«Темная сторона света»

Диана Чемберлен Темная сторона света

1

Рождество 1990 год

Весь день не переставая шел дождь. Он лил с такой силой, что кусты вокруг стоянки у здания больницы склонились к самой земле, а новая крыша начала протекать. Одна из медсестер поставила ведро на пол в приемной, и через час оно было полно до краев.

Оливия Саймон смотрела на потоки дождя через широкое окно своего кабинета. Шум воды мешал сосредоточиться, и журнал на ее столе по-прежнему был открыт на той же самой статье, которую она начала читать час назад. В этом дожде было что-то неестественное. Он высасывал кислород из воздуха, и дышать становилось труднее. Оливии казалось, что капли колотят по ее голове, будто дробинки по пустой консервной банке. Но стоило ей только подумать, что у нее больше нет сил выносить этот грохот, как он стих. Оливия смотрела на небо, и у нее на глазах оно становилось светлее, сияющим оттенком напоминая внутреннюю сторону яичной скорлупы. И так же неожиданно пошел снег.

Оливия вышла в приемный покой, где последние два часа, удивительно спокойных, Кэти Браш и Линн Уилкс играли в карты.

— Пошел снег, — сообщила им Оливия.

Медсестры подняли на нее глаза, отрешенные из-за вынужденного безделья, потом медленно повернули головы к окну.

— Невероятно. — Линн встала, чтобы лучше видеть, и полой халата сбросила со стола несколько карт.

— Похоже, на Внешней косе это становится традицией, — заметила Кэти. — На прошлое Рождество тоже шел снег.

Оливия взглянула на часы. Половина шестого. Сегодня она не могла задерживаться на работе. Линн снова села и поинтересовалась:

— Присоединишься к нам, Оливия?

Она отказалась и вернулась к себе в кабинет. Этим вечером она не могла заставить себя присоединиться к девушкам. Оливия слишком нервничала, поглощенная своими мыслями. Ей необходимо было поскорее попасть домой.

Она села за стол и набрала номер домашнего телефона.

— Снег пошел, — сказала она, когда Пол взял трубку.

— Да, я знаю. — Голос мужа звучал раздраженно. Оливия уже начала привыкать к тому, что Пол часто бывает не в духе. — Когда ты намерена появиться дома?

— Скоро, мне осталось всего полчаса.

Оливии пришлось дежурить на Рождество. Из четырех врачей, работавших в отделении неотложной помощи в Килл-Дэвил-Хиллз, она была самой молодой. Она была бы рада сказать Полу, что не зря вышла на работу, не напрасно оставила мужа в одиночестве, когда им так необходимо проводить побольше времени вместе. Но за долгие одиннадцать часов дежурства ей пришлось заниматься только оцарапанной коленкой и несварением желудка после праздничной индейки. В такие дни Оливия понимала, что скучает по напряженному темпу жизни вашингтонской городской больницы, где она проработала последние десять лет, хотя из-за этого сложно было контролировать свое рабочее расписание. В первые годы брака она боялась надолго расставаться с Полом. Когда Оливия не могла к нему прикоснуться, она начинала бояться, что он исчезнет.

Прошлое Рождество они провели с его родителями в Филадельфии. Пол написал стихотворение ей в подарок и каким-то образом ухитрился вышить его по шаблону в те часы, когда она работала, а он был свободен. Вышивка теперь висела дома в ее кабинете. И всякий раз, глядя на нее, Оливия удивлялась, как быстро исчезло то теплое, нежное чувство, которое Пол испытывал к ней всего лишь год назад.

— Индейка уже пережарилась, — пробурчал Пол. — Может быть, я выну ее из духовки?

Оливия собралась ему ответить, когда ожила полицейская рация, стоявшая в холле у двери в ее кабинет.

— Подожди минутку, Пол, — попросила она и прислушалась к тому, что говорит Кэти, севшая перед приемником.

— Килл-Дэвил-Хиллз, отделение неотложной помощи, — ответила Кэти.

— У нас пулевое ранение в грудь, — донесся сквозь потрескивание мужской голос. — Женщина, около сорока, пульс нитевидный, сто пятьдесят в минуту. Давление семьдесят пять на сорок.

— Когда вас ждать? — спросила Кэти.

— Через пятнадцать минут. Может быть, через двадцать. Проклятый снег!

Оливия встала.

— Пол, я должна идти, — сказала она мужу, положила трубку и торопливо пошла в смотровую. — Позвони Джонатану, — бросила она на бегу Кэти.

Ей не нравилось работать с Джонатаном Кремером, но именно его она должна была вызвать в случае необходимости, да и жил он ближе всех. Он сможет приехать через несколько минут.

Оливия готовилась к операции, когда появился Джонатан.

— Значит, пулевое ранение, — хмыкнул он, закатывая рукава и принимаясь намыливать руки. — Мы стабилизируем ее состояние и отправим на вертолете в Норфолк, в Мемориальную больницу Эмерсона.

— Мы еще ее не видели, — парировала Оливия и включила монитор электрокардиографа.

— Ей потребуется специальная бригада.

Оливия принялась выкладывать все необходимое для интубации. Джонатан раньше, работал в сонной провинциальной больнице в Луизиане и, вероятно, не слишком уверенно чувствовал себя, если речь шла о пулевом ранении. Он проработал на Внешней косе чуть больше года, став первым врачом в только что созданном отделении неотложной помощи, единственном в этих местах. Оливии обещали, что она будет в равном с ним положении, что у нее будет такое же право голоса, как и у Джонатана Кремера. Но иногда у нее создавалось впечатление, что об этом забыли предупредить Джонатана.

— Давай сначала осмотрим ее, — примирительно предложила она.

К тому моменту, когда двое парамедиков привезли раненую, смотровая была уже готова. С женщины уже срезали блузку и лифчик, и в левой груди виднелась очень маленькая ранка. Крови не было. Это могло означать только одно: пуля попала прямо в сердце. Оливия понимала, что пострадавшей требуется немедленная операция, другого выхода не было.

— Неси операционный набор, — обратилась Оливия к Кэти.

— Что? — воскликнул Джонатан, помогавший одному из парамедиков надеть на женщину специальный противошоковый костюм. — Забудь об этом, Оливия. Давай отправим ее в Норфолк.

— Принеси два пакета с кровью, первая группа, резус отрицательный. — Оливия обращалась к Линн, одновременно проверяя жизненные показатели раненой. Вертолет доставит пострадавшую в больницу только через сорок минут. Пройдет еще не меньше пятнадцати минут, прежде чем она окажется в операционной. — Женщина не протянет так долго, — ответила она Джонатану.

Кэти принесла поднос с хирургическими инструментами. Они негромко позвякивали, потому что у медсестры тряслись руки. Она заколола темные волосы, и Оливия пожалела, что не догадалась сделать то же самое. Ее волосы были чуть длиннее подбородка, и стоило ей наклонить голову, как они падали вперед, заслоняя все.

— Ты шутишь, — возмутился Джонатан. — Мы не можем здесь оперировать.

— Пятьдесят на тридцать, — громко объявила Линн, — пульс на руке не прощупывается.

— Вливай ей физраствор, — приказала Оливия. — Джонатан, прошу тебя, сделай надрез. — Женщина нуждалась в переливании крови.

— Оливия, здесь тебе не округ Колумбия! Для операции необходима специальная бригада.

— Начинай вводить физраствор, — обратилась Оливия к Линн, — и эпинефрин. И повесь мешки с кровью на штатив. — Потом она обернулась к Джонатану: — Послушай, разумеется, мы можем отправить ее в Норфолк. Только мы оба знаем, что она умрет по дороге. Здесь не идеальные условия для операции, но это ее единственный шанс. — Оливия снова повернулась к столу и сама сделала надрез на паховой вене и выбрала иглу для переливания крови.

Я могу это сделать. — Кэти взяла иглу из рук Оливии и ввела в вену. Руки у нее больше не дрожали. Оливия восхитилась тем, как быстро молодая женщина справилась со страхом и растерянностью.

Джонатан ожег ее яростным взглядом.

— Я не желаю в этом участвовать. Я вызываю вертолет. — Развернувшись на каблуках, он вышел из смотровой.

Оливия ошеломленно посмотрела ему вслед, потом повернулась к одному из парамедиков.

— Вызовите сюда доктора Шелли, пусть приедет как можно быстрее. — Оливия принялась протирать раствором бетадина грудь и бок женщины. Потом надела стерильные перчатки, которые протянула ей Линн.

— Может быть, все-таки следовало бы отправить ее в Норфолк, — негромко сказала Линн. У нее на лбу блестели капельки пота.

— Мы сделаем все, что в наших силах, Линн. — Оливия взяла с подноса другой скальпель и заметила, что у нее самой дрожат руки. Она вдруг остро осознала, что осталась единственным врачом в смотровой. «Ну-ка, возьми себя в руки», — приказала себе Оливия. Когда она приставила скальпель к груди женщины, между ребрами, то почувствовала, что полностью контролирует себя. Оливия сосредоточилась на том, что ей предстояло сделать. Она сделала надрез. Крови не было. Скальпель пошел дальше, сквозь мускулы, к ребрам. Кровь неожиданно хлынула из разреза, залив хирургический костюм Оливии и пол. Женщина-парамедик, стоявшая рядом, охнула.

— Давления нет, — сообщила Линн, — пульса тоже.

Оливия посмотрела на равную зеленую линию на мониторе электрокардиографа. Она почувствовала, что у нее на лбу выступила испарина. Они ее теряли. Для операции на сердце требовалось раздвинуть ребра, но, посмотрев на поднос, Оливия не увидела необходимого инструмента.

— У нас нет расширителя?! Кэти только покачала головой.

Разумеется, у них не было такого инструмента. Оливия снова взялась за скальпель и им развела ребра. Сунув левую руку в образовавшееся отверстие, она осторожно согнула пальцы вокруг сердца женщины, провела большим пальцем по сердечной мышце, пытаясь найти входное отверстие от пули. Она быстро нашла маленькую ямочку на гладкой поверхности сердца и закрыла ее пальцем, чтобы остановить кровь. Потом она нащупала выходное отверстие, прикрыла его средним пальцем и почувствовала, как сердце сокращается в ее ладони. Оливия подняла голову, чтобы посмотреть на монитор, и тут же услышана радостный возглас Кэти:

— Есть пульс!

Оливия только сейчас перевела дыхание. Теперь им оставалось только ждать прихода Майка Шелли, заведующего отделением неотложной помощи. Оливия не знала, сколько сумеет простоять в крайне неудобном положении. Она согнулась и немного присела, чтобы удерживать в руках сердце, закрывая при этом сквозную рану. Если Оливия хоть немного сдвинет пальцы, женщина умрет. Все так просто. Но у Оливии уже начали дрожать мышцы ног, заныли плечи.

Она услышала шум приближающегося вертолета, потом привычный звук, когда машина села на крышу здания. Оливия надеялась, что вертолет им еще понадобится, что они сумеют залатать сердце пострадавшей и стабилизировать ее состояние, чтобы она перенесла полет.

Оливия в первый раз за все время посмотрела налицо раненой. У нее была белая кожа, немного веснушек на носу и щеках, никакой косметики. Волосы были длинными, тяжелыми, рыжими, очень красивого красноватого оттенка, напоминающего цвет древесины вишневого дерева. Они спадали со стола волнистым водопадом. Женщина казалась моделью из рекламы шампуня для волос.

— Кто в нее стрелял? — спросила Оливия, поднимая глаза на молодого парамедика, стараясь отвлечься от своего неудобного положения.

Лицо парня было таким же белым, как лицо раненой. Карие глаза расширились от ужаса.

— Она была волонтеркой в приюте для женщин в Мантео, — ответил он. — Туда вошел мужик, он угрожал своей жене и детям, и эта женщина прикрыла их собой.

Приют для женщин, пострадавших от домашнего насилия. Оливия ощутила боль в груди. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы задать следующий вопрос.

— Кто-нибудь знает, как ее зовут?

— Анни, — ответил парамедик. — То ли О'Брайен, то ли еще как-то.

— О'Нил, — прошептала Оливия, но так тихо, что ее никто не услышал.

Она снова взглянула на распростертое перед ней тело с белоснежной кожей, на полные груди, усыпанные веснушками, на тонкую талию. Оливия закрыла глаза. У нее горели плечи, кончики пальцев онемели. Она уже не могла сказать, прикрывают они отверстия от пули или нет. Оливия перевела взгляд на монитор. Электрокардиограф подскажет ей, если ее пальцы начнут сползать.

Неужели прошел всего месяц с тех пор, как Пол написал статью для журнала «Морской пейзаж»? Оливия не забыла фотографии витражей, сделанные в мастерской Анни Чейз О'Нил. Женщина в шелках, синяя цапля, закат в песках. Пол изменился после этой статьи. Не только Пол, все изменилось.

Вошел Майк Шелли, и Оливия заметила шок в его глазах при виде открывшейся перед ним картины. Но он быстро вымыл руки и через несколько секунд уже стоял с ней рядом.

— Где Джонатан? — спросил он.

— Доктор Кремер уверял, что раненую необходимо отправить в Норфолк, а я сочла, что мы ее единственный шанс. Поэтому он отправился вызывать вертолет и больше не вернулся.

Майк уже держал в руке специальную иглу с загнутым концом.

— Пострадавшую и в самом деле надо было отправить в Норфолк, — сказал он очень тихо, его губы шевелились почти у самого уха Оливии. — А так ее кровь будет на твоих руках.

У Оливии защипало глаза. Неужели она приняла неверное решение? Нет, эта женщина не пережила бы перелет. В этом Оливия была абсолютно уверена.

Майку пришлось работать вокруг ее пальцев. Если бы она сдвинула их хотя бы на миллиметр, кровь хлынула бы из отверстий. Боль уже не отпускала плечи Оливии, дрожь с ног перешла на все тело. Но она не меняла положения, пока Майк подсунул крохотную заплатку под ее палец и пришил ее. Но выходное отверстие залатать было намного труднее. Оно было большим, и закрыть его, не повредив при этом сердце, оказалось невозможно.

Оливия видела, что лоб Майка прорезали глубокие морщины, пока он сражался с иглой.

— Прошу тебя, Майк, — прошептала она.

Но он только покачал головой, сдаваясь. Заплатка не держалась, кровь сначала просачивалась, а потом хлынула из пробитого сердца. Оливия чувствовала его тепло в своей ладони. Она видела на мониторе, как зеленая линия заскакала, потом превратилась в прямую. В смотровой повисла тягостная тишина.

Никто не двигался. Все молчали. Оливия слышала прерывистое, частое дыхание Майка, звучавшее в такт с ее собственным. Она медленно выпрямилась, охнула от боли в спине и посмотрела на Кэти:

— Родственники здесь? Медсестра кивнула:

— Да, приехали муж и дети. Мы вызвали Кевина, и он с ними в комнате ожидания.

— Я с ними поговорю, — вызвался Майк. Оливия покачала головой.

— Это следует сделать мне. Я была с ней с самого начала. Она развернулась и направилась к выходу. Майк перехватил ее.

— Постой-ка, лучше тебе переодеться.

Оливия посмотрела на свой залитый кровью хирургический костюм и засомневалась в своих силах. Она явно была не способна мыслить здраво.

Переодевшись в комнате отдыха, Оливия вышла в небольшую, уединенную комнату ожидания. Через большое окно в коридоре она видела, как в темноте пляшут крупные снежные хлопья. Ей захотелось хотя бы на минуту выйти на улицу. У нее все еще ломило тело от напряжения и неудобной позы, и ей отчаянно не хотелось разговаривать с семьей Анни. Она надеялась, что Кевин Рикерт, социальный работник, подготовил их к тому, что им предстояло от нее услышать.

Кевин вздохнул с облегчением, увидев ее.

— Это доктор Саймон, — сказал он.

Перед Оливией стояли трое: девочка лет тринадцати, поразительно похожая на Анни, парнишка, на несколько лет старше, и мужчина. Она поняла, что это муж Анни, Алек О'Нил. Темноволосый, высокий, худой, но мускулистый, он был в джинсах и голубом свитере. Он неуверенно протянул ей руку, а очень светлые голубые глаза словно спрашивали, какое будущее его ждет.

Оливия быстро пожала протянутую руку.

— Здравствуйте, мистер О'Нил. — Она старалась говорить медленно, отчетливо. — Мне очень жаль. Пуля прошла через сердце. Повреждения оказались слишком серьезными.

В его глазах все еще светилась надежда. Но его сын сразу все понял. Он казался юной копией своего отца, те же черные волосы, голубые глаза под темными бровями. Он отвернулся к стене, ссутулился, но не произнес ни звука, не заплакал.

— Вы понимаете, что говорит вам доктор Саймон? — уточнил Кевин.

Алек продолжал не мигая смотреть на Оливию.

— Вы хотите сказать, что Анни умерла? Оливия кивнула.

— Мне очень жаль. Мы пытались спасти ее, но…

— Нет! — Девочка бросилась к Оливии, толкнула, попыталась ударить. Кевин успел перехватить ее руку. — Она не может умереть! — крикнула дочь Анни. — Крови совсем не было!

Алек О'Нил обнял дочь, прижал к себе.

— Тише, Лэйси.

Оливия погладила девочку по плечу. Откуда она знает, что крови не было?

— У нее было внутреннее кровотечение, дорогая, — объяснила Оливия.

Девочка сбросила ее руку.

— Я вам не дорогая.

Алек О'Нил крепче прижал к себе дочь, и она начала всхлипывать, уткнувшись ему в грудь. Оливия посмотрела на Кевина. Она чувствовала себя беспомощной.

— Я побуду с ними, — пообещал Кевин.

Оливия подошла к двери, но на пороге обернулась и еще раз посмотрела на семью Анни Чейз О'Нил.

— Если у вас возникнут вопросы, вы можете позвонить мне.

Алек посмотрел на нее через комнату, и Оливия подняла голову, заставляя себя смотреть в его глаза, в которых плескалась боль. Он лишился дорогого существа. А что она может дать ему взамен?

— Анни была очень красивой, — прошептала Оливия.

Джонатан и пилот вертолета стояли в коридоре, и Оливии пришлось пройти мимо них, когда она возвращалась в свой кабинет.

— Отличная работа, — насмешливо бросил Джонатан.

Оливия проигнорировала его, вошла в свой кабинет, плотно закрыла за собой дверь и распахнула окно, впуская холодный воздух. Снег все еще шел, но так тихо, что когда Оливия затаила дыхание, то услышала рокот океана.

Вскоре к ней заглянул Кевин.

— С тобой все в порядке, Оливия?

Она оторвалась от окна и села за свой стол.

— Да. А как ее семья? Кевин вошел в кабинет.

— Отец и сын пошли попрощаться с ней. — Он сел напротив нее. — Девочка не захотела. Надеюсь, с ними все будет в порядке. Хорошая, крепкая семья, но мать была опорой, так что наверняка ничего нельзя сказать. — Кевин покачал головой. — Иногда жизнь чертовски несправедлива, правда?

— Да.

— Я вижу, тебе тоже нелегко.

Оливия почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Кевин вытащил бумажный носовой платок из пачки на столе и протянул ей.

— Кремер настоящий сукин сын, — заявил он.

— Я в порядке, — Оливия выпрямилась, высморкалась. — Слушай, тебе когда-нибудь приходилось успокаивать Джонатана или Майка, давать им платок?

Кевин улыбнулся.

— А ты думаешь, что у женщин исключительное право на то, чтобы чувствовать себя последним дерьмом?

Оливия вспомнила, как смотрел на нее Алек О'Нил, когда она выходила из комнаты ожидания. Ей никогда не забыть выражения его глаз.

— Думаю, нет. Спасибо, что заглянул ко мне, Кевин.

Ее смена давно закончилась. Она могла уехать домой в любое время. Предстоит вернуться в свой дом на берегу и рассказать Полу о том, что произошло. Еще один мужчина поникнет от горя. Что такого особенного было в Анни О'Нил?

Она опустила глаза, посмотрела на свои руки, лежавшие на коленях. Оливия повернула руку ладонью вверх, и ей показалось, что она все еще чувствует живое, теплое сердце Анни.

2

Без четверти восемь Пол Маселли выключил огни на рождественской елке и вернулся к столу. Все давно остыло — индейка, сладкий картофель и зеленый горошек. Соус на блюде застыл, и, когда Пол ковырнул его ножом, на серебре осталась коричневая пленка. Накрывая на стол, он не забыл зажечь свечи, налить вино в красивые бокалы. Черт бы побрал Оливию! Пол не мог не сердиться на нее. Работа была для нее важнее их брака. Даже в Рождество его жена не могла вовремя уйти из больницы.

Пол посмотрел на елку. Вероятно, он вообще не стал бы покупать ее, но Оливия за неделю до праздника сама принесла в дом голубую ель и поставила у окна, выходящего на берег. Она украсила деревце теми игрушками, которые накопились за девять лет их супружества, повесила гирлянду из разноцветных лампочек. Год назад Пол разбил хрустальную звезду, которой они всегда украшали макушку, поэтому он счел своим долгом приобрести замену. Он точно знал, что намерен купить, потому что давно присмотрел украшение в мастерской Анни. Пол радовался тому, что нашел предлог еще раз заглянуть к ней, окунуться в ту атмосферу, которую создавали ее работы и фотографии на стенах. Но в то утро Анни в мастерской не оказалось, и Полу пришлось постараться, чтобы скрыть свое разочарование. Том Нестор, художник, с которым Анни делила мастерскую, завернул украшение в папиросную бумагу.

— Мне неприятно брать с вас деньги, — признался Том. — Анни наверняка отдала бы свою работу даром.

Пол улыбнулся.

— Анни раздала бы все, если бы могла, — сказал он, и Том улыбнулся в ответ, словно только они двое знали тайну и понимали, какова Анни на самом деле.

Пол принес украшение домой и укрепил на верхушке елки. Это был стилизованный ангел из цветного стекла. Серебристо-белое одеяние ангела напоминало жидкий шелк, и такого эффекта могла добиться только Анни. Пол так и не сумел понять, как ей это удается.

Когда Оливия увидела ангела, в ее глазах появилось выражение обреченности.

— Тебе не нравится? — спросил Пол.

— Почему же, нравится. — Оливия изо всех сил старалась выглядеть искренней. — Очень красиво.

Пол наконец услышал шум мотора, когда машина жены въехала в гараж, и угрюмо нахмурился. Через минуту Оливия вошла в дом, снимая на ходу серый шарф. Она заглянула в столовую, тряхнула головой, словно пыталась сбросить с блестящих каштановых волос снежинки.

— Привет, — негромко поздоровалась она, сняла пальто и повесила его в шкаф в прихожей.

Пол ссутулился в кресле и мрачно смотрел на жену. В эту минуту он был недоволен не только ею, но и собой. Он опять думал об Анни.

— Почему ты не зажег свет? — поинтересовалась Оливия. Она нажала на выключатель у двери, вспыхнула люстра под потолком, и ангел Анни ожил, как будто ветерок шевельнул его серебряные одежды.

Пол не ответил на ее вопрос. Оливия подошла к столу и села напротив мужа. Сильвия, дымчато-серая персидская кошка, тут же запрыгнула ей на колени.

— Прости, я задержалась, — извинилась Оливия, машинально поглаживая кошку. — У меня был очень тяжелый пациент.

— Все остыло.

Она посмотрела на еду, потом на Пола. Ее глаза каждый раз удивляли его. Зеленые, в окружении длинных темных ресниц, они резко выделялись на молочно-белой коже.

— Пол, моей пациенткой была Анни О'Нил. Он резко выпрямился в кресле.

— Что произошло?

— Сегодня вечером Анни работала в приюте для женщин в Мантео. Там началась перестрелка.

— Она в порядке? Оливия покачала головой.

— Мне очень жаль, Пол. Анни умерла.

Он поднялся так резко, что Оливия вздрогнула. На столе зазвенела посуда.

— Что за дурацкие шутки? — рявкнул Пол, отлично зная, что Оливия никогда не шутила такими вещами.

— Пуля попала ей в сердце.

— Прошу тебя, Оливия, скажи, что это неправда. Пожалуйста, Оливия.

— Мне жаль.

Она была такой спокойной. Такой холодной. Пол ненавидел ее в это мгновение.

Пол повернулся и направился к лестнице. Оливия пошла следом за ним. Он достал чемодан из кладовой, принес его в спальню и бросил на кровать. Оливия стояла в дверях и смотрела, как муж достает аккуратно развешанные вещи из шкафа и швыряет их в чемодан вместе с вешалками.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Я не могу здесь больше находиться, — Полу был неприятен звук ее голоса, ее присутствие. Она никогда этого не поймет.

— Пол! — Оливия сделала шаг к нему, но потом как будто передумала и снова застыла на пороге, вцепившись в косяк. — Это безумие, Пол. Ты едва знал ее. Я понимаю, ты был просто одержим ею. Ты сам употребил это слово, помнишь? Но ты говорил, что Анни не отвечает тебе взаимностью, что она счастлива со своим мужем. Кстати, я видела его сегодня. Мне пришлось сказать ему…

Пол развернулся к ней.

— Заткнись! — прорычал он.

Оливия попятилась, и Пол понял, что напугал ее. Он и сам боялся себя. Это был новый, чужой Пол Маселли, совсем не тот человек, каким он был последние тридцать девять лет.

Оливия сцепила руки перед собой и теребила обручальное кольцо с бриллиантом.

— Ты можешь говорить о ней, если хочешь, — очень тихо сказала она. — Я не забыла, как говорила тебе, что больше не хочу ничего о ней слышать. Но сейчас все изменилось. Я выслушаю тебя. Только прошу тебя, Пол, не уходи. Пожалуйста. — Оливия всхлипнула, и Пол поморщился. Ему хотелось закрыть уши руками, только бы не слышать голоса жены.

Он вышел в ванную комнату, забрал зубную щетку и бритву. Вернувшись в спальню, Пол побросал все это в чемодан, закрыл «молнию» и наконец поднял глаза на Оливию. Ее щеки покраснели от мороза, в глазах блестели слезы, но у него не было ни малейшего желания говорить с ней. Он посмотрел мимо нее, в коридор, слабо освещенный светом из столовой.

— Прости, Оливия.

Пол прошел мимо жены, старательно отведя глаза. Он нарочно стучал каблуками по деревянной лестнице, чтобы не услышать, если она заплачет.

Обычно Пол был очень дисциплинированным водителем, но теперь он забыл об осторожности. Машины, встретившиеся ему на автостраде, медленно ползли по обледенелой дороге, а Пол снова и снова давил на педаль газа своей серой «Хонды». Он чувствовал, что машина плохо слушается руля, но его этане заботило. Пол даже не притормозил, проезжая мимо мастерской Анни в Килл-Дэвил-Хиллз, хотя внимательно посмотрел на здание. Иногда свет горел даже по ночам, заставляя оживать витражи в окнах. Но этим вечером за стеклами было темно, и они казались непроницаемыми, словно грифельная доска.

Снег бесшумно ложился на ветровое стекло машины. Пол едва не проехал мимо парковки у здания редакции. Там стояла еще одна машина — голубой фургон, и Пол не удивился, увидев ее. Гейб Форрестер, репортер отдела криминальной хроники, вероятно, порадовался неожиданной сенсации.

Пол даже не зашел в свой кабинет, а сразу же постучался к Гейбу. Тот только что закончил говорить по телефону.

— Маселли! — воскликнул он. — Ты выглядишь ужасно, приятель. Что ты здесь делаешь в такой час?

— Я узнал об убийстве в Мантео и подумал, что смогу тебе чем-нибудь помочь. Я могу дать тебе цветные фотографии жертвы. — Пол замер, ожидая, что Гейб удивится и скажет, что понятия не имеет, о чем он говорит. Может быть, Оливия все-таки это придумала?

— Да, мне понадобится большая фотография. — Гейб откинулся на спинку кресла, его широкое добродушное лицо помрачнело. — Анни О'Нил. Ты, вероятно, не знал ее. Ты ведь недавно в наших краях.

— Я делал репортаж о ней для журнала «Морской пейзаж».

Верно! Я и забыл. Тогда ты именно тот, кто мне нужен. — Гейб покачал головой, грустно улыбнулся. — Она была единственной в своем роде, поверь мне. Я должен позвонить жене и рассказать о том, что случилось, но никак не могу заставить себя это сделать. Это будут самые пышные и многолюдные похороны. — Гейб выглянул в окно. Снегопад начал стихать, отдельные снежинки медленно кружились в свете фонаря. — Не представляю, как я скажу об этом детям, — продолжал Форрестер. — Анни тренировала команду Дженни по софтболу и была крестной матерью нашего Джимми. Необыкновенная женщина, с добрым сердцем, но немного эксцентричная. — Гейб поджал тонкие губы и ладонями погладил крышку стола. — Бедняга Алек. Ты знаешь ее мужа? Он работает в ветлечебнице.

Пол покачал головой и сел напротив Гейба, потому что ноги отказывались держать его. Ему пришлось сжать дрожащие руки коленями.

— Как это случилось? — спросил он. Гейб вздохнул.

— Анни раздавала угощения женщинам и детям в приюте в Мантео, когда этот парень… — Гейб поднял блокнот и прочитал имя и фамилию, — Закари Пойнтер, вошел туда и начал угрожать своей жене. У него был револьвер, и он наставил его на жену. Он кричал, что она посмела увезти от него детей на Рождество и так далее, и тому подобное. Анни встала между ними, закрывая собой женщину. Она заговорила с Пойнтером, пыталась вразумить его, а этот ублюдок выстрелил. И попал в Анни. Все случилось слишком быстро. — Гейб щелкнул пальцами. — Пойнтер в тюрьме. Надеюсь, его казнят.

Пола пробил озноб, несмотря на теплое пальто. Он постарался сохранить на лице спокойное, бесстрастное выражение.

— Мне пора приниматься за статью, — заявил он, поднимаясь. Уже у двери Пол обернулся. — Кстати, ты будешь говорить с ее семьей?

— Я собирался это сделать. Хочешь сам этим заняться?

— Нет, нет. Я просто хотел сказать, что это должен сделать кто-то один из нас. Незачем им дважды отвечать на одни и те же вопросы. Ладно, оставляю это тебе, договорились?

Ну не мог он разговаривать с Алеком О'Нилом! Пол не был знаком с ним. Да он и не желал знакомиться с мужчиной, с которым спала Анни, хотя и видел ее мужа несколько раз. В последний раз это случилось в мастерской Анни. Когда Алек вошел в комнату, чтобы поговорить с женой, Пол сделал вид, что увлечен разглядыванием витрины. Но на стене висело зеркало, и Пол наблюдал, как Анни и Алек тихо разговаривают, склонив друг к другу головы.

Когда Алек собрался уходить, Анни погладила его по спине, а Алек поцеловал ее в висок. Пол зажмурился, только бы не видеть этой близости. Нет, он не способен разговаривать с Алеком О'Нилом.

Пол заглянул в архив, вытащил из ящика пухлую папку с материалами об Анни. Они были ему хорошо знакомы, он не раз просматривал их, когда готовил статью о ней для местного журнала. Пол отнес папку в свой кабинет, положил на стол и сел, так и не сняв пальто.

Под картонной обложкой хранились десятки статей об Анни О'Нил — художнице, фотографе, президенте местного отделения Лиги защиты животных. Несколько раз журналисты не удержались и назвали ее Святой Анной. Она только улыбалась, когда слышала это прозвище. Самая старая статья, пожелтевшая от времени, была датирована 1975 годом. Заголовок гласил: «Художница пытается спасти от выселения смотрительницу маяка». Ну да, конечно. Тогда Анни впервые прославилась на Внешней косе.

Пол расправил вырезку и быстро пробежал глазами. В 1975 году Служба заповедников решила прибрать к рукам Киссриверский маяк. Руководству пришла в голову мысль использовать половину дома смотрителя в качестве своей штаб-квартиры, а во второй половине устроить некоторое подобие музея для туристов. Анни познакомилась со старой Мэри Пур, которая была в то время смотрительницей маяка. Женщине было за семьдесят, и она прожила в этом доме большую часть своей жизни. Анни считала, что выселение этой женщины было бы величайшей несправедливостью, и она сумела добиться того, что общественность встала на ее сторону. Службе заповедников не оставалось ничего другого, как оставить половину дома в полном распоряжении Мэри Пур.

Статья сопровождалась фотографией Анни, при одном взгляде на которую у Пола больно сдавило грудь. Он долго смотрел на снимок, потом зажмурился. Несчастный случай. Будь ты проклята, Оливия!

Редактор «Береговой газеты» не раз выговаривал Полу за то, что тот был «излишне эмоционален» в своих статьях. Точно такие же упреки он слышал, когда работал в «Вашингтон пост». Как ему избежать этого, когда он станет писать последнюю статью об Анни? «Ты сумеешь романтизировать даже эпидемию гриппа, — как-то сказал ему редактор „Вашингтон пост“. — Когда переступаешь порог редакции, забудь, что ты поэт».

В течение следующего часа Пол набросал план статьи об Анни и составил список тех, у кого стоило взять интервью. Разумеется, он включил туда Тома Нестора и директора приюта для женщин, пострадавших от домашнего насилия, потом добавил туда еще несколько имен. У него было достаточно времени. «Береговая газета» выходила всего три раза в неделю. Очередной выпуск должен был поступить к читателям только через два дня.

Пол вышел из здания и снова уселся в машину. Ему показалось, что чемодан хмуро смотрит на него с заднего сиденья и словно спрашивает: «Ну что, куда отправимся теперь?» Он знал, где сможет найти комнату, но это могло подождать.

Пол снова выехал на скоростное шоссе, направился на север и через пару миль свернул на стоянку недалеко от Джоки-Ридж. Выбравшись из машины, он медленно пошел по песку к высоким дюнам. Пока он сидел в редакции, снег прекратился, и теперь небо очистилось и украсилось сияющими звездами. Очень быстро дюны обступили его со всех сторон, словно волшебный лунный пейзаж, и Пол наслаждался одиночеством и тишиной. Его тяжелое дыхание было единственным звуком, нарушавшим молчание ночи, пока он карабкался на высокий, усыпанный снегом песчаный холм. Запотели очки, и он снял их, чтобы без помех добраться до вершины.

У него заныли мышцы ног от непривычной нагрузки, но он уже стоял на вершине. Надев очки, Пол повернулся к северу. Холодный резкий ветер ударил ему в лицо, щеки царапали песчинки. Он засунул озябшие руки поглубже в карманы и отрешился от всего. Его взгляд был прикован к горизонту. Он ждал.

Да, вот оно. Свет, и снова темнота. Пол медленно считал про себя. Один, один-ноль, два, один-ноль, три, один-ноль, четыре, один-ноль. И снова свет. Киссриверский маяк стоял на месте. Пол следил за сменой света и тьмы, приноравливаясь к медленному, томительному ритму. Чистый ясный луч прорезал ночь над водой. Анни сказала ему во время интервью, что не видит смысла в прозрачном стекле: «Это все равно что жить и не любить». Она рассказала ему о своей фантазии. Ей хотелось поставить витражи на фонарь маяка.

«Это будут женщины в длинных, летящих платьях, розовых, сиреневых, льдисто-голубых».

В своей статье Пол не упомянул об этом. Многое из того, что говорила Анни, он сохранил только для себя.

Порыв ледяного ветра забрался к нему под пальто, глаза заслезились.

Он опустился на холодный песок, уронил голову на руки и наконец разрешил себе заплакать. Он горевал о том, что потерял, и о том, чего никогда не имел.

3

Июнь 1991 года

Любимым воспоминанием Алека О'Нила об Анни было самое первое. Он стоял на том же самом месте, на берегу океана, и ночь была такой же безлунной, воздух казался черным и липким как вар. Высоко над ним маяк бросал в темноту луч света каждые четыре с половиной секунды. Мрак между вспышками света казался вечностью.

Во время очередной вспышки он увидел, что по берегу к нему идет молодая женщина. Сначала Алеку показалось, что она лишь плод его воображения. Когда стоишь один на берегу и ждешь, как маяк в очередной раз разрушит тьму, что-то происходит с головой. Но нет, женщина оказалась реальной. Потом он разглядел ее длинные рыжие волосы, желтый рюкзак, переброшенный через правое плечо. Она была на год-два моложе его, лет двадцати или около того. Подойдя к нему ближе, она заговорила, а он стоял зачарованный. Ее хрипловатый голос сразу понравился ему.

Она сказала, что ее зовут Анни Чейз и она путешествует автостопом из Массачусетса во Флориду, держась ближе к берегу. Она хотела прикоснуться к океану в каждом штате. Ей хотелось почувствовать, как воды становится все теплее, по мере того, как она движется на юг. Алек был заинтригован и молчал, не находя слов для ответа. В очередной вспышке света он увидел, как она раскладывает на песке полосатое мексиканское одеяло.

— Я несколько дней не занималась любовью, — неожиданно сказала Анни, беря его за руку в темноте.

Алек послушно опустился рядом с ней и неожиданно застеснялся, когда ее пальцы коснулись «молнии» на его джинсах. Это был 1971 год, пять лет прошло после его первого любовного опыта, ему было двадцать два. Но он совершенно не знал ее.

Алек едва смог сконцентрироваться на собственных ощущениях, настолько его захватили ее ощущения. Маяк словно дразнил его, озаряя их светом на короткий миг. В полной темноте он мог доверять только своим рукам, которые чувствовали ее тело. Ритм маяка сбивал его собственный. Они затратили немало усилий, приноравливаясь друг к другу.

Алек отвел Анни в коттедж, который снимал вместе с приятелями, выпускниками Технологического университета Виргинии. Они проводили лето, работая на одну из строительных фирм на Внешней косе. Осенью их ждала аспирантура. Последние пару недель они красили Киссриверский маяк и ремонтировали дом смотрителя. По вечерам они напивались и искали встреч с женщинами, но на этот раз они сидели вместе с Анни в маленькой гостиной, ели гранаты, которые она достала из рюкзака, и играли в игры, которые она придумывала с ходу.

— Заканчиваем предложение, — объявила она, мгновенно завладев их вниманием. Ее голос с явным бостонским акцентом казался голосом человека с другой планеты. — Я дорожу… — Она вопросительно посмотрела на Роджера Такера.

— Моим серфом, — честно признался Роджер.

— Моим «Харлеем», — продолжил его брат Джим.

— Моим членом, — захохотал Билл Ларкин.

Анни округлила глаза в насмешливом возмущении и повернулась к Алеку:

— Я дорожу…

— Этим вечером, — сказал он.

— Этим вечером, — подтвердила она с улыбкой.

Алек не мог отвести от нее глаз. Она кинула в рот новое рубиновое зернышко граната, а другое оставила в ладони. Так продолжалось, пока они играли. Одно зернышко в рот, другое в ладонь, пока ее рука не наполнилась сочными красными зернами. Когда от граната осталась лишь пустая кожура, она подняла руку к свету, любуясь зернами, словно рубинами.

Алек удивлялся тому, что его друзья сидят в доме, совершенно трезвые, и играют в детские игры, но он понимал их.

Они попали под действие ее чар. Анни мгновенно стала центром их маленького мирка и центром Вселенной.

— Я хочу… — предложила новый вариант Анни.

— Женщину, — прорычал Роджер.

— Пива, — не согласился с ним Джим.

— Чтобы меня трахнули. — Ответ Билла можно было предсказать заранее.

— Тебя, — выпалил Алек, удивив самого себя.

Анни взяла зернышко из кучки на ладони и положила его в рот Алеку.

— Я хочу, чтобы меня обняли, — сказала она. В ее глазах Алек увидел вопрос. «Ты можешь это сделать? Потому что к такому желанию нельзя отнестись шутя».

Позже, ночью, в своей постели, Алек понял, о чем говорила Анни. Казалось, она никак не может успокоиться в его объятиях.

— Я могла бы полюбить мужчину без ног, без мозгов или без сердца, — прошептала Анни, — но я бы не смогла полюбить мужчину без рук.

Она поселилась в комнате Алека, забив о своем путешествии к югу. Анни как будто нашла то, что искала, и намеревалась остаться с ним навсегда. Это даже не обсуждалось. Ей нравилось, что Алек учится и собирается стать ветеринаром. Она приносила ему первых пациентов: чайку с перебитым крылом, худых кошек с рваными ушами или ранеными лапами. За неделю Анни нашла столько несчастных животных, сколько обычный человек встречает за всю жизнь. Не то чтобы она специально искала их, они сами находили ее. Позже Алек понял, почему их тянуло к ней. У Анни тоже были раны, только они были не явными. Физически она была совершенством. Ее боль притаилась внутри, и за лето Алек понял, что Анни возложила на него задачу излечить ее.

Двадцать лет прошло после той, первой, ночи. Алек О'Нил снова стоял на берегу, окруженный плотной темнотой, и напряженно ждал очередной вспышки света. Это были прекрасные двадцать лет, но все кончилось на Рождество, всего пять месяцев назад. Алек приходил к маяку три-четыре раза в неделю, потому что именно это место сильнее других напоминало ему об Анни. Испытывал ли он здесь покой? Не совсем. Просто возле маяка он был с ней. Настолько близко, насколько мог.

У него за спиной раздался шорох. Алек повернул голову, прислушался. Может быть, это был один из диких мустангов, из тех, что паслись вдоль дороги у Киссривер. Нет, Алек слышал шаги, приближавшиеся к нему со стороны дубовой рощицы у дороги. Он вглядывался в темноту, ожидая очередной вспышки света.

— Папа!

Яркий луч маяка выхватил из темноты темные волосы его сына, красную футболку. Наверное, Клан пошел следом за ним. Он приблизился к отцу, встал рядом. Клаю уже исполнилось семнадцать, за последний год он вытянулся и догнал ростом отца. Алек никак не мог к этому привыкнуть.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Клай.

— Просто наблюдаю за маяком.

Клай стоял молча, он пропустил две вспышки фонаря, прежде чем заговорил снова.

— Так это сюда ты ходишь по вечерам? — негромко спросил он. Алек заметил, что и сын, и дочь всегда приглушают голос и осторожно подбирают слова, когда говорят с ним.

— Здесь мне все напоминает о твоей матери, — ответил Алек.

Клай опять надолго замолчал.

— Пойдем домой, — предложил он. — Мы могли бы взять фильм напрокат или придумать что-нибудь еще.

Была суббота, прошло уже две недели после того, как Клай закончил школу. Ему наверняка было чем заняться вместо того, чтобы смотреть фильм с отцом. В следующее мгновение света Алеку показалось, что он видит страх в глазах сына. Он положил руку ему на плечо.

— Со мной все в порядке, Клай. Иди по своим делам. У тебя наверняка есть планы на вечер.

Клай замялся.

— Ладно, если что, я буду у Терри.

— Отлично.

Алек прислушивался к удаляющимся шагам сына до тех пор, пока единственным звуком не осталось мерное бормотание волн. Тогда он сел на песок, уперся локтями в колени и стал смотреть на далекий желтый огонек в океане.

— Помнишь, Анни, как мы увидели горящий корабль? — Он произнес это вслух, но шепотом.

Это случилось очень давно, лет десять назад, а может, и больше. Они находились на том же самом месте, наверное, занимались любовью или собирались это сделать, когда увидели на горизонте огненный шар. Вверх взмывали языки пламени, золотя волны. Дом смотрителя маяка оказался заперт, света в окнах не было. Мэри Пур уже спала, поэтому Алек доехал до телефона-автомата и позвонил в береговую охрану. Ему ответили, что катер уже на месте пожара. Команду успели снять с судна, все в безопасности.

Но когда Алек вернулся к Анни, та рыдала, представив собственный сценарий происходящего. На борту были дети, заявила она ему, и старики, слишком слабые, чтобы спастись. Он успокоил ее, рассказав, как все происходило на самом деле, но прошло немало времени, прежде чем она сумела отогнать кошмарные видения. Они смотрели, как догорал корабль, пока в небо не поднялся столб черного дыма.

Только прошлым летом они занимались любовью на этом берегу. Парковка закрывалась с наступлением сумерек, но они никогда не считали, что цепь перекрывает дорогу для них. Никто ни разу их не потревожил, хотя они знали, что Мэри Пур спит неподалеку.

Они плавали по ночам, если океан был спокойным. Алек всегда первым выходил на берег, потому что ему нравилось смотреть, как Анни поднимается из воды, подобно сверкающему видению в ярком свете маяка. Ее волосы обычно темнели и распрямлялись от воды, облепляя сверкающим красным золотом ее голову, плечи, груди. Как-то раз она осталась стоять в воде, отжимая волосы и глядя на маяк. Она что-то такое сказала о нем, о том, что он вселяет покой и в тех, кто в море, и в тех, кто на суше.

— Это подлинная ценность, — сказала тогда Анни. — Маяк помогает проложить курс и избежать опасности.

Тогда Алек почувствовал комок в горле, словно предвидел, что случится дальше, что он потеряет. Он-то думал, что потеряет маяк, но не предполагал, что лишится Анни.

Маяк был единственной причиной разногласий между ними. Он стоял очень близко к воде, в отличие от маяков в Карритак-Бич на севере и в Боди-Айленд на юге, стоявших дальше на суше и находившихся в безопасности. С каждым годом океан подбирался все ближе к основанию Киссриверского маяка, и Алек примкнул к тем, кто вел отчаянную битву за его сохранение, тогда как Анни держалась в стороне от этой проблемы.

— Если пришло время морю забрать маяк, надо отпустить его.

Всякий раз, когда Анни так говорила, Алек представлял себе грациозный белоснежный маяк разрушенным, и тоска переполняла его сердце.

Сидя на берегу, Алек закрыл глаза, ожидая, когда следующая вспышка света красным лучом проникнет сквозь его веки. Если долго просидеть, глядя на маяк, то сердце начнет биться медленнее, почти в ритме смены тьмы и света, пока не покажется, что оно не бьется совсем.

4

Оливия все время думала об Анни О'Нил. Навязчивые мысли не отпускали, и ей становилось только хуже. И теперь, когда она сидела в собственной гостиной и наблюдала за тем, как Пол и загорелый парень, нанятый им, выносят из дома коробки и ящики, Оливия ощущала, как эта одержимость поглощает ее душу.

Ей не хотелось присутствовать при том, как Пол будет вывозить свои вещи. Она не ожидала, что он займется этим так скоро, так внезапно. Но утром муж позвонил и сообщил, что одолжил у приятеля фургон и готов заняться переездом. Не будет ли Оливия возражать? Она ответила, что не будет, потому что ей хотелось увидеться с мужем. Она пользовалась любой возможностью встретиться с ним, хотя после каждой встречи чувствовала себя совершенно разбитой. Прошло чуть больше пяти месяцев после того, как Пол ушел из дома, а у нее все еще болело сердце, когда она видела его. Даже после того, как Пол встретился с юристом и подписал договор о долгосрочной аренде коттеджа в Саут-Нэгс-Хед, подальше от жены, Оливия все еще надеялась, что он опомнится.

Пол остановился под аркой, отделявшей гостиную от столовой, вынул платок из кармана шорт и вытер вспотевший лоб.

— Ты действительно не претендуешь на гарнитур из столовой? — спросил он.

Некоторое время назад он снял рубашку, и его торс блестел. Темно-русые волосы намокли от пота, и он отбросил их назад. Очки поблескивали в солнечном свете, падавшем из окна. Оливия почувствовала прилив желания, но посмотрела мимо мужа.

— Гарнитур твой, — ответила она, придерживая пальцем страницу журнала, который лежал у нее на коленях. — Он много лет принадлежал твоей семье.

— Но я знаю, что гарнитур тебе нравится.

Оливия подумала, что муж все-таки чувствует себя виноватым.

— Он должен остаться у тебя, — твердо сказала она. Пол долго смотрел на нее, потом пробормотал:

— Мне жаль, Лив.

Она так часто слышала от него эти слова за последние несколько месяцев, что они потеряли для нее всякий смысл. Оливия увидела, как Пол берет два стула и несет их к двери.

Она сидела на диване словно приклеенная, боясь пройтись по дому и увидеть пустоту на месте тех вещей, которые забрал Пол. Как только он и его помощник уйдут, она соберется с силами, возьмет себя в руки и осмотрит дом. Медленно, внимательно. Это пойдет ей на пользу. Возможно, она осознает реальность происходящего и перестанет надеяться.

Пол вернулся в столовую. Оливия стояла на пороге и смотрела, как он и приехавший с ним парень переворачивают стол, отвинчивают ножки. Когда последний шуруп покинул свое гнездо, Пол встал и посмотрел на жену. Поправив очки в тонкой золотой оправе, он улыбнулся ей, но это ничего не значило. Просто нервное подергивание губ. Пол так и сохранил вид отрешенного от повседневности ученого сухаря, который привлек Оливию десять лет назад, когда он работал в «Вашингтон пост», а она в городской больнице.

Оливия подумала о том, что в ее власти мгновенно остановить происходящее. Она представила себе эту сцену. Достаточно ей произнести: «Я беременна», как Пол уронит ножку стола и уставится на нее. «Господи, Лив, почему ты раньше об этом молчала?» — воскликнет он. Может быть, эта новость выведет его из дурацкого ступора, в котором он пребывает после смерти Анни О'Нил. Но Оливия ничего ему не скажет. Она не хотела, чтобы он вернулся домой только из-за ребенка. Если ему суждено вернуться, то причиной этого должна быть любовь к ней. На меньшее Оливия не согласна.

Она налила себе имбирного эля и вернулась на диван в гостиной. Мужчины вынесли стол и погрузили в фургон. Оливия слышала, как Пол отправлял помощника перекусить.

— Встретимся в моем коттедже в два часа, — сказал Пол.

Он вернулся в дом, медленно прошел через кухню, заглянул в кабинет, в спальни, проверяя, не забыл ли взять что-то еще из своих вещей. Закончив обход, он сел в плетеное кресло напротив Оливии. В руках он держал тоненький томик своих стихов, опубликованный несколько лет назад под названием «Сладкое пришествие», и книгу, написанную ими в соавторстве, «Крушение „Восточного духа“.

— Ну как твои дела? — поинтересовался Пол. Оливия отпила эль.

— Работаю.

— Ты меня не удивила. — Его голос сочился сарказмом, но Пол спохватился и сказал намного мягче: — Это хорошо, я полагаю. Лучше, если тебе есть чем заняться.

— Я работаю волонтером в приюте для женщин в Мантео. — Оливия пристально вглядывалась в лицо Пола. Его выражение резко изменилось. Кровь отлила от щек, глаза за стеклами очков расширились. Он подался вперед.

— Зачем?

Оливия пожала плечами.

— Чтобы занять свободное время. Я работаю там пару вечеров в неделю. Им в самом деле нужна помощь. В таких местах инфекции распространяются, как лесной пожар.

Сначала ей было нелегко там работать. Все говорили об Анни с таким же благоговением, как и Пол. Сделанные ею фотографии украшали стены, в каждом окне были созданные ею витражи, осыпавшие населяющих приют женщин и неугомонных детей веселыми цветными пятнами.

— Это мрачное место, Лив. Она рассмеялась.

— Ты не забыл, что я работала в округе Колумбия?

— Ты не можешь предвидеть, что может случиться в подобном месте.

— Это не имеет значения.

Пол откинулся на спинку кресла, вздохнул. Оливия знала, что последние несколько недель он писал о процессе над Закари Пойнтером. Она не читала его статей. Ей не хотелось знать, как он станет при каждом удобном случае восхвалять Анни, не хотелось разделить его радость по поводу того, что Пойнтеру дали пожизненный срок.

— Послушай, — прервал ее размышления Пол. — Я давно хотел спросить тебя кое о чем. Только не сердись, ладно? То есть я хотел сказать, что твой ответ не повлияет на мое отношение к тебе. Ты ведь всего лишь человек, верно? — На его губах снова появилась быстрая, нервная улыбка. Он бездумно листал страницы сборника собственных стихотворений, а Оливия ждала, пока он заговорит. — Когда в ту ночь в операционной ты поняла, что перед тобой Анни, это повлияло на твое отношение к ней как к пациентке? — наконец спросил Пол. — Ты так же боролась за ее жизнь, как если бы это была любая другая женщина, или… — Он, наверное, заметил выражение ее лица, потому что тут же осекся.

Пальцы Оливии, обхватившие стакан с элем, побелели от напряжения. Она резко встала.

— Ублюдок!

Пол положил книги на низкий столик и подошел к ней, положил руку ей на локоть.

— Прости меня, Лив. Я был не прав. Только… я все время об этом думал. Если бы на твоем месте оказался я, я не уверен, сумел бы я…

Оливия вырвала руку.

— Тебе лучше уйти, Пол.

Он вернулся к столику, забрал книги и, не оглянувшись, вышел из дома. Когда за ним захлопнулась дверь, Оливия села. У нее ослабели ноги, она не могла заставить себя пройти по дому. Она поняла, насколько они с мужем далеки от примирения, раз он мог так о ней подумать. Но ведь и она сама не раз спрашивала себя об этом. Разве в самые мрачные минуты она не задавала себе тот же вопрос? Оливия знала ответ. Она приложила все силы, чтобы спасти Анни О'Нил. Этот случай оказался самым тяжелым за все годы практики, но Оливия сделала все, что могла, хотя горькая ирония происходящего не укрылась от ее внимания в ту минуту. Жизнь женщины, которую любил ее муж, в буквальном смысле слова была в руках Оливии.

Пол не скрывал от жены своего увлечения Анни, и поначалу именно поэтому Оливия чувствовала себя в безопасности. Она рассудила, что если бы Анни угрожала их браку, то муж никогда бы не стал настолько открыто говорить о своих чувствах. Все началось со статьи, которую он писал об Анни для «Морского пейзажа». Пол говорил о ней с искренним восхищением, но восхищение быстро превратилось в одержимость. Это напоминало болезнь.

Пол уверял Оливию, что Анни не отвечает на его чувства. Она едва помнила о его существовании. И все-таки он не мог говорить ни о ком и ни о чем другом. Оливия выслушивала длиннейшие рассказы о красоте Анни, о ее безграничной щедрости, очаровательной эксцентричности, невероятной энергии и необычайном таланте. Оливия слушала, делала вид, что ей интересно. Она говорила себе, что увлечение мужа скоро пройдет. Когда же этого не произошло, она очень мягко, тактично намекнула Полу, что он хватил через край. Нет, ответил он тогда. Оливия просто ничего не понимает.

Только когда Пол заговорил о детях Анни, Оливия почувствовала угрозу. Ее муж вырос в большой дружной семье, где, кроме него, было еще пятеро детей. Он жаждал обзавестись собственными малышами, и все медицинские исследования определили, что Оливия виновата в том, что их нет. Наконец, год назад, осенью, она сделала небольшую операцию, чтобы улучшить свою способность к зачатию, но было уже слишком поздно. Даже в больнице, сидя у постели Оливии и держа ее за руку после операции, Пол говорил об Анни. Однажды она стала донором, отдала свой костный мозг, рассказывал он. «Ты можешь себе это представить? — восторженно спрашивал он. — Рисковать собой, лечь на операцию, чтобы спасти жизнь совершенно незнакомого человека?»

«Да, Пол, ты меня убедил. — В тот раз Оливия впервые рассердилась. — Она святая».

После этого муж перестал говорить с ней об Анни, что встревожило Оливию гораздо больше. Она понимала по его насупленному молчанию, что Анни по-прежнему не выходит у него из головы. Пол плохо спал, похудел. За столом он просто гонял куски по тарелке, погруженный в свои мысли. Он невпопад отвечал на вопросы, все время терял ключи от машины, бумажник. Когда они занимались любовью — это были редкие попытки зачать ребенка, Пол оставался таким далеким. И как бы ни были близки их тела, она ощущала разделявшую их пропасть, которую не помогали преодолеть ни ее слова, ни ее ласки.

Тогда Оливия напрямую спросила Пола, спит ли он с Анни. И он не сумел скрыть своего разочарования, когда ответил, что не спит. «Она без ума от своего мужа и дорожит своим браком», — мрачно заявил Пол, и Оливия сразу же поняла, что ее муж браком с ней не дорожит. Судя по всему, платонический характер отношений устраивал Анни, но никак не Пола.

Расставшись с Оливией после смерти Анни, Пол снял жилье недалеко от редакции. Он написал Оливии длинное письмо, извинялся, говорил, что не может разобраться в своих чувствах. Он понимал, что не может теперь получить Анни, но общение с ней показало ему, чего ему не хватало в отношениях с Оливией. Самоуважение, которое Оливия собирала по крохам, долго лелеяла, разлетелось в пух и прах после того, как она прочитала послание мужа.

Следующие несколько месяцев они изредка виделись, когда Пол заезжал, чтобы забрать что-то из вещей. Одежду, инструменты, компьютер. Оливия не сводила глаз с его рук, когда он заворачивал, паковал, увязывал, выносил. Она скучала по его прикосновениям и даже начала ходить раз в неделю на массаж, только бы ощущать чьи-то руки на своей коже.

Пол вел себя дружелюбно, изредка даже улыбался, когда говорил с ней. Оливия цеплялась за это, надеялась, что его улыбка означает, что для них еще не все потеряно, что ей удастся восстановить их отношения, но Пол ни разу не дал ей для этого возможности. Он никогда не задерживался в доме дольше, чем требовалось, если не считать единственного вечера в апреле. Тогда Оливия забыла о стыдливости и упросила его остаться. Он неохотно согласился, а потом она едва не умерла, увидев чувство сожаления в его глазах.

Что стало с человеком, за которого она выходила замуж, который написал томик стихов, посвященных ей, помог справиться с прошлым, заставил ее впервые за долгие годы почувствовать себя в безопасности? Когда-то Пол занимался с ней любовью так, словно не мог представить никого другого на ее месте. Тот Пол еще не встретился с Анни О'Нил.

Оливия хотела, чтобы тот, прежний, Пол вернулся. Она нуждалась в нем.

И вот теперь она стояла у окна в гостиной, спиной к зияющим пустым местам, которые предстояло чем-то заполнить, и смотрела, как мебельный фургон исчезает за дюнами. Они сотни раз занимались любовью, но почему силы природы помогли ей забеременеть именно в ту апрельскую ночь?

Она вдруг почувствовала, как растерянность сменяется решимостью. Как и в комнате у нее за спиной, в ней самой тоже были пустые места. Она заполнит их теми качествами, которые привлекли мужа к Анни. Но сначала ей необходимо узнать, что это были за качества. Она поддалась мгновенному импульсу, пошла работать в приют для женщин. Ничто не остановит ее, она выяснит, чего ей не хватает. Она должна признать очевидное. Одержимость Пола, которую он испытывал к Анни О'Нил, стала ее собственной.

5

Алек проснулся, прижимая к щеке старенькую зеленую футболку Анни. Эта привычка появилась у него после смерти жены. Днем она казалась абсурдной ему самому, но ночью он ничего не мог с собой поделать. Анни надевала футболку, когда по утрам отправлялась на пробежку, и майка давно выгорела и износилась. Но когда Алек вернулся из больницы в ту рождественскую ночь, футболка лежала на стороне Анни на их большой кровати, прикрытой лоскутным одеялом, которое им подарили на свадьбу. В те ночи, когда Алеку все-таки удавалось заснуть, он засыпал в обнимку с футболкой.

Он раздал все вещи жены. Правда, сначала он предложил их дочери, но Лэйси скорчила недовольную гримасу. Она не желала это носить. А с футболкой Алек расстаться не мог. Он не стирал ее, и после всех этих месяцев она впитала его запах, утратив аромат Анни, но футболка все равно его успокаивала.

Этим утром ему предстояло присутствовать на заседании комитета по спасению маяка, поэтому Алек побрился. При этом он старался не смотреть на свое отражение. Ему не нравилось, как изменилось его лицо.

Когда Алек спустился вниз, Лэйси и Клай уже сидели за столом в кухне. Они ссорились, но, увидев отца, сразу же замолчали. Эта картина стала для него привычной.

— Привет, — поздоровался Алек, наливая себе чашку кофе.

— Привет, пап, — ответил Клай, а Лэйси что-то пробурчала с набитым ртом.

Трехлапый подошел к Алеку своей подпрыгивающей походкой, и он погладил немецкую овчарку по крупной голове.

— Животных кормили? — поинтересовался Алек, думая не только о собаке, но и о двух кошках, живших к доме.

— М-мм, — промычала дочь, и Алек принял этот ответ как утвердительный.

Он насыпал себе в чашку хлопья с изюмом, взял с полки стопку фотографий и уселся за стол. За едой он просматривал снимки, поднося их один за другим к лучу света, который падал через кухонное окно, украшенное витражом. Творение Анни разукрашивало белую кухонную мебель зелеными, синими и красными пятнами.

Алек смотрел на фотографию, которую он сделал, стоя у подножия маяка. «Твои фотографии становятся все более странными», — заметил Том Нестор, когда Алек заходил к нему в мастерскую, чтобы проявить пленку. Алек прислонил снимок к чашке с кофе. В самом деле, странный, хотя самому Алеку он нравился.

— Папа! — обратилась к нему Лэйси.

— Гм? — Он поставил фотографию по-другому, чтобы посмотреть, как она будет смотреться под новым углом.

— Сегодня утром тебе будет звонить мисс Грин.

— Кто такая мисс Грин? — Алек поднял голову, чтобы взглянуть на девочку, но та быстро опустила глаза в свою миску с хлопьями. С чего вдруг? — Лэйси! Посмотри на меня.

Дочь посмотрела на него большими синими глазами. Они были так похожи на глаза Анни, что Алеку пришлось призвать на помощь волю, чтобы самому не отвести взгляд.

— Так кто такая мисс Грин? — повторил он свой вопрос.

— Мой школьный психолог. Алек нахмурился.

— У тебя проблемы?

Лэйси пожала плечами и снова уставилась в свою миску. Пальцы с обгрызенными ногтями и заусенцами вертели ложку.

— Мисс Грин хочет поговорить с тобой о моих отметках. Клай рассмеялся.

— А чего ты ждала, крошка О'Нил? Ты за все полугодие ни разу не открыла учебник.

Алек положил руку на плечо сына, призывая к молчанию.

— Я думал, что ты получила высокие баллы по всем предметам, Лэйси.

— Только не в этом году.

— Почему ты ничего не сказала мне раньше? Я бы мог помочь тебе.

Она снова пожала худенькими плечами.

— Я не хотела тебя беспокоить.

— Беспокоить меня? — Алек нахмурился. — Ты же моя дочь, Лэйси.

Зазвенел телефон, висящий на стене.

— Вероятно, это мисс Грин, — объявила Лэйси. Ее лицо побледнело, веснушки проступили ярче.

— Ты в полном дерьме, крошка О'Нил, — закатил глаза Клай.

Алек встал и снял трубку.

— Доктор О'Нил? — Женский голос звучал сухо, официально.

— Да.

— Говорит Дженет Грин, школьный психолог.

Алек сразу мысленно представил ее себе. Темные волосы, распущенные по плечам, кричаще-розовая помада на губах, широкая неискренняя улыбка. Слишком холодная, слишком чопорная, чтобы работать с подростками.

— Лэйси предупредила меня о вашем звонке. — Его дочь сделала это в последнюю минуту, но мисс Грин вовсе не обязательно знать об этом. Алек видел, как Лэйси, понурив голову, ест хлопья, и ее длинные рыжие волосы падали словно занавес по обе стороны миски.

— Я живу недалеко от вас, — продолжала Дженет Грин. — Я бы хотела заехать к вам во второй половине дня и поговорить с вами о Лэйси. Вы не против? Тогда вам не придется ехать в школу.

Алек оглянулся. Не вымытая с вечера посуда, засохшие пятна кетчупа на шкафчике рядом с мойкой. Кастрюля, в которой варились спагетти, так и осталась стоять на плите. Одна макаронина прилепилась к внешней стороне, изогнувшись, как вопросительный знак. Рабочий стол завален старыми газетами, письмами, рекламными листовками. Повсюду валялись фотографии маяка, которые он сделал.

— Не могли бы мы поговорить по телефону? — предложил Алек.

— Что ж… Лэйси сказала вам, почему я хотела бы встретиться с вами?

— Дочь говорила, что у нее не слишком блестящие отметки.

— Это так. Видите ли, ее успеваемость резко снизилась. У нее нет ни одной оценки выше тройки, а по биологии и алгебре ее вообще не аттестовали.

— Не аттестовали? — переспросил Алек, бросая гневный взгляд на Лэйси.

Девочка сорвалась с места, словно ее дернуло током, схватила рюкзачок с книгами и рванулась к двери. Алек прижал трубку к груди и окликнул ее:

— Лэйси! — Но он увидел только облако рыжих волос, когда Лэйси пробежала под окном и выскочила на улицу. Алек снова поднес трубку к уху. — Она убежала, — сказал он.

— Я знаю, что Лэйси очень огорчена этим. Ей придется летом заниматься алгеброй и биологией», чтобы ее перевели в следующий класс.

Алек покачал головой.

— Ничего не понимаю. Она всегда получала только отличные оценки. И разве я не должен был узнать об этом раньше? Как насчет ее дневника? Я бы заметил, если бы ее оценки изменились.

— В дневнике Лейси одни тройки. Он нахмурился.

— Вероятно, дочь мне его не показала. Это так на нее не похоже. — Алек ни разу не видел троек ни у сына, ни у дочери. Да что там, он и четверок почти никогда не видел.

— Ваш сын справился с шоком после смерти матери, верно? Я слышала, что именно он будет произносить речь от имени выпускников.

— Это так. — Алек вдруг ощутил страшную усталость. Если бы не заседание комитета «Спасем маяк», он бы снова лег.

— И он собирается учиться в колледже в Даке? — уточнила мисс Грин.

— Да. — Алек смотрел, как его сын поднимается из-за стола. Клай взял персик из вазы с фруктами и помахал отцу, выходя из кухни.

— Мне кажется, Лэйси не по себе оттого, что после отъезда брата вы с ней останетесь в доме вдвоем.

Алек снова нахмурился.

— Она так сказала?

— Нет, это только мое предположение. Девочке явно приходится очень трудно после смерти матери.

— Я… Да, думаю, это так, раз ее оценки снизились… — Его дочь плохо учится, а он и не подозревал об этом. — Я не заметил ничего необычного. — Он ни на что и не смотрел. Алек не занимался детьми, решил, что они справятся сами.

— Вы ветеринар, доктор О'Нил, я не ошибаюсь?

— Да, я ветеринар.

— Лэйси говорила, что вы сейчас не работаете.

Алек хотел ответить мисс Грин, что это ее не касается, но ради Лэйси прикусил язык.

— Я взял небольшой отпуск.

Он был уверен, что несколько свободных недель после смерти Анни пойдут ему на пользу, но недели превратились в месяцы. Эти месяцы пролетали с головокружительной скоростью, а у Алека так и не возникло желания вернуться к работе.

— Понимаю, — сказала Дженет Грин. В ее голосе прозвучало явное снисхождение. — Кстати, вы в курсе, что за последние несколько месяцев Лэйси дважды задерживали после уроков за то, что она курила в школе?

Алек хотел было возразить, что Лэйси не курит, но эта женщина определенно знала его дочь лучше, чем он сам.

— Нет, этого я не знал, — ответил он. — Спасибо, что сказали.

Закончив разговор, Алек сел к столу, совершенно опустошенный. Его всегда отличала неуемная энергия, неспособность усидеть на месте даже пару минут. А теперь у него не было сил, чтобы вымыть кастрюлю из-под спагетти.

Они ели макароны несколько раз в неделю. Это было просто: вскипятили воду, сварили спагетти, открыли банку с соусом. Иногда дети по очереди готовили что-нибудь, но их кулинарная изобретательность тоже не отличалась разнообразием.

Раньше все готовила Анни. Даже хлеб. Каждую субботу она выпекала две буханки из золотистой пшеницы. Кухня оживала, дом наполнялся упоительным запахом. Анни всегда оставляла на виду что-нибудь яркое, красивое. Овощи или фрукты на столе, цветные упаковки из-под экзотического чая на подоконнике. Она любовалась ими, когда готовила.

Анни всегда возвращалась домой раньше Алека и принималась творить что-нибудь в кухне. И часто — как вспоминалось Алеку, почти каждый день — он приходил и звал ее в спальню. И тогда Анни поручала присматривать за ужином кому-нибудь из детей. Те ворчали и смирялись с перспективой позднего ужина. Анни, с разгоревшимися от желания щеками, говорила им: «Помните, мои дорогие, поздний ужин — это элегантно».

Так они и жили до смерти Анни. Она исповедовала стихийность во всем. «Это дом без правил, — говорила она. — Мы должны доверять себе и нашему телу. Оно подскажет нам, когда спать, когда есть, когда проснуться утром и когда заняться любовью».

Только совсем недавно дети сообразили, что в их доме множество правил, но они отличаются от распорядка в домах их приятелей. Эти необычные правила придумывала Анни. В их доме не было будильника и настенных часов, хотя Алек всегда имел наручные. Только год назад Клай начал носить часы, похожие на хронометр Алека. До этого дети частенько опаздывали на школьный автобус или, крайне редко, приходили на остановку слишком рано. Клаю и Лэйси никогда не указывали, в котором часу вернуться домой, поэтому им завидовали друзья. Даже в совсем юном возрасте им дозволялось отправляться в постель тогда, когда захочется. Они не докучали своим родителям и укладывались спать в приемлемое время. Вероятно, это было связано с тем, что в доме О'Нилов не было телевизора.

Лэйси и Клая никогда не наказывали за проступки, но часто поощряли без особого повода, просто в знак любви. В самом начале Алек чувствовал себя сторонним наблюдателем, потому что именно Анни решала, как воспитывать сына и дочку. Он быстро наверстал упущенное и скоро понял, что если к детям относиться с уважением, то они будут вести себя разумно. Лэйси и Клай всегда служили живым примером действенности и правильности их методов воспитания. «Самое важное, чтобы вы веселились от души и не подвергались опасности», — всегда напутствовал их Алек. Он наслаждался своим доверием, тогда как другие родители взваливали на плечи своих отпрысков груз запретов и наказаний.

Алек резко встал и направился в комнату Лэйси. Он открыл дверь и, не сдержавшись, покачал головой. В комнате царил кавардак. Кровать стояла незастеленная, всюду валялась одежда, хомячиха бегала по давно требующей уборки клетке. На письменном столе высились горы тетрадок, учебников, кассет. Стены скрывались под постерами с изображением неприглядных на вид музыкантов. На деревянной полке, которую Алек сколотил собственными руками пять лет назад и огибавшей три стены комнаты на уровне его плеча, на равном расстоянии друг от друга восседали старинные куклы, коллекция Лэйси. Изящные фарфоровые личики резко контрастировали с физиономиями модных певцов. Кукол было тринадцать. Анни каждый год дарила дочери новую куклу на день рождения. Они смотрели на Алека с улыбкой, демонстрируя безупречные зубки.

Его дочь курит. Проклятье! Надо ли ему поговорить с девочкой об этом? Как бы Анни поступила на его месте? Это наверняка был бы общий разговор за ужином, никаких обвинений, никаких упреков, никаких требований. Алек вздохнул. Нет, он на такое не способен.

Трехлапый перебрался через порог и тяжело привалился к ноге Алека. Он почесал пса за ухом. Они оба смотрели на хаос, царящий в комнате Лэйси. Анни никогда не была хорошей хозяйкой, но она умела молниеносно распихивать вещи по ящикам и шкафам, и в доме всегда царила видимость порядка. Когда Анни была жива, комната Лэйси наверняка так не выглядела. Но Алек не находил в себе мужества упрекнуть дочь, потому что во всех остальных комнатах порядка тоже не было.

Он прислонился к косяку и закрыл глаза, чтобы спрятаться от круглых кукольных глаз, полных упрека.

— Я не справляюсь, Анни, — признался Алек и почувствовал, что Трехлапый поднял голову. Пес услышал нотки отчаяния в голосе хозяина и сочувственно посмотрел на него.

В двадцать минут одиннадцатого Алек остановил машину на стоянке у «Морской утки», аккуратно проехав между «БМВ» Нолы Диллард и старым фургоном Брайана Кэсса. Он снова опоздал, но на этот раз у него было наготове оправдание. Сначала позвонила психолог Лэйси. Разговор с мисс Грин не занял слишком много времени, но потом он целый час размышлял о своей жизни.

Потом позвонила Рэнди. Она уговаривала его вернуться на работу. После его ухода она первое время справлялась сама и сначала проявила понимание. Алек всегда раньше критиковал молодую женщину за излишнюю отзывчивость. Рэнделл Олвуд позволяла людям использовать ее, и вот теперь Алек делал то же самое. Что ж, Рэнди начала принимать меры. Это был уже третий звонок на этой неделе, но Алек не собирался сдаваться. Он в который раз объявил ей, что не готов возвратиться к работе. Алек уже и сам не знал, будет ли он когда-нибудь готов к этому.

— Вот и он. — Нола Диллард двинулась ему навстречу, как только Алек вошел в заднюю комнату ресторанчика, где проходили заседания комитета по спасению маяка. Она улыбнулась. Когда Нола взяла его за руку, тяжелый цветочный аромат ее духов заполнил пространство между ними. Она шепнула ему на ухо: — У нас проблемы, дружок.

— Мы думали, что ты заблудился, Алек. — Уолтер Лискотт встал и отодвинул ему стул во главе стола.

— Простите за опоздание. — Алек сел на стул, предложенный Уолтером.

Перед ним сидели все члены комитета. Двое мужчин и две женщины, успевшие как следует подкрепиться кофе и пончиками. Они уже привыкли к его опозданиям. Сондра Картер, владелица маленького бутика в Даке, предположила, что это его дань памяти Анни, которая никогда не приходила вовремя.

Вошла официантка с кофейником и налила Алеку кофе.

— Пончик возьмите сами, доктор О'Нил, — сказала она. Алек кивнул и посмотрел на Нолу, гадая, что она собирается им сказать.

— Что ж, — начал он, — сегодня мы попытаемся придумать, как нам собрать деньги.

Уолтер провел рукой по редеющим седым волосам. Он откашлялся и заговорил низким тягучим голосом:

— Мы кое-что обсуждали перед твоим приходом, Алек. И честно говоря, мы не со всем согласны.

— О чем ты, Уолтер? — Алек напрягся. Придется ему впредь приходить вовремя. Только заговоров ему не хватало.

Видишь ли… — Уолтер сделал паузу и оглядел остальных. Собравшиеся явно отвели ему роль рупора. — Хотя мы все считаем, что целью нашего общества является сбор денег для сохранения маяка, мы не можем договориться о том, как именно должен быть спасен маяк. Возьмем, к примеру, меня. Я не стану бегать, высунув язык, и клянчить деньги ради того, чтобы в результате маяк принялись перевозить на другое место и он в процессе развалился.

— Поддерживаю, — сказала Сондра. — Либо наши деньги пойдут на то, чтобы выстроить заграждение вокруг маяка, либо Служба заповедников их просто не получит.

— Подождите минутку, — Алек поднял руку. — Вы все знаете, что не мы решаем, каким способом будет спасен маяк.

— Это верно, — подтвердила Нола. Она, как всегда, высоко заколола свои светлые волосы. Лацкан строгого серого костюма украшала эмблема риелторской фирмы, в которой она работала. Ее ярко-красный ноготь уставился на Уолтера. — Служба заповедников заинтересована в спасении маяка так же, как и мы. Давайте не будем спорить. Мы здорово потрудились, наконец-то начали поступать деньги. Дело уже близится к завершению, а вы пошли на попятный.

— Я просто боюсь, что они приняли неверное решение, — упрямо сказал Уолтер.

Все собравшиеся любили Киссриверский маяк и понимали, насколько хрупкое это сооружение. До недавнего времени план спасения состоял в том, что вокруг маяка предполагалось возвести защитную стену. Пройдет несколько лет, и маяк окажется на крохотном островке в океане. Эстетически это весьма привлекательное решение. Но неожиданно Служба заповедников изменила свое мнение и всерьез заговорила о переносе маяка на шестьсот ярдов в глубь косы, на что требовалось несколько миллионов долларов. С этим вариантом многим трудно было согласиться. Алек не только понимал тревогу Уолтера, он разделял ее.

— Нола права, — вступил в дисскусию Алек. — Мы должны доверять инженерам. Они найдут наилучшее решение. Мы не вправе сомневаться в них.

В последующий час члены комитета во главе с Алеком обсуждали, где и как найти деньги. Поступили предложения устроить аукцион, издать брошюру, чтобы подогреть интерес к маяку, участвовать в ток-шоу и передачах на радио. Только по дороге домой Алек дал волю собственным опасениям. Инженеры всего лишь люди, они тоже могут ошибаться. А что, если они разрушат маяк, пытаясь его спасти?

Алек сидел в кабинете за письменным столом, когда Лэйси вернулась из школы. Он увидел ее в окно. Девочка стояла на тротуаре и разговаривала с Джессикой Диллард, дочерью Нолы и своей лучшей подругой. Джессика улыбалась, но как-то свысока. Алеку стало обидно за дочь. Джессика стояла, уперев руку в бедро. Ее мягкие белокурые волосы рассыпались по плечам, она элегантно держала сигарету двумя пальцами и была очень похожа на свою мать.

Алек подался к раскрытому окну.

— Тебе надо попробовать, Лэйси, — говорила Джессика. — В этом году ты стала какой-то скучной. Ты забыла, что значит веселиться.

Лэйси что-то ответила, но Алек не услышал, что именно, и повернула к дому. Что должна попробовать его девочка? Алкоголь? Марихуану? Секс? Он повернулся к двери.

— Лэйси! — позвал он дочь.

Она вошла в комнату и остановилась в дверях, сложив руки на груди.

— Ты не поссорилась с Джессикой?

— Нет, — Лэйси тряхнула головой, и густые кудрявые волосы упали ей на лицо, закрыв левый глаз. Она отгораживалась от отца. Что ж, Алек не будет на нее давить. Не сейчас.

— Я записал тебя в летнюю школу, — сообщил он. — Будешь заниматься биологией и алгеброй.

— Только отстающие ходят в летнюю школу.

— Боюсь, у тебя нет выбора.

Лэйси посмотрела на него правым глазом.

— Ты намерен запереть меня?

— Запереть тебя? Нет, конечно. Но я хочу, чтобы впредь ты ставила меня в известность, если у тебя снова начнутся проблемы в школе.

— Хорошо, — Лэйси отбросила волосы назад и повернулась, чтобы уйти. На пороге она замялась и снова взглянула на отца. — Прости меня, пап. Я просто не могла заниматься.

— Я тебя понимаю, Лэйси, — вздохнул Алек. — Я тоже не мог работать.

6

Пол только проснулся, когда услышал интервью по радио. Речь шла о Киссриверском маяке. Сначала ему показалось, что это происходит во сне, но голос звучал настойчиво, и мысли у Пола прояснились. Он открыл глаза и зажмурился от золотого и синего света, лившегося сквозь витраж, установленный в окне спальни. Он лежал, не шевелясь, и внимательно слушал женщину по имени Нола Диллард, которая рассказывала о комитете «Спасем маяк».

— Через три года мы потеряем маяк, если эрозия почвы будет продолжаться такими же темпами.

Когда интервью закончилось, Пол полистал телефонную книгу, нашел нужный номер и позвонил на радиостанцию.

— Как мне связаться с женщиной, которая только что давала интервью по поводу маяка? — спросил он, поудобнее устраиваясь на подушках.

— Миссис Диллард еще в студии, — ответил мужской голос. — Не вешайте трубку.

Ждать пришлось секунд тридцать. Пол слышал в отдалении чей-то голос, смех.

— Говорит Нола Диллард.

— Здравствуйте, миссис Диллард. Меня зовут Пол Маселли, и я только что слушал ваш рассказ о маяке. Мне бы хотелось помочь.

— Отлично! — воскликнула женщина. — Нам больше всего нужны деньги, мистер…

— Маселли. Боюсь, я несколько ограничен в средствах, но у меня есть свободное время и энергия. Я буду рад помочь как-то иначе. Мне и в голову не приходило, что маяку угрожает опасность.

Повисло молчание. Пол понял, что сказал что-то не так. Когда миссис Диллард заговорила снова, в ее голосе слышался явный холодок.

— Вы недавно в наших местах, мистер Маселли?

Вот оно что. Он чужак. Пол решил было рассказать о том, что много лет назад он провел на Внешней косе лето, но передумал. Он никому не говорил о тех месяцах, даже Оливии.

— Да, — ответил он, — я приехал недавно, но я работаю в «Береговой газете». Думаю, я смогу вам чем-нибудь помочь.

Нола Диллард вздохнула.

— Что ж, вот что я вам скажу. По четвергам наш комитет собирается в ресторанчике «Морская утка». Вы знаете, где он находится?

— Да. — Пол отлично знал это место. В «Морской утке» он дважды беседовал с Анни, когда писал о ней статью, и обходил этот ресторан стороной после ее смерти.

— Мы встретимся с вами на парковке у ресторана без четверти восемь. Я поговорю с моими коллегами, расскажу им о вас. Договорились?

Пол поблагодарил Нолу и повесил трубку. К счастью, она не спросила его, почему он так интересуется судьбой маяка. Разумеется, он придумал бы что-нибудь, назвался бы историком-энтузиастом, которому не по душе терять свидетельства прошлого. В определенном смысле это было бы правдой.

Нола Диллард оказалась весьма привлекательной женщиной чуть за сорок. Белокурые волосы заколоты в пучок, огромные серые глаза и очень загорелая кожа. Только морщин многовато.

Она протянула ему руку, и Пол пожал ее.

— Мистер… Пол, правильно? Я Нола. Пойдем.

Пол прошел следом за ней через знакомый ему просторный зал, украшенный в морском стиле, в уютную комнату в задней части здания. Члены комитета сидели за небольшим столом, и их взгляды устремились на него, когда он вошел. Пол оглядел всех и удивился, встретившись взглядом с Алеком О'Нилом. Он сразу узнал его. Пол видел мужа Анни пару раз в ее мастерской и не однажды разглядывал его фотографии, украшавшие стены. Снимки были черно-белые, и они показались Полу мрачными, а в светлых глазах Алека он прочитал угрозу. Таким видела его Анни. И теперь эти глаза не отрывались от Пола, пока Нола вела его к столу. «Может быть, сбежать и выставить себя дураком?» — мелькнула предательская мысль. Пальцы Нолы чуть сжимали его локоть и подталкивали вперед. Алек встал.

— Пол, познакомься с Алеком О'Нилом, нашим председателем. Алек, это Пол Маселли.

Алек О'Нил удивленно поднял брови. Пол пожал ему руку, пробормотал приветствие, потом кивком головы поздоровался с остальными и сел рядом с Нолой. В зал вошла официантка и спросила, что ему принести. Полу захотелось заказать чего-нибудь покрепче, но быстрый взгляд по сторонам заставил его изменить свое намерение, и он заказал чай со льдом. Пол постарался расслабиться, откинулся на спинку диванчика, расстегнул воротничок рубашки.

Алек не сводил с него пристального взгляда, и Пол почувствовал себя уязвимым. Неужели О'Нил что-то знал? Или просто вспомнил фамилию Пола, сообразив, что именно он написал статью об Анни для «Морского пейзажа»?

— Нола сказала, что вы журналист, — наконец заговорил Алек.

— Это так. Я работаю в «Береговой газете», но сотрудничаю и с другими изданиями. Так что если я каким-то образом могу вам помочь, скажите об этом. — Пол нервно рассмеялся и покраснел.

Алек сделал глоток лимонада.

— Полагаю, вы сумеете нам помочь. Нам необходимо сформировать общественное мнение. Я справляюсь с интервью на местных радиостанциях и в местных газетах, но хотелось бы, чтобы о нас узнали и за пределами Внешней косы. Киссриверский маяк — это национальное достояние, так что не только местные жители должны стараться спасти его. Мы решили, что неплохо было бы написать брошюру, рассказав в ней историю маяка. — Алек откинулся на спинку стула. — Как вы думаете, вы сможете нам в этом помочь?

— Разумеется.

Пол опустил глаза и стал смотреть на руки Алека. Пальцы были длинными, загорелыми, сильными. Пол сразу представил, как эти руки ласкали Анни. И ей нравилось их прикосновение. Алек так и не снял обручального кольца. На расстоянии оно казалось простым, без узора, но Пол знал, что на нем есть тот же плетеный рисунок, что и на кольце Анни. Что Алек сделал с ее кольцом? Анни кремировали. Интересно, отдают ли…

— Итак, нам оплатят бумагу и типографские расходы, — продолжал Алек, и Пол поспешно взглянул ему в лицо. Ледяные светло-голубые глаза Алека не отрывались от нового члена комитета «Спасение маяка». — Нам необходимо чтобы вы собрали факты и изложили их.

Есть ли какие-нибудь исторические материалы, которые я мог бы использовать? — спросил Пол, и ему тут же пришла в голову неприятная мысль. А что, если старая смотрительница маяка Мэри Пур еще жива? «Нет, этого не может быть», — сказал он себе. Когда Пол последний раз видел ее, она уже была старухой, а это было много лет тому назад.

— Существует частная коллекция, — ответил Алек. — Я поговорю с владельцем и попрошу для вас разрешения взглянуть на нее. А как насчет того, чтобы написать о наших усилиях в «Береговой газете»?

— Без проблем, — сказал Пол и с облегчением вздохнул, когда внимание собравшихся переключилось с него на Алека, который начал обсуждать организацию аукциона.

7

Мэри Пур исполнилось девяносто, и в свой день рождения она была счастлива. Она сидела на веранде синего двухэтажного здания, которое стало ее домом последние два года, и наблюдала за тем, как рассвет окрашивал лодки в гавани сначала в пурпурный, потом в розовый, а затем в желтый цвет. Она привыкла к этому виду, к мерному ритму кресла-качалки, к тому, что ей приходится делить веранду с другими. Мэри думала, что закончит свои дни в собственном доме, но понимала, что ей повезло, потому что она прожила шестьдесят пять лет в теплом свете Киссриверского маяка.

Она по-прежнему рассказывала о маяке любому, кто хотел ее выслушать. Снова и снова повторяла Мэри истории о штормах, кораблекрушениях, океане. Она понимала, что похожа на других старух, мыслями оставшихся в прошлом и говоривших только о нем, но ее это не волновало. Она сознательно позволяла себе болтать, что на ум придет, считая это привилегией, которая дается с возрастом.

Врач, осматривавший ее накануне, восхищался ее острым зрением, отличным слухом и ее силой, несмотря на сломанное бедро. С ним Мэри Пур говорила о политике, желая показать свою осведомленность. «Вы умнее меня, миссис Пур», — сказал доктор, и Мэри не сомневалась в том, что он говорит искренне.

«Если я в такой хорошей форме, то почему мне нельзя курить?» — спросила его Мэри, но он только рассмеялся и спрятал стетоскоп в чемоданчик.

Мэри редко показывала окружающим, насколько она еще ловкая и сильная. Ей хотелось насладиться преимуществами старости, хотелось, чтобы о ней заботились, чтобы вокруг нее суетились и хлопотали. Она даже позволила Сэнди, одной из девушек, работавших в доме престарелых, обрезать свои белоснежные длинные волосы, хотя сама вполне могла и расчесать их, и собрать в пучок.

Она старалась не отставать от жизни. Мэри регулярно смотрела новости, телевизор по-прежнему оставался для нее диковинкой. У нее был телевизор в доме смотрителя, но там на экране не было ничего, кроме полос. Она обязательно просматривала газеты. И вот теперь у нее на коленях лежала «Береговая газета», и когда лодки в гавани приобрели свой обычный цвет и рассветный спектакль закончился, Мэри развернула газету и начала читать. Больше всего она любила кроссворды, но их оставляла напоследок. Она сначала прочитывала все статьи и только потом принималась отгадывать кроссворды, дожидаясь, пока Труди или Джейн не выйдут на веранду.

Мэри прочитала первую страницу, перевернула ее. И увидела фотографию: белоснежный маяк на фоне черного неба. У нее защемило в груди, но тут же отпустило. В углу снимка она видела угол дома смотрителя, того самого, в котором столько лет жила семья Кейлеба, ее мужа. Теперь дом принадлежал Службе заповедников. Мэри прочитала заголовок: «Киссриверскому маяку угрожает гибель». Статью написал Пол Маселли. Мэри нахмурилась. Пол Маселли? Теперь они позволяют любому писать о маяке. Она прочитала статью до конца. Организован комитет по спасению маяка. Председателем его стал Алек О'Нил. Мэри одобрительно кивнула, когда прочитала об этом. Удачный выбор.

Она опустила газету на колени и стала думать об Алеке О'Ниле. Мэри слишком поздно узнала о смерти Анни, поэтому не попала на похороны. Она оплакивала ее, так и не сумев вспомнить, когда она в последний раз плакала, потеряв кого-то. Но Анни… Добрейшая душа. Почти как дочь для Мэри, хотя ее собственная дочь Элизабет никогда не слушала рассказы матери с таким вниманием. Мэри могла говорить с Анни обо всем, и та от нее ничего не скрывала. «Мэри, — сказала Анни однажды ночью, когда дрова в камине уже прогорели и они пили бренди и кофе, — ты знаешь меня лучше всех».

Мэри любила Анни, была готова отдать за нее жизнь.

Она думала об этом после смерти молодой женщины. Почему вместо нее смерть не забрала Мэри? Она уже достаточно пожила, а у Анни все еще только начиналось. Мэри любила Анни той слепой любовью, которая позволяла ей делать для Анни все, что угодно, заставляла превыше всего ставить счастье Анни и не задумываться о последствиях.

Некоторое время после смерти Анни Мэри не могла себе представить, как будет жить дальше. После того, как Мэри перевезли в дом престарелых, они виделись реже, но Анни все равно приходила пару раз в неделю и почти всегда приносила подарки. Хотя Мэри ничего не было нужно. Но такой была Анни, и Мэри понимала, что спорить с ней бесполезно. Анни ненадолго задерживалась в доме престарелых. Кругом всегда были посторонние люди, и Анни во время бесед тщательно подбирала слова.

Ее последнее посещение никак не выходило у Мэри из головы. Она снова и снова повторяла себе, что Анни умерла и это больше не имеет значения. Но в тот день Анни была в таком отчаянии, когда сидела с Мэри в гостиной, в окружении других стариков и старух. Улыбка ни разу не появилась на ее лице, она едва сдерживала слезы. В конце концов Мэри увела ее в свою спальню и дала ей возможность выплакаться и облегчить душу. Мэри отпустила Анни ее грех, словно священник на исповеди. Когда она думала об Анни после ее смерти, она говорила себе, что та умерла прощенной.

Мэри послала открытку с соболезнованиями Алеку и детям. Сэнди отвезла ее в магазинчик, чтобы купить что-то подходящее к случаю. Мэри заставила девушку объехать с ней четыре или пять магазинчиков, пока не нашла открытку с белоснежным маяком. Мэри не спала целую ночь, обдумывая, что написать. Она составляла в уме длинные предложения о том, какой необычной была Анни, как ей будет ее не хватать, но в конце концов написала что-то совсем простое, банальное и отослала открытку.

Алек О'Нил. Мэри никогда не могла смотреть ему в глаза. «Я не причиню ему боли, — постоянно твердила Анни. — Я никогда не причиню ему боли».

Мэри снова взялась за статью о маяке, перечитала ее еще раз. Комитету требовались исторические сведения о маяке, значит, скоро они обратятся к ней. Кто же придет? Алек О'Нил? Пол Маселли? Или кто-нибудь из Службы заповедников? Это было бы лучше всего. Если же придут Алек или Пол… Что ж, последнее время она стала слишком разговорчивой и может сболтнуть то, что им не стоит слышать.

8

Оливия купила себе клубничное мороженое в вафельном рожке и села на лавочку наискосок от деревянного дома, где раньше размещалась мастерская Анни. На фасаде здания она насчитала десять больших окон, и каждое украшал витраж. С того места, где сидела Оливия, она не могла как следует рассмотреть рисунки на стекле.

Однажды она уже сидела на этой скамейке и смотрела на витражи. Это случилось, когда Анни была еще жива, примерно через месяц после того, как Пол принялся рассказывать о ней при каждом удобном случае. Уже тогда Анни занимала мысли Оливии, поэтому она уселась на этой скамейке, чтобы рассмотреть женщину, от которой был без ума ее муж. Но Анни так и не появилась.

В тот раз Оливии не хватило смелости зайти в мастерскую. Она не поручилась бы за себя, если бы столкнулась с Анни лицом к лицу. Пол был очень привлекательным мужчиной, так что если он пытался соблазнить Анни, то это всего лишь вопрос времени. Оливия представила, как она входит в мастерскую, заводит с Анни разговор. Если у этой женщины есть хоть капля достоинства, то она не захочет причинить Оливии боль. Так рассуждала Оливия почти год назад.

Теперь она устроилась на скамейке совсем по другой причине. Ей захотелось понять, чем Анни так привлекала Пола. Оливия успела почувствовать, как меняется она сама. Ей начала нравиться ее добровольная работа в приюте для женщин в Мантео, хотя раньше она никогда никого не врачевала бесплатно. Медицинская практика всегда была связана для нее с извлечением солидного дохода.

Сначала работа в приюте показалась Оливии тяжелой. Она близко к сердцу принимала истории, которые рассказывали ей эти женщины. По ночам Оливия лежала без сна, лица обитательниц приюта стояли у нее перед глазами. Жалобы несчастных и их детей разбередили в душе Оливии старые раны, которые она считала давно закрывшимися.

Она слишком хорошо понимала, что значит быть жертвой, каково это — чувствовать себя беззащитной и отчаявшейся. Ей до сих пор приходилось напоминать себе, что для нее это уже в прошлом. Она стала хорошим врачом, могла быть уверенной в своем будущем. Но когда Оливия видела в приюте голодных, избитых детей, то сразу же вспоминала те снежные зимы, когда у нее была одна пара туфель на тонкой подошве, или ужины, состоявшие из банки консервированных бобов и единственного горячего хот-дога, которыми она должна была поделиться с братьями.

Оливия доела мороженое и встала. С началом летних каникул машин стало больше, и она осторожно перешла дорогу. Последние дни она вообще вела себя крайне осмотрительно, помня о том, что ей следует заботиться не только о себе, но и о крошечном существе, растущем в ней.

На простой деревянной вывеске значилось «Витражи и фотографии». Оливия вошла, закрыла за собой дверь, и звуки улицы сразу стихли. Ей потребовалось какое-то время, чтобы привыкнуть к прохладной, многоцветной красоте комнаты. За большим рабочим столом напротив двери сидел крупный мужчина со светлыми волосами, собранными в «конский хвост». Он поднял голову, посмотрел на Оливию, и она увидела пышные усы над полными чувственными губами. Над его головой клубился табачный дым, хотя он тут же затушил сигарету в пепельнице. В руке мужчина держал какой-то инструмент, перед ним лежало стекло.

— Если у вас появятся вопросы, задавайте, — предложил он низким, скрипучим голосом.

Оливия кивнула и повернула направо, подальше от его глаз. Ей казалось, что она двигается в замедленном ритме. Она чувствовала себя загипнотизированной, одурманенной яркими потоками света. Мастерская была маленькой, с высоким потолком, две стеклянных стены занимали витражи разных форм и размеров.

Сначала Оливия едва могла выделить отдельные картины из общей массы, но потом ее взгляд упал на большой витраж, примерно пять футов на два, с изображением женщины в костюме эпохи королевы Виктории. Белое платье словно летело по воздуху, и Оливия сразу вспомнила ангела, которого купил Пол для их рождественской елки. Женщина игриво смотрела из-под полей украшенной цветами шляпы.

Мужчина, работавший у стола, заметил, что Оливия рассматривает витраж.

— Этот витраж не продается, — предупредил он.

— Очень красиво, — сказала Оливия. — Это работа Анни О'Нил?

— Точно. Я решил оставить этот витраж себе после ее смерти. Сказал себе, что Анни захотела бы, чтобы он остался у меня, раз он мне так нравится. Все витражи справа сделала она. Осталось совсем мало. Почти все раскупили.

«Надо полагать, основным покупателем был Пол», — машинально отметила Оливия.

— Остальное сделал я, — продолжал мужчина. Он махнул рукой в восточную часть мастерской, где на белых стендах расположились фотографии в рамках. — Снимки по большей части мои, хотя Анни была отличным фотографом.

Оливия подошла к фотографиям.

На первых стендах висели цветные снимки — в основном пейзажи в разных ракурсах и в разное время года. В правом нижнем углу была подпись Тома Нестора. Фотографии казались слишком утонченными для человека такого мощного телосложения.

Оливия повернула за угол и увидела фотографии тех людей, которых она помнила очень хорошо. Это были муж Анни и их двое детей. На фотографии дочь Анни весело улыбалась, на щеках появились ямочки, волосы развевались на ветру.

Своего сына Анни сфотографировала на пляже. Он стоял в одних шортах рядом со своим серфом. Темные волосы были зачесаны назад, капли воды сверкали на загорелой груди.

Между этими двумя фотографиями висела черно-белая фотография Алека О'Нила. Оливию заворожили его глаза, такие светлые под темными бровями. Зрачки казались маленькими черными дротиками, пронзившими ее насквозь. Ей стало не по себе. Алек был снят в черном вязаном жакете и белой футболке. Густые темные волосы курчавились у самого выреза. Он слегка наклонил голову, опираясь на согнутую в локте руку. Алек не улыбался. Плотно сжатые губы были под стать холодному обвиняющему взгляду.

Оливия отошла, но Алек О'Нил словно продолжал следить за ней, когда она оказалась перед большим черно-белым портретом Анни. Оливия замерла. Анни казалась знакомой в своей белокожей красоте и в то же время незнакомо живой. Ее волосы окружали голову нимбом, светящимся на черном фоне.

— Боги создали Анни и разбили форму, в которой ее отлили.

Оливия услышала голос мужчины за спиной и обернулась к нему.

— Это вы снимали?

— Да. — Казалось, ему трудно оторваться от лица Анни и посмотреть на Оливию. Но все же он перевел на нее взгляд и протянул руку. — Меня зовут Том Нестор.

— Оливия Саймон. — Она снова взглянула на портрет. — Эта женщина была замечательной моделью для фотографа.

— Это точно. — Нестор сунул руки в карманы джинсового комбинезона. Рукава его синей в белую полоску рубашки были закатаны до локтей, густые светлые волосы покрывали сильные предплечья. — Когда узнаешь, что еще совсем молодой человек умер, думаешь: «Этого не может быть». Потом начинаешь к этому привыкать. Чтобы поверить, что Анни больше нет, мне понадобились месяцы. Мне до сих пор иногда кажется: вот сейчас она войдет в эту дверь и скажет, что это все было шуткой, просто ей захотелось побыть одной. Мне нравится представлять, что она… — Его голос сорвался, он улыбнулся и пожал плечами. — Впрочем, неважно.

Оливия вспомнила женщину на операционном столе, ровную зеленую линию на мониторе, жизнь, ускользавшую из ее ладони.

— Мне надо бы пригласить сюда кого-то из художников, — продолжал Том Нестор. — Мне одному рента не по карману. Алек — муж Анни — помогает платить за аренду помещения. Но я просто представить не могу, как это я буду работать с кем-то другим. Пятнадцать лет мы с Анни делили мастерскую.

Оливия повернулась к нему:

— Мой муж написал о ней статью для «Морского пейзажа». Том удивился:

— Пол Маселли ваш муж? Я не думал, что он женат. Разумеется, Пол не говорил о своей жене. Зачем? Может быть, он и Анни не сказал, что женат.

— Видите ли, он… Мы разошлись.

А! — Том снова уставился на портрет Анни. — Пол по-прежнему заходит сюда время от времени. Говорит, что обустраивает новый дом. Он купил много ее работ. Пол хотел купить и этот витраж, на который вы обратили внимание, но я не могу с ним расстаться.

Оливия взглянула на другие фотографии, потом вернулась в центр мастерской, коснулась угла еще не завершенного витража.

— Как вы это делаете? — спросила она, проводя пальцами по темной полосе между синими стеклянными фрагментами. — Это же свинец, верно?

Том вернулся на свое место за рабочим столом.

— Нет. На самом деле это медная фольга, припаянная стеклом. Подойдите сюда.

Оливия села на стул рядом с ним. Том работал над белыми ирисами на синем и черном фоне. Следующие десять минут она зачарованно наблюдала, как серебристые капли припоя падают на обернутые фольгой края стекла. Радуга от витражей на окнах играла на ловких руках Нестора.

— Вы даете уроки? — неожиданно спросила Оливия, удивив не только Тома, но и себя.

— Обычно нет. — Он посмотрел на нее и улыбнулся. — А вас это заинтересовало?

— Да, я бы хотела попробовать. Хотя я не отличаюсь особыми талантами. — Никогда в жизни Оливия не делала ничего подобного. У нее не было свободного времени, чтобы учиться тому, что никоим образом не было связано с ее профессией.

— Вы можете удивить себя и других, — сказал Том. Он назвал цену, и Оливия согласилась. Она была готова брать уроки за любые деньги.

Том посмотрел на ее ноги, обутые в сандалии.

— Наденьте закрытую обувь, — предупредил он. — И еще вам понадобятся защитные очки. Кажется, где-то лежала пара, которой пользовалась Анни. Вы можете надевать их.

Прежде чем уйти, Оливия купила витраж, сделанный Анни. Это был фрагмент павлиньего пера, яркий и изящный. Она уже выходила, когда наткнулась на стопку журналов, сложенных у двери.

Том вздохнул.

— С этим беспорядком надо что-то делать. — Он махнул рукой в сторону журналов и книжек в мягкой обложке. — Люди по привычке приносят сюда ненужные журналы и книги. Анни отвозила их в дом престарелых в Мантео. Мне не хотелось говорить людям, чтобы они больше этого не делали, это не понравилось бы Анни, а мне самому не хочется туда ехать.

— Я могла бы их отвезти, — вызвалась Оливия. «И, интересно, когда?» — спросила она себя. Эта неожиданно появившаяся импульсивность уже начинала ее беспокоить.

— Вы правда отвезете? Это было бы здорово. Вы только скажите мне, когда поедете в ту сторону, и я все соберу.

Оливия пришла в мастерскую на следующий день ровно в одиннадцать. Том протянул ей зеленые защитные очки, принадлежавшие Анни, и ее старый зеленый фартук. Он набросал простой рисунок из квадратов и прямоугольников, положил сверху прозрачное стекло и показал Оливии, как пользоваться стеклорезом. Первый вырезанный ею квадрат оказался безупречным, такими же были второй и третий.

— У вас твердая рука, — одобрил Нестор.

Оливия улыбнулась, довольная похвалой. Она привыкла к скальпелю и действовала уверенно. Ей только требовалось научиться не слишком сильно давить НЪ стекло.

Она низко склонилась над стеклом, когда услышала, как кто-то вошел в мастерскую.

— Привет, Том.

Оливия подняла голову и увидела Алека О'Нила. Ее рука застыла над стеклом.

— Привет, Алек.

О'Нил не обратил на Оливию никакого внимания. Он прошел через мастерскую с фотоаппаратом в руках и скрылся за боковой дверью, плотно закрыв ее за собой.

— Что там такое? — полюбопытствовала Оливия.

— Темная комната, — ответил Том. — Это муж Анни, Алек. Он заходит сюда пару раз в неделю, чтобы проявить пленку или отпечатать снимки.

Оливия еще раз взглянула на закрытую дверь и вернулась к работе. При следующем движении стеклореза в стороны полетела стеклянная крошка, и Оливия отпрянула.

— Разве мне не стоит надеть перчатки?

— Нет! — искренне возмутился Том. — Вы должны чувствовать, что вы делаете.

Она поработала еще немного, время от времени поглядывая на свои часики и надеясь, что закончит раньше, чем Алек О'Нил выйдет из темной комнаты. Следующее движение ей не удалось. Делать витражи оказалось совсем не так легко, как она предполагала. Оливия уже повесила приобретенный накануне витраж на кухонное окно, и теперь лучше сознавала, сколько труда вложено в невесомое, изящное павлинье перо. Ей не терпелось снова рассмотреть работу Анни, по-новому взглянуть на нее.

Она отрезала специальными кусачками испорченный кусок стекла, когда скрипнула и распахнулась дверь темной комнаты. Оливия не поднимала глаз от своей работы, когда Алек вернулся в мастерскую.

— Я там оставил негативы, — обратился он к Тому.

— Мне понравились твои последние снимки.

Алек не ответил, и Оливия почувствовала, что он смотрит на нее.

— Это Оливия Саймон, — представил ее Том. — Оливия, познакомьтесь с Алеком О'Нилом.

Оливия кивнула, Алек нахмурился.

— Я вас уже где-то видел.

Она отложила в сторону кусачки и сложила руки на коленях.

— Это правда, — сказала Оливия, — но, боюсь, мы встретились при печальных обстоятельствах. Я дежурила в больнице в ту ночь, когда привезли вашу жену.

— О! — Алек еле заметно кивнул. — Да, конечно. Что вы делаете? — Алек отклонился назад, чтобы лучше видеть Оливию.

— Я зашла в мастерскую взглянуть на работы вашей жены, и мне так понравилось, что я упросила Тома давать мне уроки.

У Алека было такое выражение на лице, словно он не вполне верит ее словам.

— Что ж, — наконец произнес он, — вы нашли хорошего учителя. — Алек смотрел на Оливию так, будто хотел добавить что-то еще, но передумал и лишь махнул рукой Тому. — Увидимся через пару дней, — попрощался он и вышел.

— Вы были рядом, когда умерла Анни? — снова спросил Нестор, как только за Алеком закрылась дверь.

— Да.

— Почему вы мне об этом не сказали?

— Мне не очень хочется вспоминать тот вечер.

— Но вам не кажется это странным? Мы стояли с вами перед ее портретом, и вы не сказали мне ни слова.

Оливия посмотрела ему прямо в глаза. Его белесые брови сошлись в одну линию, глаза потемнели.

— Разве вы обо всем легко говорите? — спросила она. Том насупился, и Оливия поняла, что, сама того не желая, задела его за живое.

— Да, в самом деле. — Он покачал головой, прогоняя эмоции, захлестнувшие его. — Я не хотел на вас набрасываться. Давайте вернемся к работе.

Оливия снова взялась за инструменты, но теперь остро ощущала тяжелое молчание, повисшее в мастерской. Она поняла, что перед ней еще один мужчина, любивший Анни Чейз О'Нил.

9

— Ты же придешь на мой выпускной? — спросил Клай и посмотрел через стол на отца, пока Лэйси поливала свои оладьи кленовым сиропом.

— Разумеется, — ответил Алек, — я не пропущу такое событие.

Он удивился про себя, как сыну могла прийти в голову подобная мысль, но, с другой стороны, последнее время сам Алек вел себя совершенно непредсказуемо.

— Как твоя речь, готова? — поинтересовался он, потому что последние дни Клай заметно нервничал. Это было совсем на него не похоже. Он повсюду носил с собой листочки с записями. За завтраком они стояли перед ним, уже замусоленные, с загнутыми уголками. Алеку вдруг стало жаль сына. Ему от души хотелось успокоить его, подбодрить.

— С речью все в порядке, — отмахнулся Клай. — Кстати, можно мне пригласить ребят к себе после церемонии?

— Конечно, — Алек обрадовался этому. — Ты так давно никого к нам не приглашал. Я уйду, не буду вам мешать.

— Нет, тебе незачем уходить, — быстро ответил Клай. Алек сунул руку в задний карман брюк и достал бумажник. Он положил его на стол рядом с Клаем.

— Возьми, сколько нужно, на напитки и все прочее. Клай уставился на бумажник, потом покосился на Лэйси и вытащил из него двадцать долларов.

— Тебе этого не хватит, — заметил Алек. Он взял бумажник и вытащил еще несколько двадцаток. — Выпускной бывает только раз в жизни.

Клан прижал ассигнации к столу.

— Ты ведешь себя так, словно у нас полно денег, — осторожно начал он. Алек почувствовал, что дети принимают его за сумасшедшего. Он не работал, но беспечно тратил деньги. Но он не мог пока сказать им о страховке, которую получил после смерти Анни. Ему хотелось подольше сохранить эту тайну, которую они делили с Анни.

— Тебе незачем думать о деньгах, — в конце концов заявил Алек.

Клай оглядел кухню.

— Лучше мне прийти домой пораньше и убрать здесь.

— Я это сделаю, — предложила Лэйси, удивив их обоих. — Это будет моим подарком.

Алек провел весь день на берегу океана у маяка. На этот раз он снимал слайды, чтобы использовать их во время своего выступления в «Ротари-клуб» в Элизабет-Сити на следующей неделе.

Они с Клаем вернулись домой одновременно и не узнали своего жилища. В комнатах пахло лимонным маслом, которое Анни обычно использовала как отдушку для пылесоса. В гостиной ни пятнышка, кухня вылизана и сияет чистотой. Отблески витражей играли на белых поверхностях.

— Господи! — Клай огляделся. — Мне просто стыдно звать ребят. Они мигом устроят здесь свинарник.

Лэйси вошла в кухню, неся корзину с чистым бельем.

— Дом просто не узнать, Лэйси, — похвалил ее Алек. Девочка поставила корзину и, сморщив веснушчатый, обгоревший на солнце нос, посмотрела на отца.

— Беспорядок меня достал, — призналась она. Алек улыбнулся.

— Мне он тоже действовал на нервы. Просто у меня не было сил взяться за тряпку.

— Спасибо, крошка О'Нил, — поблагодарил сестру Клай. — Ты всегда сможешь заработать на жизнь горничной, если тебя выгонят из школы.

Алек посмотрел на корзину с бельем. Сверху лежала аккуратно сложенная старая зеленая футболка Анни. Он взял ее в руки.

— Ты ее постирала? — задал он совершенно ненужный вопрос.

Лэйси кивнула.

— Она лежала на твоей кровати.

Алек поднес футболку к лицу, вдохнул и ощутил запах стирального порошка. Сын и дочь переглянулись, и Алек опустил руку.

— Твоя мама часто надевала ее, понимаешь? — обратился он к Лэйси. — Поэтому я оставил эту футболку, хотя избавился от остальных ее вещей. Она напоминала мне об Анни, хранила ее запах. Мне следовало убрать футболку, чтобы ты не смешала ее с остальным грязным бельем. — Алек попытался улыбнуться. — Думаю, теперь я могу ее выбросить. — Он посмотрел на мусорное ведро в углу кухни, но не подошел к нему, а сунул футболку под мышку.

— Но футболка лежала вместе с грязными простынями, — вспылила Лэйси. Она была смущена и пыталась обороняться. — Откуда мне было знать, что ее не надо стирать?

— Все в порядке, Анни, — сказал Алек, — это…

— Я не Анни! — Девочка топнула негой, лицо покраснело. Алек удивленно спохватился. Он и в самом деле назвал дочь именем жены. Он протянул руку, пытаясь коснуться плеча Лэйси.

— Прости меня, милая. Девочка отбросила его руку.

— В следующий раз сам стирай свое вонючее белье!

Она развернулась и вылетела из кухни. Ее быстрые легкие шаги застучали по лестнице. Хлопнула дверь ее спальни.

— Знаешь, ты делаешь это слишком часто, — спокойно заметил Клай.

Алек посмотрел на сына.

— Что я делаю? Называю ее Анни? — Он нахмурился, стараясь вспомнить. — Нет, я этого не делал.

— Спроси об этом ее. — Клай кивком указал на лестницу. — Готов поспорить, что Лэйси назовет тебе точное количество раз.

Алек стащил с себя пиджак и прижался спиной к сиденью машины. Он чувствовал, как пот стекает по шее, по груди, попытался восстановить дыхание. Он должен перестать хватать ртом воздух.

О'Нил припарковал машину, не доезжая до стоянки у школы. Ему требовалось несколько минут, чтобы взять себя в руки, а потом он сможет общаться с людьми. Он почти полгода не видел никого из родителей одноклассников Клая и его учителей. А ведь многие захотят поговорить с ним, сказать хорошие слова о его сыне. Если бы он только сумел удержать на лице вежливую улыбку, кивать в такт и произносить нужные фразы в нужный момент. Господи, ему ни за что не выдержать два часа такой пытки.

Анни часто представляла, как пойдет на выпускной к своим детям. Как бы Анни ни старалась делать вид, что учеба Клая и Лэйси ее не волнует, она гордилась успехами своих детей. Анни наверняка устроила бы настоящий праздник для Клая в этот знаменательный день. «Анни неугомонная мать», — как-то сказал Алеку Том Нестор, и он был прав. Анни всегда старалась дать своим детям то, чего не получила от собственных родителей.

Родители Анни не приехали на ее выпускной в престижную бостонскую школу. «Мы бы приехали, если бы твои оценки были отличными, — объявил ей отец. — Но в последнем семестре ты потеряла право быть членом Национального почетного общества. Это непростительно».

Семья Чейз была очень состоятельной. Отец и мать воспитывали Анни так, чтобы она стала частью избранного общества, чтобы она встречалась с сыновьями их столь же благополучных друзей и знакомых. Если Анни не оправдывала ожиданий, что происходило нередко, родители случайно или намеренно наказывали ее тем, что никак не показывали своей любви к дочери. Когда Алек думал о детстве жены, то всегда представлял себе маленькую девочку с непослушными рыжими кудрями, сидящую в одиночестве в своей комнате, глаза заплаканы, руки сжимают плюшевого мишку. Анни никогда не рассказывала ему ничего подобного, но именно эта картина вставала у Алека перед глазами с того самого вечера, как они познакомились и Алек почувствовал, насколько Анни нуждается в том, чтобы ее любили.

Словно бросая вызов своим родителям, Анни никогда не критиковала сына и дочку и любила их, несмотря ни на что. «Мне было бы все равно, даже если бы они были настолько уродливы, что людей тошнило бы при одном взгляде на них, — говорила она. — Они могли бы быть такими тупыми, что не смогли бы научиться считать до десяти. Но они все равно остались бы моими драгоценными малышами».

Алек вспомнил эту ее маленькую речь. Анни произнесла ее, просеивая муку, чтобы испечь хлеб. Он помнил, что она была в зеленой футболке, рукава высоко засучены, ткань над левой грудью испачкана мукой.

Футболка. Ну почему ему так тошно оттого, что Лэйси ее постирала? Ведь ткань хранила запах Анни только в его памяти. И все же, когда он увидел ее выстиранной среди груды другого белья, Алеку показалось, что он снова потерял Анни.

— Пора тебе повзрослеть. — Эти слова Алек произнес вслух, беря в руки фотоаппарат и выходя из машины. Горячий воздух лип к телу, но налетевший бриз надул рукава рубашки. Он будет думать о маяке или о виндсерфинге. Он должен выдержать церемонию ради Клая.

— Алек!

О'Нил обернулся и увидел Ли и Питера Хэзлтонов, родителей Терри, подружки Клая, направлявшихся к нему. Алек не видел эту супружескую пару со дня похорон Анни.

— Привет! — Он придал лицу выражение, которое считал жизнерадостной улыбкой.

Питер хлопнул его по спине.

— Большой день, да? Мой фотоаппарат сломался. Сделай для нас несколько снимков Терри, договорились?

— Клай никогда меня не простит, если я об этом забуду. — Алек увидел на лужайке Лэйси в группе девочек. — Пойду найду дочь, пора уже занимать места. — Он был страшно доволен собой, найдя удобный предлог, чтобы улизнуть.

Каждый раз, когда Алек видел Лэйси, его сердце болезненно сжималось. Ему отчаянно хотелось снова увидеть Анни, чтобы сравнить их лица и заметить различия. Может быть, тогда бы он перестал всякий раз вздрагивать, когда смотрел на дочь. Она казалась больше похожей на Анни, чем сама Анни. И Алек испытывал неловкость, общаясь с ней. Он не мог смотреть на Лэйси дольше нескольких секунд, его сразу же охватывала печаль.

Алек окликнул дочь, и она направилась к нему. Ее глаза смотрели то в небо, то на газон под ногами, она намеренно и упорно избегала взгляда отца. После размолвки на кухне они не виделись.

— Давай поищем наши места, — предложил Алек, и Лэйси молча пошла за ним следом.

Клай занял для них два места в первом ряду. Алек сидел между Лэйси и полной женщиной, обливавшейся потом и норовившей прижаться к нему бедром. Он подвинулся поближе к Лэйси и уловил запах табака, исходивший от ее волос. Проклятье, ей же всего тринадцать.

Алек вынул фотоаппарат из футляра и стал менять объектив. Лэйси смотрела прямо перед собой на пустую деревянную сцену, и Алек понимал, что именно он должен нарушить молчание.

— Лэйси, прости меня за то, что я назвал тебя Анни. Она лишь пожала плечами.

— Не имеет значения.

— Имеет, потому что Клай сказал, что я сделал это не в первый раз.

Девочка снова пожала плечами, ее глаза уставились на полоску сухой травы перед рядами стульев.

— Я погорячился насчет футболки.

Лэйси отвернулась от него. Она еле заметно раскачивалась, словно слышала ритм, недоступный слуху Алека.

— Когда начинаются занятия в летней школе? — поинтересовался он, пытаясь разговорить дочь, но тут перед ними появился Клай. Он уже надел синюю мантию и шапочку. На лбу выступили капельки пота.

— Правда, хорошие места? — Он протянул руку, и Алек пожал ее, отчего-то почувствовав себя старым от этого жеста. Клай сунул руку под мантию, »извлек листки с речью из кармана брюк и отдал их отцу. — Держи их у себя. Не хочу я пользоваться шпаргалками. — Он легонько дернул сестру за рыжую прядь. — Как дела, крошка О'Нил?

Та только дернула плечом.

— Нормально.

Клай обернулся к сцене. — Пора идти.

Оркестр заиграл что-то бравурное, и выпускники стали занимать свои места. Алек и Лэйси смотрели на них, по-прежнему разделенные напряженным молчанием.

Наконец выпускники расселись, начались торжественные речи. Алек почувствовал, как напряглась Лэйси, когда к микрофону подошел Клай. Ему захотелось обнять девочку, привлечь к себе, но он только сжал руки на коленях, пока выступал его сын. Клай выглядел старше своих лет. Его голос в динамиках звучал ниже и мужественнее, улыбка казалась искренней. Ничто не выдавало его нервозность. Любой бы подумал, что парень импровизирует на ходу, настолько легко лились его слова. Клай говорил о своих одноклассниках и их достижениях. Он на мгновение замялся, а когда заговорил снова, его голос еле заметно дрожал.

— Я благодарен моим родителям, которые всегда любили и уважали меня. Они научили меня верить в собственные силы и думать самостоятельно. — Глаза Клая на мгновение остановились на Алеке, потом он снова посмотрел на остальных. — Моя мать умерла в декабре. И я сожалею только о том, что ее нет с нами, чтобы разделить со мной это мгновение.

У Алека на глаза навернулись слезы. Он почувствовал, что все смотрят на него и Лэйси. Нет, он не покажет свою слабость.

Какая-то женщина наклонилась вперед, чтобы рассмотреть его как следует. На мгновение Алеку показалось, что это та женщина-врач, Оливия. Он тоже подался вперед, чтобы взглянуть на нее. И тут же расстроился, потому что увидел незнакомое лицо.

Ладно, утром он отправится в мастерскую Тома к тому времени, как Оливия закончит урок. Он пригласит ее на обед и наконец задаст все те вопросы, которые не давали ему покоя последние месяцы.

10

Стекло было холодным под ее пальцами. Оливия отложила в сторону стеклорез, зачарованная игрой красок на своих руках. Солнечный свет лился сквозь витражи и падал на рабочий стол фиолетовыми, кроваво-красными, зелеными пятнами, не позволяя сконцентрироваться на работе.

— Вы к этому привыкнете, — сказал Том.

Он протянул ей другой стеклорез с потемневшей от времени ручкой.

— Попробуйте этот.

Оливия взяла инструмент и провела точную прямую линию к центру стекла.

— Вы тренировались, — предположил Том.

— Немного, — кивнула она, просияв от невысказанной похвалы.

Оливия действительно тренировалась каждый вечер после работы, положив стекло на кухонный стол. Первый раз ей пришлось заставить себя, потому что ее ждали статьи в новом «Вестнике неотложной помощи». Но потом ей понравилось, и Оливия спешила вернуться домой, чтобы повозиться со стеклом. Накануне вечером она набросала собственный рисунок на миллиметровой бумаге и теперь вырезала из цветного стекла фрагменты для него.

Она почти закончила с третьей фигурой, когда вошел Алек О'Нил. Он кивнул Тому и уставился на Оливию.

— Я хотел бы поговорить с вами, — сказал О'Нил. — У вас найдется время после урока?

Оливия сняла защитные очки, посмотрела на часы, хотя у нее не было никаких планов.

— Да, — ответила она, поднимая на него глаза. Алек был в застиранных добела джинсах и бледно-голубой рубашке-поло. Но в это мгновение его с ног до головы заливал алый свет.

— В полдень? — предложил он. — Я буду ждать вас в кафе напротив.

Алек зашел на минуту в темную комнату и вскоре удалился, напомнив ей на прощание, что они скоро увидятся. Витраж на двери еще продолжал раскачиваться после его ухода. Оливия смотрела, как стена мастерской становится голубой, потом розовой, потом опять голубой.

Она протянула руку к куску стекла, от которого не могла отвести глаз с самого утра. Оно было темно-зеленым, с волнистой поверхностью.

— Нет, — покачал головой Том. — Только не это. Ручная работа. Слишком тонкое.

— Но оно такое красивое, — Оливия провела пальцами по холодной зеленоватой глади. — Я еще ничего не разбила, Том. Можно мне попробовать?

— Ладно, — неохотно согласился Нестор, кладя стекло перед ней на стол. — Но представьте себе, что это стекло — Алек, ладно? Он такой же уязвимый, как оно. Не знаю, о чем он собрался с вами поговорить, но помните, что с ним надо обращаться осторожно. Договорились?

Оливия посмотрела в синие глаза Тома.

— Договорились, — произнесла она шепотом.

Опустив на глаза защитные очки, она аккуратно поставила стеклорез на зеленую поверхность, нервно облизала губы, затаила дыхание. Но, несмотря на все меры предосторожности и легкость ее прикосновения, стекло разлетелось на мелкие осколки.

Маленькое кафе оказалось битком набито посетителями. Люди в купальных костюмах теснились у стойки, и запах холодных закусок смешивался с запахом лосьона от загара. Оливия почувствовала себя разодетой в легкой юбке в цветочек и зеленой блузке. Она остановилась у стены у самого входа и оглядывала зал в поисках Алека.

— Доктор Саймон!

Она повернула голову на голос, вытянула шею, чтобы заглянуть через плечо стоявшей перед ней женщины, и увидела Алека за одним из маленьких столиков у окна. Она протиснулась через толпу. Алек встал, перегнулся через стол и отодвинул для нее стул.

— Спасибо. — Оливия села, ловя свое отражение в стекле. Ее прямые темные волосы доходили до плеч, и они отросли достаточно, чтобы их можно было перекинуть на одну сторону. Она вспомнила фотографию Анни. Широкая улыбка, грива волнистых волос.

— Народу много, но обслуживают здесь быстро. — Алек повернулся, чтобы посмотреть на меню, написанное мелом на грифельной доске над кассой. — Что закажете?

— Сандвич с индейкой на хлебе из пшеницы грубого помола и лимонад.

Алек встал, вернее вскочил, подошел к стойке и сделал заказ одной из официанток, положив руку ей на плечо. Оливия изучала его со своего места у окна. Около сорока, худощавый, он стал еще стройнее с того вечера в больнице. Загорелый, но под глазами темные круги, щеки ввалились. Волосы очень темные, но даже с такого расстояния Оливия разглядела седину на висках. Алек двигался с изяществом спортсмена, и она решила, что он ведет активный образ жизни, много бывает на воздухе, что позволяет расходовать энергию и сохранять хорошую форму.

Получив стаканы с напитками, Алек двинулся к столику, лавируя в толпе. Оливия решила, что он никогда не улыбается.

Алек поставил лимонад перед ней, отпил из своего стакана и только потом сел. У нее возникло такое чувство, что долго находиться на одном месте Алек О'Нил не любит.

Он посмотрел на нее через стол. Солнце усугубило контраст между светло-голубой радужкой и черным зрачком.

— Я попросил вас о встрече, потому что мне необходимо получить ответы на некоторые вопросы. Я хочу знать, что случилось с моей женой. — Оливия почувствовала, как его колени касаются ее голых коленок, и немного отодвинула стул назад. — Тогда это не показалось мне важным… — продолжал Алек. — Но теперь я все время думаю… — Он потер виски длинными загорелыми пальцами. — Для меня остались белые пятна. То есть я хочу сказать, я попрощался с женой утром на Рождество, и все. — Он опустил глаза и откинулся на спинку, пока официантка ставила перед ними сандвичи. Кадык заходил вверх-вниз по его худой шее, и Оливия поняла, что разговор дается ему с трудом.

— Мистер О'Нил… — начала она, когда официантка отошла.

— Алек.

— Хорошо, Алек. Я отвечу на все ваши вопросы совершенно искренне, и некоторые ответы вам будет нелегко услышать. Возможно, здесь не совсем подходящее место для подобного разговора.

Он огляделся по сторонам, словно впервые увидел шумных посетителей.

— Мой офис недалеко отсюда, — сказал он. — Я сейчас не работаю, но там открыто. Мы можем съесть наши сандвичи там. Вы не против? У вас есть время?

Оливия кивнула.

— Так будет лучше.

Алек принес пакет для сандвичей, они вышли на улицу и направились к стоянке перед мастерской.

— Вы можете ехать следом за мной. — Алек распахнул дверцу темно-синей «Бронко».

Оливия села в «Вольво». Она ехала за ним по шоссе, потом свернула налево. Алек сказал, что у него «офис. Чем он, интересно, занимается? Что он имел в виду, когда сказал, что не работает? Оливия сообразила, что ничего не знает об этом человеке, кроме того, что он был женат на женщине, которой она восхищалась и которую одновременно ненавидела.

Они въехали на стоянку перед небольшим зданием, и Оливия прочитала надпись на вывеске: «Ветеринарная клиника», и чуть ниже: «Алек О'Нил и Рэнделл Олвуд». Так он был ветеринаром? Для нее это было полной неожиданностью.

Алек вышел из машины, держа в руке пакет с сандвичами.

— Давайте проскользнем через заднюю дверь, — предложил он.

Оливия чувствовала себя преступницей, ей захотелось на цыпочках идти по гравию, который хрустел под ногами, пока они обходили здание. Алек открыл дверь, и они вошли в холл, выложенный пластиковыми плитками. По зданию гулко разносился собачий лай.

Алек распахнул первую дверь слева и посторонился, пропуская Оливию вперед. Это был небольшой светлый кабинет. Воздух в помещении застоялся, и Алек повернул ручку кондиционера.

— Я не ожидал, что здесь будет так душно, простите, — извинился он. — Через секунду станет лучше.

— Значит, вы ветеринар, — констатировала Оливия, садясь в красное кожаное кресло, на которое Алек указал ей жестом.

— Угу. — Он протянул ей сандвич с индейкой, завернутый в бумагу, и сел за свой стол.

Стены кабинета были увешаны фотографиями, по большей части изображавшими Киссриверский маяк. Оливия разглядела несколько снимков серфингистов и портрет рыжевато-коричневого щенка кокер-спаниеля, сидевшего рядом с серой персидской кошкой, похожей на ее Сильвию. Оливия хотела было сказать об этом, но увидела, что Алек погружен в собственные мысли, и промолчала.

На окне над его столом висел витраж. Инициалы Алека расположились между хвостом черного кота и распростертыми крыльями чайки. Оливия вдруг представила себе, как Анни дарит мужу свою работу — знак того, что она им гордится.

Алек развернул свой сандвич и разложил бумагу на столе, пригладив ее ладонью.

— Последнее время я не работаю. Я собирался побыть дома только месяц после смерти Анни, но… — Он пожал плечами. — Мой отпуск затянулся.

Оливия кивнула. Она точно знала, сколько времени Алек не работал. В ту ночь, когда он потерял жену, Оливия потеряла мужа.

— Итак? — О'Нил вопросительно посмотрел на нее.

— Что вы хотите узнать?

— Что именно произошло в больнице в тот вечер? Вы сказали, что занимались Анни. В общих чертах я понимаю, что вы имели в виду. Но что конкретно вы делали с ней? — Алек вздохнул и посмотрел на фотографию, стоявшую на столе. С того места, где сидела Оливия, ее невозможно было рассмотреть, но она догадалась, что на снимке Анни и их дети. — Думаю, больше всего мне хочется знать, была ли Анни в сознании, — продолжал Алек, — чувствовала ли она что-нибудь, страдала ли.

— Нет, — ответила Оливия. — Она не страдала и так и не приходила в сознание. Честно говоря, я думаю, что ваша жена и не поняла, что произошло. Возможно, она почувствовала острую боль от пули и сразу же потеряла сознание.

Алек облизнул губы и молча кивнул, приглашая ее продолжать.

— Когда привезли миссис О'Нил, она была в очень тяжелом состоянии. По симптомам я смогла сразу определить, что пуля попала в сердце. Операция была единственным возможным выходом.

— Вы ее оперировали?

— Да. Вместе с Майком Шелли. Он заведует отделением неотложной помощи. Его специально вызвали в больницу.

— Разве с таким ранением Анну не следовало отправить в Норфолк, в больницу Эмерсона?

Оливия застыла. Она будто снова услышала голос Майка Шелли. «Ее и в самом деле надо было отправить в Норфолк. А так ее кровь будет на твоих руках».

— При обычных обстоятельствах вашу жену действительно следовало бы отправить в Норфолк. Но на дорогу ушло бы слишком много времени. Она бы умерла по дороге. Немедленная операция была ее единственным шансом.

— Значит, вам пришлось… оперировать ее прямо там?

— Да. Когда я… Вы в самом деле хотите все это услышать? Алек отложил сандвич.

— Я хочу знать все.

— Ее сердце перестало биться. Я смогла обхватить его рукой и закрывала пальцами отверстия от пули. И тогда сердце вашей жены снова начало сокращаться. — Оливия невольно подняла руку. Алек посмотрел на нее, и что-то дрогнуло в нем самом. Оливия увидела, как его взгляд остановился, и торопливо заговорила, опустив руку на подлокотник: — У меня появилась надежда, что она выкарабкается. Я думала, что мы сумеем зашить пулевые отверстия, и тогда все будет в порядке.

Она объяснила, как Майк Шелли пытался зашить выходное отверстие от пули. Оливия помнила ощущение от крови, сочившейся из-под ее пальца. Она до сих пор просыпалась по ночам, включала свет, чтобы удостовериться, что ее рука не липкая от крови. Оливия вдруг испугалась, что сама расплачется. Слезы были совсем близко. Она глубоко втянула носом воздух, пытаясь остановить их.

— Ясно, — сказал Алек. Его голос был лишен каких-либо эмоций. — Судя по вашим словам, для Анни было сделано все возможное.

— Да.

Он словно осел в своем кресле.

— Я почти ничего не помню о том вечере. — Алек не смотрел на Оливию. Его взгляд устремился к какой-то невидимой точке в пространстве между ними. — Наверное, кто-то позвонил нашей соседке Ноле, потому что она приехала за нами и отвезла в больницу. Хотя я совершенно не помню, как мы ехали. Дети были со мной, но и этого я тоже не помню. — Алек поднял глаза на Оливию. — У меня такое чувство, что в тот вечер вам тоже пришлось нелегко.

— Это так. — Она решила, что лицо выдало ее.

— И даже теперь вам трудно об этом говорить.

— Вы имеете право знать. Алек кивнул.

— Я вам благодарен и за то, что вы сделали в тот вечер, и за то, что нашли время поговорить со мной. — Он кивком указал на нетронутый сандвич. — Вы так и не поели.

Оливия посмотрела на пакет из плотной бумаги.

— Я съем его на ужин, — ответила она, но Алек ее не слушал. Он не сводил глаз с фотографии на столе.

— Мне только хотелось, чтобы у меня была хоть одна минута, чтобы я смог попрощаться с ней, — прошептал Алек и перевел взгляд на руку Оливии, на которой блестело обручальное кольцо. — Вы замужем?

— Да.

— Проводите каждую минуту с вашим мужем так, словно это последняя минута в вашей жизни.

— Видите ли, мы разошлись. — Оливия поерзала в кресле, почувствовав себя виноватой. Она и Пол живы и здоровы, но все-таки не вместе.

— Да? Это хорошо для вас или плохо?

— Ужасно.

— Простите. И давно вы разошлись?

— Полгода назад.

Если Алек и сопоставил свои полгода вдовства и полгода жизни Оливии без мужа, то вида он не подал.

— Вы были инициатором или муж?

— Так захотел мой муж. — Оливия посмотрела на свою руку. Она машинально вертела кольцо с бриллиантом. — У него была другая женщина. — Она сама не знала, как далеко зайдет этот разговор. — На самом деле, это трудно назвать романом. Они не… Это были платонические отношения. Они едва были знакомы. Думаю, это была скорее фантазия, чем реальность. И потом, ее больше нет на Внешней косе. Эта женщина… уехала. Но муж все еще расстроен из-за этого…

— Как вы думаете, есть ли у вас шанс восстановить семью?

— Надеюсь на это. Я беременна. Алек удивленно посмотрел на нее.

— Всего одиннадцать недель, — пояснила Оливия. Он недоуменно поднял бровь.

— Мне показалось, вы говорили о шести месяцах в разлуке…

— Ну… — Оливия залилась краской. — Муж один раз оставался на ночь.

Алек в первый раз улыбнулся, и Оливия увидела, насколько он хорош собой. Мрачное выражение портило все впечатление. Она смущенно улыбнулась в ответ.

Дверь со скрипом распахнулась, и в кабинет заглянула молодая женщина.

— Алек? — Вошедшая была в белом халате и джинсах, длинные темные волосы заплетены в косу. Она посмотрела на Оливию, потом снова на Алека. — Прошу прощения, я не знала, что у тебя посетительница. Ты приступил к работе?

Если бы… — Алек, не переставая улыбаться, встал, обошел стол, поцеловал женщину в щеку и представил Оливию. — Это Оливия Саймон. Она дежурила в больнице в тот вечер, когда умерла Анни.

— Да? — Женщина погрустнела и повернулась к Оливии. — Меня зовут Рэнди Олвуд.

— Рэнди мой партнер, — добавил Алек.

— Я бы этого не сказала, — отшутилась Рэнди, — в последнее время мне приходится всем заниматься в одиночку.

Алек кивнул Оливии, как будто давая ей знак, что разговор окончен. Она тут же встала.

— Мне нужно поговорить с тобой, Алек, — объявила Рэнди, как только тот направился к двери.

— Хорошо, — он придержал дверь, пропуская Оливию, — я вернусь через минуту.

О'Нил проводил Оливию до машины.

— Еще раз спасибо за то, что поговорили со мной. Удачи вам с вашим мужем.

— Спасибо, — Оливия повернулась и взглянула ему в лицо.

— А ваш муж знает… — Алек опустил взгляд на живот Оливии, — что произошло в ту ночь, когда он заглянул на огонек?

Оливия покачала головой.

— Нет.

— Он в курсе, что вы по-прежнему любите его?

— Думаю, да. — Знает ли это Пол? Между ними произошло столько неприятного, что он мог и забыть об этом.

Алек открыл ей дверцу машины.

— Скажите ему об этом, ладно?

Оливия села за руль и, выезжая со стоянки, помахала Алеку рукой. Она не помнила, когда в последний раз говорила Полу, что любит его. Может быть, в тот вечер в апреле? Наверное, она это сказала, но сама не помнила об этом. Последние несколько месяцев она избегала воспоминаний о той ночи.

Это было в самом начале апреля в четверг. Пол заехал, чтобы забрать что-то из своих вещей. Что именно, Оливия не помнила. Да это было и неважно. Она уже легла, но еще не спала, когда услышала, как он входит в дом. Сначала Оливия рассердилась. Какая наглость! Он ведет себя так, словно еще живет здесь. Но гнев мгновенно сменился радостью. Она увидит его, поговорит с ним. Ей так одиноко в опустевшем доме…

Оливия лежала очень тихо, пока Пол прошел через гостиную и поднялся на второй этаж. Он зашел в спальню и присел на край широкой кровати.

— Прости, что беспокою тебя в такое время, — извинился он. — Но мне нужно кое-что забрать, и я сразу же уйду.

Оливия посмотрела на него. В спальне было темно, но ей показалось, что она видит нежность в его глазах. Он сидел на их кровати, совсем рядом, его бедро прижималось к ее ноге. Она протянула руку и положила ему на колено, благодарная за то, что он не попытался отодвинуться.

— Тебе незачем торопиться, — прошептала она.

Пол провел большим пальцем по ее ладони, поощряя Оливию, и она, не стесняясь, положила его руку на свою обнаженную грудь.

Он промолчал, но Оливия почувствовала, как его пальцы ласкают ее сосок. Она стала расстегивать пряжку ремня на его брюках. Она думала только о том, что слишком торопится, ведет себя слишком вызывающе, но не могла остановиться. Она слишком долго жила без него.

Пол осторожно высвободил руку, снял очки, методично сложил дужки и положил их на прикроватную тумбочку. Он нагнулся и нежно поцеловал ее в губы. Потом начал раздеваться, неторопливо, аккуратно складывая рубашку, брюки. У Оливии сердце едва не выскакивало из груди от предвкушения. Но это было не просто ожидание близости, этот момент таил множество скрытых возможностей. Она втайне надеялась на его возвращение. Когда Пол лег рядом с ней, Оливия улыбнулась. Добро пожаловать домой.

Сначала его прикосновения были скованными, осторожными, словно он забыл, кто она такая и что ей нравится. Оливия не чувствовала его возбуждения и от разочарования даже закусила губу. Она что-то делала не так. Ей не удалось пробудить в нем желание. Былая неуверенность в себе вернулась к ней. А она-то думала, что все ее страхи остались в прошлом.

Но руки Пола двигались все увереннее, лаская ее тело, и вскоре Оливия заняла свою любимую позицию сверху. Они занимались любовью упоительно медленно, по возможности отодвигая наступление финала. Она не хотела, чтобы это кончалось. Пока они были едины, Оливия могла представлять, что все в порядке, что они вместе не только в это мгновение, но не расстанутся и завтра, и через неделю, и через год.

Когда все закончилось, она заплакала, уткнувшись в его плечо. Пол погладил ее по волосам.

— Прости меня, Лив, — сказал он.

Оливия приподнялась на локте, чтобы посмотреть на него, не слишком хорошо понимая, за что он просит прощения.

— Останься, прошу тебя, — попросила она. Пол покачал головой.

— Нам не следовало этого делать. Теперь тебе будет только тяжелее.

— Ты все еще думаешь о ней. — Оливия постаралась говорить без осуждения.

— Да. — Пол сел на кровати и потянулся за очками. — Я понимаю, что это безумие. Я знаю, что Анни умерла, но она словно лишила меня рассудка. Я перестал бороться с этим, я сдался.

Оливия тоже села, придвинулась к мужу, оперлась подбородком о его плечо, положила руку ему на спину.

— Может быть, тебе стоит вернуться домой, — тихо сказала она. — Если бы мы попытались снова жить вместе, возможно, тогда ты бы смог забыть эту женщину.

— Это бесполезно и нечестно по отношению к тебе.

— Позволь решать мне самой. Я бы хотела попробовать, Пол. Мы только что занимались любовью, и это было замечательно. Именно это нам требуется, чтобы… — Оливия едва не сказала «изгнать дьявола», но удержалась, — помочь тебе забыть ее.

— Ничего не выйдет, Лив. — Пол натянул трусы и встал, не отводя глаз от окна, за которым лежал темный пляж. — Когда мы занимались любовью, я не мог возбудиться, пока не представил, что ты — это Анни. — Он повернулся к ней. — Ты этого хочешь?

Оливия расплакалась. Она поспешно натянула на себя одеяло, чтобы прикрыть наготу.

— Что в ней было такого необычного? — спросила она. — Что в ней было такого, чего мне не хватает?

— Не плачь, Лив, не надо. — Пол нагнулся к ней и обнял, словно капризного ребенка.

Она подняла на него глаза.

— А тебе когда-нибудь было хорошо со мной? Или ты только притворялся, чтобы не обидеть меня?

Пол был ее первым и единственным любовником, и, хотя тот возраст, в котором любовью занимаются впервые, остался у Оливии далеко позади, секс скорее пугал ее. Но нежное терпение Пола очень помогло ей справиться со своими страхами. Он повышал ее уверенность в себе, придумывая очаровательные комплименты, а потом сказал абсолютно искренне, что она стала совершенно неудержимой в постели. У Оливии отлегло от сердца, когда она поняла, что способна на страсть и желание. Слишком долго она считала, что эта область человеческих отношений для нее закрыта.

— Разумеется, мне было хорошо с тобой, — ответил ей Пол той апрельской ночью. — То, что происходит со мной сейчас, не имеет никакого отношения к сексу. — Пол снова отвернулся к окну, тяжело вздохнул и потер руками лицо. — Прости, что я сказал тебе такое об Анни. — Он покачал головой, его голос звучал напряженно. — Ты этого не заслужила.

Оливия не находила слов, чтобы спасти те робкие искры близости, которые еще тлели между ними. Поэтому она молча смотрела, как муж одевается. Он наклонился, чмокнул ее в макушку и ушел. Она слышала, как он ищет в «кабинете то, за чем приезжал. Потом Пол вышел из дома, тихо закрыв за собой дверь. Ушел. Он вывел машину на дорогу и уехал. Оливия слышала, как его автомобиль повернул на Маллард-Ран.

Она смогла заснуть только через два часа. И только спустя две недели выяснилось, что из того семени, которое Пол мечтал отдать Анни, в ней зародилась новая жизнь.

Алек не удивился, когда увидел, что Рэнди ждет его в кабинете. Последние полгода он избегал ее, хотя изредка сталкивался с ней то в магазине, то в «Морской утке». Он всегда старался сократить их встречи, а потом начал избегать коллегу, заметив, что сострадание в ее глазах сменяется нетерпением. Но на этот раз ему некуда было бежать..

— Сядь, Алек.

Рэнди расположилась в красном кресле, в котором недавно сидела Оливия, так что Алек устроился за своим столом.

— Мне было так приятно сегодня увидеть тебя на рабочем месте, — сказала Рэнди.

— Послушай, Рэнди, мы с доктором Саймон пришли сюда, чтобы поговорить о вещах, которые невозможно обсуждать в кафе.

— Когда ты приступишь к работе, Алек?

Очень неприятно, что она так прямо задала этот вопрос. Теперь ему не вывернуться.

— Не знаю, — так же прямо ответил он.

— На что, черт побери, ты живешь? Откуда у тебя деньги, чтобы кормить детей? Как ты планируешь заплатить за обучение Клая в колледже?

— Это для меня не проблема.

— У тебя что, крыша поехала?

— Мне нравится не работать, Рэнди. Это позволяет мне много времени заниматься спасением маяка.

Рэнди откинулась на спинку кресла и нахмурилась.

— Алек, ты выводишь меня из себя. Он улыбнулся.

— И спрячь эту свою снисходительную улыбку, — потребовала она и тут же улыбнулась сама. — Ах, Алек, если б ты знал, как мне тебя не хватает и как я беспокоюсь за тебя. А ты взял и все свалил на меня. Ты сказал, что тебя не будет месяц, и вот уже почти год я разбираюсь со всем одна.

— Еще нет и шести месяцев, и ты не одна, — возразил Алек. — Разве Стив Мэтьюз не работает?

Она нетерпеливо махнула рукой.

— Не в этом дело.

Алек встал, обошел стол и прислонился к нему. Он решил держаться поближе к дверям.

— Рэнди, если тебе и в самом деле так тяжело, скажи, и мы найдем еще кого-нибудь, кто будет тебе помогать. Я не хочу, чтобы ты перенапрягалась.

Она вздохнула и съежилась в кресле.

— Я справлюсь. Я просто подумала, может, стоит попытаться сыграть на твоем чувстве вины?

Рэнди встала, и Алек понял, что она сдалась. Рэнди подошла к нему, они обнялись. И Алек вдруг удивился, почувствовав прикосновение ее упругой груди, ее душистые волосы у своей щеки.

Он мягко отстранился.

— Давненько я не обнимал женщину. В глазах Рэнди мелькнула искорка.

— Мне не терпится познакомить тебя с моей подругой, Алек, — сказала она.

Он только отрицательно покачал головой.

— Она бы тебе понравилась. Тебе уже пора выбираться из берлоги. В мире полно одиноких женщин, а ты теперь свободный мужчина.

Слово «свободный» подействовало ему на нервы.

— Слишком рано, — холодно ответил он.

— А как насчет этой женщины-врача? Она симпатичная и…

— Доктор Саймон замужем и ждет ребенка.

— Неужели ты не тоскуешь без секса? — Это был откровенный вопрос.

— Я тоскую без Анни, — бросил он, неожиданно рассердившись, и Рэнди невольно сделала шаг назад. — Это не игра в бутылочку, Рэнди. Я потерял жену. Это все равно что потерять правую руку. Анни никто никогда не заменит.

— Я знаю об этом, — прошептала Рэнди, в ее глазах заблестели слезы.

— Не торопи меня, ладно? — Алек взял со стола ключи и направился к двери.

— Алек, — окликнула его Рэнди, — не сердись, пожалуйста.

— Я не сержусь. — Он открыл дверь и посмотрел на нее. — Я не жду, что ты поймешь. Все слишком сложно…

Когда Алек подошел к машине, пот лил с него градом. Он посидел немного, не закрывая дверцу, давая возможность кондиционеру выгнать из салона горячий воздух. Потом Алек выехал на шоссе и направился на север. Очень скоро он добрался до Киссривер. В это время дня на маяке могли быть туристы, но он умел избегать встречи с ними.

Алек свернул на петляющую в лесу дорогу, ведущую к маяку. Ему пришлось остановиться и пропустить дикого мустанга, статного черного жеребца, которого он лечил прошлой осенью, решившего пересечь дорогу перед его автомобилем. Алек ехал до тех пор, пока не очутился на маленькой стоянке, окруженной низкими плотными кустами восковницы. Он вышел из машины и направился по тропинке к маяку.

Океанские волны разбивались о мол, брызги долетали до Алека и дождем падали на лицо. Маяк возвышался над ним, слепя белоснежным кирпичом, выщербленным временем. Дети играли на узком полумесяце пляжа, вокруг бродили туристы. Кое-кто читал сведения о маяке, вывешенные на стендах, другие стояли, задрав голову к небу, и смотрели на чугунную галерею на самой верхушке маяка.

Алек постарался незамеченным проскользнуть к низкой белой двери в основании маяка. Он оглянулся на старый дом смотрителя. Судя по всему, в эту субботу никого из Службы заповедников не было. Отлично. Он достал из кармана ключ, сунул в замочную скважину, повернул. Дверь нехотя подалась. Мэри Пур дала этот ключ Анни много лет назад, и она им очень дорожила, ревниво не выпуская из своих рук.

Алек вошел внутрь и запер за собой дверь. В маленьком холле было темно и очень холодно. Где-то наверху гомонили птицы. Алек не видел их, но слышал эхо от шума их крыльев.

Он начал подниматься наверх по винтовой лестнице, не останавливаясь у прямоугольных окон, отмечавших площадку каждого из шести этажей. Когда Алек добрался до узкой комнатки под фонарем, он тяжело дышал. Он совсем забросил занятия спортом.

Алек открыл дверь, вышел на залитую солнцем галерею, сел, прижавшись спиной к стене, чтобы его не заметили снизу, и вдохнул влажный, соленый воздух.

Всюду, насколько хватало глаз, расстилалась поверхность океана. Он ясно видел мол, и это заставило его вспомнить похороны и то оцепенение, которое владело им тогда. С того момента, как Оливия Саймон сказала ему, что Анни умерла, он перестал что-либо чувствовать. Слез не было, ему не хотелось плакать. Нола помогла ему все уладить. Она все время всхлипывала, вспоминая, как умела все организовать Анни, как ей удавалось сплотить людей в тяжелую минуту. А он что-то бормотал в ответ, укрытый надежной капсулой своего бесчувствия.

Отпевание проходило в самой большой церкви в северной части Внешней косы, но даже она не вместила всех желающих проститься с Анни. Кто-то потом говорил ему, что люди стояли даже на ступеньках и на стоянке перед церковью.

Алек сидел между Клаем и Нолой. Лэйси отказалась присутствовать на похоронах матери, и Алек не стал ее заставлять, хотя все спрашивали, почему ее нет. Он был не совсем в себе и не понимал, что его ответ: «Она не захотела прийти» казался странным.

Приехала даже мать Анни, но Алек не предложил ей сесть рядом, хотя Нола умоляла его помириться с тещей.

— Анни никогда не допустила бы, чтобы ее мать сидела в задних рядах, — прошептала она ему на ухо.

— Я не хочу видеть эту женщину, — ответил Алек, делая над собой усилие, чтобы не одергивать Клая, обернувшегося назад, чтобы рассмотреть бабушку, которую он никогда прежде не видел.

Алек слушал, как люди вспоминали, сколько хорошего сделала для них Анни. Они по очереди поднимались на кафедру перед собравшимися. Последним слово взял мэр. Он вспомнил о том, как Анни выбирали «женщиной года» четыре раза подряд, как она подарила витражи библиотеке и общественному центру, как она сражалась за права тех, кто не мог сам защитить себя.

— Она была нашей Святой Анной, — сказал он. — Мы всегда знали, что можем обратиться к ней за помощью. Она не знала слова «нет».

Алек слушал все это, окруженный защитной стеной, которую сам воздвиг вокруг себя. Ему не понравились перечисление заслуг Анни, упоминания о ее необыкновенной отзывчивости и щедрости. Именно ее безотказность ее убила.

Почти все собрались позже на берегу возле Киссриверского маяка, чтобы посмотреть, как Алек и Клай пройдут по молу, неся в руках урну с прахом Анни. Только когда Алек перевернул урну и с ужасом увидел, как ветер подхватил пепел и понес его прочь, тупое оцепенение сменилось разрывающей душу болью. От его Анни остался только прах, а он так легко расстался с ним. Он долго смотрел в океан, пока Клай не потянул его за рукав.

— Давай вернемся, папа.

Когда они снова оказались на берегу, Алек рыдал, опираясь на плечо сына. К нему протянулись руки, его окружили друзья. Клай, Нола, Том, Рэнди, кто-то еще. Они стояли вокруг него плотной толпой, Алек оказался в самом центре, отчаянно одинокий.

Алек нагнулся и посмотрел с галереи вниз. Океан подобрался ближе к маяку, чем это было в прошлый раз, или ему только так показалось. Что бы ни придумала Служба заповедников для его спасения, им лучше поторопиться.

Он похлопал по карману, где лежал ключ от маяка. Мэри! Его словно осенило. Как только он вернется домой, сразу позвонит этому журналисту, Полу Маселли, и скажет, что тот должен поговорить с Мэри Пур. Алек надеялся, что старая женщина жива и не потеряла способности ясно мыслить. У нее наверняка найдется множество интересных историй. Вполне вероятно, что Полу не понадобятся никакие другие источники, если Мэри сумеет ему помочь.

Алек встал и глубоко вдохнул соленый воздух. Он чувствовал себя лучше, хотя голос Рэнди, говорившей о том, что он теперь «свободный мужчина», все еще звучал у него в ушах. Алек покачал головой. «Рэнди просто не понимает, — сказал он самому себе. — Я не должен на нее сердиться».

Он подумал об Оливии. Муж ушел от нее ради иллюзии. Она-то понимала, что чувствует Алек. Он догадался об этом по тому, как она с ним говорила, в ее глазах он увидел сочувствие. Оливия Саймон поняла про него все.

11

Пол лежал в кровати и смотрел на потолок, залитый цветными узорами. Было шесть часов вечера, его самое любимое время в этой комнате. Солнце светило в окна под таким углом, что разноцветные рыбы с витража перемещались на потолок. Их пропорции чуть искажались, но переливы зеленого, синего и золотого оставались неизменными. Пол мог пролежать до темноты, глядя на них.

Он провел так не один вечер, но в этот раз ему не терпелось дождаться темноты и уснуть. Он хотел забыть звонок Алека О'Нила. Он бы с радостью сделал вид, что никакого звонка просто не было, он не снимал трубку в кухне и не слышал энтузиазма в голосе Алека. Как этот О'Нил может заниматься делами, казаться таким довольным, радоваться жизни? Алек сообщил, что у него появилась идея. Жаль, что это раньше не пришло ему в голову. Пол может взять интервью у старой смотрительницы маяка Мэри Пур. Ее рассказ поможет ему написать брошюру.

Пол молчал, пораженный до глубины души. Ну разумеется, мрачно подумал он, почему ему вместо этого интервью просто не лечь голышом на гвозди?

— Мэри сейчас живет в доме престарелых в Мантео, — продолжал говорить Алек. — Моя жена раньше навещала ее там, и, когда Анни была там в последний раз — около полугода назад, — Мэри мыслила совершенно здраво.

Пол не мог придумать причину, чтобы отказаться от этого интервью. Он сам расставил себе ловушку в то утро, когда позвонил Ноле Диллард и напросился работать в комитете по спасению маяка. Но, может быть, Мэри Пур его не вспомнит? Несмотря на все ее здравомыслие, она была очень старой женщиной и не видела его много лет.

Пол уже собрался сказать Алеку, что у него изменились обстоятельства и он не сможет больше помогать обществу, но притяжение маяка оказалось сильнее. Пол ответил, что непременно встретится с Мэри Пур. Он поедет в дом престарелых, как только сможет. Потом он повесил трубку, ушел в спальню и улегся на кровать, чтобы игра цвета успокоила его.

Снова зазвонил телефон. Пол снял трубку аппарата, стоявшего на ночном столике.

— Я тебе не помешала? — спросила Оливия.

— Нет. — Пол снова лег на спину, прижимая трубку к уху. Цветной рисунок на потолке стал более размытым, немного сполз к стене.

— Я просто позвонила узнать, как у тебя дела.

— Нормально, — ответил он. — А ты как?

— В порядке. Сегодня вечером работаю в приюте для женщин.

— Еще не бросила это место? — Полу было неприятно, что его жена работает в приюте. Анни делала это, искренне желая помочь. Мотивов Оливии Пол не понимал. Иногда ему представлялось, как с Оливией там происходит нечто ужасное. Может быть, там появится еще один сумасшедший. Мысль о том, что ее могут ранить или убить, пугала его до такой степени, что он сам удивлялся.

— Нет, не бросила. Бываю там раз в неделю. — Оливия замялась. — Честно говоря, я позвонила, чтобы сказать, что все еще люблю тебя.

Пол закрыл глаза.

— Не надо, Оливия, — попросил он. — Я не стою этого.

— Я не забыла, как мы жили раньше.

Он почувствовал себя негодяем. Оливии приходилось так тяжело. Она рассчитывала на него, зависела от него. В больнице его жена могла быть сильной и уверенной в себе, но, как только она расставалась со стетоскопом, становилась уязвимее и слабее многих других женщин.

— Пол?

— Я слушаю.

— Прости меня. Я не хотела, чтобы ты чувствовал себя виноватым. Мне просто хотелось напомнить тебе о моей любви.

— Да, спасибо.

Оливия помолчала немного, потом попрощалась. Повесив трубку, Пол поморщился, недовольный собой. Проклятье! Ну что он должен был ей ответить? Она просто подставляется в очередной раз, чтобы он сделал ей больно.

Пол подумал о том, что можно сказать жене правду. Сначала она расстроится, но потом все поймет. Она будет знать, что его чувства к Анни были не плодом его воображения, не наваждением, не одержимостью. Ему становилось не по себе каждый раз, когда он слышал от Оливии это слово, хотя едва ли она была виновата в том, что думала именно так. Пол сам позволил ей поверить в это.

Он множество раз брал у Анни интервью, тянул время, откладывая неизбежное написание статьи. Иначе у него не осталось бы никаких законных оснований, чтобы видеться с ней. Эти беседы были для него мучительными. Полу приходилось соблюдать дистанцию, обдумывать каждое слово, сидя за столиком в ресторане, хотя ему хотелось коснуться щеки Анни или пряди ее удивительных волос. Но он держал себя в руках и не переходил границу дозволенного. По выражению глаз Анни он понял, что ему следует вести себя официально.

Пол записывал все интервью на пленку, несмотря на ее сопротивление. «Пообещай мне, Пол, что ты будешь разговаривать со мной так, словно мы никогда раньше не встречались, как будто мы совершенно чужие друг другу», — попросила Анни. И Пол старался изо всех сил. Теперь он боялся слушать эти пленки, ему было страшно услышать ее живой хрипловатый голос с бостонским акцентом.

Анни все время говорила об Алеке. Пол ненавидел эти рассказы, потому что у Анни всегда теплел голос, когда она упоминала имя мужа. Ему незачем слушать истории об Алеке, заявил ей тогда Пол. Муж — это вовсе не обязательная часть интервью. Но Анни не сдавалась и продолжала вспоминать забавные случаи из их семейной жизни, окружая себя словами, словно доспехами. Пол позволил ей держаться на расстоянии, защищаться. До того памятного вечера, когда он больше не смог ей этого позволить.

В тот холодный вечер за пять дней до Рождества Пол приехал в мастерскую Анни. Он не планировал этого заранее, во всяком случае, сознательно. Пол оставил машину на небольшой стоянке и посмотрел на окна мастерской. Внутри горел свет, и витражи словно ожили. Пол подошел к парадной двери. У него кружилась голова, то ли от буйства красок, то ли от волнения.

Через стеклянную дверь он видел Анни, склонившуюся над столом, ее рука медленно двигалась в тени цветного абажура. Дверь оказалась незапертой, он вошел. Анни удивленно подняла на него глаза, и Пол понял, что она немного испугана. Она была одна в этот поздний час в теплой, уютной, наполненной красками мастерской. Между ними больше не было спасительного ресторанного столика. Анни, вероятно, поняла, что Пол больше не позволит ей кормить его историями об Алеке и их семейной жизни, чтобы отвлечь. Он видел страх в ее глазах. Пол только не знал, его она боится или себя.

— Пол! — Анни откинулась на спинку стула и попыталась улыбнуться.

— Продолжай работать, — попросил он. — Я хочу посмотреть.

Она не шевельнулась. Ватный тампон застыл в ее руке. Пол подвинул стул к концу стола и сел.

— Продолжай, — повторил он.

Анни окунула вату в чашку с черной жидкостью, потом аккуратно провела им по выступающим линиям рисунка на абажуре. Она была в зеленых вельветовых брюках и толстом свитере ручной вязки из неотбеленной шерсти. Волосы упали ей на руку, распластались по столу, по стеклу.

Пол несколько минут смотрел, как она работает, и только потом заговорил:

— Я люблю тебя, Анни.

Эти слова разорвали тишину.

Она взглянула на него, убрала волосы назад.

— Я знаю. — Анни вернулась к работе, но потом снова подняла голову. — Тебе лучше уйти, Пол.

— Ты действительно хочешь, чтобы я ушел?

Она тут же опустила глаза на абажур. Потом Анни отбросила в сторону ватный шарик и переплела пальцы.

— Пол, прошу тебя, не усложняй ситуацию.

— Если ты уверена, что я должен уйти, только скажи мне об этом, и я исчезну из твоей жизни.

Анни закрыла глаза, и Пол протянул руку, коснулся ее пальцев. Они были холодными, напряженными.

— Анни, — позвал он.

Она снова посмотрела ему в глаза.

— Я благодарна тебе за то, как ты провел интервью, — начала Анни. — Ты не вспоминал прошлое, не пытался… воспользоваться ситуацией, хотя я понимала, что именно этого тебе и хочется.

— Мне так хотелось быть с тобой, а не…

— Но ты справился, — прервала его Анни. — Мы оба справились. Так зачем же ты пришел сюда и разрушаешь то, на что ушло три месяца борьбы с собой?

— Потому что я схожу с ума, Анни. Я думаю только о тебе.

Она вырвала руку и положила ее на колено.

— У тебя есть жена, думай о ней. А у меня есть муж. Пол покачал головой.

— Я ужасно обращаюсь с Оливией с тех пор, как мы приехали на Внешнюю косу.

— Ты должен заботиться о ней и забыть меня. Вот смотри, — Анни открыла ящик стола, достала аптекарскую резинку и надела ему на запястье. — Каждый раз, когда станешь думать обо мне, сделай вот так. — Она оттянула резинку и отпустила. Та больно щелкнула по коже Пола. Он поморщился. — Ты очень скоро забудешь меня.

Пол улыбнулся.

— Все так просто, да? — Он посмотрел на свое запястье, потер покрасневшую кожу. — Ты тоже будешь носить такую?

— Мне это не нужно, — просто ответила Анни. — Когда я думаю о тебе, я сразу вспоминаю Алека. Мой брак всегда для меня на первом месте. Мне скоро сорок, и мои приоритеты давно определились. Не думай обо мне, Пол. Выйди из этой двери, закрой ее и забудь о моем существовании.

Он встал.

— Я никогда не смогу забыть тебя. — Пол стащил с руки резинку и бросил ее на стол. — И это мне тоже не нужно.

Мысли о тебе причиняют мне достаточно боли. Но я уйду. Меньше всего на свете мне хочется причинить боль тебе.

Пол нагнулся, чтобы поцеловать ее макушку. Рыжие волосы были такими мягкими под его губами. Он пошел к двери, исполненный решимости уйти не оглядываясь.

— Пол!

Он обернулся. Анни встала, скрестила руки на груди. Пол видел, как она борется с собой.

— Я не хочу, чтобы ты уходил. Ты можешь просто… обнять меня?

Пол вернулся к ней и нежно привлек к себе. Анни прижалась к нему, от ее волос пахло солнцем. Она вздохнула, обняла его, по ее телу пробежала дрожь, и Пол почувствовал это.

Он поднял руку и коснулся ее шеи. Пульс лихорадочно бился под его пальцами.

— Я хочу любить тебя, — сказал он.

Анни откинула голову назад, чтобы взглянуть ему в лицо. Между ее бровями пролегла складка.

— Это опасное место для занятий любовью. Здесь всюду стекло. Осколки летят на пол, застревают в ковре…

— Тс-с, — Пол прижал палец к ее губам. — Мне все равно. — Он нагнулся, чтобы поцеловать ее, и не удивился, когда Анни ответила на его поцелуй.

Сделав шаг назад, она потянулась к выключателю, но он перехватил ее руку.

— Оставь свет, я хочу видеть тебя.

— Это стеклянный дом, Пол. — Она вырвала руку. Разумеется, Анни была права. За окнами лежала темнота, и с улицы будет видно все, что происходит в мастерской, даже сквозь витражи.

Анни выключила свет и повела его за собой. Они прошли в дальний конец комнаты, где на белых стендах висели фотографии. Проходя между ними, Анни включала небольшие светильники над снимками, создавая вокруг них с Полом мягкое сияние. Она села на пол, спиной к стене.

Пол уже хотел опуститься рядом с ней, когда неожиданно его глаз упал на ближайшую фотографию. На них без улыбки смотрел Алек О'Нил. По спине Пола пробежал холодок. Все-таки он сел рядом с Анни. Когда она притянула Пола к себе, его тревога исчезла.

Раздевая Анни, Пол смотрел на ее лицо. В синих глазах плескалось желание, то самое желание, которое она старательно скрывала во время интервью.

— Я только хочу, чтобы ты обнял меня, — шепнула Анни, но не остановила Пола, когда тот расстегнул на ней лифчик. Она встала на колени, чтобы расстегнуть брюки, и Пол помог ей снять их. Ее тело оказалось мягким и полным, чего Пол не ожидал, и в нем ему захотелось утонуть.

Он уложил Анни на ковер и снова поцеловал, потом опустил голову, чтобы взять в рот сосок. Анни придержала его за подбородок и заставила посмотреть ей в лицо.

— Ты не мог бы удовлетвориться тем, что просто полежишь рядом со мной? — спросила она.

Пол медленно покачал головой. Он ласкал ее, целовал и гладил, и сопротивление Анни постепенно ослабело.

Он испытал радость, когда все закончилось, и он лежал, обнимая Анни, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. Ему показалось, что они лежат так очень долго, и он не сразу понял, что Анни плачет.

— Что случилось? — Пол поцеловал ее глаза. Анни резко оттолкнула его и закрыла лицо руками.

— Я такая дура, — пробормотала она.

— Нет, Анни, не говори так и даже не думай.

Она села и отодвинулась в угол, прижимая к себе одежду, прикрываясь ею. Анни горько рыдала, уткнувшись лицом в свитер. Пол попытался погладить ее по плечу, но она застыла от его прикосновения. В неярком свете он увидел седину в ее волосах, серебристые пряди в рыжих кудрях. Они делали ее еще уязвимее.

Пол погладил Анни по волосам. Он не знал, что сказать, кроме того, что он любит ее. Пол снова и снова повторял это, а Анни все плакала, закрыв лицо руками.

— Анни, перестань плакать, — взмолился он. — Скажи. что злишься на меня. Скажи хоть что-нибудь.

Она не отвечала, и в этой гнетущей тишине Пол начал одеваться. Он выключил свет над фотографией Алека, а потом снова сел рядом с ней. Анни перестала плакать, но не поднимала головы.

— Давай я помогу тебе одеться, — предложил Пол. Она покачала головой.

— Нет. Пожалуйста, поезжай домой.

— Я не хочу оставлять тебя в таком состоянии.

— Пожалуйста…

Пол поднялся и неохотно направился к двери.

— Пол!

Он обернулся к ней. Анни подняла голову, и в неярком свете Пол увидел ее мокрые от слез щеки.

— Ты не мог бы уехать с Косы? — спросила Анни. — Может быть, ты вернешься на материк? Прошу тебя, Пол, умоляю.

Отчаяние в ее голосе заставило его съежиться, как от удара. Он вернулся к ней, опустился на ковер, положил руки на ее голые коленки. Пол вдруг почувствовал, как холодно в мастерской. Анни не стала возражать, когда он вытащил из кучи одежды свитер и натянул на нее. Он высвободил длинные волосы из-под воротника и поцеловал ее в лоб.

— Я бы сделал для тебя все, что угодно, Анни, но уехать отсюда не могу. Здесь и мой дом тоже.

Когда в тот вечер Пол вернулся домой, Оливия уже спала. Он заранее предупредил ее, что задержится, и попросил не ждать его. Пол принял душ внизу, чтобы не будить жену, и только тогда обнаружил осколки стекла, впившиеся в его колено, в ладони, в плечи.

Пол поднялся наверх в ванную комнату и нашел в аптечке Оливии пинцет. Присев на край ванны, он принялся вытаскивать стеклянные занозы. Из ладони осколок вышел легко. Из колена он вытащил стекляшку с большим трудом. Из ранки начинала сочиться кровь, стоило ему согнуть ногу. Придется наклеить пластырь, иначе утром простыня будет в крови.

Из плеча стекло оказалось вытащить труднее всего. Его никак не удавалось подцепить пинцетом. Покончив с этим, Пол лег в постель и подумал о том, впились ли осколки в кожу Анни. Он надеялся, что нет. Ему невыносимо было думать о том, что ей больно, или вспоминать, как она плакала.

А что, если Алек еще не спал, когда Анни вернулась домой? Вдруг он станет спрашивать, почему она задержалась, или застанет ее за тем, как она вытаскивает осколки? Что ему скажет Анни? Какие она найдет слова, чтобы объяснить свое отчаяние?

12

Молодой человек нервничал, как и следовало ожидать. Мэри видела это по его неуверенной улыбке, по тому, как он избегал смотреть ей в лицо. Он носил очки в металлической оправе, стекла казались очень тонкими, словно в них не было диоптрий. Как будто он надел их специально, чтобы казаться умнее, чем он был на самом деле. Он нервно постукивал ручкой по папке, пустившись в долгие объяснения.

Она не сразу его узнала. Люди со временем меняются. И потом он невнятно пробормотал свое имя, когда представлялся ей. Поумаселл, вот что у него получилось. Но теперь Мэри его узнала. И сразу все поняла.

— Вот почему мы хотим издать брошюру и включить в нее истории из прошлого, когда вы еще жили в доме при маяке. Расскажите мне, как смотритель проводил день, что случалось необычного в те времена. Вы понимаете? — Он впервые посмотрел Мэри в глаза. — Это имеет для вас какой-то смысл?

— Да, мистер Маселли, — ответила она, определенно удивив его.

— Гм. — На его губах появилась улыбка. — Полагаю, вы меня помните, — сказал он. — Это было так давно, что я подумал…

— Я не забываю людей.

— Что ж… — Пол принялся возиться с замками кейса. — Вы не будете возражать, если я запишу наш разговор на магнитофон? — Он достал блокнот и маленький черный диктофон. Этот человек явно не хотел говорить о прошлом, и Мэри это устраивало.

— Вовсе нет, вовсе нет, — ответила она. У нее появилась дурацкая привычка повторять слова. Это никого не раздражало, кроме самой Мэри.

Пол поставил диктофон на широкий подлокотник качалки, в которой сидела Мэри. Его пальцы дрожали, когда он включал его.

— Начинайте с того, что придет на память, — предложил он.

Мэри положила руки на колени, обтянутые хлопчатобумажным платьем, скрестила ноги, обутые в тапочки на резиновой подошве. Она посмотрела на гавань, где в лучах солнца сверкали лодки. Как бы понравилось Кейлебу это приглашение рассказать о Киссриверском маяке все, что захочется. Он бы знал, с чего начать историю. Сама Мэри последнее время немного путалась в последовательности событий, иногда мешала правду с легендами. Впрочем, это не имело значения. Никто все равно не узнает.

Она откинулась на спинку качалки и ненадолго прикрыла глаза, прислушиваясь к негромкому жужжанию микрофона, впитывавшего ее молчание. Потом Мэри открыла глаза и начала говорить:

— Огонь на Киссриверском маяке впервые зажегся в тот день, когда родился отец моего мужа Кейлеба. Дедушка Кейлеба стал первым смотрителем, и они с женой поселились в доме всего за несколько дней до рождения моего свекра. Повитуха отмеряла время между схватками вращениями фонаря. Это случилось 30 сентября 1874 года. Через двадцать семь лет, в 1901 году, родился Кейлеб, почти в то же самое время суток. И принимала его все та же повитуха, которая к тому времени совсем состарилась.

Мэри немного помолчала. Она снова посмотрела на гавань и неожиданно ощутила ограниченность вида, как это случилось в тот день, когда она только переехала в дом престарелых. Ей не хватало обзора с башни маяка и бесконечности океана, гнавшего к берегу волны.

— Кейлеб всегда говорил, что это врожденное, — Мэри кивнула в такт своим словам. — Все врожденное.

— Так и было? — спросил Пол.

Мэри посмотрела на него. Его зрачки казались крохотными на фоне глаз цвета дорожной пыли.

— Когда рождаешься под огнем маяка, то вместе с тобой рождается потребность защищать людей от моря и штормов, от их собственных ошибок в навигации. При первом же вдохе легкие наполняются морским воздухом, глаза сразу видят яркий свет маяка. И сразу понимаешь, что ты должен делать в этой жизни, никому не нужно говорить тебе об этом. — Мэри откашлялась. — И то же самое происходит, когда выходишь замуж за смотрителя. Как только я впервые оказалась у маяка, я сразу поняла, что буду помогать Кейлебу.

Мой муж обычно говорил, что невозможно вырасти в семье смотрителя маяка и не уважать море. Оно красиво и опасно одновременно, как некоторые женщины.

Мэри снова посмотрела на Пола Маселли, который принялся что-то лихорадочно писать в своем блокноте, хотя диктофон фиксировал каждое ее слово. Его пальцы, сжимающие ручку, побелели, и она, сама того не желая, посочувствовала ему.

Мэри продолжила свой рассказ:

— Предполагалось, что Киссриверский маяк будут обслуживать минимум два смотрителя. Помощники приезжали и уезжали, а семья Кейлеба не трогалась с места. Маяк стал домом для всех нас.

Она рассказывала о том, как Кейлеб рос, как мать возила его каждое утро на лодке через залив, чтобы он мог ходить в школу в Дьюитауне.

— Там мы с Кейлебом и познакомились, — сказала Мэри. — Мы поженились в 1923-м, и тогда же я стала помощником смотрителя. Но я немного тороплю события.

У нее пересохло во рту. Она бы с удовольствием что-нибудь выпила, но спиртные напитки были категорически запрещены в доме престарелых. Поэтому Мэри вздохнула и снова сосредоточилась на посетителе.

— Так ты спрашиваешь, как проходил день смотрителя? Он бегал вверх-вниз по лестнице, вот как. — Мэри улыбнулась. — Я до сих пор во сне поднимаюсь по этой лестнице, двести семьдесят ступенек. Когда я просыпаюсь утром, у меня болят ноги, и готова поклясться, что от моей подушки пахнет керосином. Думаю, ты бы назвал такую жизнь монотонной, но, оглядываясь назад, я бы так не сказала. Штормы, разбитые лодки, которые выносило на берег. А как насчет той ночи, когда из-за тучи москитов погас фонарь? Хочешь об этом послушать?

— Я буду рад послушать обо всем, о чем вы захотите мне рассказать.

— У тебя случайно нет с собой сигаретки?

— Нет, — Пол выглядел удивленным. — Извините.

Мэри разочарованно покачала головой и принялась рассказывать о первом лете на маяке после их свадьбы с Кейлебом. В тот год москиты были крупными, словно стрекозы, и они летели на огонь в таком количестве, что свет маяка не был виден с моря.

Потом она рассказала Полу о первом кораблекрушении в жизни Кейлеба. Она знала эту историю наизусть, потому что слышала ее от мужа очень часто. Крушение произошло однажды утром в 1907 году, когда четырехмачтовая шхуна «Агнес Лоури» села на мель недалеко от берега.

— Корабль просидел на мели некоторое время к тому моменту, когда Кейлеб и его отец вместе со спасателями приплыли к ней, — сказала Мэри. — Они видели людей на палубе, которые махали им, думая, что вот теперь их наконец спасут. Но ничего не получилось. — Мэри описала безуспешные попытки снять судно с мели, нарочно затягивая рассказ и получая от этого удовольствие. — Когда шхуна развалилась пополам, люди начали прыгать в воду, потом пытались плыть к берегу, но они не знали, насколько коварно море. К лодке спасателей волны приносили уже мертвые тела. — Мэри поежилась, вспоминая, как Кейлеб всегда понижал голос, говоря об этом.

Кто-то в гостиной включил телевизор, и он заорал так, что стало слышно на веранде, потом звук убавили.

— Отец Кейлеба умер перед самой нашей свадьбой, — продолжала Мэри. — Кейлеб подал прошение, чтобы его назначили смотрителем, и легко получил это место. Несколько недель он работал без помощника. Так что на маяке был только он и его мать-инвалид, когда в Кейлеба попала молния.

— Правда? — Ее слова явно произвели впечатление на Пола Маселли.

— Да, в самом деле. Ужасная вещь, и должна тебе сказать, что я только рада, что меня при этом не было. Кейлеб стоял на ступеньках внутри маяка, когда молния ударила в башню и электрический разряд пошел вниз по всем двумстам семидесяти стальным ступеням. У Кейлеба онемели ноги, но он не мог позволить огню погаснуть. Нет, сэр. Он дополз до верхней площадки и проработал всю ночь. — Мэри посмотрела на гавань и подумала, как это было похоже на Кейлеба. — Так вот жили в старые времена. У людей было чувство ответственности. Они гордились своей работой. Это не то что вы, молодые, сейчас.

Мэри закрыла глаза и пару минут молчала, добившись того, что Пол Маселли спросил, не утомил ли ее рассказ. Она посмотрела на него.

— Нет. У меня для тебя есть еще одна история. О «Мираже». Так назывался корабль. «Мираж». Это был траулер. — Мэри говорила так тихо, что Полу пришлось поднести диктофон почти к самым ее губам, чтобы сделать запись. — Это был март 1942 года. Ты ведь знаешь, что тогда было?

— Война? — уточнил Пол.

— Война, — кивнула Мэри. — К этому времени на маяк провели электричество, так что нам больше не приходилось беспокоиться о том, чтобы проверять часовой механизм или протирать стекла. Мы не уехали потому, что кто-то должен был остаться на маяке, и нам казалось, что вся война проходила здесь, у этих берегов. Во всех домах на Косе действовало затемнение, свет маяка был приглушен. На берегу запрещалось разводить огонь или зажигать фонари, потому что немецкие подлодки увидели бы силуэты наших кораблей. Но это не слишком помогало. В то время немецкие субмарины топили по одному нашему кораблю в день.

Мэри помолчала, давая Полу возможность осознать ее слова.

— Так вот, однажды утром, перед самым рассветом, Кейлеб был наверху в ламповой и оттуда разглядел лодку, которую уносило в море. Кейлеб разглядел в ней двоих мужчин Он спустился вниз, сел в моторку и направился к ним. Было холодно, ветрено, и Кейлеб сомневался, что доберется до этих несчастных, но ему это удалось, К тому времени, когда он догнал лодчонку, эти парни уже почти окоченели. Кейлеб перетащил их в моторку и благополучно добрался до берега. Оказалось, что это моряки с траулера под названием «Мираж», торпедированного немецкой подлодкой еще ночью. Только им удалось спастись, когда судно пошло ко дну. — Мэри посмотрела на улицу. — Когда Кейлеб рассказал мне об этом, я кое-что вспомнила. Когда я была совсем девочкой, я где-то прочла слово «мираж» и спросила у отца, что оно означает. Отец рассказал мне, как в жаркий день раскаленный песок может показаться водой, — это такой обман зрения. «Иногда, Мэри, — сказал мне отец, — все не так, как кажется». Мне следовало внимательнее слушать его.

Мэри Пур посмотрела на Пола, чтобы убедиться, что он слушает ее внимательно.

— Так вот, Кейлеб привел этих английских моряков в дом. Они говорили по-английски с каким-то странным акцентом. Моя дочь Элизабет — ей тогда было четырнадцать — и я, мы накормили их как следует, пока они рассказывали нам, как их траулер торпедировали и как им одним удалось спастись.

В ту ночь я постелила этим парням в свободной спальне наверху. Около одиннадцати мы с Кейлебом услыхали крик Элизабет. Мой муж схватил свой пистолет и побежал наверх. Один из парней оказался в спальне Элизабет, и Кейлеб расправился с ним на месте. Второй моряк сбежал, как только услышал, что Кейлеб расправился с его приятелем. Поэтому мы тут же позвонили в береговую охрану, и они его нашли. — Мэри как будто пережила все заново, вспомнив об этом. — Парня зарезал дикий кабан. Никому такой судьбы не пожелаю. Оказалось, что они не были англичанами. Они были немецкими шпионами. Береговая охрана несколько недель ловила сообщения их передатчика, но никак не могла напасть на их след. Кейлеб получил за это медаль, хотя он сам не раз называл себя дураком за то, что просто не дал этой парочке замерзнуть в океане. Разумеется, никакого траулера «Мираж» не было и в помине.

Мэри глубоко вздохнула и неожиданно почувствовала усталость. Она направила тонкий прямой указательный палец на своего собеседника.

— Иногда, мистер Маселли, все совсем не так, как кажется, совсем не так.

Пол Маселли долго смотрел на нее. Потом выключил диктофон и положил кейс на колени.

— Вы мне очень помогли, — поблагодарил он. — Можно мне прийти снова?

— Разумеется, разумеется, — закивала Мэри.

Пол положил диктофон в кейс и встал. Он посмотрел на гавань, потом перевел взгляд на Мэри.

— Они пытались выгнать вас из дома возле маяка в семидесятых, верно? — спросил он.

Мэри подняла на него глаза. Какой дурак! Он бы мог просто уйти, не испытывать судьбу и терпение Мэри больше, чем следовало. Ничего не попишешь, он не смог с собой справиться.

— Верно, — подтвердила Мэри.

— Это случайно не Анни О'Нил помогла вам вернуться в ваш дом?

Мэри хотелось ответить: «Конечно, это была Анни, и я, и ты, мистер Неугомонный, мы оба прекрасно об этом знаем». Но ей хотелось также, чтобы этот молодой человек пришел к ней еще. Она бы снова рассказывала ему истории о маяке. Мэри Пур была не против часами говорить в эту черную коробочку.

— Да, это была Анни О'Нил, — сказала Мэри.

Она смотрела, как Пол Маселли вышел на тротуар и сел в машину. Только тогда она откинула голову назад и закрыла глаза. Острая боль в животе не отпускала до тех пор, пока Мэри не услышала, как его машина отъехала.

Мэри познакомилась с Анни в мае 1974 года, когда ей было всего семьдесят три, совсем еще молодая женщина. Она мыла окна в ламповой, когда увидела девушку внизу у кромки воды. Это был ее пляж, потому что тогда дорога до маяка еще не была заасфальтирована и редкие туристы рисковали приезжать сюда. Анни казалась крошечной, похожей на куклу. Она стояла на берегу в темной юбке, светлой кофточке и смотрела в океан. Ее рыжие волосы трепал ветер.

Мэри спустилась вниз и направилась к незнакомке.

— Добрый день! — поздоровалась Мэри, подходя к девушке. Анни повернулась, прикрыла глаза рукой и широко улыбнулась:

— Привет!

Мэри удивилась, услышав ее хрипловатый голос. Такой низкий голос для молоденькой девушки. И вдруг она спросила, словно это Мэри нарушила границу:

— Кто вы такая?

— Смотритель маяка, — ответила Мэри. — Я здесь живу.

— Смотритель маяка! — воскликнула Анни. — Вы, наверное, самая счастливая женщина на свете.

И тут Мэри улыбнулась, потому что именно такой она себя и чувствовала.

— А меня зовут Анни. Мне захотелось прийти к маяку.

Она посмотрела на песок под своими босыми ногами. — Именно на этом месте я встретила человека, за которого вышла замуж.

— Здесь? — недоверчиво спросила Мэри.

— Он красил и ремонтировал дом.

Ну да, конечно, Мэри вспомнила. Несколько лет назад, летом, это место заполонили молодые загорелые ребята, полуголые и красивые. Волосы они повязали косынками, по-пиратски, чтобы пот не заливал глаза. Наверное, она имела в виду одного из них.

— Я встретилась с Алеком ночью. Было совсем темно, но, когда вспыхивал маяк, я его видела. Он стоял вот здесь и наслаждался вечером. Чем ближе я подходила, тем лучше он выглядел, — Анни улыбнулась, покраснела и снова повернулась к воде. Волосы развевались у нее за спиной, и она прижала их руками.

— Понятно, — Мэри была удивлена, узнав, что все это происходило в двух шагах от ее дома. — Значит, это место для тебя особенное.

— Угу. Теперь у нас есть маленький сын. Мы жили в Атланте, пока Алек заканчивал учебу, он ветеринар. Но все это время мы знали, где хотим жить. Вот наконец мы приехали. — На ее лице появилось странное выражение. Она посмотрела на маяк. — Значит, вы смотритель? — переспросила Анни. — Я не знала, что у маяков до сих пор есть смотрители. Разве они управляются не электричеством?

Мэри кивнула.

— На этом маяке электричество с 1939 года. В наши дни за маяками следит береговая охрана. Мой муж был последним смотрителем маяка на побережье Северной Каролины, а когда он умер, я заняла его место. — Мэри изучающе посмотрела на Анни. Та стояла, задрав голову, и смотрела на маяк. — Хочешь подняться? — спросила она, удивив сама себя. Мэри никогда никого не приглашала наверх. Уже много лет башня была закрыта для посещений.

Анни даже захлопала в ладоши.

— Ой, мне бы очень хотелось.

Они направились к маяку, Мэри задержалась только на минуту, чтобы взять корзинку с черникой, которую она собрала утром.

Мэри все еще могла подняться на самый верх всего с одной или двумя остановками, чтобы перевести дух и дать отдых ногам. Анни тоже пришлось остановиться, или она только сделала вид, что устала, чтобы смотрительница не чувствовала себя такой старой. Мэри привела ее в ламповую, где огромные линзы занимали почти все пространство, так что людям там места почти не оставалось.

— О боже! — задохнулась от восторга Анни. — Я никогда в жизни не видела так много стекла в одной комнате. — Она посмотрела на Мэри. — Я так люблю стекло. И это просто фантастика.

Мэри позволила ей забраться внутрь фонаря через отверстие, оставшееся на месте одной линзы, разбившейся несколько лет назад в шторм. Анни медленно совершила полный круг, обозревая окрестности, и Мэри знала, что она видит картинку вверх ногами из-за кривизны линз.

Ей пришлось долго уговаривать Анни отойти от стекла и спуститься на предыдущий уровень, откуда был выход на галерею. Они сидели на теплом чугунном полу, и Мэри показывала Анни интересные места вдалеке. Анни сначала молчала, переполненная эмоциями, и Мэри видела, как ее глаза наливаются слезами от красоты пейзажа внизу. Именно тогда она узнала, что у Анни слезы близко.

Они провели наверху добрых два часа. Мэри забыла об окнах, которые мыла в ламповой. Она рассказывала Анни о Кейлебе, о том, как ей нравилось сидеть на галерее с мужем. Они провели на Киссривер не один десяток лет, и все-таки пейзаж им не надоел. К тому времени Кейлеб уже долгих десять лет лежал в могиле, и, поговорив с Анни, очень внимательно слушавшей ее, Мэри вдруг особенно остро почувствовала, как мало у нее друзей, как ей не хватало общества. Почему-то она рассказала Анни об Элизабет.

— Ей очень не нравилось наше уединение, она ненавидела меня и отца за то, что мы заставляем ее жить здесь. Когда ей исполнилось пятнадцать, она просто сбежала. Бросила школу и вышла замуж за человека из Шарлотты, который был на десять лет старше ее. Она переехала туда и даже не прислала нам своего адреса. Я однажды ездила туда, пыталась ее найти, но все впустую. — Мэри посмотрела на синий горизонт. — Эта девочка разбила нам сердце. — И почему она рассказывает об этом совершенно незнакомой молодой женщине? — Теперь нашей Элизабет уже сорок пять. — Мэри покачала головой. — Мне до сих пор с трудом верится, что у меня есть дочь сорока пяти лет.

— Может быть, вам еще не поздно помириться с ней, — предположила Анни. — Вы знаете, где она сейчас?

Мэри кивнула.

— У меня есть ее адрес, прислала подруга Элизабет. Я слышала, что несколько лет назад муж Элизабет умер, так что теперь она, наверное, живет одна. Я пишу ей пару раз в год, но она мне ни разу не ответила.

Анни нахмурилась.

— Ваша дочь не понимает, насколько ей повезло, что у нее есть мать, которая о ней беспокоится и которая ее любит. Она не знает, от чего она отказалась.

Мэри почувствовала, как у нее защемило в груди. Она достала пачку сигарет из кармана брюк, вытащила сигарету, закурила, прикрывая огонек зажигалки ладонью и глубоко втягивая дым. Мэри давно не позволяла себе думать об Элизабет, и теперь ей было так больно, что она сразу заговорила на другую тему с молодой женщиной, с которой делила галерею. Руки и губы Анни посинели от черники, и этот цвет совсем не гармонировал с цветом ее волос.

— Откуда ты родом? — спросила Мэри. — Откуда у тебя такой акцент?

— Я из Бостона, — улыбнулась Анни.

— Понятно, — кивнула Мэри. Новая знакомая говорила, как все Кеннеди, проглатывая слова.

— У меня очень богатая семья, — Анни катала ягоду двумя пальцами. — Мой отец кардиохирург. Люди приезжают со всего света, чтобы он их проконсультировал.

В ее голосе звучала гордость и что-то еще. Возможно, зависть.

— Я давно не виделась и с ним, и с матерью.

— Почему так? Анни пожала плечами.

— Ну, они невероятно заняты. У отца практика, а у матери ее благотворительность, клуб цветоводов и все такое. У них никогда не было времени для меня. Я единственная дочь, но думаю, что они обо мне редко вспоминали. Родители просто откупались от меня. У них так много денег, что они не знали, что с ними делать. Я могла получить все, что захочу. То есть любую вещь, я хотела сказать. — Анни отвернулась на мгновение. — Я не стану так воспитывать сына. Никогда.

После этой первой встречи Анни частенько навещала Мэри, иногда приводила с собой своего очаровательного малыша, иногда нет. Мэри ждала этих визитов и порой ловила себя на том, что прислушивается, не раздастся ли шум маленького красного «Фольксвагена», на котором ездила Анни, или посматривала в сторону грунтовой дороги, если была наверху. Анни привозила домашний хлеб или домашнее печенье, а иногда и полный обед. Мэри выговаривала ей за это:

— Ты, детка, не должна тратить на меня свои деньги.

Но Анни всегда отвечала, что это не стоило ей ни гроша или что невежливо приезжать с пустыми руками. Но хотя Анни и была из богатой семьи, Мэри видела, что у нее самой с деньгами туговато. Мужу Анни приходилось много работать, он часто дежурил по ночам, ездил на материк на фермы, лечил коров, лошадей, коз. На самой Внешней косе работы для ветеринара было мало.

Через несколько недель после их знакомства Служба заповедников завела разговор о том, что намерена взять под свою опеку Киссриверский маяк. Поползли слухи. Говорили, что узкую дорогу заасфальтируют, а дом смотрителя превратится в достопримечательность для туристов.

Впервые за всю жизнь Мэри стала плохо спать. Она знала, что ее ждет, и не удивилась, когда однажды представитель Службы заповедников явился к ней и сообщил, что в ее услугах они больше не нуждаются. Так что Мэри придется уехать. Ей помогут с переездом, продолжал он, но на этом месте она просто захлопнула дверь у него перед носом.

Анни узнала об этом и занялась этой проблемой еще до того, как об этом поставила в известность Мэри. Она собирала подписи под петицией, привлекла журналистов. Она даже появилась на пороге у Мэри с телевизионщиками. Анни сделала все возможное, это был неистовый, хотя и плохо организованный, крестовый поход. К тому времени, как все закончилось и Мэри получила разрешение оставить за собой половину домика смотрителя, все на Косе знали имя Анни так же хорошо, как и имя Мэри Пур.

— Давайте-ка, Мэри, пересаживайтесь в ваше кресло. Пора ужинать.

Мэри почувствовала, как кто-то тянет ее за рукав. Она открыла глаза и увидела Гейл, одну из девушек, работающих в доме престарелых. Она держала в руках трость Мэри.

— Молодой человек все еще здесь? — спросила Мэри, глядя на улицу. Потом она вспомнила, что видела, как он сел в машину и уехал.

— Нет, Мэри. Ваш посетитель уехал час назад.

— Он еще вернется, — сказала Мэри, вставая и морщась от боли в левой ноге. — Он обязательно вернется.

13

Алек мог проявить пленку в любой день недели, но Он дождался субботы и только тогда отправился в мастерскую Тома Нестора. Уже паркуя машину, он признался себе, почему медлил. Ему снова хотелось увидеть Оливию Саймон. Всю неделю Алек ловил себя на том, что мысленно разговаривает с ней, рассказывает ей об Анни то, что остальным его знакомым уже надоело слушать. Он всегда мог поговорить с Томом Нестором, но горе Тома оставалось почти таким же острым, как и его собственное, и это не нравилось Алеку. Ему не хотелось ни с кем делить память о своей Анни.

Оливия сидела за рабочим столом. Она низко наклонила голову и надела очки Анни. Алек привык видеть на этом месте свою жену. У него едва не оборвалось сердце, когда еще на прошлой неделе он увидел Оливию в очках Анни, но так и не сумел придумать веского основания для того, чтобы Оливия не могла ими пользоваться.

Оливия держала паяльник и кусочек припоя. Том нагнулся над ней, наблюдал за ее работой и давал советы. Над его головой в воздухе висело облако дыма. Том никогда не курил в мастерской, пока Анни была жива.

Нестор поднял голову, как только Алек закрыл за собой входную дверь, и поздоровался:

— Привет, Алек.

Оливия оторвалась от работы и улыбнулась.

— Привет, — ответил он, подошел к столу и взглянул на фрагменты стекла. — Над чем работаете? — спросил он Оливию.

Она протянула ему листок миллиметровки, и Алек принялся изучать рисунок, набросанный фломастером, — прямоугольник, содержащий фрагменты разной формы и цвета. Он отметил простоту замысла и удовольствие, написанное на ее лице.

— Она просто рождена для этого, — заметил Том, кивком указывая на Оливию.

— Я всего лишь новичок, — не согласилась со своим наставником Оливия, и ни Том, ни Алек не стали с ней спорить.

Алек легонько похлопал ее по плечу, и Оливия снова подняла на него глаза, почти такого же яркого зеленого Цвета, что и оправа защитных очков.

— Позвольте мне угостить вас обедом, — попросил Алек, — на этот раз настоящим. Никакого несварения желудка.

Казалось, Оливия взвешивает все «за» и «против» этого приглашения, но потом она все же кивнула:

— Я согласна.

Алек отправился в темную комнату и начал проявляв пленку, отснятую им в прошлое воскресенье. Он думал о маленьком витраже, который пыталась создать Оливия. Первое творение Анни было сложным — две овечки на траве пяти разных оттенков зеленого. Она никогда не делала что-то просто так, ради тренировки. Если первая попытка не приносила ожидаемых результатов, Анни к этому больше не возвращалась.

В полдень Алек ждал Оливию на стоянке напротив мае терской.

— Вы торопитесь? — спросил он, когда Оливия устроилась на сиденье рядом с ним. — Мы могли бы поехать в Дак и пообедать на берегу, если у вас есть время.

— Это будет замечательно.

Оливия застегнула ремень безопасности, и на мгновение Алек замер, пораженный изяществом ее рук, белизной пальцев и округлыми, ровными, розовыми ногтями. Он вспомнил ее слова о том, что она держала сердце Анни в руке, и едва сумел отвести глаза, завел мотор и вывел «Бронко» на дорогу.

— Я никогда не бывала в Даке, — призналась Оливия, когда Алек выехал на шоссе.

— В самом деле? — Это показалось ему странным. — Городок всего в нескольких милях от вашего дома, и вы уже живете здесь… Как давно, кстати?

— Почти год, — ответила Оливия. — Я вышла на работу на следующий день после приезда. У нас был новый дом. который надо было обставить, так что у нас с мужем просто не осталось времени, чтобы осмотреть окрестности.

Оливия говорила так, словно муж не ушел от нее. Может быть, за ту неделю, что они не виделись, ситуация изменилась и муж к ней вернулся?

Они заняли столик на веранде маленького ресторанчика над самой водой, и несколько уток выжидательно посмотрели на них, когда они уселись на свои места.

Оба заказали крабовый салат. Алек расслабился, он чувствовал себя совершенно иначе, чем в предыдущую субботу. Он помнил, как заказывал сандвичи в кафе, напряженный, готовый взорваться в любую секунду. Тогда он боялся услышать рассказ Оливии о последних минутах Анни. Но она описала все так тактично, и это ему очень помогло, как и осознание того, что она изо всех сил стремилась сохранить Анни жизнь.

Алек заказал вино, а Оливия минеральную воду. Вместо объяснения она похлопала себя по животу, напоминая о будущем ребенке.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Алек. Она выглядела прекрасно, если не считать бледной, почти прозрачной кожи. Но Алек предполагал, что это у нее от природы, а не от плохого самочувствия.

— Со мной все в порядке. Немного устала. Я беспокоюсь только о том, не повредит ли ребенку тот стресс, который я испытываю.

— Ваш муж так и не вернулся?

— Нет. — Оливия посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. Вероятно, она опять вертела обручальное кольцо, как и неделю назад. — Я никогда не думала о том, что мне придется переживать беременность в одиночестве, и уж тем более о том, как я буду одна растить ребенка. — Она улыбнулась Алеку. — Мне ночью приснился кошмар, будто у меня родились близнецы. Только этого мне и не хватало.

— А в вашей семье были близнецы?

— Я одна из близнецов.

— В самом деле? У вас есть сестра, похожая на вас? — Алек никак не мог представить себе точную копию Оливии.

— Нет, у меня был брат.

— Был?

— Он умер несколько лет назад. — Оливия махнула рукой, явно давая понять, что не хочет говорить на эту тему. — Неважно. У меня пару раз появлялось чувство, что малышей там двое, и я запаниковала. Но на приеме у моего врача на этой неделе я слышала биение только одного сердца. Так что ребенок один.

Они оба молчали, пока официантка ставила перед ними еду. Луч солнца заиграл на темных прямых волосах Оливии.

— Как обстоят дела с вашим мужем? — спросил Алек, когда официантка отошла.

Теперь Оливия крутила в пальцах вилку.

— Плохо. Мне кажется, что я его совершенно не интересую. Я позвонила ему, чтобы сказать, что люблю его, как вы посоветовали, а он ответил, что не стоило беспокоиться и что он этого не стоит. — Она попыталась улыбнуться, но у нее плохо получилось.

— Возможно, он чувствует себя виноватым из-за своего романа.

Алек заметил, как напряглась Оливия.

— Это был не роман. Я же говорила вам, что это была всего лишь фантазия.

— Простите, — поторопился извиниться Алек.

Она съела немного салата и только потом заговорила снова:

— Муж работал с этой женщиной, она стала для него навязчивой идеей, он все время говорил о ней. Он сравнивал меня с ней, и я не выдержала сравнения.

— В это трудно поверить.

— Эта женщина была замужем, мой муж не представлял для нее никакого интереса. Он сам признал, что его чувства были безответными. — Оливия говорила так, словно пыталась убедить не только Алека, но и саму себя. — В любом случае, — продолжала она, — я оказалась настолько далека от идеала, что когда эта женщина… Короче, даже тогда, когда муж понял, что не сможет ее получить, меня он вес равно бросил.

Алек нахмурился. Муж Оливии выглядел в его глазах полным идиотом.

— Пол говорил только о ней, и я с этим примирилась Я думала, что мне не стоит реагировать слишком бурно, пусть рассказывает, пусть выговорится. Я заставлю его со временем забыть о ней. Но у меня ничего не вышло.

— Он ушел для того, чтобы быть к ней ближе? То есть, простите меня, Оливия, но, может быть, он хотел завести с ней роман, но не мог этого сделать, пока жил с вами? Поэтому он и…

Оливия покачала головой.

— Она уехала с Косы до того, как он от меня ушел.

— А куда она отправилась? Возможно, ваш муж как-то с ней общается?

Оливия неожиданно рассмеялась, но тут же прикрыла рот рукой.

— Нет, я уверена, что они не общаются. — Она подцепила вилкой кусочек крабового мяса. — Она в Калифорнии.

Калифорния не на другой планете, — пожал плечами Алек. — Почему вы так уверены, что ваш муж не звонит ей по телефону или не пишет?

— Пол сказал бы мне об этом. Он никогда не скрывал от меня своих чувств, хотя временами мне этого хотелось. — Она посмотрела через стол на Алека. — В чем-то эта женщина была лучше меня. И это оказалось очень важным для моего мужа.

Алек выпрямился на стуле.

— Ну, знаете, этот парень просто одержим. Он нерационально себя ведет. Даже не допускайте мысли, что он прав. Ваш муж никогда по-настоящему не знал эту женщину. Если бы у него был этот шанс, он, скорее всего, понял бы, что она самая обычная женщина…

Оливия опустила голову, и Алек увидел слезинку на ее нижних ресницах. Капелька упала на блузку цвета лаванды, оставив на ткани маленькое круглое темное пятнышко.

Алек подался к ней.

— Оливия?

Она поднесла салфетку к глазам, покосилась на других посетителей и сказала негромко:

— Простите. Вы вряд ли пригласили бы меня на обед, если б знали, что я поставлю вас в неловкое положение.

Алек придвинулся ближе к столу.

— Я пригласил вас не для того, чтобы вас расстраивать. — Их колени соприкоснулись под столом, и Оливия немного отодвинулась и принялась теребить салфетку.

— Я ничего не понимаю… Мой муж был таким замечательным до встречи с ней. У нас был благополучный брак, и вдруг все рухнуло. Я все жду, что вернется прежний Пол, но у меня такое ощущение, что он умер.

Алек покачал головой.

— Возможно, он просто запутался. Оставайтесь в его жизни, Оливия, напоминайте ему, как вам было хорошо раньше.

Оливия перестала плакать, но от слез у нее покраснел нос, и она выглядела такой беспомощной. В ней сейчас не осталось ничего от той женщины, которую Алек встретил неделей раньше.

— Я старалась стать похожей на нее, — продолжала Оливия, — на ту, другую, женщину.

Алек снова нахмурился.

— Но ведь ваш муж влюбился в Оливию, верно? Именно с Оливией у него был счастливый брак, а не с этой… — он хотел сказать «сукой», но ему показалось неудобным употреблять это слово при Оливии, — не с этой женщиной, которая довела его до безумия.

Она скрестила на груди руки, кулаки были крепко сжаты.

— Я не могла родить ребенка, — призналась Оливия. — Думаю, поэтому Пол стал иначе относиться ко мне. Я сделала операцию, но оказалось уже слишком поздно.

— А если вы скажете ему о ребенке? — предложил Алек.

— Тогда я никогда не буду уверена, ради кого он вернулся, ради меня или ради ребенка.

Неожиданно из ее сумочки раздался писк пейджера Оливия достала его, прочитала сообщение.

— Здесь есть телефон? — спросила она.

— Я уверен, вам разрешат воспользоваться телефоном в зале.

Оливия встала, выпрямилась, легко тряхнула темными блестящими волосами и пошла внутрь ресторана. Она снова стала уверенным в себе врачом.

Когда Оливия вернулась, Алек раскрошил свой нетронутый кусок хлеба и кормил уток.

— Вам надо ехать? — поинтересовался он. Она покачала головой.

— Нет, там справятся без меня.

Оливия посмотрела на свою изорванную салфетку, насупилась, словно не понимая, как эта бумага попала на столик. Она собрала клочки и положила на тарелку, виновато улыбнувшись Алеку.

— Извините, Алек. В следующий раз, когда я снопа начну плакаться на мою жизнь, просто засуньте мне в рот пробку, договорились?

— Я готов вас выслушать. — Он бросил последний кусок хлеба в воду. Утки начали шумно драться за него. — Ваша жизнь совсем не похожа на мою, но итог одинаковый. Мы оба одиноки. И я знаю, каково это.

Оливия крутила соломинку в чае со льдом, потому что с салфеткой уже было покончено.

— Когда я начинаю тосковать о Поле, я сразу вспоминаю, каково вам без Анни. И я… — Она замялась, покачала головой. — Мне очень не хватает прикосновений. Я говорю не о сексе, а о том, что нет человека, которого можно взять за руку, нет близости с другим человеком. Пока это имеешь, не понимаешь, насколько это важно.

Алек кивнул, Оливия откинулась на спинку стула и снова сложила руки на коленях.

— Я начала ходить на массаж, чтобы чувствовать, что хоть чьи-то руки касаются меня. — Она смутилась от собственного признания.

Алек улыбнулся ее откровенности, понимая, что она имеет в виду. Интересно, Оливию массирует женщина или мужчина и имеет ли пол массажиста значение? Может, ему самому начать ходить на массаж? Как он будет себя чувствовать, если станет платить постороннему человеку за то, что тот облегчит боль тела, преданного забвению?

Они остановились у светофора на обратном пути в мастерскую, и Алек указал на улицу, ведущую к пляжу.

— Видите вон тот коттедж, третий справа? Там мы с Анни жили, когда только приехали на Косу. — Маленький коттедж стоял на сваях над песком. — Как вы уже поняли, у нас почти не было денег.

Оливия молчала, пока машина медленно ехала в плотном потоке транспорта.

— После смерти Анни я начала работать в приюте для женщин, — наконец сказала она.

Алек удивленно посмотрел на нее.

— Почему? — Он ненавидел это место. Оливия только пожала плечами.

— Благодаря Анни я узнала о его существовании. Муж ушел, у меня появилось свободное время. — Она посмотрела на него. — Сотрудники приюта до сих пор говорят об Анни.

— Правда?

— Они ее обожали. У Анни всегда было множество идей, и все они полагались на ее изобретательность. Без вашей жены там все разваливается. Во всяком случае, они в этом уверены.

— Как и мой дом. — Казалось, Алек говорит сам с собой. Машина остановилась на стоянке перед мастерской.

Оливия расстегнула ремень безопасности и повернулась к Алеку.

— Какой Анни была на самом деле? — спросила она. — Когда о вашей жене говорит персонал приюта, создается впечатление, что ее можно причислить к лику святых. Алек рассмеялся.

— Сомневаюсь, что атеистов причисляют к лику святых. — Он повернул ручку кондиционера еще на одно деление. — Анни была человеком очень высоких моральных принципов, никогда не жалела денег на благотворительность. Практически все, что она зарабатывала, она передавала в различные фонды. Защитники прав животных, больные СПИДом, бездомные, борцы за право на жизнь — все получали от нее пожертвования.

— Борцы за право на жизнь? — переспросила Оливия.

— Да, Анни была ярой противницей абортов. А я отдал деньги в фонд планирования рождаемости, чтобы свести на нет ее усилия. — Алек улыбнулся, вспомнив об этом. — Она так на меня разозлилась.

— Меня это удивляет. Судя по тому, что я слышала, Анни придерживалась очень либеральных взглядов.

— Так и было во многих отношениях, но только не в том. что касалось абортов. — Алек поднял голову и посмотрел на окна мастерской. — Складывается впечатление, что Анни была идеальной. Но она была обычным человеком. Иногда у нее портилось настроение.

Он вдруг почувствовал себя виноватым за то, что принижает образ Анни в воображении Оливии, но странные и неожиданные приступы меланхолии были такой же частью натуры Анни, как и ее альтруизм. Меланхолия накатывала на нее и отступала, словно волны. Алек никогда этого не понимал, да Анни и сама не умела этого объяснить. В такие моменты она отгораживалась от него, от всех. «Это моя темная сторона», — говорила Анни ему, и Алеку казалось, что он видит, как темная туча опускается ей на плечи. Он быстро понял, что никак не может помочь ей справиться с таким настроением. Ему только оставалось ждать, пока эта полоса пройдет. Алеку не давало покоя то, что Анни погибла именно во время такой черной полосы, что она ушла из этого мира в тоске.

— Я восхищаюсь Анни, — застенчиво сказала Оливия. — Теперь, когда я знаю, как сложно создавать витражи, я смотрю на ее работы с восхищением.

Алек был тронут.

— Моя жена была очень талантливым художником. Думаю, она достигла бы большего, если бы не ушла из колледжа, чтобы выйти за меня замуж.

— Где училась Анни? — спросила Оливия.

— В Бостонском колледже.

— В самом деле? — На лице Оливии Алек увидел изумление. — Но там же учился и мой муж. Он закончил в семьдесят третьем.

— В тот год должен был заканчивать и курс Анни. Когда будете с ним говорить, спросите, не знал ли он ее. Ее девичья фамилия Чейз.

Оливия помолчала, потом поблагодарила его за обед и потянулась к ручке дверцы.

Алек остановил ее, коснувшись руки.

— У вас здесь есть друзья? — спросил он. Она покачала головой.

— Только коллеги по работе.

Он достал бумажник, вытащил визитную карточку, написал на чистой стороне свой домашний телефон.

— Звоните, как только появится желание, — попросил Алек, протягивая визитку Оливии.

— Хорошо. — Она открыла дверцу.

— Оливия!

Она обернулась к нему.

— Я хочу, чтобы вы знали, насколько я рад тому, что именно вы были в ту ночь в операционной.

Оливия улыбнулась.

— Спасибо.

Она вышла из машины и мягко закрыла дверцу. Алек проводил ее взглядом. «Ее муж просто дурак», — решил он.

14

Оливия уже не в первый раз зашла в магазинчик, чтобы снова взглянуть на колыбель. После того, как Алек высадил ее на стоянке, она собиралась поехать домой, «но магазин был совсем неподалеку, и Оливия поддалась соблазну.

Колыбель была белой, и Оливия легко представила, как она будет чудесно выглядеть на фоне солнечно-желтых обоев. Ей очень хотелось купить колыбель прямо сейчас, но ее останавливало то, что Пол может за чем-нибудь заехать и увидеть кроватку. Оливия полагала, что муж должен узнать о том, что станет отцом, от нее самой, а не догадаться об этом при виде колыбели.

Вернувшись к своей машине, она вдруг поняла, что все еще держит в руке визитку Алека. Оливия сунула визитку в свой бумажник и прикусила губу. Она солгала Алеку, кое-что от него утаила. Она не сказала, что именно Пол написал статью об Анни для журнала «Морской пейзаж». Но был ли у нее выбор? Оливия не могла сказать Алеку, что Пол боготворил его жену Анни.

Вернувшись домой, Оливия решила испечь печенье. Закончив с готовкой, она переоделась в голубую блузку в цветочек, которая так нравилась Полу, и принялась изучать карту, разыскивая адрес, который дал ей муж. Дом наполнялся ароматом свежей выпечки. Уложив печенье на блюдо и прикрыв его фольгой, Оливия села в машину и проехала десять миль, отделявшие ее от нового дома Пола.

Было около шести часов, когда она остановилась перед небольшим серым коттеджем в одном квартале от океана. Здесь было полно туристов, многие снимали дома на лето. Поднявшись на крыльцо, Оливия постучала. Ей пришлось постучать еще раз, и только тогда Пол открыл дверь.

— Оливия? — Он даже не потрудился скрыть свое изумление.

— Я хотела посмотреть твой новый дом. — Она приветливо улыбнулась. — И я испекла для тебя печенье.

Пол сделал шаг назад, пропуская ее в дом.

— Ты сама испекла? Я не подозревал, что ты умеешь обращаться с духовкой.

Его дом выглядел как храм памяти Анни. Все четыре больших окна в гостиной украшали витражи, созданные ею. Это были две женщины в шелковых платьях и две сценки из подводной жизни с переливающимися рыбками и удивительной игрой струящихся зеленых и синих оттенков, фирменным знаком Анни. Том Нестор дважды очень подробно пытался объяснить Оливии, как достичь такого эффекта, но она так ничего и не поняла.

— У тебя очень мило, — похвалила Оливия.

Высокий стеклянный потолок заливал их мягким солнечным светом.

— Спасибо.

Пол прошел в обеденную зону и принялся выравнивать и без того аккуратные стопки бумаги на обеденном столе, который Оливия давно привыкла считать своим. Мужу явно было не по себе в ее присутствии. Он вел себя так, словно жена застала его с другой женщиной. В общем-то, в каком-то смысле так оно и было.

— Я помешала тебе работать, — забеспокоилась Оливия. Ноутбук Пола стоял на столе, он явно что-то писал перед ее приходом.

— Ничего, все в порядке. Мне как раз требовался перерыв. Садись.

Оливия опустилась на один из давно знакомых стульев у обеденного стола.

— У меня есть чай со льдом. Или принести тебе вина? — предложил Пол.

— Лучше чай, — ответила Оливия.

Пол ушел на кухню, а она размышляла о том, что его она тоже обманывает. Разве могла она рассказать Полу о том, что обедала с Алеком О'Нилом? И разумеется, Оливия не станет спрашивать, был ли он знаком с Анни, когда учился в колледже. Она легко представила себе, как Пол отреагирует, если окажется, что он об этом не знал. Он измучает себя размышлениями о том, что могло бы быть, если бы… Оливия не хотела давать новую пищу его фантазиям об Анни.

Пол вернулся в столовую и поставил перед Оливией чай со льдом, но сам не сел и не принес себе ничего выпить. Он стоял возле компьютера, сунув руки в карманы.

— Возьми печенье, — Оливия подвинула к нему блюдо. Пол поднес печенье ко рту.

— Надеюсь, оно не отравленное.

Он улыбнулся, и на мгновение Оливия попала во власть его светло-карих глаз и их теплого взгляда. Увидев выражение его лица, она особенно остро осознала, как давно не чувствовала нежности с его стороны, и пожалела о том, что не умеет соблазнять. Оливия никогда не умела этого и даже не пробовала научиться.

Она заставила себя опустить глаза.

— Над чем работаешь?

Пол посмотрел на одну из стопок.

— Я примкнул к комитету «Спасем маяк». Мы составляем брошюру, чтобы заинтересовать общественность спасением маяка.

Маяк всегда привлекал к себе Пола. В тот день, когда они приехали на Косу, он сразу отправился посмотреть на него, хотя они даже еще не перенесли коробки в дом. Оливия осталась одна, распаковывала вещи, раздраженная тем, что ей пришлось всем заниматься самой, и обиженная, потому что Пол не позвал ее с собой. Тот день стал началом конца.

— Так странно, Оливия, — продолжал рассказывать Поя. — Я пришел на заседание комитета, и оказалось, что председателем у них муж Анни.

Он посмотрел на нее. Оливия поняла, что муж прощупывает, можно ли с ней говорить на эту тему. Но она сама не была уверена, насколько бесстрастно ее лицо. Так, значит, Алек возглавляет комитет «Спасем маяк»? И теперь Пол сотрудничает с ним бок о бок? Следует ли ей сказать, что она знакома с Алеком О'Нилом? Оливия быстро обдумала ситуацию. Если она признается, что знакома с Алеком, тогда придется говорить и об уроках, которые она берет у Тома Нестора, и о двух встречах с Алеком за обедом. Она почувствовала, что запутывается в паутине лжи.

— Я хотел было встать и уйти, — продолжал Пол, размахивая печеньем, — но я оказался в ловушке. Я буквально умолял, чтобы меня приняли в комитет, только никак не ожидал, что встречусь с мужем Анни… — Он замолчал и поморщился. — Прости, я уверен, что ты не хочешь больше ничего слышать об Анни.

— Продолжай, все в порядке. Ты можешь говорить о ней. Я знаю, что тебе это необходимо.

Вероятно, Пол чувствует себя точно так же, как она сама, когда говорила с Алеком о нем. Оливия наконец поняла потребность мужа выговориться.

Пол сел за стол напротив нее. Глаза у него покраснели.

— Почему ты это делаешь? — неожиданно спросил он. — Почему ты сидишь здесь и позволяешь мне говорить о женщине, которая разрушила наш брак?

— Потому что я до сих пор люблю тебя. Пол отвернулся.

— Я не должен больше говорить об Анни с тобой. Это всегда было нечестно с моей стороны.

Оливия встала и подошла к нему. Она опустилась рядом с ним на колени, накрыла его пальцы ладонью. Пол замер, потом отдернул руку.

— Не надо, — попросил он. Оливия села на ковер.

— Ты помнишь, как раньше мы гуляли с тобой по утрам?

— Почему ты заговорила об этом? — Он хмуро посмотрел на нее.

— Это одно из моих любимых воспоминаний. Мы идем с тобой через парк Рок-Крик и держимся за руки. Мы покупаем горячие бутерброды с плавленым сыром и луком у Джо и…

— И твой пейджер пищит каждые пятнадцать минут, — закончил фразу Пол.

Оливия прислонилась к стене. Продолжать не имело смысла.

— Неужели это было так часто?

— Мне казалось, что он вообще не умолкает.

— Прости. Если бы я знала, как дорого придется за это заплатить, я бы что-нибудь придумала.

А ей-то казалось, что Пол восхищается ее самоотверженностью. Он всегда называл ее трудоголиком, но это звучало как комплимент, а не как упрек. Но ведь Пол знал, почему она такой стала. Он понимал ее лучше, чем все остальные. Еще в старших классах школы, а потом в колледже Оливия намеренно загружала себя работой, не оставляя времени для развлечений. Работа спасала ее от одиночества. Случайный секс вообще для нее не существовал. К тому времени, как она познакомилась с Полом и поверила, что с ним она в безопасности, ее привычки уже устоялись. Оливия не видела необходимости что-то менять. Она принимала Пола как должное. Она давала Полу так мало, что ему понадобилось фантазировать, чтобы почувствовать себя полноценным мужчиной. А потом он решил; что его фантазия значит больше, чем их брак.

— Это я во всем виновата. — Оливия опустила голову на руки. — Это из-за меня все разладилось. Я так по тебе скучаю, Пол. Я готова на все, только бы ты вернулся. Я уйду с работы. Я буду работать официанткой. Или ловить устриц. Или пойду на рыбозавод. Только пять рабочих дней. Никакой работы по вечерам или в выходные.

Она услышала его смех и, подняв голову, увидела, что Пол снял очки. Его глаза оставались грустными, но он улыбался.

— Лив, — сказал он, и в его голосе Оливия услышала такую нежность, какой не слышала многие месяцы. — Это я все испортил, а не ты.

— Мы прожили девять лет, Пол, — напомнила ему Оливия. — Ты выглядел счастливым и довольным.

Он кивнул.

— Все было хорошо. Почти идеально. Но я изменился, Лив, и прошу за это прощения.

Она вспомнила о колыбели, о сердцебиении малыша, наполнившем кабинет врача.

— Мы могли бы побывать у консультанта по вопросам брака. Думаю, мы сумели бы справиться с этими трудностями.

Пол лишь покачал головой и встал, протягивая ей руку, чтобы помочь подняться. Как только Оливия встала, он тут же выпустил ее руку и направился к двери, давая понять, что ее визит затянулся.

— Спасибо за печенье, — поблагодарил он, открывая дверь.

Оказавшись на крыльце, Оливия почувствовала, как на нее наваливается отчаяние.

— Я говорила серьезно, Пол. Я действительно могу измениться, могу уйти с работы, если это нам поможет. Может быть, я…

Он остановил ее, еще раз покачав головой.

— Найди себе адвоката, Оливия. — С этими словами Пол тихо закрыл дверь.

15

Июль 1991 года

— Откуда у тебя это? — Клай посмотрел через стол на сестру. Алек поднял глаза от газеты, чтобы узнать, о чем идет речь. Лэйси сидела в наушниках, соединенных с маленьким красным радиоприемником, стоявшим возле ее тарелки. Он впервые видел это.

— Джессика мне подарила на день рождения, — равнодушно ответила Лэйси. Она взяла приемник со стола, встала и прикрепила его к поясу шорт, не доев завтрак.

Алек нахмурился.

— На день рождения? Который?

— Не имеет значения. — Лэйси взяла свою сумку с книгами. — Мне пора.

Лэйси, подожди минутку. — Алек встал, но дочь уже выбежала из дома. Лэйси явно решила подождать школьный автобус на улице. Ей предстоял первый день занятий в летней школе.

Алек посмотрел на сына. Тот не сводил с него глаз.

— Мы забыли о дне ее рождения, — сообщил Клай.

— Не могли мы этого сделать. Она родилась первого июля, верно?

— Верно. Только сегодня уже второе.

Алек почувствовал себя так, словно его ударили под дых.

— Проклятье!

Он снова сел, закрыл глаза, прижал пальцы к вискам, неожиданно налившимся тупой болью, стоило ему только вспомнить прошедший день. Лэйси была необычно молчаливой за завтраком, а он был поглощен докладом об эрозии почвы у основания маяка. Он почти не отрывался от него, пока ел.

Когда Алек вечером вернулся домой, Лэйси сидела в своей комнате. Она сказала, что ужинать не будет, поэтому они с Клаем заказали себе пиццу и поели в кухне. Лэйси не показывалась весь вечер. Алека это удивило. Она часто сидела в своей комнате, но еще ни разу не проводила там весь вечер.

— Папа?

Алек открыл глаза, услышав голос сына. Он со вздохом выпрямился на стуле.

— Не могу поверить, что такое случилось. Я куплю ей подарок. А у тебя будет время, чтобы купить ей что-нибудь?

Клай кивнул.

— Но что мне купить? — Алек беспомощно посмотрел на сына. — Чем можно ее обрадовать?

— Мама всегда покупала ей старинную куклу.

— Это так, но Лэйси уже четырнадцать.

И потом Алек понятия не имел, где купить такую куклу. Обычно Анни покупала куклу заранее и прятала ее до дня рождения дочки. И к тому же это был особый подарок, только от Анни. Анни умерла, когда Лэйси уже исполнилось тринадцать. Значит, у нее должно было быть тринадцать кукол.

После ухода Клая Алек заглянул в комнату дочери. Там уже не было того беспорядка, который царил до генеральной уборки перед выпускной вечеринкой Клая, но одежда и книги снова начали скапливаться на столе и на полу. Комната стала для Лэйси убежищем.

Как-то вечером Лэйси вернулась домой и торопливо прошла мимо отца в свою спальню. Но ему хватило одного взгляда на нее, чтобы понять — что-то случилось. Блузка Лэйси была застегнута кое-как, глаза покраснели от слез. Он нерешительно постоял под ее дверью несколько минут, прислушиваясь, потом все-таки постучал и вошел. В комнате было темно, и Алеку пришлось на ощупь пробираться к ее кровати. Он присел на край, и, когда глаза привыкли к темноте, он увидел, что Лэйси лежит, повернувшись лицом к стене. Она тихонько всхлипывала, стараясь изо всех сил скрыть свои слезы.

— Что случилось, Лэйси? — спросил Алек.

— Ничего.

Ему пришлось нагнуться, чтобы расслышать ее ответ.

— Тебя кто-нибудь обидел? Она презрительно фыркнула:

— Господи, ты все о своем!

Алек не мог уйти и оставить ее в таком состоянии.

— Может быть, тебе поговорить с психологом, Лэйси? — предложил он. — Не хочешь? Ты сможешь рассказать обо всем, что тебя тревожит.

Она молчала.

— Так ты не хочешь поговорить с психологом? — повторил Алек свой вопрос.

— Нет!

— А мне не скажешь, что тебя беспокоит?

— Я тебе уже сказала: ничего.

— Дорогая… — Алек коснулся руки дочери, но она резко отдернула ее.

— Уйди, пожалуйста.

Алек встал, подошел к двери.

— Я люблю тебя, Лэйси, — сказал он, прежде чем закрыть дверь.

Девочка промолчала. Алек постоял в коридоре и слышал, как дочь заплакала снова, на этот раз еще сильнее, словно он только усугубил ее боль.

И вот теперь он стоял на пороге ее комнаты и думал о том, как все исправить. Куклы с упреком смотрели на него, а затянутые в черную кожу молодые люди на постерах глумливо смеялись над ним. Ну что ж, Алек О'Нил сделал все, чтобы у его дочери была причина для слез.

Алек купил шоколадный торт с белой глазурью и попросил продавщицу в кондитерской супермаркета написать на нем «С днем рождения, Лэйси!» среди белых сахарных цветов. Он заглянул в магазин одежды, куда Анни обычно водила Лэйси, но ряды кофточек, юбок, платьев и брюк повергли его в ужас. Он не знал размеров дочери, да и ее вкусов тоже не знал. В конце концов в музыкальном магазине Алек оплатил подарочный сертификат — он не имел представления, какую музыку слушает Лэйси — и, более или менее довольный собой, отправился домой готовить на ужин ее любимые блинчики с курицей.

Рецепты в кулинарной книжке Анни не слишком ему помогли. Судя по всему, она сама придумывала состав для этих блинчиков с пряной мясной начинкой, а записи были сделаны ее совершенно не поддающимся расшифровке почерком. С годами Алек научился разбирать эти каракули, но из этого перечня продуктов и манипуляций с ними он понял только приписку внизу страницы: «Любимое блюдо Лэйси».

Алек позвонил Ноле.

— Ты не поверишь, но я забыл о дне рождения Лэйси.

— Я знаю. Джессика мне рассказала.

— Мне следовало отметить этот день в календаре. Последнее время память меня подводит.

— Не кори себя, Алек. Лэйси с этим справится.

— Я хотел приготовить блинчики, которые раньше всегда готовила Анни. Лэйси их любит, но я не могу разобрать рецепт. У тебя он записан?

— Конечно. Давай я приду и помогу тебе, — предложила Нола.

— Нет, пожалуйста, не надо. Ты не могла бы просто продиктовать мне рецепт?

Нола жила на другой стороне тупика и через минуту уже стояла бы у него на кухне, но этого Алеку совсем не хотелось. Интересно, она уже догадалась, что он намеренно избегает оставаться с ней наедине?

Готовить любимое блюдо дочери оказалось куда сложнее, чем он предполагал. Алек сжег пальцы, готовя фарш из курицы, и испортил несколько блинов, прежде чем освоился.

Лэйси пришла домой в половине шестого. Алек обнял ее и прижал к себе прежде, чем она успела этому воспротивиться. Он почувствовал, какая она худенькая, ощутил ее напряжение. Наушники показались ему холодными, когда он случайно коснулся их щекой и услышал ритм рок-музыки.

— Прости меня, Лэйси, — попросил Алек. — Я перепуга: все дни.

Она вырвалась, не глядя на него.

— Да ладно, подумаешь, большое дело. Девочка сняла наушники и положила на стол.

— Зови Клая ужинать, хорошо? Я приготовил твое любимое блюдо.

Лэйси покосилась на духовку и направилась к лестнице.

— Вкусно, папа, — одобрил Клай, подцепив на вилку последний кусочек.

У блинчиков оказался совсем другой вкус, чем у тех, которые готовила Анни. И Алек гадал, что он сделал не так. Лэйси низко опустила голову и возила по тарелке вилкой, не съев ни кусочка.

— На мамины они совсем не похожи, — поспешил сказать Алек, признавая свою неудачу, пока этого не сделали дети.

— Мама добавляла острую зеленую фасоль из баночки, — пробубнила Лэйси, не поднимая головы.

— Ну надо же! В следующий раз буду знать.

— Не стоит беспокоиться, — жестко ответила ему дочь голосом, полным сарказма.

Клай недоверчиво посмотрел на Алека.

— Ну ты и стерва! — бросил он сестре упрек, но Алек быстро покачал головой, призывая сына к молчанию.

— Что ж, перейдем к десерту, — предложил Алек. — Его готовил не я, так что, возможно, он окажется вкуснее, чем ужин.

Торт ждал своего часа на столе в столовой, и, зажигая четырнадцать свечей, Алек вдруг сообразил, что Анни никогда не стала бы отмечать день рождения в кухне. А он об этом даже не подумал. Ни Алек, ни дети ни разу не ужинали в столовой после смерти Анни.

Алек внес торт с горящими свечами в кухню, напевая «С днем рожденья тебя».

— Не пойте, пожалуйста, — взмолилась Лэйси, когда Клай присоединился к отцу. Они запели еще громче. Девочка зажала ладонями уши. — Не надо! — крикнула она. — Я ненавижу эту песню!

Алек увидел слезы в глазах дочери и замолчал, давая знак Клаю прекратить.

— Ладно, повеселились, и будет, — сказал он, ставя торт на стол и протягивая Клаю нож. Алек достал приготовленные подарки из кухонного шкафчика. Положив их перед Лэйси, он вдруг прочувствовал всю несообразность происходящего. Перед Лэйси лежали коробка с шлепанцами для бассейна от Клая и тоненький конвертик от него самого. И все. Анни всегда готовила множество подарков для любого члена семьи. Стол бывал завален свертками и коробочками, завернутыми в подарочную бумагу, разрисованную самой Анни. Мало того, что они праздновали день рождения Лэйси на день позже, но Алек еще и не сумел сделать все, как надо.

Лэйси будто очнулась от сна. Ей действительно понравились шлепанцы. Алек видел это по ее лицу. Он был благодарен Клаю за то, что сын так хорошо знает вкусы сестры. Она поблагодарила Алека за подарочный сертификат и принялась лениво ковырять торт. Алеку отчаянно захотелось порадовать дочь, вызвать на ее лице улыбку.

— У меня еще есть для тебя чек, Лэйси, — объявил он, хотя никакого чека ей еще не выписал. — Пятьдесят баксов. Можешь потратить их на что угодно. — Анни убила бы его за такое, но ничего лучше он придумать не мог.

«Пока я росла, я не получала от родителей ничего, кроме денег, — как-то сказала она ему, когда Алек предложил подарить детям деньги на Рождество. — А мне не нужны были деньги, мне нужны были мама и папа. Я бы отдала все, что имела, каждый цент, подаренный ими, если бы они хотя бы один раз сказали мне: „Мы любим тебя, Анни. Неважно, что ты делаешь, неважно, как ты выглядишь, ты наша дочка, и мы тебя любим“.

— Впервые в жизни я не получила куклу на день рождения, — нарушила молчание Лэйси. Она не смотрела ни на отца, ни на брата и водила вилкой по розовому сахарному цветку.

— Ну, я решил, что тебе уже четырнадцать, — ответил Алек. — Ты уже выросла из кукол.

Она пожала плечами.

— Мама обещала мне дарить куклу на день рождения, пока мне не исполнится двадцать один.

— В самом деле? — искренне удивился Алек.

Лэйси подняла голову. За последние месяцы она впервые прямо посмотрела на него, и Алек вздрогнул, увидев боль в ее глазах.

— Когда у меня будут дети, я никогда не забуду об их дне рождения.

— Я не забыл об этом, Лэйси, — попытался оправдаться Алек. — Я помню, что ты родилась первого июля. Я сбился в датах и не сообразил, что июль уже наступил.

— Значит, по твоим подсчетам было двадцать девятое или тридцатое июня, верно? Ты уже должен был бы приготовить мне подарок, разве не так? — Девочка встала из-за стола, у нее на глазах выступили слезы, и она попыталась скрыть их, низко наклонив голову.

— Дорогая… — Алек поднялся и коснулся ее плеча. Лэйси отпрянула.

— Я уверена, что ты точно знаешь дату постройки своего дурацкого маяка! И ты наверняка уже спланировал пышное торжество по этому поводу! — Она рванулась к задней двери.

— Тебе завтра в школу, Лэйси, — окликнул ее Алек. — Я не хочу…

— Да пошел ты! — бросила дочь через плечо.

Эти слова больно ударили его. Алек хотел уже побежать за ней, сказать, что не позволит так разговаривать с собой, но не двинулся с места. Лэйси оказалась очень близка к истине. Строительство Киссриверского маяка началось 5 апреля 1869 года и закончилось пять лет спустя. В первый раз огонь на маяке зажегся 30 сентября 1874 года, и в этом году комитет «Спасем маяк» намеревался торжественно отпраздновать очередную годовщину этого события. Алек уже заказал огромный торт по этому случаю.

16

Алек заехал в отделение неотложной помощи в Килл-Дэвил-Хиллз. Это не было импульсивным решением, он давно собирался это сделать. Но лишь только его сердце забилось быстрее при въезде на парковку при воспоминании о том рождественском вечере, когда он был здесь в последний раз, как Алек понял, что день он выбрал верно.

В приемном покое дожидались своей очереди пациенты, и Алек не знал, сможет ли поговорить с Оливией.

Алек подошел к стойке, где лысеющий толстый мужчина не отставал от перепуганной молоденькой регистраторши.

— Я жду уже целый час, черт побери! — Мужчина навалился на стойку, подавшись вперед. Он прижимал пропитанную кровью тряпку к руке. — Здесь у вас можно кровью истечь, пока дождешься помощи.

Девушка попыталась объяснить причину задержки, но мужчина продолжал осыпать ее упреками. Алек подумал, что ему, вероятно, следовало бы вмешаться. Он подыскивал подходящие аргументы, когда рядом с девушкой появилась Оливия. Алек даже не сразу узнал ее. Она выглядела совершенно иначе. И дело было не только в белом халате. Оливия казалась выше ростом, она излучала спокойствие и уверенность. Она не заметила Алека, нагнувшись к возмущающемуся мужчине.

— Мне очень жаль, что вам пришлось ждать, — ровным голосом сказала Оливия, — но здесь не «Макдоналдс».

Мужчина открыл рот, собираясь ответить, но Оливия не дала ему этой возможности.

— Перед вами ждут своей очереди люди с куда более серьезными травмами, чем ваша, — продолжала она. — Мы займемся вами сразу, как только сможем.

Что-то в ее голосе заставило скандалиста замолчать. Он развернулся, что-то бурча себе под нос, и снова уселся в кресло. Только тут Оливия заметила Алека. Она нахмурилась.

— Вы не заболели?

— Нет, со мной все в порядке. — Алек перегнулся через стойку и спросил тихо, чтобы его не услышали: — Вы можете поужинать со мной сегодня?

Оливия улыбнулась.

— Вы и в самом деле хотите сводить меня в ресторан после того, как я поливала слезами свой салат с крабами?

— Да, хочу.

— Что ж, почему бы нам не заехать в какой-нибудь китайский ресторанчик, не взять еду с собой и не отправиться ко мне домой? Я освобожусь в семь часов.

«Очевидно, ее муж так и не вернулся», — подумал Алек.

— Отлично, — обрадовался он. — Я возьму еду и приеду к вам. Что вы любите?

— Выберите сами, — Оливия набросала на листке бумаги схему, как проехать к ее дому, и протянула его Алеку.

Он вернулся к своей машине. Оливия в больнице совершенно преобразилась. Алеку вдруг захотелось посмотреть как она работает. Он вдруг ощутил тоску по прикосновении к другому живому существу, страдающему и нуждающемуся в его помощи. Алек напомнил себе, что пытается помочь маяку, делает все, чтобы спасти его. Но он понимал, что это не одно и то же. Даже в самый жаркий день, под палящим солнцем, маяк оставался холодным и безжизненным под его руками.

Уже выйдя из больницы, Оливия тут же пожалела о том. что пригласила Алека к себе. Ей хотелось увидеть его, поговорить с ним, но зачем делать это в ее доме? В том самом доме, за который Пол еще выплачивал половину суммы по закладной? И Пол мог заехать в любой момент. Едва ли, но вполне вероятно. В первый раз Оливия ехала домой с работы в надежде на то, что этим вечером муж не появится.

Алек уже ждал ее на крыльце, держа в левой руке большой белый пакет. Оливия остановила машину на подъездной дорожке рядом с его «Бронко» и направилась к дому.

— Хорошо пахнет, — оценила она, проходя мимо Алека. чтобы открыть дверь. — Входите.

Сильвия приветствовала их мяуканьем, пока они шли через гостиную в кухню. Алек поставил пакет на стол, нагнулся и взял кошку на руки.

— Какая красавица. Сколько ей лет? — Алек прижал кошку к груди, и Оливия услышала довольное урчание.

— Шесть, — ответила она. — Ее зовут Сильвия, и обычно она терпеть не может чужих людей.

— Гм-м, — Алек улыбнулся, опустил кошку на пол. — Только не говорите ей, что я ветеринар, и мы с ней отлично поладим.

Оливия достала из шкафчика две тарелки. Ей хотелось избавиться от чувства неловкости, которое она испытывала наедине с ним. Она разложила на подносе столовые приборы, салфетки, следя за Алеком краешком глаза, пока тот доставал из пакета картонные коробки. Он был в джинсах и белой рубашке в синюю полоску с короткими рукавами, открывавшими загорелые мускулистые руки. От него едва уловимо пахло лосьоном после бритья, волосы еще не высохли после душа или после купания. Оливия даже вспомнить не могла, когда оставалась наедине с другим мужчиной, кроме своего мужа. Что, если Пол войдет прямо сейчас? расставляя тарелки на подносе, она прислушалась, не донесется ли с улицы шум его машины. Что будет, если Пол увидит, как его жена проводит время с Алеком О'Нилом?

— Это работа Анни? — Алек кивком указал на витраж в окне над раковиной.

— Да. — Оливия тоже посмотрела на павлинье перо, переливающееся многоцветием красок. — Я купила это в тот день, когда первый раз зашла в мастерскую. — Если Алек понял, что это работа Анни, то Пол тоже это поймет. Ей бы стоило перевесить овальный витраж куда-нибудь в другое место, чтобы Пол не увидел, если вдруг зайдет. — Давайте поужинаем на веранде, — предложила Оливия, поднимая поднос. Она провела Алека через раздвижные стеклянные двери на закрытую веранду позади дома.

— Здесь очень мило, — оценил Алек, ставя картонки с едой на стеклянный стол. Он выпрямился и огляделся. — Мой дом тоже стоит на берегу.

Оливия села и принялась открывать картонки.

— Я не представляла, что наш новый дом будет стоять у самой воды. Я почувствовала себя так, словно моя душа нашла здесь убежище. — Она печально улыбнулась. — Я была очень оптимистично настроена. Мне казалось, что именно здесь мы пустим корни, обзаведемся детьми.

Алек сел напротив.

— Как поживают близнецы? — шутливо поинтересовался он.

— Что? — Оливия почему-то отнесла его вопрос к себе и мгновенно перенеслась в крохотный домик с одной спальней, в котором выросла. Она услышала, как люди спрашивают ее мать, как поживают близнецы, и как та отвечает что-то заплетающимся языком.

Алек кивком указал на ее живот.

— Ах это! — Она покачала головой. — Ради бога, Алек, близнецы мне совсем ни к чему. — Когда Оливия открывала упаковки с рисом, ее пальцы дрожали.

— С вами все в порядке? — спросил Алек. — Или вы просто настолько проголодались?

Он шутливо давал ей возможность отшутиться, объясняя, почему она так нервничает, но Оливия этим не воспользовалась.

— Я так странно себя чувствую, оттого что вы сидите здесь. Как будто я совершаю что-то недозволенное.

— Вот оно что. — Алек замер, не донеся до рта ложку с рисом. — Вы хотите, чтобы я ушел?

— Нет, — быстро ответила Оливия. — Я просто не могу отделаться от мысли, как я объясню ваше присутствие мужу, если он решит заглянуть домой именно сегодня вечером?

Алек пожал плечами и передал ей картонку.

— Мы скажем ему, что мы всего лишь два одиноких человека, которые встречаются время от времени, чтобы поговорить о тех, кого мы потеряли. А он часто приезжает?

— Очень редко. — Оливия положила себе рис. — Есть кое-что, что я должна сказать вам о нем.

— И что же?

— Во-первых, вы с ним знакомы. Его зовут Пол Маселли, и он работает в вашем комитете «Спасем маяк», хотя во время нашей с вами последней встречи я еще об этом не знала.

Алек опустил вилку и уставился на нее.

— Пол? Журналист? Он ваш муж? Господи, я мог представить кого угодно вашим мужем, но только не Пола.

— Что вы имеете в виду? — удивилась Оливия.

— Я представлял себе вашего мужа таким… Ну, не знаю, дюжим, что ли. Темноволосым, заросшим щетиной… Несколько мелочным и твердолобым. В общем, мне он виделся этаким дураком, который мог оставить вас ради какой-то фантазии.

Оливия рассмеялась.

— Пол кажется даже слишком… умным, — продолжал Алек.

— Так и есть.

— И он очень эмоциональный. Пол брал интервью у старой смотрительницы маяка и прислал мне своего рода эссе, изложив то, что узнал. Это очень… Даже не знаю, как сказать. Пожалуй, трогательно. И захватывает. Я ожидал от него интересных фактов в несколько суховатом изложении, всего лишь несколько абзацев, чтобы донести до читателя суть, но он приятно удивил меня. Пол очень талантлив.

— Я это знаю, — кивнула Оливия.

— Но он очень молчаливый человек, замкнутый.

— Не всегда. — Хотя Оливия легко могла представить, насколько замкнутым становился Пол в присутствии мужа Анни. — Есть кое-что еще… — Она должна выразиться очень осторожно. Ей не хотелось, чтобы Алек легко сложил части мозаики в единое целое. — Вы знаете, что именно он написал ту статью об Анни для журнала «Морской пейзаж»?

— Пол? Я даже не обратил внимания на подпись под статьей. Я знал, что у Анни несколько раз брали интервью… Так это был ваш муж?

— Да. — Оливия замерла. Только бы он ни о чем не догадался.

— Статья получилась просто замечательная. Я немного беспокоился о том, что из этого всего получится, потому что прошлой осенью Анни была сама не своя. Она пребывала в самом мрачном настроении. — Алек помолчал. — Я очень давно не видел ее такой отрешенной от всего, так что у меня просто камень с души свалился, когда я прочитал написанное и понял, что Пол сумел разглядеть настоящую Анни. — Он отпил немного чая, потом снова посмотрел на Оливию, на этот раз удивленно. — Почему же Пол не сказал мне, что это он автор той статьи?

— Вы же сами только что сказали. Он человек замкнутый и скромный. — Оливия проглотила кусочек горячей курицы в остром соусе. — Мы вместе написали книгу, — продолжала она. — Вы помните ту страшную катастрофу на железной дороге в Вашингтоне в 1981 году?

— Это когда почти все вагоны упали в Потомак? Оливия кивнула.

— Там мы и познакомились. Пол тогда работал корреспондентом в «Вашингтон пост». Он писал о том, как работает отделение неотложной помощи в той больнице, где я тогда была ординатором.

В те дни Оливия даже не заметила Пола, а он обратил на нее внимание и представился ей, когда кризис был уже позади, спустя два дня после крушения поезда. Пол сказал, что влюбился в нее. Она была такой уверенной в себе, такой спокойной, так умело обращалась с пациентами и проявила максимум участия к семьям пострадавших. Он показал ей статьи о катастрофе в «Пост», формальные и сухие, написанные другими журналистами, и свои статьи о молодой женщине-враче, работавшей в отделении неотложной помощи. Оливия была поражена его романтическим идеализмом, но не могла отрицать, насколько взволнована тем, что он видел ее такой, какой она была на самом деле, и смог полюбить ее.

— Так вот, несколько лет спустя мы решили написать об этом книгу, — продолжила Оливия. — Мы собрали воспоминания о крушении и пассажиров, и спасателей, и медиков. У нас неплохо получилось. Мы участвовали в ток-шоу и даже получили пару национальных премий.

— Мне бы хотелось прочитать ее.

Оливия встала, прошла в гостиную, сняла с полки потрепанное издание «Крушения „Восточного духа“, вернулась на веранду и протянула Алеку книгу.

— Боже мой! — воскликнул он, разглядывая обложку, на которой издатели поместили снимок места катастрофы, сделанный с самолета. Сначала было даже сложно разглядеть между цветущими берегами реки упавшие вагоны, унесшие жизнь сорока двух человек.

Алек открыл книгу, просмотрел титульный лист, потом закрыл и внимательно прочитал то, что было написано об Оливии и Поле на обложке.

— У Пола еще вышла книга стихов? — спросил он.

— Да. Она называется «Сладкое пришествие».

— И что он имел в виду? — полюбопытствовал Алек.

— Меня. — Оливия покраснела. — Пол сказал, что его жизнь приобрела смысл, когда я вошла в нее.

Алек сочувственно посмотрел на нее. Он потянулся через стол и сжал ее пальцы. Золотое обручальное кольцо вспыхнуло в неярком свете, лившемся из кухонного окна. Потом Алек снова принялся рассматривать книгу. С того места, где сидела Оливия, их с Полом улыбки на фотографиях казались гримасой печали.

Алек покачал головой.

— Должно быть, это был настоящий кошмар. Как вы справляетесь с такой работой и не разваливаетесь на части?

— К этому привыкаешь. Думаю, душа немного черствеет. Я плачу на грустных фильмах и иногда за обедом в ресторане, но на работе я почти никогда не лью слезы. — Она посмотрела на книгу, лежащую на столе рядом с тарелкой Алека. — Но в ту ночь, когда умерла Анни, я плакала.

— Почему? — спросил он.

Из-за вас. — Оливия сказала ему только часть правды. — Ваши глаза… Вы выглядели таким потерянным. Я как раз теряла Пола и… Я не сравниваю то, через что пришлось пройти мне, с вашими переживаниями, только я очень остро почувствовала ваше горе. Еще долго ваше лицо вставало у меня перед глазами…

Алек опустил глаза. Он взялся было за вилку, но потом снова посмотрел на Оливию.

— Вы помните мою дочь? — поинтересовался он. Оливия кивнула.

— Девочка тогда попыталась меня ударить.

— Правда? Я этого не помню. — Алек отвернулся и посмотрел на берег. — Она так изменилась… Я этого не замечал, потому что вообще не обращал внимания на детей после смерти Анни. Мой сын как-то справляется. Он работает, готовится осенью отправиться в колледж в Даке. А вот Лэйси… — Алек покачал головой. — Она начала курить. Понимаю, что это не трагедия, многие дети в ее возрасте пробуют курить. Но Лэйси так часто плачет. Недавно она вернулась вечером домой в слезах, блузка была застегнута кое-как. Я не хочу думать о самом плохом…

— Сколько ей лет? — прервала его Оливия.

— Три… Четырнадцать. Только что исполнилось. Оливия отложила вилку и сложила руки на груди.

— Девочки в этом возрасте очень уязвимы, — сказала она. — Особенно те, кто растет без матери.

— Я не знаю, чем помочь ей. Лэйси всегда была хорошим ребенком, очень ответственная, умная. Я уверен, что она не занимается сексом или чем-то плохим, только…

— Возможно, против ее воли, — осторожно предположила Оливия.

— Что вы хотите этим сказать?

— Она ведь плакала. Одежда была не в порядке. Может быть, кто-то… Я не хочу сказать, что ее изнасиловали на улице. Но вы же знаете, как парни иногда себя ведут. Ваша дочь могла пойти на вечеринку, и кто-то воспользовался ею.

У Алека округлились глаза.

— Вы меня утешили.

— Простите. Я работаю в больнице, и у меня не самый радужный взгляд на мир. Почему бы вам не поговорить с ней об этом? Выскажите все прямо.

Лэйси не станет говорить со мной. Я пытаюсь убедить себя, что подростки всегда так себя ведут, но с Клаем таких проблем не возникало, поэтому я не слишком уверенно себя чувствую. Мы с Анни просто не мешали детям. Не было никаких правил, которым они должны были бы следовать. Мы им доверяли, и все было отлично.

— Никаких правил? — удивилась Оливия. — Что вы хотите этим сказать?

— Не существовало точного времени для возвращения домой, никаких ограничений. Они сами решали, куда пойти, что делать. — Алек отодвинул от себя тарелку. — Даже когда дети были совсем маленькими, мы позволяли им самим решать, что надеть и что есть. Анни пыталась научить их отвечать за себя, и они отлично с этим справлялись. Но теперь Лэйси сидит за столом в наушниках и продолжает слушать музыку. Мне хочется ей сказать: «Да сними ты, к черту, эти наушники и послушай меня!» — Алек стукнул кулаком по столешнице. — Я хочу, чтобы она перестала грубить, чтобы откровенно поговорила со мной. Но Анни никогда не стала бы требовать этого от Лэйси. И я даже представить не могу, как бы моя жена поступила, если бы наша дочь при ней вела себя так, как сейчас.

Оливия откинулась на спинку стула.

— Сейчас бессмысленно гадать, как повела бы себя Анни, — заметила она. — Делайте то, что хочется делать вам. Скажите дочери, что она не должна сидеть в наушниках за едой. Скажите ей…

— Я не могу. Я боюсь потерять и ее тоже. Я… — Алек закрыл глаза на мгновение и тут же встал. — Простите. — Он сложил свою салфетку, положил ее на стол и ушел в дом.

Оливия закрыла картонки, составила их на поднос и поймала себя на странной мысли. Что бы сделала сейчас Анни? Анни никогда бы не позволила расстроенному гостю вот так взять и уйти. Она бы пошла за ним, постаралась бы успокоить и поддержать. Оливия оставила еду на столе и вошла в кухню. Алек стоял у окна и смотрел на залив. Она коснулась его руки.

— Алек?

— Я боюсь своей дочери, — тихо признался он. Песок пляжа отражался в его глазах, превращая их из светло-голубых в молочно-серые. — Я боюсь смотреть на нее, потому что всякий раз, глядя на Лэйси, я вижу перед собой Анни. — Он перевел взгляд на Оливию, и она тут же опустила руку. — Лэйси была с матерью в тот вечер в приюте.

— Я об этом не знала.

— Лэйси помогала раздавать еду. Она стояла рядом с Анни, когда ту застрелили. Все произошло на глазах у нашей девочки.

— Вот откуда она знала, что крови совсем не было, — догадалась Оливия. — Я никак не могла понять ее слова. Как это ужасно для нее, Алек.

— Я мог потерять и ее тоже. Теперь-то я понимаю, как легко можно потерять человека. Я стараюсь не давать воли своим чувствам. Если с Лэйси или Клаем что-то случится… Этого я уже не переживу. Я боюсь, что дочь меня возненавидит, если я попытаюсь оказать на нее давление. Кажется, она уже меня ненавидит. — Алек оперся о мойку и снова посмотрел на Оливию. — Я забыл о дне ее рождения. Отвратительный из меня отец, верно?

Оливия неожиданно почувствовала острое сострадание к Лэйси. В детстве о ее днях рождения тоже постоянно забывали, но она хотя бы могла поделиться своей болью с Клин-том.

— Ну, полагаю, Лэйси начинает осознавать, что ее отец всего лишь человек.

Алек отвернулся от окна и прислонился к мойке.

— Какой вы были в ее возрасте?

Оливия почувствовала, как ее щеки заливает румянец.

— Вы не можете сравнивать вашу дочь со мной. Я была не совсем… обычной.

— Не хотите мне объяснить?

— У меня был брат-близнец, и вообще… — Оливия знала, что именно это «вообще» и делало ее непохожей на всех остальных девочек. Ей захотелось рассказать об этом Алеку. У нее было такое чувство, что он все поймет. У нее забилось сердце при мысли о том, что она посвятит его в свое прошлое. Оливия уже открыла рот, собираясь начать рассказ, но вдруг передумала и вернулась в настоящее.

— Пожалуй, я пойду, — решил Алек. — Позвольте, я только возьму книгу. — Он вышел на веранду и вернулся с «Крушением „Восточного духа“. Оливия проводила его до двери, немного растерянная оттого, что едва не рассказала Алеку о себе то, чего никто не знал. Никто, кроме Пола.

И что Алек скажет Полу при следующей встрече?

— Алек, я не хотела бы, чтобы Пол знал о том, что мы с вами друзья. — Он удивленно поднял брови. — Я не хотела бы все усложнять, — продолжала Оливия, понимая, что все и так уже достаточно запуталось. — Не могли бы мы просто сказать, что встречались, чтобы поговорить о том, что произошло в тот вечер в больнице? Пусть он так думает. Алек нахмурился.

— Я не умею врать, Оливия. И потом, ведь у нас же с вами не роман.

— Мне бы не хотелось, чтобы Пол видел в вас соперника. Ведь вам двоим предстоит вместе работать, вы не забыли?

Он кивнул:

— Согласен.

Когда Алек ушел, Оливия составила посуду в посудомоечную машину и принялась подметать веранду. Ей надо было чем-то занять себя, чтобы не нахлынули воспоминания. Иначе она не сможет отделаться от них в течение нескольких дней. Но воспоминание о ее десятом дне рождения уже захватило ее. Именно тогда Оливия поняла, что ее мать не в состоянии остаться трезвой хотя бы один день.

…Утром в школе Клинт нарисовал для Оливии открытку. Когда он принес ее на перемене на игровую площадку, некоторые из детей начали дразнить его, как бывало всегда, если появлялся кто-то из «умственно отсталых». Тим Андерсон вырвал открытку из руки Клинта.

— Посмотрите, что этот дебил принес Ливви, — закричал он, размахивая открыткой в воздухе. К нему подошли другие ребята, чтобы прочитать, что написал Клинт, а тот стоял рядом, смотрел на них открыто и доверчиво. У Оливии защемило сердце. Она знала, какую открытку нарисовал ее брат. Буквы «с» и «р» будут смотреть не в ту сторону, и слово «рождения» будет написано неправильно. Он наверняка нарисовал для нее праздничный торт, как и годом раньше. И его рисунок будет похож на рисунок пятилетки.

Оливия попыталась вырвать открытку из рук Тима.

— «С любовью», — насмешливо протянул Тим. — Он подписался «с любовью, Клинт». Он что, твой дружок, Ливви? Он же недоумок.

И тут же четверо мальчишек набросились на Клинта, повалили его на землю и принялись лупить, пока тот беспомощно отбивался, пытаясь вырваться. Оливия видела, как мечутся его руки, не нанося никакого вреда хулиганам. Она замолотила по их спинам, закричала, чтобы они оставили Клинта в покое. Оливия пинала мальчишек ногами, пока миссис Джаспер не вышла из здания школы. Учительница быстро подошла к дерущимся, хлопнула в ладоши и крикнула:

— Дети! Немедленно прекратите!

Услышав ее голос, Тим и его дружки мгновенно удрали. Оливия упала на землю рядом с братом. У него из носа текла кровь, лицо покраснело, из глаз лились слезы.

Миссис Джаспер присела на корточки рядом с Клинтом. Она достала из кармана кружевной платочек и прижала его к носу мальчика.

— Держи, милый. С тобой все в порядке?

— Д-да, — ответил Клинт, как всегда немного заикаясь. Оливия увидела, что нарисованная им открытка валяется в нескольких ярдах от нее, побежала и подобрала ее. Поздравление Клинта измяли и испачкали, но Оливия рассмотрела торт с десятью свечками. Клинт раскрасил торт зеленым.

— Они такие грубияны, — говорила миссис Джаспер Клинту, когда Оливия снова опустилась на колени рядом с братом.

— Эвери их всех побьет, — Клинт сел, прижимая платок к носу.

Оливия посмотрела в угол игровой площадки, где ребята постарше играли в вышибалы. Мяч был у ее старшего брата Эвери, и Оливия видела, как он метнул его в одну из девочек, которая едва успела увернуться. Да, Эвери с огромным наслаждением отлупит Тима Андерсона. Он дрался при каждом удобном случае.

Миссис Джаспер посмотрела на Оливию.

— Думаю, Клинту следует провести остаток дня дома. Может быть, мне позвонить вашей матери?

Оливия только покачала головой, понимая, что миссис Джаспер осознает всю бесполезность такого звонка.

— Я его отведу.

Оливия отвела Клинта домой, надеясь, что мать к этому времени уже спит непробудным сном на диване в гостиной. Она заранее знала, что та скажет, когда узнает о случившемся. Мать станет трясти головой, редкие темные пряди нечесаных волос упадут ей на лицо. «Видно, в тот день, когда господь создавал вас двоих, Ливви, он был не в себе, — сказала бы она, как будто Клинт не мог понять ее слов. — Помимо собственных мозгов, тебе достались еще и мозги Клинта, так что тебе придется о нем заботиться».

Мать и в самом деле лежала на диване, одутловатое лицо вжалось в мягкие подушки. Рядом на полу валялась пустая бутылка. Оливия уложила Клинта в постель в спальне, которую она делила с братьями. Клинт так намучился, что мгновенно заснул. Оливия вернулась в гостиную, подобрала бутылку и поставила на кухонный шкафчик, так высоко, как только смогла. Матери придется поискать ее, когда она проснется. Потом Оливия направилась обратно в школу. размышляя над тем, что ей тоже стоило бы нарисовать для Клинта открытку, потому что никто из них больше ничего не получит на день рождения…

Оливия перестала подметать террасу и прислушалась. Кто-то ходил по дому. Она заглянула через стеклянную дверь в гостиную, но было слишком темно. Неужели она забыла запереть дверь после ухода Алека?

— Оливия! — услышала она знакомый голос.

Пол! Она перевела дух, когда муж вышел на террасу. Ей не понравилось, что он позволяет себе вот так запросто приходить и уходить в любое время, хотя это давно не его дом. Но в то же время у нее отлегло от сердца, и Оливия не стала ни в чем упрекать его.

— Ты меня напугал, — укорила она мужа. Если бы Пол появился на двадцать минут раньше, то его самого бы ожидал сюрприз. Оливия вспомнила о витраже в кухне. Не стоит пускать Пола туда.

— Прости, я постучал, но ты, должно быть, не слышала. — Он сел у стола и посмотрел на нее. — Я бы хотел поговорить с тобой, если ты не возражаешь.

— Разумеется, я не возражаю.

Она прислонила метлу к стене дома и села напротив него.

— Недавно ты мне сказала, что я могу говорить с тобой об Анни. Ты не шутила?

Оливия постаралась скрыть свое разочарование.

— Нет, не шутила.

— Мне больше не с кем поговорить о ней, а мне это необходимо. Никто не любит меня больше, чем ты. — Пол нервно забарабанил пальцами по столу. — Это нелегко. Но ты приезжала ко мне, ты была так добра. И я подумал, что, может быть, я могу попытаться сказать тебе правду.

Оливия переплела пальцы и сложила руки на коленях.

— Я думала, что знаю правду.

Пол покачал головой.

— Тебе известна большая часть. Я говорил тебе, что влюбился в женщину, с которой не могу быть вместе, и это отчасти свело меня с ума. Но я не сказал, что… — Он поднял глаза, посмотрел на деревянный потолок и глубоко вздохнул. — Лив… прости меня. Когда мы поженились, я даже представить себе не мог, что буду вести себя подобным образом. Я никогда не хотел причинить тебе боль.

— Ты спал с ней? Пол облизал губы.

— Только один раз. Перед самым Рождеством. Я чувствовал себя так, словно должен это сделать, словно…

— И это перевесило клятвы, которые ты дал мне? — Оливии показалось, что боль в груди лишит ее жизни сию же секунду. Он занимался любовью с ними обеими. Он сравнил их, и Анн и победила.

— Мне надо было раньше уйти от тебя, — продолжал Пол. — Я не считал, что поступил правильно. Но мне как-то удалось убедить себя, что это ты во всем виновата. Дежурства, опоздания и… — Он замолчал и посмотрел в темноту.

— И что?

— Ты так не похожа на нее. Ты строгая, сдержанная, а Анни была такой живой, такой свободолюбивой, она отвергала правила…

— Прекрати! — Оливия резко встала. — Ты, вероятно, считаешь меня совершенно бесчувственной.

Пол перевел на нее взгляд и продолжал, словно не слышал протеста Оливии:

— Она была очень хорошим человеком. Меня это захватило.

— Ну конечно, Анни была само совершенство. Она изменяла своему мужу, Пол. Как ты посмотришь на это?

— Это была моя идея, не ее. Я подтолкнул Анни к этому. То есть я ее не принуждал, конечно, она сама этого хотела, только…

— Пол, я обещала выслушать тебя, но я не могу. Мне слишком больно.

Он встал и, к немалому удивлению Оливии, обнял ее. Она не стала вырываться, не могла. Пол так давно не обнимал ее.

— Ты мне по-прежнему небезразлична, Лив. — Голос Пола звучал глухо. — Но Анни уничтожила меня. Зачем мы только сюда переехали! Лучше бы мне с ней никогда не встречаться.

От него исходило тепло, его запах был хорошо знаком Оливии, но когда она закрыла глаза, то увидела его в посте ли с Анни. Оливия вскрикнула и оттолкнула мужа.

— Уходи, Пол. Возвращайся в свое святилище.

Он на мгновение замер, потом развернулся и выше;) Оливия дождалась, пока его машина отъедет от дома, вошла в кухню, сняла с окна овал с изображением павлиньего пера. Она дошла почти до самого конца пирса и со всей силы бросила витраж на каменные плиты. Ей стало легче, когда она услышала звон разбившегося стекла.

17

Пол столкнулся с Алеком в супермаркете, причем в буквальном смысле слова. Их тележки налетели друг на друга, когда Пол выезжал из-за высокого, стенда с молочными продуктами. Алек расплылся в улыбке, а Пол едва не застонал в голос. Он оказался в ловушке.

— Пол! — Алек радостно потряс ему руку. — Последнее время я только о тебе и думал. — Он легко перешел на «ты», и Пол не стал возражать.

— Обо мне?

Алек облокотился на свою тележку, будто приготовился к длительной беседе.

— Твои заметки о маяке произвели на меня впечатление. Мы с Нолой пришли к выводу, что если добавить еще немного информации, то у нас получится уже не буклет, а брошюра. Издатель на это согласен. Мы даже придумали, как распространять ее по стране.

— Фантастика, — вяло среагировал Пол. Он сосредоточенно перекладывал покупки в корзине, чтобы не смотреть на Алека.

Я тут подумал, что ты мог бы кое о чем расспросить Мэри Пур во время следующего интервью, — Алек словно не замечал настроения собеседника. — Пусть она расскажет о себе. Люди называли ее «ангелом света». У меня сохранились старые статьи о ней. Я могу их тебе прислать, и они помогут тебе подготовиться к интервью. А немного позже нам, возможно, удастся уговорить миссис Пур устроить нам экскурсию по дому смотрителя маяка. Как ты думаешь, она это сможет?

— Провести экскурсию по дому? — Пол передвинул коробку с ванильным мороженым от одной стенки коляски к другой. — Я в этом не уверен, — сказал он. — В тот день, когда я с ней беседовал, Мэри Пур сидела в кресле-качалке, так что я не знаю, передвигается ли она самостоятельно.

Пол не знал, сумеет ли выдержать еще одно интервью со старухой, уже не говоря об экскурсии по дому. Не сорвется ли он? После первого разговора с бывшей смотрительницей маяка ему было так тошно, что пришлось остановить «Хонду» на боковой улочке Мантео, чтобы немного прийти в себя.

— Ладно, там будет видно, — пожал плечами Алек. — Кстати, почему ты не сказал мне, что это ты написал статью о моей жене для «Морского пейзажа»?

Пол попытался понять, что кроется за этим вопросом, но Алек улыбался, и на его лице Пол не увидел обвиняющего выражения. Больше всего было похоже на то, что Алек посчитал Пола скромником.

— Ну, видишь ли, я не знал, какие воспоминания мои слова могут в тебе пробудить, — нашелся Пол.

— Ты здорово поработал. Анни была очень довольна. Наконец улыбнулся и Пол. Он этого не знал. Анни ему об этом не говорила.

— Спасибо, это много для меня значит. А как ты узнал?

— Твоя жена дежурила в больнице в тот вечер, когда привезли Анни. Полагаю, это тебе известно?

— Да. — Пол застыл.

— Так вот, я поговорил с Оливией, чтобы понять, что же произошло в то Рождество. Мне это было необходимо.

— Ясно. — Интересно, как много Оливия ему рассказала? Ладони Пола стали влажными.

— Оливия мне очень помогла, — продолжал Алек. — Я испытал облегчение, когда я узнал, что именно она пыталась спасти мою жену.

— Да. Я… вероятно.

— Ты и Анни вместе учились в колледже в Бостоне. Ты в курсе?

Откуда, черт побери, Алек об этом узнал?

— Гм… да. Это выяснилось во время интервью, — нехотя сказал Пол.

— И ты ее не запомнил?

— На нашем курсе было много студентов.

Алек посмотрел на свою заваленную продуктами тележку. Пол тоже взглянул на полуфабрикаты, замороженные продукты, банки с овощными консервами.

— Анни бы меня убила, если бы это увидела. — Алек кивком указал на свои покупки.

— Последнее время я и сам питаюсь только замороженными продуктами, — признался Пол. — Кстати, о замороженных продуктах. Нам пора идти, пока все не потекло. — Он начал проталкивать тележку мимо Алека.

— Согласен. — Алек сделал шаг в сторону. — Я еще хотел тебе сказать, что сейчас читаю «Крушение „Восточного духа“.

Пол обернулся к нему.

— Откуда у тебя эта книга?

— Я похвалил Оливии твои материалы о маяке, и она решила, что мне стоит это почитать. Тогда ты с ней и познакомился, верно? Когда Оливия за работой, это, должно быть, нечто.

— Оливия? — глупо переспросил Пол. И на него вдруг нахлынули воспоминания.

Она была молодой и красивой, заботливой и деятельной. Пол действительно потерял голову. Он увидел в ней нечто такое, что в нем зародилась надежда: «Да, это она. Эта женщина поможет мне забыть». И довольно долго Оливии это удавалось.

Алек снова оперся локтями о ручку тележки.

— Я читал о крушении поезда и вдруг подумал о том, насколько плохо экипировано наше отделение неотложной помощи для спасения тяжело пострадавших, — сказал он. — Например, с ранением в сердце.

Полу стало не по себе от искренности Алека. Этот тип что, считает его другом?

— Думаю, ты прав. — Пол с надеждой посмотрел на пустой проход между полками за спиной у Алека и взглянул на свои часы. — Прости, но мне пора отвезти все это домой. Увидимся на следующем заседании. — Он быстро пошел прочь, понимая, что его уход скорее смахивал на бегство.

Что-то не давало Полу покоя, пока он катил тележку с покупками к кассам. Его охватило состояние, похожее на панику. Он не понимал, что написано в листке бумаги, хотя сам составлял список необходимого. Пол уставился на ряд стейков и кроваво-красных отбивных. Он неожиданно оставил тележку у одного из прилавков, развернулся на каблуках и вышел из магазина, представляя, как растаявшее мороженое будет капать на мраморные плитки.

Пол сел в машину и доехал до берега. Уже близился вечер, на пляже почти никого не было. У самой воды стояли рыбаки, по берегу прогуливались редкие парочки. Он сел на песок и стал ждать, пока напряжение отпустит его.

Алек встречался с Оливией. Не один раз. И долго разговаривал. Ясно, что она ничего «такого» ему не рассказала, иначе Алек не говорил бы с ним так доброжелательно и уважительно. Господи! Пол так долго ненавидел этого человека, почти половину жизни.

Молодые женщина и мужчина пробежали по кромке воды следом за собакой. Они смеялись. У женщины были русые волосы, но из-за лучей заходящего солнца Полу показалось, что они темно-рыжие.

Бостонский колледж. «На нашем курсе было много студентов», — сказал Пол. И Алек на это купился. Пол покачал головой. Как мог Алек поверить в то, что кто-то мог жить в одном студенческом городке с Анни Чейз и не знать ее?

18

Полу доверили играть главную роль в студенческом спектакле. В старших классах школы он учился средне, пренебрегал математикой и естественными науками, отдавая предпочтение литературе. Он писал стихи, сочинял пьесы, был председателем театрального кружка. У него был талант, что обеспечило ему место в Бостонском колледже. Семья не смогла бы оплатить его учебу в хорошем колледже, хотя бизнес его отца приносил неплохие доходы. Маселли-старший продавал фейерверки, а мать откладывала каждый цент из тех денег, которые она зарабатывала в качестве горничной. Но у Маселли было шестеро детей — пять дочерей и Пол. Все они были умными, амбициозными и хотели учиться.

Когда Пол пробовался на роль Джека Мэннингема, он был почти уверен, что Гарри Сондерс, руководитель студенческого театра, возьмет его. Пол заранее проработал текст, чего не догадался сделать никто из первокурсников. Поэтому он спокойно сидел в первом ряду рядом с Гарри и наблюдал, как его однокурсники проходят прослушивание.

Анни Чейз пробовалась на роль игривой горничной. Он пришла, чтобы подбодрить подружку, и согласилась на прослушивание, только чтобы та совсем не растерялась. Она поднялась на сцену, когда подошла ее очередь, и ее волосы сразу приковали к себе внимание. Гарри, до этого вольготно развалившийся в кресле, выпрямился и сложил руки на коленях.

— Прошу вас, начинайте, — попросил он.

Анни прочитала пару строчек низким хрипловатым голо сом и начала смеяться. Это был звонкий, заразительный смех, «визитная карточка» Анни Чейз. Все в театре повернулись, чтобы взглянуть на нее, на лицах появились улыбки Пол и сам улыбнулся. Он посмотрел на Гарри. Режиссер тоже смеялся.

— Может быть, попробуете еще раз, мисс Чейз?

— Конечно.

Анни прочитала свой отрывок почти до конца, но потом все-таки не выдержала и снова захихикала. Она выглядела молоденькой девушкой, потерявшей над собой контроль, да и чтение оказалось ничем не примечательным. Но Пол не удивился, когда Гарри дал ей роль.

— Она заворожит аудиторию, — обратился Гарри к Полу будто тот был его коллегой. — Девчонка завладеет зрителями и больше не отпустит. Нам надо только взять под контроль и ее саму, и ее волосы, но осторожно, чтобы ее жизнерадостность била ключом.

Гарри не о чем было беспокоиться. Лишить Анни Чей жизнерадостности было совершенно невозможно. Она сияла, она пылала, она привлекала к себе людей, словно магнит.

Пол сразу влюбился в нее. Анни всегда опаздывала на репетиции, но почему-то это никого не раздражало. Как будто все ждали ее прихода с нетерпением. Стоило ей войти в зал, как ее приветствовали улыбками.

По ходу спектакля Пол должен был поцеловать Анни. Он несколько ночей пролежал без сна, представляя этот поцелуй. Ему отчаянно хотелось, чтобы это произошло не при Гарри и остальных участниках спектакля, а наедине.

Когда настал «день поцелуя», Пол мимолетно коснулся ее щеки.

— Еще раз, — раздался с первого ряда голос Гарри. — Перед тобой не младшая сестренка, Маселли, а соблазнительная девушка. Покажи нам это.

Пол склонился к ней, а когда он оторвался от ее губ, Днни улыбалась.

— Ты не должна улыбаться, Анни, — заметил режиссер. — Ты должна выглядеть соблазнительно.

— Простите. — И она снова хихикнула.

— Надо вам побольше порепетировать в свободное время, чтобы у вас все получилось, — Гарри понимающе кивнул Полу.

И они репетировали. Они встречались в его комнате или в ее, репетировали свои роли до сцены с поцелуем, целовались и продолжали репетицию, но уже без прежнего пыла. Потом Пол читал ей стихи, если они сидели в его комнате, или рассматривал созданные ею украшения, если были в комнате Анни. Ей удавалось творить настоящие чудеса. Полу нравилось смотреть, как она работает. Анни подбирала волосы под тугую кожаную повязку, но они постепенно вырывались из плена и падали ей на плечи, пока она работала.

Пол почувствовал, что не может без Анни. Они были знакомы всего несколько недель, но она не выходила у него из головы. Они встречались, репетировали, потом просто подолгу разговаривали. И Полу казалось драгоценным каждое слово, слетевшее с губ Анни. Лежа в постели, он снова и снова прокручивал эти разговоры в голове.

Потом начались подарки. В день премьеры Анни удивила его, подарив золотой браслет собственной работы. А еще через день Анни сама пришла к нему и принесла пояс, выполненный в технике макраме.

— Я не спала всю ночь, вязала его для тебя, — объявила она.

Анни вытащила пояс из его брюк и принялась вдевать новый. Ремень из макраме оказался чуть шире, и ей пришлось повозиться, протягивая его через ушки пояса. Пол почувствовал нарастающее возбуждение. Он отвернулся, смутившись.

Она посмотрела на него снизу вверх, потому что сидела в это время на его кровати.

— Пол… — большие синие глаза смотрели с удивлением. — Ты меня не хочешь?

1 Он изумленно уставился на нее.

— Я? Хочу… Только я думал, что ты…

Анни застонала, ухватившись пальцами за карманы его джинсов.

— Господи, Пол, я схожу с ума, пытаясь придумать, что сделать, чтобы ты в меня влюбился.

— Я давно люблю тебя, — признался Пол. — Смотри, я могу это доказать.

Он открыл ящик письменного стола и протянул ей поэму, одну из тех, что написал за последние несколько недель. Анни неожиданно расплакалась.

Она встала, чтобы поцеловать его. Это был совсем другой поцелуй, чем тот, которым они обменивались на сцене. Потом Анни подошла к двери и заперла ее на ключ. Пол почувствовал, как в нем нарастает робость. Получится ли у него?

— Я никогда раньше не занимался любовью, — прошептал он, краснея от собственного признания. В старших классах у него были подружки. Он писал им стихи и оставался девственником.

Но Анни давно покончила с этим.

— Так вот в чем дело? — улыбнулась Анни, словно его слова все объясняли. — Ничего, я занимаюсь этим с пятнадцати лет, поэтому тебе совершенно не о чем беспокоиться.

Сначала ее слова шокировали Пола, разочаровали его. Но потом он испытал облегчение, потому что, когда она начала целовать и ласкать его, он сразу понял: Анни хватит опыта на двоих.

— Тебе ничего не надо делать, — приговаривала Анни, снимая с Пола трусы и переворачивая его на живот. Она села к нему на спину и начала делать массаж. Сначала ее руки были нежными и прохладными, но вскоре они разогрелись от прикосновений к его коже. Анни перевернула Пола на спину, сняла с себя футболку и лифчик. Пол протянул руку, изнемогая от желания коснуться ее молочно-белой груди, но она перехватила его руки и прижала их к его бокам.

— Смотри, но рукам воли не давай, — объявила Анни. — Я же сказала, ты должен просто лежать. Сегодня вечером все только для тебя.

Она дарила ему любовь, как делала все в жизни, щедро, без оглядки, ставя его наслаждение превыше собственного.

В последовавшие за этим вечером недели Пол понял, что Анни готова отдавать все до капельки, но не может принять любовь. Когда они занимались любовью и он пытался прикоснуться к ней, Анни отталкивала его руку.

— Тебе незачем это делать, — говорила она, и очень скоро Пол понял, что это не кокетство. Анни становилась сама не своя, ей было не по себе, она раздражалась, когда он пытался что-то дать ей в постели или вне ее.

Однажды Пол купил Анни цветы, просто так, без всякого повода, и ее улыбка сразу увяла, как только он вручил ей букет.

— Для меня они слишком красивы. — Она покраснела до корней волос. В тот же день Анни отдала цветы другой девушке, которой они очень понравились.

На день рождения Пол купил ей шарф, и на следующий же день Анни вернула шарф в магазин, а полученные двенадцать долларов сунула ему в карман брюк.

— Не трать на меня деньги, — попросила она и не стала слушать его возражений. А сама продолжала засыпать Пола подарками, и от этого он чувствовал себя все более неловко.

Как-то раз Пол и Анни обедали в кафетерии, когда к ним подсела хорошенькая брюнетка, с которой Анни познакомилась еще в начальной школе.

— Привет, рада тебя видеть, — сказала она Анни, потом повернулась к Полу. — Анни была у нас самой популярной. Обычно таких хочется ненавидеть, настолько они успешны во всем и с ними невозможно соперничать. Но Анни была такой хорошей, что ее невозможно было не полюбить.

В ту ночь Анни лежала рядом с Полом и рассказывала ему, как она заработала свою популярность.

— На карманные расходы мне давали крупную сумму. — Ее голос звучал еле слышно. — Я покупала другим детям игрушки и сладости. Это сработало.

Пол прижал ее к себе.

— А ты не думаешь, что тебя любили бы и без этого?

— Нет. Думаю, я была некрасивой маленькой девочкой с кошмарными рыжими волосами. Моя мать выходила из себя каждое утро, причесывая их. Она все приговаривала, что они просто ужасны и что я ужасно выгляжу. Дело кончилось тем, что каждое утро по дороге в школу я плакала.

— Ты такая красивая! Как она могла так поступить с тобой? — возмутился Пол.

Ну, видишь ли, — Анни пожала плечами, — я не думаю, что мать хотела меня обидеть. Она просто… Полагаю, у нее были свои проблемы. Как бы там ни было, когда я перешла в старшие классы, я запаниковала. Там было столько незнакомых ребят, с которыми я должна была познакомиться. Я понимала, что игрушки и сладости мне уже не помогут. Я должна была найти способ заставить этих ребят полюбить меня.

— И тебе это удалось?

— Да.

— И как же?

— Я придумала, что надо делать, чтобы меня полюбили хотя бы мальчики.

— О Анни!

— Теперь ты меня возненавидишь.

— Я люблю тебя! — Пол погладил ее по щеке. — Теперь у тебя есть я, и тебе незачем этим больше заниматься.

— Я знаю. — Анни теснее прижалась к нему. — Обними меня покрепче, Пол.

Что он и сделал, благодарный ей за ее откровенность. Пол решил, что это подходящий момент, чтобы задать ей вопрос, мучивший его с того вечера, когда они впервые занимались любовью.

— Меня кое-что беспокоит, Анни, — начал он. — Когда мы занимаемся любовью, ты когда-нибудь кончаешь?

Она лишь пожала плечами.

— Нет, но это и неважно. Я счастлива тем, что я рядом с тобой, мне нравится видеть, что ты доволен.

Пол был разочарован, пришел в замешательство.

— Наверное, я делаю что-то не так.

— Дело совсем не в тебе, Пол. Я никогда не испытывала оргазма.

Он чуть отодвинулся от нее, чтобы видеть ее лицо.

— Ты занимаешься любовью с пятнадцати лет и никогда…

— Мне, честное слово, все равно. Для меня это не важно. Пол снова прижал ее к себе.

— Если ты хочешь сделать меня счастливым, Анни, позволь мне подарить наслаждение тебе, хотя бы для разнообразия.

— Ты и так это делаешь, — возразила она. — С тобой я чувствую себя замечательно.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Анни вывернулась из его объятий.

— Думаю, для меня это невозможно. Иначе это уже давно бы случилось.

Пол не хотел обсуждать с приятелями настолько интимный вопрос, поэтому на другой день после обеда отправился в библиотеку и просидел там до вечера. Он пытался найти решение проблемы Анни. Ему попалась книга, полная советов и иллюстраций. Пол не нашел в себе смелости взять ее в общежитие. Для этого пришлось бы обращаться к почтенному пожилому библиотекарю. Поэтому он выбрал уголок поукромнее и прочитал книгу от корки до корки.

Вечером он пришел к Анни, опустился на кровать и пригласил ее сесть рядом. Она тут же устроилась сбоку, обвила его руками, поцеловала в шею.

— Сегодня я читал сексуальный учебник, — сказал Пол.

— Что? — Анни отпрянула. — Зачем?

— Потому что пришла твоя очередь получить удовольствие. — Он протянул руку к краю ее футболки.

— Нет! — взвизгнула она, останавливая его.

— Анни… — Пол положил руки ей на плечи. — Сделай это для меня, а не для себя, хорошо?

— А что, если ничего из этого не выйдет? Ты будешь во мне разочарован. Ты…

— Я не разочаруюсь в тебе, не перестану тебя любить, не произойдет ничего из того, чего ты так боишься. Все будет отлично. Только ты должна расслабиться.

Анни закусила губу.

— Выключи свет, — приказала она.

Пол послушался, потом вернулся к ней и неторопливо раздел ее, сел рядом с ней спиной к стене.

— Что мы делаем? Разве ты не снимешь одежду? — спросила она.

— Нет. — Он пошире раздвинул ноги и усадил Анни между ними, спиной к себе. Картинка из книги четко отпечаталась в его мозгу. Весь день Пол только и думал о том, как будет держать Анни, прикасаться к ней, чтобы добиться ее ответа. Он обнял ее, поцеловал в плечо. Анни дрожала.

— Это мило. Ты можешь просто держать меня вот так, мне это нравится больше, чем…

— Тс-с. Вытяни ноги. Вот так.

— Это глупо. Я чувствую себя нелепо… Пол медленно гладил ее руки, плечи.

— Ты должна сказать мне, что тебе нравится, — говорил он, касаясь ее груди. — Дай мне знать, если тебе будет больно.

— Это не больно, — хихикнула она и как будто расслабилась в объятиях Пола, но тут же напряглась, едва его руки коснулись ее бедер.

— Давай, Анни, расслабься.

— Я же пытаюсь! Мне просто не нравится, когда все внимание сосредоточено на мне. Я не понимаю, зачем… О!

Его пальцы добрались до цели. Анни затаила дыхание, раздвинула ноги шире, прижимаясь к его руке, цепляясь за ткань его джинсов. Палец его левой руки скользнул в нее, и она вздрогнула.

— Мне это тоже приятно, Анни…

Пол хотел приободрить ее, но в этом уже не было необходимости. Она дала себе волю, позволила себе взять то, что он ей давал. Когда Анни кончила, Пол на мгновение испугался, что она притворяется, но его палец ощутил сокращение ее потаенных мышц. Она последний раз вздрогнула и обмякла в его руках.

Этот вечер стал для них поворотным пунктом, и не только потому, что секс стал приносить удовлетворение им обоим. Анни по-прежнему называла сексуальные отношения побочным продуктом желания близости, но их отношения перешли в другую плоскость. Анни наконец позволила делать что-то для нее. Теперь они оба были поглощены друг другом, но это было всего лишь влечение.

Семья Пола пришла от Анни в восторг. Дважды за год они навещали родных Пола в Филадельфии, и Анни с такой легкостью вписалась в атмосферу дома, где правили женщины, словно родилась там.

— В твоей семье так тепло, Пол, — сказала ему Анни. — Ты даже не знаешь, как тебе повезло.

Она не захотела представить Пола своим родителям, хотя Чейзы жили всего в получасе езды от студенческого городка. Полу пришлось в переносном смысле выворачивать ей руки, пока она наконец не пригласила его домой в тот вечер, когда отмечалось пятидесятилетие ее отца.

— Ты все время говоришь о нем, — уговаривал Пол Анни. — Я хочу с ним познакомиться.

Анни и в самом деле часто вспоминала об отце, в ее голосе слышалась гордость за него и его достижения. Она целый месяц трудилась над подарком — золотыми запонками собственного дизайна — и при каждом удобном случае демонстрировала Полу, как продвигается работа.

Пол держал пакетик с ее подарком на коленях, когда Аи ни свернула на обсаженную деревьями улицу, ведущую к их дому. Она молчала почти всю дорогу, нервно постукивая пальцами по рулю своей красной машины с откидным верхом.

— Который час? — спросила Анни, когда они проезжали мимо величественных особняков.

Пол посмотрел на часы.

— Десять минут пятого.

— О господи, моя мать будет вне себя.

— Мы не настолько опоздали.

— Ты не понимаешь, — поморщилась Анни. — Она невероятно пунктуальна. Когда я была маленькой, мать обещала взять меня куда-нибудь, но только в том случае, если я не опоздаю ни на минуту.

Пол нахмурился.

— Ты шутишь?

Анни покачала головой.

— Давай скажем им, что твоя фамилия Мэйси, — вдруг предложила она.

— Зачем?

— Просто так, для смеха.

Пол, сбитый с толку, уставился на нее.

— Но это не моя фамилия.

Анни остановила машину перед знаком «Стоп» и оглядела его.

— Я не хочу обижать тебя, Пол, но мои родители люди с предрассудками. — Она положила руки на колени и принялась хрустеть пальцами. — Понимаешь, если ты не похож на них, они просто… Ты им понравишься больше, если они будут думать, что ты…

У Пола запылали щеки.

— Ты хочешь, чтобы я солгал им о том, чем мои родители зарабатывают на жизнь?

Анни смотрела на свои руки.

— Вот почему я не хотела тебя с ними знакомить.

— Я не стану лгать, Анни. — В те времена Пол никогда не лгал. Она промолчала, снова нажала на педаль газа. — Я думал, ты меня любишь, — сказал он.

— Я и люблю. Я просто хотела, чтобы мои родители тоже тебя полюбили. — Анни свернула на подъездную дорожку, и Пол успел разглядеть вдали за вылизанными зелеными лужайками особняк в стиле Тюдоров, прежде чем дом скрылся за высокими елями. — Видишь ли, родители все для меня спланировали, — продолжала Анни. — Мы страшно поругались, когда я сказала им, что хочу стать художницей. Предполагается, что я выйду замуж за сына кого-нибудь из круга их знакомых. А это очень небогатый выбор. Теперь ты понимаешь, почему я не хотела везти тебя сюда?

Да, Пол все понял, но только Анни слишком поздно объяснила ему ситуацию.

Дверь им открыла пожилая женщина в темном форменном платье и белом переднике. Она поцеловала Анни в щеку и провела их в гостиную.

— Твои папочка и мамочка скоро спустятся, дорогая. Женщина вышла из комнаты, Анни нервно улыбнулась Полу. Он огляделся. Гостиная была огромной и холодной, словно пещера.

— Ты привыкнешь, — шепнула Анни. Несмотря на холод, у нее на лбу выступили капельки пота.

Первым в гостиную вошел отец Анни, высокий худощавый красивый мужчина, загорелый и мускулистый. Его пышные волосы почти совсем поседели. Он чмокнул дочь в щеку.

— Папочка, это Пол. — Анни так и не назвала его фамилию.

— Пол… — Доктор Чейз пожал ему руку, предлагая гостю самому назвать ее.

— Маселли, — сказал Пол, и ему самому фамилия вдруг показалась непристойной. Он робко пожал руку отцу Анни, представляя, как его только что вычеркнули из списка приемлемых кандидатов в мужья единственной дочери Чейзов.

Мать Анни попыталась изобразить радушие, но Пол почувствовал, как холодна ее рука, когда пожимал тонкие пальцы. Миссис Чейз была ничем не примечательной женщиной, несмотря на чересчур усердное использование косметики. Ее рыжие волосы были собраны в пучок на затылке и полностью укрощены.

Пол едва сумел проглотить кусок ростбифа, который слуга положил ему на тарелку почти сразу, как они сели за стол. Он не стал проявлять норов и игнорировать осторожные расспросы о его семье, а принялся развлекать родителей Анни, намеренно давая им понять, что сын простого работяги и горничной ест с их тончайшего китайского фарфора, да еще, вероятно, и спит с их дочерью. Пол рассказывал об изготовлении фейерверков и о том, что его мать убирала в доме у мэра Филадельфии.

За десертом, когда был подан торт в форме теннисной ракетки, Анни преподнесла отцу запонки.

— Спасибо, принцесса, — поблагодарил мистер Чейз, поцеловал Анни и положил коробочку рядом с тарелкой. У Пола появилось чувство, что эти запонки доктор засунет подальше в ящик комода или вообще отправит в мусорное ведро.

— Преподаватель ювелирного мастерства говорит, что Анни лучшая среди его студентов, — объявил Пол.

— Пол! — укоризненно воскликнула Анни и покраснела. Доктор Чейз поднял глаза от своего куска торта.

— Что ж, Анни способна на многое, — заметил он. — Моя дочь могла бы блистать на любом поприще. У нее куда больше ума, чем требуется на то, чтобы делать из металла, пусть даже благородного, безделушки.

Пол посмотрел на Анни и заметил в ее глазах слезы. Доктор Чейз отложил вилку и посмотрел на часы.

— Мне пора, дети.

— Но, папочка, сегодня же день твоего рождения. — Голос Анни дрожал, но ее родители ничего не заметили.

Отец Анни встал, поцеловал дочь в макушку. Потом кивнул Полу.

— Приятно было с вами познакомиться, мистер Масел ли. Я уверен, что, увидев очередной праздничный фейерверк, мы непременно вспомним о вас.

Пол и Анни уехали вскоре после ужина. Когда они дошли до машины, девушка уже плакала навзрыд.

— Наверное, мне не следовало приезжать, — пробормотал Пол.

— Ты тут ни при чем, я всегда уезжаю от них в слезах.

— Прости меня, Анни, но твои родители совершенно ужасны.

— Прошу тебя, Пол, не говори так. От этого мне лучше не станет. Кроме них, у меня никого нет. У тебя есть сестры, а у меня только они. Все, точка. — Анни открыла дверцу машины и посмотрела на особняк. — У отца никогда нет для меня времени, не находилось, когда я была маленькой, нет и сейчас.

Лето они провели в местечке Нью-Хоуп в Пенсильвании. Пол жил у приятеля, которого знал еще со старших классов школы, Анни — с двумя подружками из Бостонского колледжа. Пол днем работал официантом, а вечерами участвовал в спектакле. Анни работала в художественной галерее и изучала основы изготовления витражей. Это было замечательное лето. Они оба занимались тем, что им нравилось, а свободное время проводили вместе. Им было всего по девятнадцать лет, но Пол ощущал зрелость их отношений. Они говорили о будущем, о детях, маленьких рыжеволосых итальянцах, которых они назовут Гвидо и Роза, чтобы насолить старшим Чейзам. Анни часто повторяла эти два имени, и ее бостонский акцент вдали от Новой Англии казался Полу странным.

Они предпринимали неспешные прогулки по маленькому уютному Нью-Хоуп. Анни буквально влюбилась в маленькую синюю лошадку из перегородчатой эмали, которую нашла в одном из магазинчиков. Хотя она заходила туда каждый день, чтобы только посмотреть на лошадку, Пол знал, что она ее себе никогда не купит. Поэтому, накопив нужную сумму, он решил удивить любимую подарком. На лошадку ушли почти все сэкономленные им деньги, и сначала Анни хотела вернуть ее в магазин. Но Пол настоял на том, чтобы она оставила подарок себе. Тогда Анни завернула лошадку в кусочек мягкой ткани и повсюду носила с собой в сумочке, показывая ее всем знакомым. Она назвала ее Бэйби Блю, в честь песни Боба Дилана.

Родители навестили Анни в середине июля, и три дня Пол ее не видел. В конце концов он не вытерпел и отправился в галерею, где работала Анни, и сразу заметил, как она изменилась. Под глазами появились круги, улыбка больше не освещала ее лицо. Пол испытывал жгучую ненависть к старшим Чейзам, которые так отравляли жизнь дочери.

— Они хотят, чтобы я занялась чем-то другим, — сказала Анни.

— И чем же?

— Чем-то более полезным. — Анни поправила висящую на стене картину. — Если я не выберу себе другую специальность, они перестанут платить за меня. Но я не могу бросить искусство. Мне придется им лгать. — Она посмотрела на Пола. — И о тебе я им тоже солгала.

— О чем ты говоришь?

— Я сказала, что мы с тобой больше не встречаемся. Я не говорила им, что ты в городе. Родители бы никогда не позволили мне остаться, если бы узнали об этом.

— А как же наше будущее? Что будет, когда мы решим пожениться?

Анни нервно накручивала на палец прядь волос.

— Не знаю. Я не могу думать об этом сейчас.

— Они лишат тебя наследства, если ты выйдешь за меня?

— Если бы дело заключалось в этом, я не стала бы беспокоиться, — бросила Анни. — Мне не деньги нужны от них, Пол. Неужели ты еще этого не понял?

Анни и в самом деле практически могла обходиться без родительской помощи. Она сама шила себе наряды и покупала самый дешевый шампунь, поэтому от ее волос пахло стиральным порошком. Пол не мог зайти в прачечную, не вспомнив о волосах Анни. Деньги нужны были ей только для того, чтобы помогать другим. Она часами не могла уснуть, пытаясь решить, кто больше нуждается в помощи. В конце лета на все заработанные в галерее деньги Анни устроила праздник для ребятишек в местной больнице.

Перед тем как они вернулись в колледж, Анни перестала принимать противозачаточные пилюли, которыми пользовалась с пятнадцати лет.

— Это вредно для здоровья, — решила она. — Попробую какое-нибудь другое средство.

— Я могу пользоваться презервативами, — вызвался Пол.

— Не надо, — ответила Анни. — С ними ты не получишь и половины удовольствия.

Пол даже не пытался с ней спорить. Так начался долгий период, когда Анни испробовала всевозможные противозачаточные средства. Пол не раз молился о том, чтобы они ее подвели. Ему нравилось думать о том, что у них будет ребенок, который укрепит связь, существующую между ними.

Когда они вернулись в Бостон, Пол поселился в том же общежитии, что и Анни, только этажом ниже. Их отношения, ставшие такими спокойными и размеренными в Пенсильвании, не изменились.

Так продолжалось почти до конца учебного года. Но в конце второго семестра родители Анни получили «документы для оплаты и выяснили, что дочь по-прежнему занимается искусством. Когда они позвонили ей, чтобы обвинить во лжи, трубку в комнате Анни снял Пол, назвавший себя, потому что решил, что звонит кто-то из преподавателей. К тому моменту, когда Анни в тот же вечер перезвонила родителям, те были в бешенстве. Телефонное сражение продолжалось уже около часа, когда Пол вышел из комнаты Он больше не мог выслушивать сбивчивые оправдания Анни.

Через несколько часов после этого разговора мать Ант позвонила снова и сообщила, что доктора Чейза отвезли в больницу с сердечным приступом. Ему стало плохо после разговора с дочерью. Врачи опасались за его жизнь.

Анни не позволила Полу сопровождать ее. Ее не было неделю. Она не отвечала на его звонки, хотя он не был уверен, что ей передавали, что он звонил.

Когда Анни вернулась в колледж, она очень изменилась Между ними появилась трещина, которую она не хотела признавать, не давая, таким образом, возможности Полу как-то наладить прежние отношения.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Пол. Я же с тобой, так? Чего же ты хочешь?

Они продолжали встречаться, ходили в кино, ели в кафетерии, но Анни была с Полом лишь наполовину.

Наконец как-то вечером перед самым концом учебного года Пол остановил ее у двери его комнаты.

— Я хочу знать, что творится в твоей голове.

Он усадил Анни на кровать, сам сел у письменного стола, сохраняя дистанцию, чтобы ее близость не отвлекала его от разговора.

— Мой отец едва не умер, Пол. — Анни вертела тонкий серебряный браслет на запястье. — Во всем виновата я. Неизвестно, сколько папа еще проживет. Теперь он стал таким слабым. Мне невыносимо видеть его таким. Отец сказал, что любит меня… Ну, не совсем так… Но он сказал, что я для него важнее всего на свете. Честное слово. — Глаза Анни затуманились. — Мой отец не понимает, почему я так низко себя ценю, и это его огорчает. «Искусство — это мило, дорогая, но из тебя никогда не получится Пикассо», — сказал он. Поэтому я меняю специализацию, Пол. Я уже заполнила документы.

— И чем же ты будешь заниматься?

— Биологией.

— Биологией? Но она же тебя никогда не интересовала. Анни пожала плечами.

— Зато я постараюсь стать медсестрой или даже врачом. И смогу помогать людям. И тогда отец будет мной гордиться. — Она снова посмотрела на браслет. — Я собираюсь раздать все украшения, которые сделала.

— Анни…

— Отец сказал, что ты пытаешься выбиться в люди с моей помощью, но тебе удалось только опустить меня до своего уровня.

Полу захотелось швырнуть что-нибудь о стену. — И ты поверила в этот бред?

— Разумеется, нет. Но, Пол, у меня такое чувство, будто я его убиваю.

— Это твой отец пытается убить тебя. Он старается сделать из тебя своего собственного клона, черт его побери!

Анни закрыла уши руками. Пол сел с ней рядом, притянул к себе, попытался обнять.

— Прости меня. Понимаешь, когда ты встречаешься с отцом, ты попадаешь под его влияние. Пройдет немного времени, и ты снова полюбишь себя такой, какая ты есть. И меня полюбишь. Этим летом мы снова поедем в Нью-Хоуп и тогда…

Анни покачала головой.

— Я не поеду в Нью-Хоуп этим летом. Пол замер.

— Почему?

— Я должна немного побыть одна. Мне надо все обдумать.

— Ты проведешь каникулы с родителями? — Пол не мог вынести мысль о том, что его любимой два месяца придется жить с этими монстрами. К концу лета они окончательно промоют ей мозги.

— Нет, — ответила Анни, — думаю отправиться вниз по побережью, к югу, от Новой Англии до Флориды.

— С кем ты поедешь?

— Одна.

— Ты не должна этого делать. А что, если у твоей машины откажут тормоза?

— Я отправлюсь автостопом. Пол встал.

— Ты ведь уже все спланировала, верно? Ты долго об этом думала и не сказала мне ни слова?

— Прости меня.

— Анни, я не смогу прожить все лето вдали от тебя.

— Возможно, мне понадобится меньше времени. Может быть, уже в первую неделю я во всем разберусь. И потом, я же буду писать тебе каждый день.

Пол отправился в Нью-Хоуп один. Он работал в летнем театре, но роли не давались ему. Он впервые получил плохие отзывы в прессе. Сначала Анни ежедневно присылала ему открытки с побережья, из Нью-Йорка, Нью-Джерси, Делавэра, Мэриленда. Она умудрялась уместить так много слов на крошечном пространстве открытки, что буквы сливались, разобрать написанное оказывалось почти невозможно, но Пол понимал, что она рассказывает ему о пляжах, океане, ветрах. Анни писала, что познакомилась с множеством интересных людей, и это встревожило Пола. Кто из этих интересных людей был мужчиной? Она подписывала открытки неизменным «люблю тебя», и он постарался убедить себя в том, что Анни вернется отдохнувшей, освободившейся от влияния своего отца. Несколько раз в неделю на его адрес приходили коробки, завернутые в коричневую бумагу. Внутри Пол находил то раковины, то морскую звезду, то морского конька. Анни и ее подарки…

Но как-то неожиданно поток подарков иссяк. Открыток тоже больше не было. Прошло пять дней без единой весточки от Анни, и Пол не выдержал и позвонил ее родителям.

— Анни решила задержаться в Северной Каролине, — сказала ему миссис Чейз.

— Видите ли, я почти каждый день получал от нее открытки, но уже который день от нее нет вестей… И я подумал… — Пол едва не откусил себе язык от досады. Он легко мог представить себе, что мать Анни улыбается, слушая это. — А где именно в Северной Каролине она остановилась?

— Где-то на побережье. Кажется, это место называется Внешней косой.

Прошло еще две недели, и по-прежнему ни слова от Анни. Пол испытывал настоящую боль. Его тело в буквальном смысле ныло, когда он утром вставал с постели. Он не мог представить, что Анни оставит его вот так, в полной неизвестности, что она просто возьмет и разорвет их отношения, даже не написав ему ни строчки. Пол снова и снова перечитывал последнюю из присланных ею открыток, и «люблю тебя» в конце казалось таким же искренним, как и в первом ее послании. Может быть, миссис Чейз лжет? Может быть, Анни в Бостоне? Может быть, она пишет ему каждый день, а миссис Чейз перехватывает ее письма?

А потом Пол получил от Анни письмо из Китти-Хок.

«Дорогой Пол, тысячу раз я мысленно писала тебе это письмо, и у меня ничего не получалось. Но откладывать больше нельзя. Я познакомилась с парнем по имени Алек и влюбилась в него. Я не ожидала, что это произойдет со мной, Пол. Пожалуйста, поверь мне. Я уехала из Бостона, думая только о тебе, хотя я чувствовала, что наши отношения стали не такими, как прежде. Я все еще люблю тебя и, думаю, буду любить всегда. Благодаря тебе я поняла, что принимать — это такое же проявление любви, как и давать. Господи, Пол, меньше всего мне хотелось причинить тебе боль. Сомневаюсь, что осенью вернусь в Бостон. Вероятно, мы больше не увидимся. Прошу тебя, умоляю, прости меня.

Анни».

Пол сначала собирался отправиться в Северную Каролину и разыскать ее, потребовать, чтобы она вернулась к нему, но понимал, что это бессмысленно. Мысли о самоубийстве не давали ему покоя. Пол перестал ездить на машине по вечерам, потому что его так и подмывало вывернуть руль и направить автомобиль через белую разделительную полосу на встречный поток транспорта. Иногда он часами просиживал в кухне, глядя на лезвие ножа и представляя, как оно перерезает ему вену.

Он перестал играть в театре и остаток лета провел дома. Сестры суетились вокруг него, родители пытались заставить проглотить хоть кусочек. Они обращались с ним как с больным, как с переживающим ломку наркоманом, каковым Пол, по сути, и был. И все-таки он не мог слышать, когда сестры называли Анни двуличной сукой.

Когда Пол вернулся в колледж, он был похож на зомби. Он пробовался на роль в новой пьесе, но Гарри Сондерс сказал, что в нем нет жизни, и взял на роль другого, хотя Пол знал, что изначально режиссер предназначал эту роль ему. Пол потерял интерес к актерскому искусству и переключился на журналистику. В ноябре кто-то из подруг Анни сообщил ему, что Анни вышла замуж за Алека О'Нила. Пол решил, что для ее родителей ирландец оказался предпочтительнее итальянца.

И для нее самой тоже.

19

Теперь Алек звонил Оливии по вечерам. Первый раз у него для этого был предлог. Он вспомнил, как она говорила, что выступала в ток-шоу после публикации книги. Алек легко мог представить ее на телеэкране — Оливия была красивой, естественной и говорила убедительно.

— Вы не выступите от имени комитета? — спросил Алек когда позвонил ей в первый раз. Детей дома не было, он сидел в одиночестве в гостиной, глядя, как лучи заходящего солнца заливают песок жидким золотом. — У нас много предложений выступить, а после публикации брошюры их станет еще больше. Одному мне не справиться.

— Но я ничего не знаю о маяке, — возразила Оливия.

— Я расскажу вам все, что вам нужно знать.

Оливия замялась, и Алек уже спрашивал себя, не слишком ли много он от нее требует.

— Почему маяк так важен для вас, Алек? — спросила Оливия.

Он посмотрел через комнату на десять маленьких овальных окошек в торцевой стене дома, закрытых витражами. В неярком свете сумерек рисунок был едва различим.

— Там я встретил Анни, — просто ответил он. — В то лето мы с друзьями ремонтировали дом смотрителя. Я только что окончил колледж. Анни путешествовала по побережью, и однажды вечером мы с ней одновременно оказались у маяка. Полагаю, он стал для меня символом.

— Хорошо, я выступлю. Если только мне не помешает работа в больнице.

— Замечательно. — Алек не надеялся так легко ее уговорить. — Кстати, вчера вечером я наткнулся на Пола в супермаркете.

— В самом деле? — В голосе Оливии прозвучала тревога. — И что вы ему сказали?

— Я просто задал ему несколько вопросов о его фантазиях.

— Надеюсь, вы шутите? — спросила она после долгого молчания.

— Разумеется, шучу. — Алек нахмурился. — Но такие шутки вам не по душе. Я не ошибся?

— Нет.

— Не волнуйтесь, — успокоил ее Алек. — Мы говорили только о маяке.

Он позвонил и на следующий день, и через день, на этот раз уже не придумывая причину для звонка. На четвертый день Алек вернулся домой поздно, потому что отвозил Клая в Дак. Сыну предстояло провести пять дней в колледже, чтобы окончательно выбрать, чем он станет заниматься. Алек решил, что в половине одиннадцатого Оливии звонить поздно, и день показался ему каким-то незавершенным. Впервые за последние несколько недель одиночество в постели снова стало тяготить его. Поэтому Алек все-таки взял телефон и набрал номер Оливии, который уже выучил наизусть.

Когда она ответила, ее голос был сонным.

— Я вас разбудил, — забеспокоился Алек. I. — Нет. То есть да, но это ничего.

Повисло молчание. Алек вдруг осознал, что говорит с ней, лежа в кровати, и что Оливия тоже лежит в постели. Он легко мог нарисовать себе ее образ. Шелковистые прямые волосы, белоснежная кожа, зеленые глаза.

— Сегодня я отвез Клая в Дак, — наконец сказал Алек. — Я так себя странно чувствую, потому что он впервые не ночует дома.

— Возможно, вам с Лэйси теперь будет легче найти общий язык.

— Едва ли. — Алеку становилось не по себе при мысли, что ему предстоит провести четыре дня без Клая, который хоть немного снимал напряжение, возникшее между отцом и дочерью.

Оливия потратила три вечера на телефонные разговоры, чтобы убедить Алека хотя бы попытаться наладить отношения с Лэйси. Наконец в среду он заглянул в комнату дочери перед завтраком. Она собиралась в школу и надела чересчур короткие желтые шорты и футболку из магазина спортивных товаров, где работал Клай. Когда появился отец, девочка разыскивала потерявшуюся сандалию и Алек присел на краешек кровати.

— Давай придумаем, чем нам заняться сегодня вечером, Лэйси.

К Девочка подняла на него глаза. К — С какой стати?

— Мы же раньше так делали. Помнишь? Мы проводили много времени вместе.

— Сегодня вечером я договорилась погулять с Джессикой.

— С Джессикой ты встречаешься каждый вечер. Да ладно тебе, Лэйси. Удели отцу немного твоего драгоценного времени.

Она прислонилась к стене рядом со шкафом, держа в руке сандалию.

— И что мы станем делать?

— Что захочешь. — Алек пожал плечами. — Тебе нравился боулинг.

Лэйси пренебрежительно хмыкнула.

— Не хочешь? Тогда можно пойти в кино.

— Я уже видела все фильмы, которые идут в здешних кинотеатрах.

— А как насчет ночной рыбной ловли? Когда-то ты это любила.

— Ага, когда мне было восемь лет. Алек вздохнул.

— Тогда помоги мне, Лэйси. Предложи что-нибудь сама.

— Уже придумала. — Девочка оживилась, и в Алеке шевельнулась надежда. — Я могла бы погулять с Джессикой, а ты бы остался дома с твоими обожаемыми фотографиями старого маяка.

Он посмотрел на нее с такой грустью, что Лэйси вздохнула и бросила сандалию на пол.

— Прости, — в ее голосе слышалось раскаяние. — Будем делать то, что захочется тебе.

Алек встал.

— Тогда отправимся ловить рыбу.

Путь к небольшой бухте прошел в молчании. Развалившись на сиденье, Лэйси нацепила наушники, положила ноги на приборную доску и отбивала такт рукой, повторяя ритм не слышной Алеку музыки.

На берегу Лэйси вышла из машины и немедленно прикрепила приемник к поясу шорт, и Алек понял, что все его надежды провести спокойный вечер с дочерью рушатся.

— Лэйси! — окликнул он.

Она продолжала идти впереди, либо не слышала из-за музыки, либо игнорировала его присутствие. Этого Алек не знал. Да это и не имело значения. Как бы там ни было, общаться с ним дочь не желала.

Он догнал ее, остановил, положив руку на плечо.

— Пожалуйста, Лэйси, не бери приемник с собой, — попросил Алек. — Оставь его в машине.

Она пробормотала что-то сквозь зубы, но вернулась к машине и оставила приемник на переднем сиденье.

На корабле Лэйси оказалась единственной особой женского пола. На корабле отправились порядка десяти молодых мужчин, и все они уставились на нее, как только девочка вступила на сходни. И это заставило Алека посмотреть на дочь оценивающе. Он вдруг осознал, что ее одежда выглядит вызывающе. Шорты были бесстыдно короткими, они открывали длинные тонкие ноги, покрытые золотистым загаром. Она сменила футболку на топ — кусочек белой полупрозрачной ткани, не прикрывавший ее пупок. Сквозь тонкую материю просвечивали соски маленьких округлых грудей. В руке Лэйси несла синюю ветровку, и Алеку захотелось немедленно закутать дочь в нее.

Один из молодых людей подмигнул ей, когда Лэйси поднималась с пирса на корабль.

— Я ее отец, — обратился к нему Алек. — Так что последи за собой.

— Вот теперь ты видишь, папа, почему я не хочу никуда с тобой ходить? — процедила сквозь зубы Лэйси. — Ты ставишь меня в неловкое положение.

Алек нашел для них местечко у борта, недалеко от салона, подальше от других рыбаков. Те периодически отрывались от удочек, заходили взять пива или свежей наживки и пялились на Лэйси. Неужели так бывает всегда, когда его дочь выходит на улицу? Если парни не скрывали своих намерений, когда рядом был он, ее отец, то как же они вели себя, когда его не оказывалось поблизости?

Лэйси насадила на крючок кусок макрели так ловко, будто делала это каждый день.

— Ты всегда лучше обращалась с удочкой, чем Клай, — не преминул заметить Алек. — Он никогда не мог заставить себя прикоснуться к наживке.

— Клай иногда бывает таким размазней, — вздохнула Лэйси.

Алек сел с ней рядом, вдохнул терпкий соленый воздух. Берег постепенно удалялся, скрываясь в дымке.

— Ты помнишь рыбу, которая сорвалась с крючка, а, Лэйси?

— Что?

— Та пеламида, которую ты поймала, а она выпрыгнула с палубы.

Она улыбнулась, но отвернулась от отца, чтобы тот этого не увидел.

— Это было так давно.

— Но пеламида была огромная. Я помог тебе вытащить ее, а ты была так взволнована, что, как только мы сняли рыбу с крючка, ты ее упустила.

— Никто мне не поверил, — напомнила отцу Лэйси. — А ты сказал, что заснял ее на пленку.

— Только фотоаппарат намок, и пленка не проявилась. Девочка рассмеялась, но тут же осеклась.

— Не думаю, что мама мне поверила. Несколько минут они сидели молча.

— Ненавижу пеламид, — вдруг выпалила Лэйси. — Я во обще ненавижу рыбу!

Быстро стемнело, а с темнотой налетел и неожиданно сильный ветер. Море заволновалось, и судно закачалось на волнах. Они с Лэйси натянули ветровки.

Неожиданно девочка поднялась с места.

— Я кое-что поймала. — Удилище изогнулось, леска натянулась, как будто рыба тащила наживку в море.

— Пока просто держи удочку, Лэйси. Вот так.

Лэйси крепко держала спиннинг, высунув кончик языка от напряжения.

— Остановилась! — воскликнула она.

— Отлично. Сматывай леску, не торопись, аккуратно. Тебе помочь?

— Не-а.

Один из молодых рыболовов подошел поближе и встал рядом с Лэйси.

— Молодец, девочка, — похвалил он Лэйси, — рыбка тебя еще немного помотает, а потом…

Лэйси взвизгнула, когда рыба снова натянула леску, но она уже устала и вскоре утихомирилась. Девочка принялась сматывать леску.

Подошел еще один рыбак.

— Это пеламида, — заметил он, как только рыба показалась из воды. — Настоящая красавица. Почти так же хороша, как и рыбачка.

Сражаясь с удилищем, Лэйси все-таки сумела улыбнуться ему.

— Верно, — согласился его приятель, — на этот счет нет никаких сомнений.

Лэйси залилась краской, а Алек почувствовал, как в нем шевельнулась отцовская ревность.

Один из рыбаков нагнулся через борт с сачком, как только Лэйси вытащила рыбу из воды.

— Я бы сказал, фунтов на восемь, — оценил он, легко вытаскивая пеламиду на палубу.

— Не дайте ей улизнуть в море! — крикнула Лэйси, опускаясь на корточки рядом с рыбой и придерживая ее тряпкой, пока Алек вынимал крючок. Один из молодых людей поднял крышку холодильника, и Алек бросил туда рыбу. После этого, похвалив еще раз улов Лэйси, рыбаки вернулись к своим удилищам, оставленным на корме.

Алек и Лэйси снова наживили крючки и заняли свои места. Девочка улыбалась.

— Отличная работа, Лэйси, — похвалил Алек.

— Но мы же не обязаны ее есть, правда? — спросила она.

— Нет. Мы можем отдать ее Ноле. Она очень любит рыбу.

— Нолер, — поправила его дочь, и он рассмеялся. Анни, с ее бостонским акцентом, никак не удавалось свободно произнести последнюю гласную в слове. — Познакомьтесь с моей подругой Нолер и ее дочерью Джессикер, — сказала Лэйси, подражая хрипловатому голосу матери.

— Ну, все было не так плохо, — заметил Алек.

— Я рада, что она не назвала меня Мелиссой или еще как-нибудь в этом роде.

— Анни хотела назвать тебя Эммой, но я не позволил. Я сказал, что соглашусь только в том случае, если она неделю будет произносить его правильно, а не превратит в Эммер.

— Эмма! Господи, папа, спасибо, что ты спас меня! Молодой человек, назвавший Лэйси красавицей, прошел мимо и снова наградил ее пристальным взглядом.

— Следовало бы мне сказать им, что тебе только-только исполнилось четырнадцать, — покачал головой Алек.

Лэйси пожала плечами.

— Что ж, маме было пятнадцать, когда она в первый раз… Ну, ты знаешь.

— Кто тебе сказал?

— Мама. Она говорила, что в том, чтобы начать так рано, нет ничего хорошего…

— Ей повезло, она не забеременела, — хмуро заметил Алек. — И в ее время не было всех этих ужасных болезней.

— Я знаю об этом, папа.

В темноте Алек не видел лица Лэйси, но догадался, что она страдальчески округлила глаза. Поэтому он сделал паузу, прежде чем снова заговорить.

— Значит ли это, что ты намерена заняться сексом на следующий год, как только тебе исполнится пятнадцать?

— Папа, это совершенно тебя не касается.

Алек не стал возражать, что как раз его это касается непосредственно. И так все слишком хорошо. Дочь с ним общается. Ему следовало бы, наверное, поговорить с ней о противозачаточных средствах. Но не взорвется ли Лэйси?

— Джессика уже сделала это, — неожиданно призналась Лэйси, не отрывая взгляда от воды.

— Что?

— Господи, зачем я это сказала! Но ты же не выдашь ее Ноле, правда, папа? — взмолилась девочка. — Пожалуйста, не надо. А то Джессика меня убьет.

— Я ничего не скажу. — Должен ли он сдержать это обещание? Придется. Он попытался представить малышку Джессику Диллард в постели с мужчиной, но у него ничего не получилось. — А она… была осторожна?

— Наверное, — Лэйси явно раздражали его вопросы, и Алек не решился продолжать.

Они поймали еще пару пеламид к тому времени, как слишком сильная качка осложнила рыбалку. Алек только обрадовался, когда капитан развернул судно и направил его к берегу. Большинство рыбаков сложили удочки и сидели на палубе. Некоторые ушли в салон, когда ветер стал особенно сильным.

— Если кому-то нехорошо, он должен смотреть на горизонт, так, кажется? — спросила Лэйси.

— Тебе нехорошо, Лэйси? — встревожился Алек, хотя и сам страдал от качки.

Она лишь покрепче завернулась в ветровку и покачала головой. Начался дождь. Алек видел, как капельки в волосах Лэйси сверкали в свете, падавшем из салона.

Неожиданно Лэйси вскочила и перегнулась через поручни. Алек встал рядом и придерживал длинные тяжелые волосы, убирая их от лица дочери, пока ее рвало. Он вспомнил, как точно так же помогал Анни, когда та вынашивала Дэйси. Тяжелая беременность, хотя Анни всегда говорила дочери, что это были дивные девять месяцев, словно пыталась стереть из своей памяти ужасные воспоминания. Алек достал из кармана платок и вытер Лэйси губы.

— Пойдем-ка отсюда, — сказал он.

Они сели на палубу, прислонившись спинами к салону, прикрывавшему их от ветра и дождя. У Лэйси стучали зубы. Алек обнял ее, обрадованный тем, что она не запротестовала. Она крепче прижалась к Алеку.

— Папочка, мне так плохо.

— Знаю, малышка. — Он посмотрел на горизонт. Сквозь темноту и дождь он разглядел цепочку огней на берегу и призывный свет Киссриверского маяка. — Смотри, Лэйси, мы почти дома.

Она подняла голову, но потом снова опустила ее ему на плечо. Алеку было холодно, он промок, и Лэйси было совсем худо, но он давно не чувствовал такого удовлетворения.

Когда судно причалило, Лэйси кое-как сама добралась до машины. Алек нес сумку-холодильник с рыбой. Он поставил ее на заднее сиденье «Бронко», сел за руль и посмотрел на дочь.

— Ты такая бледная. Тебе не лучше?

Она скривила губы в подобии улыбки, опустила голову на подголовник и закрыла глаза.

Всю дорогу домой Лэйси молчала. Она даже не стала включать свой приемник, и он лежал у нее на коленях.

Войдя в дом, Алек оставил улов на столе в кухне и внимательно пригляделся к дочери, снимавшей промокшую ветровку. Ее лицо было бледным, глаза припухли.

— Догадываюсь, что рыбная ловля не слишком тебе понравилась.

Она повесила мокрую куртку на стул и открыла крышку переносного холодильника.

— Что ж, — сказала она, вынимая самую маленькую пеламиду, — полагаю, Нолер будет довольна.

Алек улыбнулся.

— Я займусь рыбой, Анни. А ты… Лэйси рывком повернулась к нему.

— Я не Анни! — Она швырнула рыбу в него. Пеламида попала ему в щеку, холодная, мокрая, и упала на пол с противным стуком.

— Прости меня, Лэйси.

— Меня от тебя тошнит! — Она развернулась на каблуках и вышла из кухни, длинные рыжие волосы сверкали в свете лампы.

Когда Алек встал утром, Лэйси уже не было. В доме стояла гулкая тишина. Он отнес рыбу в дом Нолы. Ее не было, но дверь не была заперта. Алек положил рыбу в холодильник и оставил записку на кухонном столе. «Рыба в холодильнике», — написал он и мысленно добавил: «Кстати, твоя дочь уже занимается сексом». Как бы он себя чувствовал, если бы Нола узнала что-то о Лэйси и ничего ему не сказала?

Алек подбирал материалы о маяке для выступления Оливии, когда дочь вернулась домой. Он услышал, как хлопнула задняя дверь, а затем ее легкие шаги взлетели по лестнице. Он все утро репетировал, как будет говорить с дочерью. Оливия уговорила его накануне вечером по телефону сказать девочке, что ему очень понравилась прогулка с ней и он просит ее не портить все из-за глупой оговорки.

Дверь в комнату Лэйси была открыта, и сначала Алек решил, что к дочери зашла незнакомая ему девочка. Коротко стриженная брюнетка рылась в верхнем ящике комода.

— Лэйси?

Девушка обернулась, и Алек потерял дар речи. Дочь коротко остригла волосы и выкрасила их в черный цвет. В некоторых местах волосы были такими короткими, что просвечивала кожа.

— Что ты с собой сделала? — выдохнул Алек.

Лэйси уперлась руками в бока и с вызовом посмотрела на отца.

— Теперь я на нее ни капельки не похожа, верно?

20

— Моя дочь остригла волосы и выкрасила их в черный цвет, — сообщил Алек.

Оливия перевернулась на бок, убрав подальше Сильвию.

Каждый вечер телефон звонил в половине одиннадцатого, и она уже знала, кто ей звонит. К этому времени Оливия уже была в кровати. Алек признался ей в том, что ему нравится звонить ей, лежа в постели, а его постель — это самое одинокое место в доме после смерти Анни. Оливия согласилась с ним, она очень хорошо его понимала. Разговаривая с Алеком в темноте, она чувствовала себя ближе к нему. Он тоже лежал без света. Оливия спросила его об этом еще во время первого разговора.

— Девочка устала жить в тени Анни, — Оливия слишком хорошо понимала ее чувства.

— Но она выглядит как дешевка, — возмутился Алек. — У меня не выходят из головы эти мужики-рыболовы. Лэйси совершенно не смущало их внимание. Дочь призналась мне, что ее лучшая подруга занимается сексом. Может быть, она не так наивна, как мне хочется думать. Анни было всего пятнадцать, когда она впервые занималась любовью.

Оливия нахмурилась.

— Пятнадцать?

— Да, но у ее поступка были оправдания.

— Какие же? Алек вздохнул.

— Анни воспитывали без любви, хотя никогда не ограничивали в деньгах. Думаю, она пыталась найти любовь единственным доступным ей способом. И она спала со всеми подряд, была совершенно неразборчивой. Анни ненавидела это слово, но иначе о ней не скажешь.

Оливия промолчала. Она гадала, искала ли Анни любовь и в тот вечер незадолго до Рождества, когда переспала с Полом?

— А сколько лет было вам? — спросил Алек.

— Прошу прощения? Он рассмеялся.

— Полагаю, я излишне прямолинеен. Вы так отреагировали, когда я сказал, что Анни было пятнадцать, и я сразу подумал о вас самой. Вы не обязаны отвечать.

Оливия наматывала на палец телефонный провод.

— Мне было четырнадцать, когда это случилось в первый раз, — медленно произнесла она, — и двадцать семь во второй.

Прошло несколько секунд, прежде чем Алек заговорил снова:

— Я выпустил на свободу демонов.

— Я редко говорю об этом.

— И можете не говорить, если не хотите.

Оливия снова перевернулась на спину и закрыла глаза.

— Когда мне было четырнадцать, меня изнасиловал соседский парень.

— Господи, Оливия, простите меня.

— После этого я долго не могла прийти в себя. Я боялась секса, и у меня никого не было до двадцати семи лет. Только Полу удалось снять с меня проклятие.

— За все эти годы вы не встретили человека, с которым бы почувствовали себя в безопасности?

Она рассмеялась.

— Ну, мне не приходилось отбиваться от мужчин. Я была крайне застенчивой и некрасивой. Я избегала разговоров о мужчинах, не ходила на свидания и все силы отдавала учебе и работе.

— Не могу представить вас застенчивой и некрасивой. Вы так привлекательны и уверены в себе.

— В больнице — может быть, но в обычном мире мне не так легко быть самой собой. Мне всегда приходилось поддерживать в себе уверенность. И то, что муж бросил меня ради женщины-призрака, не слишком мне помогло.

— Простите, что я невольно пробудил плохие воспоминания.

— Вы тут ни при чем. Я никогда не забываю об этом.

— А как поступили ваши родители? Насильника осудили? Оливия уставилась на темный потолок.

— Мой отец к этому времени давно умер, мать была очень больна. Честно говоря, она была алкоголичкой и на нас, детей, ей было наплевать. До встречи с Полом я никому об этом не рассказывала. Вы второй человек, кто узнал об этом от меня. — Оливия прижала к себе Сильвию, и теплая голова кошки оказалась у самой ее щеки. — В любом случае после этого я ушла из дома и стала жить у одной из учительниц.

— Я не представлял, что у вас такое страшное прошлое.

— Видите ли, я многим обязана Полу.

Только Полу Оливия смогла рассказать всю правду о своем детстве, об изнасиловании. Они встречались несколько месяцев, прежде чем она осмелилась заговорить с ним об этом. Но все это время она видела, как он переживал на грустных фильмах, слышала, как он читал посвященные ей стихи. Оливия поняла, что такому человеку она может довериться.

Пол ответил на ее рассказ сочувствием, которого она от него и ожидала. Он оказался нежнейшим любовником, его терпение не знало предела. Пол сделал все, что в силах мужчины, чтобы залечить оставшиеся после того страшного дня Шрамы. И ему удалось что-то пробудить в ней. Пол называл это «сладострастной Оливией», и она знала, что это правда. Ею овладело желание наверстать упущенное за все эти годы, и Пол с готовностью шел ей навстречу.

Но муж признался, что занимался любовью с Анни, с женщиной, у которой был богатый сексуальный опыт. Пол говорил, что она не знает ограничений и так полна жизни.

— Алек, — не выдержала Оливия, — давайте закончим на этом.

— Я вас огорчил?

— Нет, просто я вспомнила, каким любящим был мой муж.

— Я не понимаю, в чем его проблема, Оливия. Мне все время хочется позвонить ему и сказать, что у него жена-красавица, которая любит его и нуждается в нем…

Оливия села в постели.

— Алек, вы этого не сделаете.

— Думаю, он просто не в себе. Пол не понимает, что имеет и что может потерять.

— Алек, послушайте меня. Вы знаете только мой вариант нашей истории. Вы не знаете, как выглядел наш брак с точки зрения Пола. Может быть, ему было этого мало или он ждал совсем другого, я не знаю. Но только умоляю вас, не вмешивайтесь.

— Успокойтесь, я не собираюсь ничего предпринимать. — Алек немного помолчал. — Когда Пол наконец одумается и вернется к вам, как вы думаете, он не станет возражать против наших вечерних бесед?

Оливия снова откинулась на подушки и улыбнулась.

— Надеюсь, что когда-нибудь мне придется об этом беспокоиться.

— Я тоже на это надеюсь. Оливия?

— Да?

— Ничего. Мне просто нравится произносить ваше имя.

21

Поговорив с Оливией, Алек повесил трубку. Он знал, что не уснет, поэтому встал, натянул синие шорты и вышел из спальни на балкон второго этажа. Усевшись на диван-качалку, он уставился в пространство. Песок на пляже казался черным. Волны лениво плескались о берег позади дома, влажный бриз овевал Алеку грудь и плечи.

Надо вновь соединить Пола и Оливию, и побыстрее прежде чем он признается в чем-нибудь куда более серьезном, чем то, что ему нравится произносить ее имя. Алек не мог избавиться от ощущения, будто он делает что-то не так. совершает что-то непотребное уже одним тем, что говорит с ней, лежа в постели. Он знал, откуда это чувство вины.

Тот звонок раздался воскресным утром пару лет назад Алек точно так же сидел на балконе, покачивался на диване-качалке, читал газету и потягивал кофе, когда услышал, что Анни сняла трубку в спальне. Она говорила очень тихо, так что Алеку пришлось повернуть голову и прислушаться Не разобрав ни слова, он опять уткнулся в газету. Через несколько минут Анни вышла на балкон и села рядом с ним.

— Мне позвонили из отдела регистрации доноров костного мозга, — сказала она. — Я могу помочь маленькой девочке из Чикаго.

Анни зарегистрировалась в качестве донора несколько лет назад, и в то время Алек как-то об этом не задумывался. Это было всего лишь еще одно из множества добрых дел. совершенных его женой. Он не верил, что из этого что-то выйдет. Судя по тому, что он слышал, случаи, когда донора находили за пределами семьи, были крайне редкими. Но, как оказалось, ничего невозможного в этом не было.

Алек отложил газету, взял Анни за руку.

— Что конкретно это значит? — спросил он.

— Я должна поехать в Чикаго. Операция назначена на вторник. — Анни сморщила нос, а когда она заговорила снова, ее голос звучал неуверенно, еле слышно. — Как ты думаешь, ты сможешь поехать со мной?

— Конечно. — Алек отпустил ее руку, пригладил пушистые волосы жены. — А ты уверена, что стоит делать это?

— На сто процентов. — Она нагнулась и поцеловала его. — Пойду готовить завтрак.

Весь день Анни была очень молчалива, и Алек не пыт&1ся ее разговорить. Он чувствовал, что она борется с чем-то внутри себя и должна справиться с этим сама. За ужином Анни рассказала детям то немногое, что знала о маленькой девочке из Чикаго, которая, несомненно, умрет без ее помощи. Лэйси было одиннадцать, Клаю пятнадцать. Анни предупредила их, что за ними присмотрит Нола. Они с Алеком будут дома уже в среду вечером.

— А как врачи возьмут костный мозг у тебя и пересадят этой девочке? — спросила Лэйси.

— Сначала они усыпят нас обеих, чтобы мы не почувствовали боли. Потом они сделают небольшой разрез у меня на спине и возьмут костный мозг специальной иглой. Доктор предупредил, что спина у меня немного поболит, но это самое худшее, чего мне следует опасаться. И я спасу девочке жизнь.

Ночью Анни не смогла заснуть. Она ерзала, вертелась и успокоилась только в объятиях Алека. — Пожалуйста, обними меня покрепче.

Алек почувствовал, что она дрожит. А когда Анни положила голову ему на плечо, ее щека оказалась влажной. Алек понял, что она плакала.

— Что случилось? — Он крепче прижал ее к себе.

— Мне очень страшно, — прошептала Анни. — Я так боюсь, что умру во время операции.

Алек встревожился. Это было так не похоже на Анни. Она никогда не думала о себе. Он нагнул голову, пытаясь в темноте разглядеть выражение ее глаз.

— Тогда не делай этого, — предложил он. — Ты не обязана.

— Нет, обязана. — Анни села, уперлась руками ему в грудь. — Для ребенка это единственный шанс.

— Возможно, они найдут другого донора.

— Они сказали, что я единственная.

— Господи, они же на тебя надавили.

— У меня такое сильное ощущение. — Анни поежилась. — Как будто я и в самом деле умру. Это будет наказанием за все мои плохие поступки.

Алек рассмеялся, притянул ее к себе, поцеловал в губы.

— За всю свою жизнь ты не сделала ничего плохого.

Я не могу представить, что не увижу, как вырастут Клай и Лэйси. — Анни расплакалась по-настоящему, и Алек понял, что у жены снова разыгралось воображение, как это часто случалось. Фантазии мучили ее сильнее реальности. — Я не увижу моих внуков, — продолжала всхлипывать Анни. — Алек, я хочу состариться вместе с тобой. — Она умоляла его, словно он мог каким-то образом обеспечить ей желанное будущее.

— Я не хочу, чтобы ты в этом участвовала, — решил Алек. Он тоже сел, сжал ее руки ладонями. — Свали все на меня. Скажи им…

— Я не могу. Маленькой девочке необходимо…

— Мне наплевать на маленькую девочку. Анни немедленно вырвала руки.

— Алек! Как ты можешь такое говорить?

— Я с ней незнаком. Я ее никогда не видел и никогда не увижу. А тебя я знаю очень хорошо, и ты слишком напугана. Плохо, если ты ляжешь на операцию с таким настроением.

— Я обязана это сделать. Со мной ничего не случится. — Анни покачала головой. — Ты же знаешь, что посреди ночи я совершенно схожу с ума. — Она снова улеглась, прижалась к нему, помолчала и только потом заговорила снова: — Позволь мне кое о чем спросить тебя. Это будет гипотеза, и только.

— Да?

— Если я умру, как скоро ты начнешь встречаться с другой женщиной?

— Анни! Отмени эту чертову операцию.

— Нет, Алек, я говорю серьезно. Так когда ты начнешь ухаживать за другой?

Алек долго молчал, неожиданно осознав, что он очень скоро может потерять ее. Анни могла навсегда оставить его из-за операции, на которую она вызвалась сама. Он крепче прижал ее к себе.

— Не могу даже представить кого-то другого на твоем месте.

— Ты имеешь в виду в сексуальном плане?

— Я сказал то, что сказал. Точка.

— Господи, я не хочу, чтобы ты до конца дней прозябал в одиночестве. Но если я все-таки умру, не мог бы ты подождать год, а? Ведь это не слишком долгий срок, чтобы оплакивать ту, кого ты так любил? Это все, о чем я прошу. А через год ты можешь делать все, что захочешь, но было бы неплохо, если бы ты вспоминал обо мне время от времени и считал свою новую женщину несовершенной почти во всем.

— Почему же только почти? — поинтересовался Алек с улыбкой. — Все или ничего, Анни. — Он приподнялся на локте и поцеловал ее. — Может быть, нам заняться любовью в последний раз, коли ты уже одной ногой в могиле? — Его рука легла ей на грудь, но Анни сжала его пальцы.

— Ты мне ничего не пообещал. Только один год, пожалуйста.

— Согласен на два года, — заявил Алек, уверенный в том, что этот разговор всего лишь результат необоснованных страхов жены.

Утром Анни чувствовала себя лучше, привычный оптимизм сменил мрачное настроение. Алеку, напротив, стало не по себе, словно ее страх передался ему. К тому времени, когда они во вторник садились в самолет, вылетающий в Чикаго, его томило беспокойство. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, стараясь не обращать внимания на подступающую тошноту. Анни держала его за руку, положив голову ему на плечо, и читала ему статью из «Береговой газеты». Журналист описывал ее путешествие в Чикаго как очередной подвиг Святой Анни О'Нил.

Ей пришлось провести ночь перед операцией в больнице. Алек снял номер в гостинице напротив. До рассвета он смотрел телевизор, потому что боялся уснуть и не услышать звонка будильника. Ему хотелось повидаться с Анни до того, как ее увезли бы в операционную.

Алек появился в больнице ранним утром и зашел в палату жены, как только ему разрешили. Она была такой красивой и спокойной. Волосы рассыпались по плечам, на лице довольная улыбка.

— Алек. — Она коснулась его руки. — Ты не спал всю ночь.

— Нет, спал, — солгал он. Анни покачала головой.

— У тебя круги под глазами. Ты выглядишь ужасно. Он попытался улыбнуться.

— Спасибо.

Вошла медсестра и сообщила, что Анни пора в операционную. Алек поцеловал жену и долго не мог оторваться от ее губ. Она прошептала:

— Не бойся.

Алек с трудом сдерживал слезы и страх, глядя, как каталку увозят все дальше по коридору.

Операция прошла успешно, и, когда Анни вернулась обратно в палату, она была почти в эйфории.

— Как только кончилось действие наркоза, моей первой мыслью было: «Я жива!» — сказала она с усталой улыбкой. — Только меня сильно тошнило…

На обратном пути ей трудно было сидеть в самолете. Он;: никак не могла устроиться в кресле поудобнее, но не жаловалась.

— Я тут подумала, — начала Анни, когда они пролетали где-то над Виргинией, — что нам надо кое-что изменить в нашей жизни.

— Например? — заинтересовался Алек.

— Нам надо больше времени проводить вместе.

— Замечательно.

— Предлагаю встречаться за обедом раз в неделю.

— Двумя руками «за».

— Это будет долгий обед, часа на два, — продолжала она, — в мотеле.

— Понимаю. — Алек рассмеялся.

— Мне в самом деле это нужно, Алек. — Анни поудобнее устроилась у него на плече. — Нам никак не удается побыть наедине, дети всегда рядом. А это так важно. Это намного важнее, чем ты думаешь, а я не могу тебе объяснить.

Они стали встречаться по пятницам, с полудня до двух часов дня в любом мотеле, где находилась свободная комната Зимой номер найти было легче, а летом они платили значительные суммы, чтобы побыть вдвоем. Но к этому времени Алек уже знал, что эти два часа стоят того. Ощущение близости, царившее в номере мотеля, держалось все остальные дни недели, и он заметил в Анни перемены. Она больше не отдалялась от него, у нее прекратились приступы плохого настроения, так мучившие их обоих раньше. Просто удивительно, как много смогли изменить всего два часа в неделю.

— Я никогда не была так счастлива, как в этот прошедший год, — призналась ему Анни.

Почти год они встречались по пятницам вместо обеда, и ее удовлетворение было настолько полным, что депрессию, в которую она погрузилась с приходом осени, нельзя было не заметить. Анни стала нервной, взрывалась по любому поводу. Когда они занимались любовью в мотеле, она была на грани истерики, молчала, пока они ели то, что она привозила с собой. Разговаривая с Алеком, Анни избегала смотреть ему в глаза. Иногда она начинала плакать без всякой причины. Как-то раз Алек обнаружил, что жена рыдает, лежа в горячей ванне, и он не раз просыпался по ночам, слыша, как она всхлипывает, уткнувшись в подушку. Все стало намного хуже, чем раньше, или Алек просто отвык от этого.

— Впусти меня в свой мир, Анни, — попросил он, — позволь мне помочь.

Но, казалось, она и сама не понимает причины своего отчаяния. Так что Алеку оставалось только покрепче обнимать ее, стараясь справиться с бившей ее дрожью.

И вдруг Анни не стало. В тот рождественский вечер в больнице Алек вспомнил данное ей обещание. Ему показалось смешным, что она просила оплакивать ее всего год. Он и представить не мог, что его когда-нибудь заинтересует другая женщина. Год казался не длиннее той секунды, когда гас фонарь маяка.

Так было до тех пор, пока Алек не познакомился с Оливией, настолько не похожей на Анни, насколько одна женщина может быть непохожа на другую. Она друг, говорил себе Алек, мягко раскачивая диван-качалку. Оливия замужем и ждет от него ребенка.

Вероятно, ему следует звонить ей вечером пораньше, пока он еще не лег в постель, в ту самую постель, которая до сих пор была наполнена присутствием Анни. Возможно, ему вообще не следует ей звонить.

22

В субботу после урока в мастерской Том Нестор помог Оливии уложить в багажник машины пакеты с журналами и книгами в мягкой обложке. Дом престарелых в Мантео располагался неподалеку от приюта для женщин, а так как Оливия этим вечером работала добровольцем именно там, она решила, что настало время выполнить свое обещание и отвезти литературу старикам.

— Спасибо, что решили мне в этом помочь, — поблагодарил ее Том.

— Я давно уже собиралась это сделать, — ответила Оливия, садясь за руль.

— Оливия, — Том слегка сжал ее плечо. — Витраж получился замечательный.

Она улыбнулась в ответ и перевела взгляд на лежащий на соседнем сиденье витраж, над которым она закончила работать этим утром. Геометрический узор из цветного и прозрачного стекла получился достаточно симпатичным, чтобы его можно было укрепить на одно из окон.

Оливия доехала до Мантео и припарковала машину наискосок от дома престарелых, прямо перед маленьким антикварным магазином. Она не могла отвести глаз от трех старинных кукол, одетых в атлас и кружева. Наверняка Анни именно здесь покупала подарки для своей дочери. Надо будет сказать об этом Алеку.

Оливия вышла из машины и, прикрыв глаза от солнца, посмотрела на дом престарелых — красивое старое здание, выкрашенное в небесно-голубой цвет. Его окружала широкая веранда. С улицы Оливия видела, что многие окна украшены витражами, вне всякого сомнения созданными и подаренными Анни О'Нил.

Вытащив из багажника пакеты с книгами и журналами, Оливия перешла через улицу и направилась к крыльцу. Она находилась вне машины с кондиционером всего несколько секунд, но по спине уже потек пот. Выдался самый жаркий день за все лето, ветра не было совсем.

На террасе выстроился ряд кресел-качалок, но заняты были только две. В одной сидела высохшая старушка, слишком хрупкая, чтобы находиться на улице в такой зной, а другую занимала пожилая женщина с седыми волосами, в теннисных туфлях. На коленях у нее лежала газета.

— Здравствуй, юная леди, — приветствовала Оливию женщина с газетой, как только та поднялась по ступеням. — Ты принесла нам журналы?

Оливия поставила пакеты на пол и прикрыла глаза рукой. У заговорившей с ней женщины были ясные синие глаза и совершенно прямая спина, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что она очень стара, лицо прорезали глубокие морщины. Кто-то аккуратно и красиво подстриг ее короткие белоснежные волосы.

— Да, — ответила Оливия, — кому я могу их оставить?

— Сэнди сидит в холле.

А? — Вторая женщина нагнулась вперед, приставив к уху ладонь, и старушка в теннисных туфлях прокричала ей в самое ухо:

— Она привезла нам журналы, Джейн. Помнишь, как раньше это делала Анни О'Нил?

Джейн еле заметно кивнула, снова откинулась на спинку качалки и закрыла глаза.

— Вы знали Анни? — Оливия шагнула под крышу веранды, скрываясь от палящего солнца.

— Разумеется, знала. — Женщина протянула Оливии длинную костлявую руку. — Меня зовут Мэри Пур, я смотрительница маяка в Киссривер.

Оливия улыбнулась, пожала протянутую руку, удивившись силе тонких пальцев.

— Рада познакомиться с вами, миссис Пур. Я Оливия Саймон.

— Оливия… Красивое имя. Несколько старомодное.

— Думаю, вы знакомы с моим мужем, Полом Маселли, — продолжала Оливия. — Он брал у вас интервью, вы рассказывали ему о маяке.

Мэри нахмурилась.

— Так это он заставил тебя выполнять прежние обязанности Анни?

На мгновение Оливия потеряла дар речи, пытаясь понять, кто из них двоих пришел в большее замешательство.

— Нет, — наконец выдавила она. — Я беру уроки у человека, с которым Анни раньше делила мастерскую, и он…

— Том, так, кажется? Том как-его-там. Носит прическу как у девушки.

— Все верно. Том Нестор. Вы с ним знакомы?

— О! — Мэри улыбнулась, демонстрируя прекрасные ровные зубы, удивительные для женщины ее возраста. — Мы встречались пару раз. Так, значит, это Том заставил тебя поработать вместо Анни?

С соседней качалки донеслось негромкое похрапывание Джейн.

— Видите ли, все не совсем так, — Оливия словно оправдывалась. — Я увидела стопку журналов, и Том объяснил мне, что Анни раньше привозила их сюда. А я работаю добровольцем в приюте для женщин, вот и решила завезти вам журналы…

— Ты работаешь еще и в этой адской дыре?

— Там не так плохо.

— Нет, детка, тебе не следует там бывать. — Мэри похлопала по подлокотнику пустой качалки. — Садись-ка.

Оливия посмотрела на часы. Она уже опаздывала, но старая женщина пробудила ее любопытство. Оливия села на краешек качалки.

— Ты красивая девушка, — заметила Мэри.

— Спасибо.

— Ты напоминаешь мне мою дочь Элизабет. У нее были такие же волосы, как у тебя, шелковистые, темные. И такие же грустные глаза.

Оливия отодвинулась от Мэри. Она не хотела, чтобы кто-то разглядел печаль в ее глазах.

— Но ты ни капельки не похожа на Анни.

— Я знаю, — ответила Оливия. — Я видела ее фотографии.

— Держу пари, что ты не похожа на нее не только внешне. Оливия почувствовала себя оскорбленной, и это не укрылось от внимания Мэри. Она торопливо заговорила снова:

— И это только к лучшему, детка. Ты — это ты, а Анни — это Анни. Сделала бы ты то, что сделала она? Заслонила бы собой женщину, которую грозил пристрелить муж?

Оливия и сама не раз задавалась этим вопросом.

— Ну, мне хотелось бы думать, что…

— Черта с два ты бы так поступила. Инстинкты всегда берут верх, каждый сражается за себя, за свою семью. И так и должно быть. — Мэри облизала губы, посмотрела на улицу, на кукол в витрине магазинчика. — Анни была хорошей девочкой, но иногда вела себя как дура.

Оливия не знала, что на это сказать. Она уставилась на газету, лежавшую на коленях у старой смотрительницы маяка. Кроссворд был почти разгадан.

— И этот твой муж, — продолжала Мэри. — Он очень нервный. Ты должна кормить его капустой с морской солью и лимоном. — Она улыбнулась. — Капуста с морской солью хорошо для его нервов. И ты скажи ему, чтобы он навестил меня снова. Пора. У меня есть что ему порассказать, и одному господу известно, сколько продержится этот котелок. — Мэри коснулась пальцами виска.

— С моей точки зрения, вы абсолютно здравомыслящий человек, миссис Пур.

Оливия встала, нагнулась, чтобы подобрать пакеты, выпрямилась и охнула от их тяжести.

— Ты в последний раз привозишь сюда журналы, договорились? — сказала Мэри.

Оливия нахмурились.

— Я не понимаю. Я думала…

— Приходи в любое время, но не делай вместо Анни ее работу.

После ухода Оливии Мэри откинулась на спинку качалки и закрыла глаза. Она достаточно долго разгадывала кроссворд, хватит на сегодня. Мэри знала, что Джейн проспит до ужина. Ей и самой неплохо было бы отдохнуть, но лицо Оливии стояло у нее перед глазами. Правду ли она похожа на Элизабет? Вероятно, нет. Если говорить честно, то Мэри почти совсем не помнила лица собственной дочери. Оно словно застыло, памятное ей по тем немногим фотографиям, которые у нее сохранились. Три года, восемь лет, пятнадцать. Последний снимок сделали накануне того дня, когда она сбежала. Мэри не забыла, как выглядела Элизабет в тот последний раз, когда она ее видела. Это было два года назад, Элизабет лежала в гробу. Мэри ни за что бы ее не узнала — пятьдесят восемь лет, совершенно седые волосы и кожа восковой бледности.

Подруга Элизабет, одна из тех, которыми дочь обзавелась в Огайо, прислала Мэри письмо и сообщила, что Элизабет потеряла сознание на работе и так и не пришла в себя. Мэри решила поехать на похороны, чтобы отдать последний долг.

Ее отвезла Анни, и им потребовалось много времени, чтобы добраться до места. Может быть, и несколько дней. Этого Мэри не помнила. Она проспала почти всю дорогу, пока Анни во весь голос подпевала радио. Мэри иногда просыпалась, слышала ее пение, удивлялась тому, сколько сил вкладывает Анни в исполнение, будто находится на сцене. Мэри даже несколько раз хихикнула про себя. Но она тут же чувствовала себя виноватой за то, насколько ей комфортно в обществе Анни, а ее умершая дочь остается для нее совершенно чужой.

Во время этого путешествия Анни заботилась о Мэри, и впервые за все годы их знакомства Мэри больше нуждалась в Анни, чем та в ней. Выехав с Внешней косы впервые за многие годы, Мэри неожиданно почувствовала себя на свой возраст — восемьдесят семь с половиной лет. Это произвело на нее почти такое же впечатление, как и лежавшее в гробу безжизненное, незнакомое тело дочери. Мэри вдруг осознала собственную бренность. Она чувствовала себя совершенно сбитой с толку, не помнила дней, не различала часов. Иногда Мэри забывала, какой год на дворе.

Чужие люди на похоронах обращались с ней как с очень старой женщиной, иногда разговаривали поверх ее головы, словно ее там не было. Анни стала ее глазами и ушами и ее памятью. Мэри не раз ловила на себе тревожный взгляд своей молодой подруги, чего она раньше никогда не замечала. Анни плакала на похоронах Элизабет, но Мэри знала, что оплакивает она не пожилую женщину, с которой никогда не была знакома, а ее, старую смотрительницу маяка. Ей хотелось заверить Анни, что с ней все в порядке, что той не надо ни о чем беспокоиться. Но истина состояла в том, что за пределами Киссривер Мэри Пур чувствовала себя старой развалиной.

Она с радостью вернулась домой после того длинного утомительного путешествия. Мэри неловко выбралась из машины Анни и тут же почувствовала, как вместе с холодным соленым воздухом к ней возвращается молодость. Она хотела даже взобраться на маяк, но Анни уговорила ее этого не делать. Анни приготовила ужин и только потом поехала к своей семье, все хлопотала вокруг Мэри, словно та была беспомощным ребенком.

Прошло всего полтора дня после возвращения Мэри в Киссривер, когда она упала. Оглядываясь назад, она была бы рада сказать, что ей что-то попало под ноги, но на самом деле она просто шла через кухню, потеряла равновесие и упала. Боль пронзила ее бедро и руку, да и щекой Мэри крепко ударилась о кафельный пол. Она не могла пошевелиться. О том, чтобы встать, и речи быть не могло.

Два дня и две ночи Мэри пролежала на полу. Пол стал таким же холодным, как песок на берегу, потому что камин в гостиной погас, а на Киссривер налетел холодный фронт. Мэри то теряла сознание, то приходила в себя, пыталась заставить мозг работать, вспоминая по имени каждого из нескольких десятков спасателей, работавших на пляже за последние годы.

Вечером третьего дня приехала Анни. Мэри услышала, как она открывает дверь своим ключом, потом раздались ее шаги в гостиной. Она попыталась крикнуть, но у нее пересохло в горле. Переходя из комнаты в комнату, Анни звала ее. Мэри услышала, как она охнула, когда наконец вошла в кухню.

— О господи! — Анни опустилась на колени рядом с Мэри. Мягкая ткань ее юбки коснулась лица Мэри. Привела ли она кого-нибудь в тот вечер? Да, конечно. Мэри не забыла, как Анни обращалась к незнакомцу, не вышедшему из тени промерзшей гостиной, и просила его вызвать «Скорую помощь». Потом Анни положила голову Мэри себе на колени и принялась укачивать ее, как, верно, укачивала своих детей, когда те были маленькими.

— О Мэри, — шептала Анни, и ее рыжие волосы, словно вуаль, закрывали глаза старой смотрительницы. — На этот раз тебе ничего с ними не сделать. Тебе придется переехать.

Мэри надеялась, что она умрет в ту же минуту. Она покрепче зажмурилась и попыталась изгнать душу из тела, но ее усилия привели лишь к глубокому обмороку. А когда Мэри очнулась, она уже знала, что покинула Киссривер навсегда.

23

Пол понимал, что ему следовало бы придумать отговорку и не ходить на это заседание комитета. Он уже несколько минут сидел в своей машине с поднятыми стеклами и работающим кондиционером на обсаженной деревьями улице перед домом Алека О'Нила и набирался храбрости, чтобы туда войти. На первых нескольких заседаниях в «Морской утке» он уже и так испытывал дискомфорт. Пол не знал, почему Алек вдруг предложил перенести заседание к нему домой.

Он видел перед собой дом, который не мог принадлежать никому, кроме Анни. Ярко-желтый с белой отделкой, окруженный огромными деревьями, с чьих веток свисал испанский мох. О'Нилы построили коттедж десять лет назад. По словам Анни, когда практика Алека начала приносить ощутимый доход. Дом располагался на берегу небольшой бухты, именно так Анни и описывала его. «Там такие закаты, Пол, такие краски. Они заставляют взяться за кисти и вызывают желание расплакаться».

Пол вздрогнул, когда кто-то забарабанил пальцами по стеклу. Он повернул голову, увидел Нолу Диллард и опустил стекло. — Не хотите войти в дом? — с улыбкой поинтересовалась она. Нола была без машины, вероятно, жила где-то неподалеку.

Пол открыл дверцу, вышел и оказался в облаке дурманящего аромата ее духов, забивающего запах песка и моря. Заходящее солнце играло на ее крашеных платиновых волосах.

— Я не был уверен, что это тот самый дом, — солгал Пол.

— Но это дом О'Нилов, можно догадаться по серферам. У двери их встретила немецкая овчарка на трех лапах.

— Это Трехлапый, — представила его Нола.

Пол погладил пса по голове. Анни говорила, что в доме живут собака и две кошки. Не так много для ветеринара.

Индивидуальность дома, заметная снаружи, внутри становилась еще ярче. Присутствие Анни ощущалось всюду Гостиная была обставлена не стандартным набором светлой мебели, привычной для Косы, а эклектичной коллекцией диванов и кресел с ярким цветочным рисунком на обивке Пол устилали разноцветные коврики, создающие сложный узор. Полу показалось, что Анни обнимает его.

— Из их окон открывается прекрасный вид, правда? — Нола не отходила от него ни на шаг. Она указывала на большое окно, смотрящее на океан. Закат только начинал раскрашивать небо яркими мазками, и внимание Пола привлекла боковая стена с десятью маленькими овальными окошками, каждое из которых закрывал витраж с изображением женщины в летящем платье. Среди них не было двух идентичных. Одна дама держала зонтик, другая гуляла с собачкой, третья нюхала пышную розу.

— Боже мой! — воскликнул Пол. — Это просто необыкновенно.

— Да, — согласилась Нола. — Анни была очень талантливой женщиной.

Пол был готов провести весь вечер в комнате с этими овальными окнами, но Нола взяла его руку и повела в кухню.

— Давайте поздороваемся с Алеком, — предложила она. На кухне присутствие Анни ощущалось столь же остро.

Полки, шкафчики, столы, пол — все было белым, но две стены занимали витражные окна, наполнявшие пространство пастельными красками благодаря приглушенному вечернему солнцу.

Алек стоял возле мойки и открывал бутылку вина. Он улыбнулся, увидев их.

— Привет, Нола, Пол. — Он легко коснулся плеча Пола.

— Пеламиды были просто божественными, — сказала Нола.

Она поцеловала Алека в щеку, чуть коснувшись рукой его груди. И это прикосновение шокировало Пола. Неужели между ними что-то было? Как мог Алек впустить в свою жизнь другую женщину, когда после смерти Анни прошло так мало времени? Нола взирала на Алека с явным обожанием, чего тот определенно не замечал. Пол предполагал, что О'Нил относится к тому типу мужчин, который многие женщины находят привлекательным. Эти серо-голубые глаза, темные волосы, улыбка, неожиданно преображавшая строгое лицо.

«Он такой сексуальный», — сказала Анни во время первого интервью. Пол воспринял ее слова как предупреждение, как указание на то, что он не выдерживает никакого сравнения с ее мужем.

Алек расставил бокалы на подносе и протянул бутылку Полу.

— Может быть, ты нальешь всем?

— Разумеется, — Пол попытался придать своему голосу энтузиазм, но у него ничего не вышло. Он взял бутылку из рук Алека, начал разливать вино, но его взгляд задержался на белых декоративных полках, прикрепленных между шкафчиками. Там, прямо перед ним, стояла синяя лошадка, которую он купил Анни в Нью-Хоуп много лет назад. Пол расплескал вино на поднос и поставил бутылку. Ему пришлось подождать, чтобы у него перестали дрожать руки.

Бейби Блю. Анни хранила ее все эти годы.

— Принесешь поднос в гостиную? — спросил Алек. Они с Нолой взяли тарелки с кукурузными чипсами и мисочки с пикантным соусом.

— Разумеется, — кивнул Пол. Он раздвинул бокалы на подносе, чтобы они не звенели, когда он их понесет.

Он выбрал место лицом к овальным окнам, но на улице быстро темнело, и с такого расстояния он не мог разобрать детали орнамента. И потом Пол должен был слушать то, что говорили остальные. Неожиданно он стал центром внимания.

Алек сделал глоток вина и поднял вверх внушительную папку с материалами об истории маяка, которые подготовил Пол.

— Отличная работа, Пол, — одобрил хозяин дома. — Ты заслужил право работать в нашем комитете.

Остальные поддержали его. Брайан Кэсс добавил, что им нужна еще информация от Мэри Пур, чтобы завершить начатое.

— Мне необходимо завершить статью для «Береговой га зеты», — объяснил Пол, — но я съезжу в Мантео на следующей неделе.

— Торопиться незачем, — заметил Алек. Он глубоко вздохнул и поставил бокал. — Что ж, думаю, всем следует выпить и закусить, прежде чем я перейду ко второму вопросу. — Он взялся за следующую папку. — Боюсь, что мы проиграли, ребята. Служба заповедников приняла окончательное решение.

— Неужели, — охнула Сондра, — они будут его двигать? Алек кивнул. Уолтер Лискотт застонал и закрыл лицо руками.

— Прочитай, что они написали, Алек, — попросила Нола.

Он открыл папку и начал читать. Работы начнутся в конце августа и закончатся следующей весной. Маяк поднимут на платформу и передвинут на четверть мили в глубь острова. Пол не мог себе этого представить. Он не мог вообразить узенькую полоску земли у Киссривер в вечной темноте.

Уолтер вскочил.

— Это безумие! — воскликнул он. — Это богопротивный идиотский план!

— Звучит чудовищно, — согласилась с ним Сондра. Брайан Кэсс покачал головой.

— С моей точки зрения, историческая ценность маяка сведется к нулю, если его передвинут.

— А как насчет защитной стены? — Уолтер никак не мог успокоиться. — Почему, черт побери…

— Уолтер! — Голос Алека звучал ровно, он ничем не выдавал своих эмоций. — Здесь нечего обсуждать. С этим нам придется смириться.

Уолтер уставился на Алека.

— Прости меня, Алек, но в таком случае я намерен выйти из этого комитета. Я не могу принимать участие в безумном проекте.

Он направился к двери. Тут же встала Нола и схватила его за рукав.

— Инженеры не один год работали над этим, Уолтер, — сказала она. — И ты об этом знаешь. Ты понимаешь, что они не стали бы настаивать на переносе маяка, если бы существовала другая возможность его спасения.

— Кучка молокососов развлекается игрой в конструктор, — буркнул Уолтер. — Для них это всего лишь забава. — Он повернулся, собираясь уйти.

— Уолтер, — окликнул его Алек, — мы не хотим потерять тебя. Если ты передумаешь, не позволь гордости помешать тебе вернуться к нам.

Уолтер пробормотал что-то себе под нос и вышел. В комнате вдруг стало очень тихо. Где-то на берегу заработал мотор лодки, собака зевнула и улеглась у ног Алека.

— Что ж, — нарушил молчание Алек. — Кто-нибудь еще хочет уйти?

— Я хочу, но не уйду. — Сондра Картер скрестила руки на груди.

Алек продолжил заседание. Он рассказал, что ему удалось договориться о выступлениях на радио. Потом они обсудили пару идей, как собрать деньги, но заседание проходило вяло и как-то обреченно, словно вердикт Службы заповедников навис над ними свинцовым облаком.

Заседание закончилось в девять, и Пол вдруг почувствовал, что ему не хочется уходить из этого дома. Он задержался дольше всех, помогая навести порядок. Его глаза не отрывались от синей лошадки, пока он слушал, как Алек прощается с гостями. Пол вернулся в гостиную, подошел к овальным окнам, но на улице уже стемнело, и разглядеть рисунок на стекле оказалось практически невозможно.

— Анни закончила их еще до того, как дом был построен. Пол обернулся и увидел Алека на пороге комнаты.

— Идем на улицу. В это время дня их намного лучше видно оттуда.

Пол вышел следом за Алеком. Они обошли дом и остановились перед окнами. Пол не мог прийти в себя от восхищения — цветные витражи завораживали.

— В работах Анн« меня больше всего поражает реализм, — признался Пол. — Эти женщины словно живые.

— Да, это ей удавалось, — согласился Алек. — Думаю, даже тому парню, с которым она работала бок о бок столько лет, не удалось научиться этому у нее.

Пол посмотрел на Алека. На его лице лежали золотистые и фиолетовые отсветы от цветного стекла.

— Тебе неприятно говорить о ней? — спросил он.

— Ничего подобного. Анни — это моя самая любимая тема для разговоров.

Пол провел пальцами по стеклу, глядя, как краски переливаются на его руке.

— В тот вечер, когда Оливия пришла домой и сказал мне, что Анни О'Нил умерла… я долго не мог ей поверить. В Анни было столько жизни. Я брал у нее интервью, и это было такое удовольствие… — Пол вспомнил о записях, которые не мог заставить себя послушать.

— Да, в это трудно было поверить.

— Полагаю, ты знаешь о том, что мы с Оливией разошлись.

— Да, она мне об этом говорила. — Алек покосился на Пола. — Тебе известно, что твоя жена этого не хочет?

— Известно. — Пол не сводил глаз с рыжеволосой женщины в белоснежном платье, изображенной на одном из витражей. — Это я во всем виноват, из-за меня все пошло наперекосяк. Я все разрушил своими руками. Когда я уходил, то считал, что поступаю правильно, но теперь… Иногда я по ней скучаю. Хотя я до сих пор сомневаюсь в том, что наш брак можно восстановить.

— У тебя, по крайней мере, есть выбор. И поэтому я тебе завидую. — Алек помолчал немного. — Так и хочется прочитать тебе лекцию. У тебя есть жена, умная, красивая, любящая. Мне кажется, ты не осознаешь, насколько тебе повезло и как легко ты можешь ее потерять… Прости. Я не имею никакого права указывать, как тебе следует себя вести.

— Ничего. Думаю, на твоем месте я чувствовал бы то же самое.

Алек хлопнул себя по руке, убивая москита.

— Давай вернемся в дом, — предложил он.

— Мне пора ехать. — Пол кривил душой. Если несколькими часами раньше ему не хотелось заходить в дом О'Нилов, то теперь ему не хотелось уходить.

— Зайди ненадолго, — настаивал Алек. — Еще не так поздно, дети гуляют. Ты бы мог составить мне компанию.

— Я видел фотографии ваших детей в мастерской Анни, — сказал Пол, пока они возвращались в дом. — Ваша дочь невероятно похожа на нее.

Алек рассмеялся.

— Уже нет. Лэйси отрезала волосы и выкрасилась в черный цвет. — Он пригласил Пола в небольшой уютный кабинет по соседству с гостиной. У окна на письменном столе стоял компьютер, а рабочий стол, похожий на тот, что был в мастерской, расположился у противоположной стены. Кругом висели семейные фотографии, сделанные на пирсе, на веранде дома, на берегу. Анни выглядела такой счастливой на этих снимках. Она была сердцем своей семьи. И Пол вдруг почувствовал, что ненавидит себя за то, что пытался разрушить эту семью, что сыграл на слабости Анни.

Он смотрел на фотографию детей Анни. Лэйси и Клай.

— И она отрезала такие прекрасные волосы? — переспросил он, качая головой.

— К сожалению.

Пол вгляделся в другой снимок и вздрогнул. На него смотрели загорелый седой мужчина и пожилая рыжеволосая женщина.

— Кто эти люди? — спросил он, хотя уже знал ответ. Зазвонил телефон на письменном столе.

— Это родители Анни, — успел ответить Алек и снял трубку.

Пол почувствовал себя лишним. Он помахал Алеку рукой, одними губами произнес «спасибо» и направился к двери, но хозяин дома жестом остановил его. ; — Подождите минуту, — попросил Алек и снова заговорил в трубку: — Выезжаю немедленно. — Он взял ключи со стола и направился к дверям. — У Киссривер машина сбила дикую лошадь. Возможно, нам понадобится твоя помощь. — Алек внимательно посмотрел на Пола, — Можно на тебя рассчитывать?

— Ну… Думаю, да.

— Тогда поехали.

Пол послушно двинулся за ним. Войдя в гараж, Алек взял кожаный чемоданчик, в каких обычно хранят инструменты, и дробовик.

Пол изумленно уставился на оружие.

— Ты собираешься… Думаешь, ее придется пристрелить? Алек удивленно посмотрел на него, а потом улыбнулся.

— Оно заряжено снотворным. Если понадобится успокоить лошадь, я введу снотворное. Похоже, именно это мне и придется сделать. Если, конечно, бедняга не умрет до нашего приезда.

Пол сел в «Бронко» рядом с Алеком.

— Анни говорила мне, что лошади держатся ближе к дороге, потому что вокруг Киссривер настроили домов.

Алек вывел машину на улицу.

— Мустанги ведут себя так, будто траву посадили специально для них. — Он покачал головой. — Осталось всего десять лошадей. А может быть, уже и девять после этой аварии. Мы расставили вдоль дороги предупреждающие знаки, но многие, когда садятся за руль, отключают мозги.

По дороге к Саут-Шорс они молчали. Пол гадал, что бы подумала Анни, если бы увидела их вместе в «Бронко» с лежащим между ними на сиденье ружьем.

— Ты начал рассказывать мне о родителях Анни, — напомнил Пол.

— Ах да, верно. — Алек включил кондиционер, потому что ночь не принесла на Косу прохлады. — Отец Анни уже умер, а мать живет в Бостоне, где Анни выросла. Не знаю, зачем я оставил эту фотографию в кабинете. Анни настояла, чтобы мы ее там повесили, а у меня рука не поднимается выбросить снимок.

Даже в темноте Пол видел, как напряжен Алек.

— Анни упоминала, что она из богатой семьи, — Пол решил помочь ему продолжить рассказ.

— Она об этом говорила? — Алек покосился на него. — Да, у них были деньги, но после того, как мы поженились, Анни не получила от них ни цента. Родители лишили ее всего.

Пол почувствовал, как на лбу выступила испарина.

— Почему они так поступили?

— У моих родителей был маленький ирландский кабачок в Арлингтоне, он не приносил большого дохода. Думаю, Чейзы сочли, что сын ирландского бармена недостаточно хорош для их дочери, в жилах которой текла голубая кровь. — Алек говорил доверительно, и Пол чувствовал, что рассказ причиняет ему боль. — Они называли меня белой рванью.

Пол отвернулся к окну. Анни вышла за Алека вовсе не для того, чтобы угодить родителям. Она оставила Пола ради человека, который также не устраивал семью Чейзов.

— Вот и маяк, — объявил Алек.

Пол вгляделся в черноту ночи и через несколько секунд тоже увидел его свет. Один, один-ноль… Такой знакомый ритм, такой неизменный, такой…

— О господи, — вздохнул он. — Что же будет со светом, пока они будут передвигать маяк?

— Я и сам об этом думал. Мне это тоже не слишком понравилось. — Алек направил машину на узкую дорогу, ведущую к Киссривер, и подался вперед, вглядываясь в ночь. — Вот они.

Пол разглядел у дороги двух женщин, которые сигналили им фонарями. Алек остановил «Бронко» на обочине, вручил дробовик Полу, и они вышли из машины. Алек нес чемоданчик и фонарь.

Женщины подошли к ним.

— Пострадал один из жеребят, Алек, — сказала та, что была повыше ростом. — Когда мы тебе звонили, он лежал на земле. Сейчас он встал, но здорово хромает. — Она указала на деревья у дороги, и Пол заметил на их фоне темный силуэт жеребца.

Алек поставил чемоданчик на землю и огляделся, оценивая ситуацию.

— Где табун? — спросил он.

— На другой стороне дороги. — Высокая женщина посмотрела на Пола. — Меня зовут Джулия, — представилась она.

— Пол Маселли.

Алек коснулся плеча второй женщины.

— А это Карен.

— Жеребенок получил удар в бок, — начала рассказывать Карен. — Парень, который его сшиб, сказал, что жеребенок упал на капот его «Мерседеса» и выбил ветровое стекло. У жеребчика рваная рана на левой задней ноге.

Алек посмотрел на молодого мустанга.

— Ладно, приятель, — негромко произнес он, — давай посмотрим, как ты бегаешь.

Все четверо стояли и ждали, пока жеребенок начнет двигаться, но тот словно прирос к месту. Он поднял голову, посмотрел туда, где были его сородичи, через равные промежутки времени освещаемые светом маяка. Полу стало не по себе. Он помнил, как Анни советовала ему держаться от диких лошадей подальше. «Мустанги дикие, — говорила она, — они могут быть злобными».

Наконец жеребенок сделал несколько робких шагов, явно припадая на левую заднюю ногу. Потом он остановился и тоненько заржал, словно заплакал. От этого звука разрывалось сердце.

Алек взял у Пола ружье и передал ему фонарь.

— Можешь посветить мне, Пол? — попросил он, опускаясь на колено и заряжая дробовик снотворным. — Светите прямо на него, — приказал Алек, и лучи всех фонарей скрестились на окровавленной ноге жеребенка. О'Нил осторожно двинулся вперед.

Пол оглянулся на мустангов, сбившихся в кучу на другой стороне дороги. Он почувствовал себя более уязвимым теперь, когда Алека не было рядом.

Ветеринар медленно поднял ружье и выстрелил. Жеребенок дернулся и коротко заржал. С другой стороны дороги донеслось ответное ржание. Джулия и Карен посмотрели на табун.

— Пожалуй, мне стоит за ними приглядывать, — решила Карен и отправилась обратно к дороге. — Вы вдвоем сумеете помочь Алеку.

Им нечего было делать, оставалось только ждать, пока на жеребенка подействует снотворное.

— Как поживаешь, Алек? — Спустя пару минут Джулия нарушила молчание. Ее вопрос подразумевал многое, как бывает между старыми друзьями, когда самые простые слова имеют глубокий смысл.

— Со мной все в порядке, — ответил Алек. — Вот приехал к вам на помощь.

Прошло еще несколько минут. Жеребенок опустился на колени, потом тяжело упал на бок. Алек взял чемоданчик.

— Давайте посмотрим, что с ним, — сказал он, и все трое подошли к животному.

Джулия опустилась на землю, положила голову жеребенка себе на колени. Пол стоял и светил Алеку фонарем, чтобы тот видел, что делает. Он нервно оглядывался на дорогу, не понимая, что сможет предпринять Карен, если дикие лошади решат броситься на выручку своему собрату.

Алек осторожно ощупал ноги жеребенка, задержавшись на левой задней, на которую тот припадал.

— Удивительно, но ничего не сломано. Просто сильный ушиб, и через несколько дней все пройдет. — Алек медленно провел рукой по груди жеребенка. — Ребра целы. Будем надеяться, что внутренних повреждений тоже нет. Судя по всему, рваная рана — это самое страшное. Пол, подойди поближе.

Пол еще раз покосился на табун, потом неохотно опустился на колени. Если лошади решат выручить жеребенка, их троих они просто затопчут.

Он направил свет фонарика на рану. Она была глубокой, около восьми дюймов в длину. Алек промыл ее дезинфицирующим раствором. Г — Будешь зашивать? — поинтересовался Пол.

Алек кивнул.

— Зимой я не стал бы этого делать, но в такую жару его облепят слепни, слетятся на запах крови, если я не наложу швы.

Пол засомневался, что сможет смотреть на это. Он не знал, на что соглашался, когда поехал с Алеком.

Алек порылся в чемоданчике, потом он отобрал у Пола фонарь и передал его Джулии.

— Пол, тебе придется подержать края раны, чтобы я мог шить, согласен?

— Только покажи, как это делается.

Алек продемонстрировал, и Пол повторил его движение. Он лишь поморщился, когда Алек начал накладывать швы. — Как поживает твоя малышка, Джулия? — спросил Алек, не прекращая работать.

— Она уже не малышка. Ты так долго с нами не общался, что она успела подрасти. Лори настоящая озорница, всюду лезет.

Джулия рассказывала о дочке, о своем маленьком ресторанчике, Алек говорил о Клае, который должен в следующем месяце отправиться в колледж. Пол слушал их разговор и понимал, как им комфортно друг с другом. Алек действовал спокойно и уверенно, и Пол почти забыл о табуне на Другой стороне дороги.

— Я не знала, приедешь ли ты, — продолжала Джулия. — Ты ведь последнее время не практикуешь.

— Молодец, что позвонила, — ответил Алек.

— Я не сразу на это решилась, честно признаюсь. Но к кому я могу обратиться, если речь идет о диких лошадях?

Алек с улыбкой посмотрел на Джулию и продолжил накладывать швы. Пол осторожно передвигал пальцы, предвосхищая движение иглы. Напряжение ушло из его тела. Пока Алек был рядом, табун диких лошадей больше не казался ему опасным. Впервые ему показалось, что он понимает, почему Анни ушла от него к Алеку. У нее не было никаких скрытых мотивов, она ничего не планировала заранее, не собиралась угождать родителям. Пол легко мог представить ее рядом с Алеком. В Анни всегда жила потребность быть любимой и при этом чувствовать, что о ней заботятся, что она в безопасности. Алек дал ей все это без особых усилий.

Пульсирующий свет маяка словно замедлил свой бег, на несколько секунд задерживаясь на руках Алека и снова уносясь в темноту. И вдруг эти руки замерли, игла застыла над раной. Пол поднял голову и увидел, что Алек смотрит на него.

— С тобой все в порядке? — спросил О'Нил, когда яркий свет залил их обоих.

— Да, — Пол опустил глаза. Интересно, что увидел на его лице Алек?

«Ладно, — подумал Пол, — ты выиграл. Анни был;! твоей, а не моей. Она любила тебя, а не меня. Ты победил. Алек. И это была честная победа».

24

Было уже почти одиннадцать часов, когда Алек наконец распрощался с Полом и вошел в дом. Лэйси и Клай еще не вернулись, и одиночество показалось ему нестерпимым. Даже Трехлапый не потрудился спуститься на первый этаж и поприветствовать хозяина.

Алек налил себе чай со льдом в один из зеленых стаканов ручной работы, которые Джулия подарила Анни на день рождения несколько лет назад, и прошел в гостиную. Устроившись на диване, он уставился на телефон. Слишком поздно звонить Оливии, и дело не только во времени. Он стал слишком зависимым от этих звонков. В любом случае они увидятся утром. Оливия согласилась поехать с ним на Рио-Бич и заняться серфингом.

Алек лег, вытянулся во весь рост, подложил подушку под голову. Как давно он не работал с животным. И как же хорошо он себя чувствовал, впервые за долгое время делая что-то нужное, полезное, правильное. Алек ожидал увидеть мертвую лошадь на дороге или, что еще хуже, умирающую. Вероятно, именно поэтому он попросил Пола поехать вместе с ним. Разговор по дороге отвлекал его, Алек не так нервничал.

Наверное, Пол самый чувствительный из всех мужчин, с кем Алек был знаком. Когда муж Оливии сидел над жеребенком, у него в глазах появились слезы. Алек легко мог представить Пола рядом с Оливией. Пол и Оливия вместе. Картинка получилась непристойной, и Алек прикрыл глаза рукой, чтобы отогнать непрошеное видение. Это была первая эротическая мысль за многие месяцы, что прошли со дня гибели Анни.

Господи, как же ему ее не хватало. Спать с ней, просыпаться рядом с ней. Алек так соскучился по еженедельным пятничным «обедам» в мотелях. В эти два часа Анни преображалась. Она никогда ему не отказывала, но он знал, что его жена ищет лишь ощущения близости, а не секса. Она готова была удовлетвориться объятиями и нежными словами. Алек давно уже понял, что ему самому нужен именно секс, простое физическое удовольствие, которое Анни не разделяла. Они признали, что в этом отличаются друг от друга, и пытались сгладить это различие. Но во время их тайных свиданий Анни становилась более страстной, более чувственной.

Алек допил чай со льдом, жалея, что не налил себе чего-нибудь покрепче. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул и задремал под тихое гудение кондиционера.

Когда Алек проснулся, то не сразу понял, где находится. Неяркий свет лился из кухни, оживляя овальные окошки с витражами. Он заснул на диване в гостиной. Он был возбужден, а женщины, которую он желал, больше не было с ним рядом. Анни… Проклятье!

Алек в ярости вскочил с дивана, сбросил на пол подушку. Будь проклят приют для женщин! Будь проклят Закари Пойнтер! Он схватил стакан и швырнул его в стену. Будь ты проклята, Анни!

Стакан пролетел через комнату, и когда он разбил один из витражей, Алек замер. Изображение темноволосой женщины с зонтиком разлетелось вдребезги.

Алек закрыл глаза и застонал.

Двор освещали лампочки, расположенные под навесом крыши. Они давали достаточно света, чтобы разглядеть осколки стекла на песке. Алек присел на корточки под окном и принялся собирать мелкие, неровные фрагменты витража.

На улице перед домом остановилась машина. Алек услышал смех, потом хлопнула дверца, и во дворе появился Клай.

— Папа? Что ты здесь делаешь? — Он посмотрел на ос колки цветного стекла в ладони отца. — Кто разбил окно?

— Это вышло случайно. — Алек проследил за взглядом сына. Тот смотрел на зеленый толстый стакан, валявшийся на песке.

— Это Лэйси…

— Нет, это не Лэйси. Клай помолчал.

— Слушай, пап, уже поздно. Пойдем домой.

— Я не хочу оставлять осколки, — Алек провел пальцами по песку и нашел прозрачный треугольный фрагмент, некогда бывший частью зонтика.

— Ничего страшного не случится. — Клай огляделся по сторонам, будто боялся, что кто-то из соседей увидит эту сцену. — Вставай, пап. Завтра я помогу тебе собрать осколки.

Алек снизу вверх посмотрел на сына. Красивый молодой человек. Семнадцать лет. Черные волосы, смуглая кожа. Судя по всему, этим вечером он занимался любовью с Терри Хэзлтон. Через месяц он уедет из дома, начнет новую жизнь. Свою собственную жизнь.

— Мне так не хватает твоей матери, — признался он, глядя сыну в глаза.

Клай опустился рядом с ним на песок и прислонился к стене дома.

— Я знаю, папа, — тихо ответил он. — Мне тоже ее не хватает.

Просеяв песок сквозь пальцы, Клай обнаружил кусок красного стекла и протянул отцу.

Алек сжал осколки в ладони и поднялся.

— Они собираются передвинуть маяк, Клай. Они вытащат эту проклятую штуковину из песка, и Киссривер никогда не будет прежним.

25

Алек мог бы пригласить Оливию к себе домой. Там стояли доски для серфинга, а небольшая бухта позади дома вполне подходила для обучения. По дороге к Рио-Бич он понял, что не хотел, чтобы Оливия встречалась с его детьми. Почему его это так волнует? Нола все время заходит к ним, и при ее появлении у него никогда не возникало чувства неловкости. Но если к нему приедет Оливия, Алеку придется объяснять детям ее присутствие. Клай и Лэйси могли помнить ее по тому вечеру в больнице, хотя, может быть, уже и забыли. Дело было не в этом. Алек просто не хотел, чтобы сын и дочь видели отца с другой женщиной, сколь бы платоническими ни были их отношения.

Оливия стояла, прислонившись к своей машине, на маленькой парковке возле Рио-Бич. Поверх купальника она накинула белый халатик, и ее ноги были почти одного с ним цвета. Эта женщина и в самом деле слишком много работала.

Алек остановил машину рядом с ее «Вольво». Оливия, заслонившись от солнца рукой, смотрела, как он снимает доску с багажника.

— Предупреждаю вас, Алек, — улыбнулась она, — плавать я совсем не умею.

Он бросил ей спасательный жилет.

— Вам незачем уметь плавать, — заметил Алек, — а вот крем от загара вам бы не помешал.

— Уже намазалась. Я ведь первый раз на пляже этим летом.

— А я подумал, что первый раз в жизни.

Оливия состроила ему гримасу и взялась за второй конец доски, чтобы помочь нести ее сквозь кусты, отгораживающие пляж.

— Почему вы взяли только одну доску?

— Потому что для вас сегодня просто замечательный ветер, а для меня это все равно что полный штиль. Здесь совсем мелко, так что я смогу стоять рядом и руководить вами.

Рио-Бич был всего лишь узенькой полоской песка у самой воды, на которой едва уместилась подстилка, принесенная Алеком. На волнах играли солнечные блики, вдали скользили по воде другие серфингисты. Но Алек знал, что никто из них не попадет на Рио-Бич. Бухта была его маленьким секретом.

— Почему вы улыбаетесь? — поинтересовалась Оливия. Он рассмеялся и снял футболку.

— Просто радуюсь тому, что я здесь. Давненько я сюда не приезжал.

Шею Оливии украшала длинная золотая цепочка. Ее кожа была удивительно белой, что делало Оливию похожей на хрупкую фарфоровую статуэтку. Алек никогда бы не догадался, что она беременна. Слегка выпуклый живот не выдавал ее тайну.

— Вы спросили у врача, можно ли вам заняться серфингом? — Алек вспомнил, что Оливия сомневалась в полезности и уместности этого вида спорта для беременных.

Она сморщила нос.

— Спросила. Оказалось, что Марджори сама занимается серфингом. Она сказала, что риск состоит в том, что я могу получить удовольствие в первый раз, а потом не буду знать, как себя вести дальше.

— Доктор вас раскусила, — рассмеялся Алек.

Он продемонстрировал Оливии самые азы, немного покрасовавшись перед ней. Двенадцатифутовый серф казался ему неповоротливым, громоздким, потому что он привык к доске меньшего размера.

Ступив в воду, Оливия поежилась. Алек придержал доску, чтобы она могла на нее взобраться. Ее лицо выражало крайнюю сосредоточенность.

— Поставьте ноги по обе стороны мачты, — подсказал Алек.

— Это мачта?

— Верно. — Он подал Оливии руку, чтобы она могла встать в полный рост. — Теперь хватайтесь за веревку. Вам придется потянуть ее на себя, чтобы поднять парус из воды. Немного согните ноги. Вот так. Спину держите прямо и используйте только силу ног, чтобы поднять парус.

Оливия осторожно перебирала руками веревку, парус слегка приподнялся, поймал ветер, и серф вывернулся у нее из-под ног. Оливия вскрикнула и с громким плеском упала в воду. Алек обошел доску, чтобы помочь ей, но увидел ее смеющееся лицо.

— Мне следовало предупредить вас об этом.

— Предлагаю перейти на «ты», — сказала Оливия, отжимая волосы.

— Согласен, давай на «ты».

Алек снова взобрался на доску, чтобы показать, как правильно выбирать парус из воды.

Оливия провела больше времени в воде, чем на доске, но она была настоящим бойцом. Пару раз она хохотала над собой до слез. Алек еще ни разу не видел ее такой раскрепощенной и не сомневался, что Оливия не часто дает себе волю. Она взбиралась на доску, кажется, уже в сотый раз, когда лямка купальника соскользнула с ее плеча, и Алек увидел, что на этом месте на коже осталась ярко-белая полоса.

— Ты сгорела, — заметил он. — На сегодня хватит. Оливия села на плед, зубы у нее стучали. Алек накинул ей на плечи полотенце, принялся растирать ее и тут же отступил, неожиданно осознав всю интимность этого жеста. Золотые звенья цепочки лежали на порозовевшем от солнца холмике груди, и он отвел взгляд.

Достав из багажника «Бронко» пляжный зонт в зеленую и белую полоску, Алек установил его над Оливией. Сам он улегся на солнце, наслаждаясь теплом лучей.

— Как же так вышло, что ты не научилась плавать? — спросил Алек. Он сам большую часть детства провел на реке Потомак, плавал на каноэ, занимался водными лыжами.

— Я никогда не жила рядом с водой.

— Где ты выросла?

— В центральной части Нью-Джерси. Ты слышал о городке Пайн-Барренс?

— Это там родственники женятся между собой и производят на свет, гм… — Алек замялся, подбирая подходящие слова, — не слишком удачное потомство?

Оливия насмешливо фыркнула.

— Ты правильно вспомнил, но в отношении этого городка пресса сильно перестаралась. Браки между родственниками там скорее исключение, нежели правило. Знаю, о чем ты подумал. Пусть я и не умею плавать, и серф меня не слушается, это еще ни о чем не говорит.

Алек улыбнулся, глядя в ясное высокое небо удивительного синего цвета. Такого неба он не видел больше нигде.

— Вчера вечером Пол был у меня. Мы проводили очередное заседание.

Оливия резко выпрямилась. Золотая цепочка на мгновение оторвалась от кожи и тут же снова скользнула в ложбинку между грудями.

— Ты ему ничего не сказал?

— Нет. — Алек взглянул в ее встревоженное лицо. — Я же обещал тебе этого не делать. А вот твой муж сказал нечто такое, что может показаться тебе интересным.

— Что? Повтори мне все, что он говорил. Каждое слово прошу тебя.

Алек снова не смог удержаться от улыбки.

— Прости, я не вел стенограмму. Мне и в голову не при ходило, что от меня потребуют подробного отчета о встрече с ним.

Оливия помолчала.

— Ты на меня сердишься?

— Нет. — Алек прикрыл глаза рукой, чтобы отчетливее видеть ее. — Почему ты так решила? — Вдруг он в самом деле говорил зло? Да и злился ли он? — По словам Пола, только он виноват в том, что ваш брак не удался, и он явно совершил ошибку, когда ушел от тебя.

Оливия прижала руку к губам.

— Он это сказал?

— Да. Мне показалось, что у него депрессия. Пол явно подавлен.

— Не могу поверить, что Пол считает свой уход ошибкой. Он сказал именно так?

Алек вздохнул.

— Думаю, да. В следующий раз, Оливия, я запишу наш с ним разговор на магнитофон, обещаю тебе.

Оливия снова легла на плед.

— Я уже собиралась сдаваться.

Алек рассказал ей о сбитом на шоссе жеребенке и о том, как Пол самоотверженно помогал накладывать швы.

— Алек, прошу тебя, не говори Полу, что я беру уроки у Тома, — неожиданно попросила Оливия. — Ты ведь не упоминал об этом, правда?

Алек нахмурился.

— Чего ты так боишься?

— Это слишком сложно объяснить. — Оливия не смотрела на него. — Просто не говори ему, и все, пожалуйста.

Несколько минут оба молчали, а когда она заговорила снова, ее голос звучал очень тихо.

— В четверг мне будут делать амниоцентез.

— Страшно?

— Нет, но… — Оливия пожала плечами. — Думаю, всегда надо быть готовой к тому, что что-то пойдет не так. Мне просто неприятно проходить через эту процедуру одной… Дело даже не в самой процедуре, а в том, что мне придется ждать результатов без Пола.

— Знаешь, Оливия, думаю, кому-то из нас надо сообщить твоему мужу, что мы с тобой друзья. Пусть знает, что ты не сидишь одна в четырех стенах и не ждешь его возвращения двадцать четыре часа в сутки.

— Но ведь именно это я и делаю. Я буду ждать его всегда. — Оливия устало вздохнула. — А как ты сам, Алек? — неожиданно спросила она. — Ты справляешься с собой?

— Нет. — Он снова закрыл глаза, не в силах смотреть на яркое солнце. — Еще не пришло время, да мне и не на кого было отвлечься. Есть одна женщина, у нее на меня виды, но меня она не интересует.

— И кто она?

— Соседка. Ее зовут Нола. Много лет она была другом семьи. Анни всегда говорила, что Нола «положила на меня глаз», но тогда я ей не верил. А теперь понимаю, что она была права. Нола частенько наведывается к нам, звонит узнать, как у меня дела.

— А тебя она не интересует?

— Ни в малейшей степени. — Алеку захотелось сменить тему разговора. — Ладно, слушай. Я договорился о двух выступлениях на радио в следующую субботу и на собрании защитников маяков в Норфолке. Хотелось, чтобы ты выступила хотя бы на одном из мероприятий. — Он посмотрел на Оливию. — Ты в субботу свободна?

— У меня и в самом деле выходной, но после того, что ты рассказал, думаю, мне надо попытаться спасти свой брак и провести время с Полом.

— Ну да, конечно. — Алек расстроился, но постарался не показать виду. — Ты права. — Он оперся на локоть и взглянул Оливии в глаза. — Расскажи ему об этом. — Он легко коснулся ее живота кончиками пальцев. — Расскажи ему о ребенке.

— Нет. — Оливия резко села, убрала волосы с лица. — Я хочу, чтобы Пол вернулся только ради меня.

Алек потянулся за футболкой.

— Думаю, пора тебе поближе познакомиться с Внешней косой. Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Алек повез Оливию в Джоки-Ридж. Она не раз видела огромные дюны с шоссе, но ей и в голову не приходило пройтись по ним. Оливия надела поверх купальника шорты Алек одолжил ей футболку и намазал ее обгоревший нос защитным кремом. Поднялся ветер, и дюны меняли очертания буквально у них под ногами. Запыхавшись, они добрались до самой высокой точки и сели там, наблюдая за серфингистами на ярких досках.

Потом Алек повез Оливию к маяку Боди-Айленд. Они обошли его кругом, глядя вверх на башню, выкрашенную черными и белыми полосами, пока Алек рассказывал ей историю этого маяка. Он чувствовал себя немного виноватым из-за того, что не повез Оливию к Киссриверскому маяку. тем более что сам просил ее рассказать о нем другим. Алек уговаривал себя, что от того места, где они находились, до Киссривер было далеко. Хотя он знал истинную причину своего нежелания. Киссриверский маяк принадлежал ему и Анни. Он не был готов поделиться им с кем-то еще.

Они рано поужинали и отправились обратно к Рио-Бич. где осталась машина Оливии.

— Когда ты снова вернешься к работе, Алек? — поинтересовалась Оливия.

— И ты туда же! — воскликнул он.

— Такой длинный отпуск вряд ли пойдет тебе на пользу.

— Это все потому, что ты трудоголик.

— И мне нужны деньги.

Алек свернул на парковку и заглушил мотор.

— Жизнь Анни была застрахована. — Он посмотрел на Оливию. — Мне это казалось странным. Оформить страховку на триста тысяч долларов женщине, которая зарабатывала в год тысяч пятнадцать в лучшем случае и большую часть из них отдавала. Или тратила их на страховые взносы. — Алек усмехнулся. — Для меня это было ударом. Том нашел страховку, когда разбирал вещи Анни в мастерской.

— Почему она застраховала свою жизнь? Алек не отрывал взгляд от океана.

— У меня два объяснения. Либо Анни знала, что в случае ее смерти я буду настолько сломлен горем, что просто не смогу работать. Либо к нам домой явился страховой агент, и она подписала документы, чтобы не огорчать его отказом. — Алек покачал головой. — Думаю, именно поэтому моя жена просто раздавала большую часть своих работ. Она так и не преодолела неуверенность в себе. Анни никогда не верила, что кто-то может любить ее лишь ради нее самой.

— Люди работают не только ради денег, — заметила Оливия. — Тебе же нравится оказывать помощь больным животным? Ты просто преобразился, когда рассказывал о пострадавшем жеребенке. Почему бы тебе не возобновить практику, пусть пару раз в неделю?

Алек замялся на мгновение.

— Меня это пугает. Я еще не в лучшей форме, хотя постепенно прихожу в себя. — Он посмотрел на Оливию. Ее лицо покраснело. Вечером сожженная кожа еще даст о себе знать. — Летом в ветлечебнице горячая пора. Очень много несчастных случаев… Господи, кому я об этом рассказываю? Но я говорил о кошках и собаках.

— Они тоже страдают, и их хозяевам от этого плохо.

— Верно. Меня это никогда особо не волновало, но после гибели Анни…

— Это все равно что садиться на лошадь, — оборвала его Оливия. — Ты должен это сделать, и чем дольше ты тянешь, тем труднее тебе становится. После особенно тяжелых случаев я заставляю себя идти на работу на следующий день, если даже по графику у меня и выходной. На другой день после смерти Анни я тоже работала, хотя и не должна была выходить.

— Ты слишком сурова к себе, Оливия.

— Не уходи от темы, — сказала она. — Ты начинаешь принимать раз в неделю, договорились?

Алек улыбнулся.

— Если ты позвонишь Полу и договоришься с ним о встрече в следующую субботу.

Пол думает, что совершил ошибку, уйдя от нее.

Эти слова не выходили у Оливии из головы, пока она ехала из Рио-Бич, направляясь к маленькому магазинчику напротив мастерской Анни, где она видела колыбель. Продавец помог ей погрузить коробку в багажник «Вольво», и Оливия отправилась домой с давно забытым ощущением надежды. Она чувствовала себя замечательно, если не считать того, что солнечный ожог заявил о себе.

Оливия дотащила коробку до будущей детской, перекатывая ее с боку на бок. В маленькой комнате с желтыми обоями она прислонилась к стене, чтобы немного отдохнуть, прежде чем начать собирать колыбель.

Вечером она обязательно позвонит Полу, попросит о встрече, поговорит с ним. Идя к почтовому ящику, Оливия репетировала, что скажет мужу. В руки ей упал листок из записной книжки с запиской от Пола:

«Заезжал к тебе, но не застал. Улетаю в Вашингтон. Пробуду там неделю, нужно собрать кое-какие материалы для статьи. Позвоню, когда вернусь».

Оливия смотрела на листок, на знакомый почерк. Потом она скомкала его и сжала в кулаке. Ей хотелось помчаться следом за Полом, позвонить ему в гостиницу и крикнуть: «Разве не ты только вчера сказал Алеку О'Нилу, что ты совершил ошибку?»

Но она знала, что ничего подобного делать не станет. Оливия вернулась в дом, налила холодного чая, чтобы промыть солнечные ожоги. Она позвонила Алеку и сказала, что с удовольствием поедет с ним в Норфолк в следующую субботу.

26

В среду у Джонатана Кремера был день рождения. Оливия согласилась выйти вместо него в вечернюю смену, надеясь, что работа отвлечет ее от мыслей об обследовании, назначенном на следующее утро. Около шести вечера заехал Алек, привез ей толстую папку с материалами о маяке, которая могла пригодиться ей во время ток-шоу на радио в Норфолке. В это время было много пациентов, и поговорить им не удалось.

— Когда ты заканчиваешь? — поинтересовался Алек, перегнувшись через стойку регистратора.

— В полночь, — со вздохом ответила Оливия. Вечером им не удастся поговорить по телефону.

Около одиннадцати ей сообщили, что помощь требуется подростку. Оливия услышала его прежде, чем увидела.

— У меня сейчас будет гребаный инфаркт! — орал парень лет семнадцати, пока Кэти и Линн везли его в смотровую.

Оливия вошла следом и принялась задавать необходимые вопросы симпатичному белокурому юноше. Нику Вэлли действительно оказалось семнадцать лет. Он был на вечеринке, немного выпил, и тут у него сильно забилось сердце. Оно стучало так громко, что Ник испугался. От него несло спиртным. Голубые глаза казались стеклянными, но в них притаился страх.

— Включай монитор, — обратилась Оливия к Кэти, а потом спросила парня: — Что ты принимал кроме алкоголя?

— Ничего! Я выпил всего-то пару банок пива.

Ник лгал. Он был слишком возбужден, слишком странно себя вел, его сердце билось слишком учащенно.

— Ты принимал что-то еще. Я должна знать, что это было, чтобы правильно лечить тебя.

— Да пошла ты! У меня сердце сейчас лопнет! Оливия посмотрела на Кэти.

— Его друзья здесь? Медсестра кивнула.

— Они в комнате ожидания. Я спрашивала их, что он принимал, но они в один голос твердят, что их приятель просто пил вместе с ними, а потом начал жаловаться, что у него сильно бьется сердце.

Оливия оставила парня под присмотром Кэти и вышла в комнату ожидания. Там, на синем пластиковом диванчике, тесно прижавшись друг к другу, сидели две девочки и парень. Они как будто окаменели, заняв оборонительную позицию. Скорее всего, по дороге в больницу они договорились о том, что станут отвечать на вопросы врачей. Оливия ощутила их страх, стоило ей только подойти поближе. Их лица посерели от тревоги.

— Я доктор Саймон, — представилась Оливия. — Мне нужна кое-какая информация о вашем друге, которого вы привезли. — Она подвинула себе кресло, радуясь тому, что комната ожидания была пустой в этот час. Этой троице повезло.

Ребята молча уставились на нее. Длинноволосому парню на вид было лет восемнадцать. Рядом с ним сидели две девушки: одна белокурая в узеньких джинсах и белой футболке с обрезанными рукавами и подолом, а другая в обтягивающем коротком топе и светло-голубой мини-юбке. Оливия так была поражена тем, что длина юбки спокойно позволяла рассмотреть трусики в цветочек, что не сразу обратила внимание на прическу второй девушки. Волосы были очень темными и выглядели так, словно их стриг садовник. И Оливия в ту же секунду поняла, кто сидит перед ней. Девочка попыталась избавиться от рыжих кудрей, делавших ее сходство с матерью полным, но что она могла поделать с веснушками, ямочками на щеках и огромными синими глазами?

— Лэйси? Блондинка замерла.

— Откуда врачиха тебя знает? — обрушилась она на подругу.

Лэйси старательно избегала взгляда Оливии.

— Я должна знать, что принял ваш приятель, — повторила она.

— Только пиво. — Парень говорил вызывающе.

— Нет, — не согласилась с ним Оливия, — это было не только пиво. Все очень серьезно. Ваш друг может умереть Я должна понять, с чем я имею дело.

— Это был крэк, — сказала Лэйси.

Парень вскочил и свирепо уставился на Лэйси. Оливия сжала девочке пальцы.

— Спасибо тебе. Я сообщу вам, как он себя чувствует А пока продиктуйте, пожалуйста, регистратору номер его телефона и фамилию родителей.

Оливия вернулась в смотровую. К парню подсоединили монитор. Он успокоился и лежал с закрытыми глазами Скорость сердечных сокращений по-прежнему была высокой, но они были ритмичными. Помочь ему было нечем, им оставалось только следить за его состоянием.

Через полчаса Оливия уже не сомневалась, что Ник Вэлли вне опасности, и она вернулась в комнату ожидания к его друзьям, чтобы сообщить им об этом.

Девушки все так же сидели на диванчике, а парень отошел в сторону, прислонился к стене и курил сигарету.

— С ним все будет в порядке, — объявила Оливия. Все трое посмотрели на нее. Их лица не выражали никаких эмоций. — Лэйси, зайди, пожалуйста, на минутку ко мне в кабинет.

Девочка посмотрела на парня, потом встала и пошла следом за Оливией. Пока они шли по коридору, Лэйси не проронила ни слова.

— Садись, пожалуйста, — пригласила Оливия, указывая на кресло перед письменным столом. Она села сама, ее слегка подташнивало от запаха алкоголя и табака, исходившего от Лэйси.

Дочь Алека мрачно посмотрела на нее через стол. Без пушистых рыжих волос она казалась старше, более агрессивной, более жесткой.

— Почему вы меня запомнили? — спросила Лэйси.

— Я не могла забыть тебя, — ответила Оливия. — Это был ужасный вечер, он навсегда остался в моей памяти.

Только тогда Оливия не знала, что девочка была рядом с матерью в момент убийства.

— Понимаю, как тебе было тяжело приехать сюда, Лэйси. Больница связана для тебя с ужасными воспоминаниями.

Та пожала плечами.

— Ерунда.

— Твой приятель мог оказаться в опасности, — продолжала Оливия. — И дело не только в состоянии его здоровья. У него могли возникнуть неприятности с полицией. Может быть, ты общаешься не с теми людьми? Ты могла оказаться на его месте.

— Черта с два! Я бы ни за что не притронулась к этой штуке. И никто из нас этого бы не стал делать. Этот парень — друг Бобби, он из Ричмонда. Ник привез крэк с собой, но только он один его и принимал.

— Рада это слышать. — Оливия улыбнулась. Синяя папка, которую принес Алек, лежала перед ней на столе, и она прикоснулась к ней, прежде чем заговорить снова. — Кто привез вас сюда?

— Бобби.

— Мне кажется, что Бобби выпил слишком много, чтобы садиться за руль. Хочешь, я позвоню твоему отцу и попрошу его забрать тебя?

— Нет! — Лэйси неожиданно потеряла всю свою «крутизну». Ее глаза наполнились слезами. — Пожалуйста, не делайте этого.

Оливия снова посмотрела на папку. Мысль о том, чтобы позвонить Алеку, согревала ее, но едва ли ему понравится, если он увидит дочь в такой ситуации. Да и Лэйси была явно в ужасе от того, что отец может узнать, как она провела вечер.

— А как насчет твоего брата? — поинтересовалась Оливия. Лэйси только покачала головой, не поднимая взгляда от собственных коленок. — Что ж, тогда давай поговорим с твоими друзьями и выясним, как вам добраться до дома, не подвергая опасности ни себя, ни других.

Оливия встала, и Лэйси сразу сорвалась с места, рванулась к двери, испытывая явное облегчение. Оливия какое-то мгновение смотрела ей вслед, потом пошла следом, размышляя о том, что нет никого уязвимее четырнадцатилетней девочки.

27

Пол забыл ощущения от вашингтонского лета. Было только семь часов утра, а его футболка уже промокла от пота, пока он шел через парк Рок-Крик. Он выбрал ту самую дорогу, по которой когда-то ходил Шесте с Оливией несколько раз в неделю, и теперь невольно чувствовал присутствие жены. Вот роскошный развесистый дуб, которым она всегда восхищалась, сколько бы раз они ни проходили мимо. А вот здесь, у самой дорожки, Оливия нашла в траве яйцо малиновки. Она подобрала его, обернула платком и заставила Пола влезть на дерево, чтобы вернуть его в гнездо. Невозможно было идти по парку и не думать об Оливии.

Под тяжестью листвы деревья склонились к земле, и все вокруг, насколько хватало глаз, было зеленым. Зеленый цвет успокаивал Пола, приносил облегчение, несмотря на жару. Этого буйства зелени ему и не хватало на Косе. Песка, воды и синевы неба ему было недостаточно.

Полу предстояла неделя скучной, нудной работы. Это был не его материал. Он уже думал о том, чтобы в следующий раз отказаться от подобной командировки, хотя в таком маленьком издании, как «Береговая газета», капризничать особо не приходилось. Пол скучал по «Вашингтон пост». Он тосковал по всему тому, чего лишился.

Дойдя до конца дорожки, Пол перешел через улицу и вошел в кафе, которое они с Оливией посещали очень часто. Он переступил порог, и в нос ему ударил аромат лука, чеснока, корицы, сильный, терпкий, дразнящий.

Было совсем рано, и лишь пожилая пара сидела за маленьким столиком в глубине зала.

— Мистер Саймон!

Пол улыбнулся, узнав Джо, круглолицего, лысеющего хозяина кафе. Джо узнал фамилию Оливии много лет назад и полагал, что Пол, как ее муж, носит ту же фамилию. Ни Пол, ни Оливия никогда его не поправляли.

— Давненько я вас не видел! — Джо приветливо улыбался.

— Как поживаете, Джо? — спросил Пол, подходя к прилавку. — Мы с Оливией переехали в Северную Каролину, на Внешнюю косу.

— Ах вот оно что, — Джо кивнул. — Там очень красиво. Вам повезло, верно?

— В некотором смысле.

— Присаживайтесь, — Джо махнул рукой в сторону столиков. — Вам горячий бутерброд с луком и лососевым плавленым сыром?

— У вас отличная память.

— Некоторых людей запоминаешь. Вы понимаете, о чем я? — Джо поставил на прилавок чашку кофе, и Пол понес ее к ближайшему столику.

— И как поживает доктор Саймон? — спросил Джо, делая Полу бутерброд. — Надеюсь, она не бросила работу?

— Моя жена работает в местной больнице в отделении неотложной помощи. Да и для меня там нашлась работа. — При первой же возможности Пол собирался сказать, что они с женой разошлись, но решил не спешить с этим.

— Миссис Саймон любит изюм и корицу, верно?

— Правильно.

Джо принес поднос с бутербродом.

— Передайте вашей жене мои наилучшие пожелания, — сказал он, вытер руки о фартук, сунул руку в задний карман и вытащил бумажник. Джо присел за столик Пола. — Разрешите мне показать вам кое-что. — Хозяин кафе достал из бумажника фотографию и положил ее перед Полом. Со снимка ему улыбалась маленькая темноволосая девочка лет пяти. — Знаете, кто это?

— Одна из ваших внучек?

— Верно, это Линдси. Та самая, которой не было бы в живых, если бы не ваша жена.

Пол взял фотографию и поднес к свету, чтобы рассмотреть получше.

— Я и забыл об этом.

— Невероятное совпадение, правда? Вы с доктором Саймон сидели здесь, когда у нее запищал пейджер, как это частенько бывало. Она сорвалась с места и убежала в больницу, а мы с вами сидели и обсуждали, что даже поесть человеку не дали. Помните?

Пол кивнул.

— А потом оказалось, что это малышка Линдси попала в больницу и именно к ней вызвали доктора Саймон.

Пол отлично помнил то утро, как не забыл и утро следующего дня, когда вся семья Джо вышла в кафе и поблагодарила Оливию. Завтрак в тот день был за счет заведения. Пол очень гордился тогда женой.

— Моя внучка захлебнулась в ванне, — продолжал Джо. Его глаза увлажнились. — Девушка со «Скорой» сказала, что ее спасла ваша жена. — Джо постучал пальцем по снимку. — Отвезите его доктору Саймон. Покажите ей, как она хорошо поработала в то утро.

Пол сглотнул подступивший к горлу комок.

— Конечно. — Он убрал фотографию в свой бумажник. — Спасибо, Джо. Оливия будет рада это увидеть.

Начался обычный утренний наплыв посетителей, и Джо пришлось вернуться за стойку. Пол завернул свой бутерброд в салфетку. У него перехватило горло, он не мог есть. Помахав на прощание Джо, он вышел на улицу. Удушливая жара навалилась на него, словно одеяло, но Пол быстрым шагом перешел улицу и вернулся в парк. Он точно знал, где съест свой завтрак. Он сядет на траву под любимым дубом Оливии.

28

— Ну как прошел амниоцентез? — спросил Алек. Оливия прижала трубку телефона к уху, перекатилась на бок. Она приподняла ночную рубашку и коснулась кусочка пластыря под пупком.

— Нормально, — она была так рада услышать голос Алека, счастлива поговорить с кем-то, кто знал о ребенке. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой, как этим утром. Оливия даже поплакала по дороге в Чесапик, да и когда возвращалась домой, опять не удержалась от слез. Поэтому она решила лечь пораньше, в половине десятого, словно она могла заставить таким образом Алека позвонить пораньше. — Сегодня была самая легкая часть. Ожидание будет тяжелее.

— Зря ты поехала туда одна. Мне следовало поехать с тобой. Но я слишком поздно спохватился.

Оливия улыбнулась. Алек такой милый, заботливый. Как приятно слышать его успокаивающий, теплый голос. Треугольник лунного света падал на ее постель, ноги и руку, лежавшую на животе. Скорее всего, спальня Алека тоже залита мягким сиянием. Оливия представила, как лунный свет падает на лицо, плечи и грудь Алека. Вроде она и не разглядывала его тело в тот день в Рио-Бич, а теперь оказалось, что помнит его в мельчайших деталях.

— Оливия?

— Да?

— Почему ты замолчала? С тобой все в порядке?

Она подняла руку, бриллианты на ее обручальном кольце заиграли в свете луны.

— Просто сегодня вечером моя постель кажется мне пустой.

— А ты можешь связаться с Полом? Думаю, тебе следовало бы позвонить ему.

— Честно говоря, последние дни с тобой мне куда приятнее общаться, чем с Полом, — призналась Оливия.

— Рад это слышать, но не в моих силах помочь тебе справиться с одиночеством в постели.

Оливия поморщилась и снова легла на спину.

— И к чему ведет этот разговор? — спросила она.

— Давай сменим тему, если хочешь, — предложил Алек.

— Видишь ли, после того, как ты передал мне слова Пола, я много думала. Пол сказал, что совершил ошибку. Мне захотелось немедленно поговорить с ним, увидеть его, а он улетел в Вашингтон.

— Но он же скоро вернется.

— Вероятно. Алек?.. — Оливия замялась. — Скажи, а как ты справляешься с… одиночеством?

— Это слишком личный вопрос, доктор Саймон, — уклончиво ответил Алек.

— Прости. Он вздохнул.

— Природа находит способ позаботиться обо всем, — сказал он. — Смерть жены как будто угасила мои сексуальные потребности, на какое-то время, во всяком случае. То есть я надеюсь, что это временно. — Он хмыкнул. — Вернее, я в этом уверен. Полагаю, когда супруги просто расстаются, все иначе.

— Ты ошибаешься.

— А на массаж ты все еще ходишь?

— Это не одно и то же, — проворчала Оливия. Алек помолчал.

— Что произойдет, если ты неожиданно появишься в номере отеля, где остановился Пол?

— Я не хочу пережить унижения.

— Уверен, что Пол все еще любит тебя.

Почти бессознательно Оливия опустила руку чуть ниже, немного раздвинула ноги и…

— О боже! — Оливия резко села и натянула рубашку на колени.

— Что случилось?

— Разговоры на эту тему определенно не помогают справиться с одиночеством, Алек. — Она подложила подушку под спину и откинулась на нее, взяла в руки синюю папку, лежавшую на ночном столике. — Давай лучше поговорим о маяке.

На следующий день ближе к вечеру Майк Шелли вошел в кабинет Оливии.

— У тебя есть минутка?

Она закрыла карточку пациента, в которую вносила записи, и Майк сел в кресло у стола. Он выглядел немного усталым, но улыбался.

— Я хотел тебе сказать, что в сентябре уйду из больницы.

— Не может быть! — Оливия испытала состояние, близкое к панике. Она так уверенно чувствовала себя, когда врач такой высокой квалификации, как Шелли, руководил отделением.

— Боюсь, что может. Мои родители живут во Флориде и последнее время чувствуют себя неважно. Я хочу перебраться к ним поближе, и мне предложили работу недалеко от них. — Майк помолчал. — Так что в нашем отделении открывается вакансия. Должен тебя предупредить, что ты можешь претендовать на мое место вместе с Джонатаном и еще двумя кандидатами со стороны.

Амбиции, с которыми Оливия пыталась совладать, когда начала работать в этом маленьком, сонном отделении, тут же дали знать о себе. Она улыбнулась.

— Польщена оказанной мне честью.

— Только между нами, Оливия. Я бы предпочел видеть во главе отделения тебя. Джонатан хороший врач, но твой предыдущий опыт много разнообразнее, и ты способна хладнокровно разобраться с любыми случаями, что могут возникнуть на Косе. В нашей работе это главное. Но я не хочу, чтобы ты питала слишком большие надежды. Ты пришла в отделение позже Джонатана, с этим не поспоришь. — Майк встал и вздохнул. — Джонатан мечтает занять мое место, — продолжал он, и Оливия услышала в его голосе тревогу, — так что думаю, тебе непросто будет с ним работать, пока этот вопрос не решится.

Оливия усмехнулась.

— Скажи мне что-нибудь новенькое.

Как только Шелли вышел, она потянулась к телефону, набрала номер Пола, но нарвалась на автоответчик. Оливия совсем забыла, что муж в Вашингтоне. Она слушала его голос на пленке, представляя, как он звучит в маленьком коттедже, резонируя от стеклянных витражей, созданных Анни О'Нил.

Оливия не стала оставлять сообщения. Вместо этого она позвонила Алеку и обрадовалась, когда тот пригласил ее вместе поужинать, чтобы отпраздновать такое событие.

— Правда, праздновать пока нечего, — попыталась остудить его пыл Оливия.

— Для праздника есть повод, — весело ответил Алек, — и куда более серьезный, чем ты думаешь.

— О чем ты?

— Расскажу, когда увидимся.

Алек заехал за Оливией в конце ее смены и отвез в маленький ресторанчик, о существовании которого она даже не подозревала. «Океанский бриз» расположился между парком аттракционов и трейлерным городком. Внутри было уютно, царил полумрак. На столах, покрытых сиреневато-розовыми скатертями, стояли свечи. Вся обстановка была романтичной, иначе не скажешь.

Они сделали заказ, Алек отказался от вина, решив не искушать Оливию. Как только официант отошел, Оливия нетерпеливо посмотрела на Алека через стол.

— Итак, что ты имел в виду, когда говорил, что нам есть что праздновать?

— Сегодня я вышел на работу, — с улыбкой объявил он.

— Алек! Правда? Ну и как прошел день?

— Все было замечательно, пока не появились животные. Оливия сочувственно улыбнулась и только потом поняла, что он шутит.

— На самом деле, все прошло гладко, — рассказывал Алек. — Спасибо, что убедила меня. Теперь я буду работать три раза в неделю.

— Ты выглядишь таким довольным, — заметила Оливия. Алек все время улыбался, и ей казалось, что перед ней совсем другой человек, а не тот мрачный субъект, с которым она встретилась в мастерской Тома Нестора.

Они подошли к стойке с салатами и наполнили тарелки.

— Вчера тебе должны были делать еще и УЗИ, так? — спросил Алек, когда они вернулись к столу.

— Правильно.

— Не близнецы?

— Только один удивительно крохотный зародыш. Пол пока не определяется.

— Каково это — быть одной из близнецов? — Алек поднял голову от тарелки. — Вы с братом, должно быть, были очень близки.

— В детстве мы и в самом деле были близки, но не совсем так, как ты это себе представляешь. — Оливия сделала глоток воды, отставила стакан. — Моя мать не бывала у врачей до нашего рождения, поэтому акушерка даже не подозревала о существовании моего брата. Я родилась нормально, а у Клинта вокруг шеи обмоталась пуповина. У него оказался поврежден мозг.

Алек сочувственно молчал.

— Мой брат был умственно отсталым, но у него были еще и проблемы со здоровьем. — Оливия вспомнила своего брата маленьким мальчиком с белой, почти прозрачной кожей, под которой на висках явственно проступали вены. — Клинт был слишком маленьким и хрупким для своего возраста, его мучила астма. Так что нас нельзя считать обычными близнецами. Мне приходилось присматривать за Клинтом.

Оливия помогала Клинту во время ночных приступов астмы. Она дралась с ребятами, которые смеялись над ним. Оливия делала за него домашние задания, пока одна из ее учительниц не сказала, что ей не удастся защитить брата от всего. «Ты должна позаботиться о себе самой, Ливви». Оливия в конце концов так и поступила. Однажды уйдя из дома, она попросту вычеркнула Клинта из своей жизни. В самом начале совместной жизни Пол предлагал ей написать брату или навестить его, но даже при поддержке мужа Оливия так и не смогла набраться мужества и вновь впустить брата в свою жизнь.

— Как он умер? — спросил Алек.

— Что-то с желудком и проблемы с дыханием. Моя мать умерла через несколько лет после того, как я ушла из дома, но Клинт и наш старший брат Эвери продолжали жить в Пайн-Барренс. Клинт обожал Эвери, но тот был плохим примером для подражания.

Официант принес заказанные блюда и поставил перед Оливией тарелку с нежным лососем.

— Это из-за брата ты решила стать врачом? — поинтересовался Алек.

Оливия покачала головой.

— В колледже я совсем не интересовалась медициной. В то время я жила у женщины-врача. Элеонора приходилась сестрой… — Как много она может ему рассказать? — Все это так запутано. Она была сестрой Эллен Дэвисон, учительницы, в доме которой я жила, когда училась в старших классах школы.

Оливия положила в рот еще кусочек лосося и медленно прожевала. Потом заговорила снова:

— Я всегда поддавалась влиянию окружавших меня женщин, старших по возрасту. Моя мать не годилась в образцы для подражания, поэтому я выросла неуверенной в себе. Когда я была маленькой, на меня влияли мои братья. К двенадцати годам я могла побить любого из сверстников. — Оливия улыбнулась. — Но, повзрослев, я поняла, что девочке не пристало так себя вести. Поэтому я стала присматриваться к Эллен Дэвисон, чтобы поучиться тому, как должна вести себя женщина. Я начала подражать ей, и это вошло в привычку. Когда я поступила в колледж, я жила у ее сестры Элеоноры. И так захотела стать врачом, как она.

— Удачно, что Элеонора не оказалась ассенизатором. Оливия засмеялась.

Они ужинали в приятной атмосфере, пока Алек не заговорил о Лэйси и Клае. Оливия вспомнила, как выглядела Лэйси несколько дней назад. Дочь явно доставляет Алеку немало хлопот.

— У них есть бабушки и дедушки? — спросила Оливия, чтобы узнать, не помогают ли Алеку другие члены семьи. — Твои родители еще живы?

— Нет, они умерли много лет назад, еще до рождения Лэйси и Клая.

— А родители Анни?

— Они даже не встречались с ними, — с горечью ответил Алек.

— Прости, я не хотела портить тебе настроение, — извинилась Оливия.

Алек отложил вилку.

— Родители Анни заранее спланировали жизнь дочери. Она должна была пройти весь положенный путь — частные школы, балы дебютанток. Отец с матерью должны были сами выбрать для нее мужа, который бы устраивал их. Когда мы с Анни поженились, ее родители вычеркнули дочь из своей жизни. Они отказали ей не только в материальной помощи, но и в общении. Я пытался с ними связаться, несколько раз звонил, но они даже не подходили к телефону. Я написал несколько писем, указывая адрес ветлечебницы для ответа, но не получил от них ни строчки. В конце концов, — Алек улыбнулся своим воспоминаниям, — я придумал, как мне показалось, замечательный план.

— И что же это был за план? Алек наклонился к ней.

— Это произошло около пяти лет назад, когда Анни в очередной раз стала замкнутой, нелюдимой, перестала со мной общаться. Я всегда думал, что эти перемены настроения связаны у нее с воспоминаниями о родителях. Поэтому я отправился в Бостон, вооружившись фотографиями Анни и детей. Я записался на прием к отцу Анни. Мистер Чейз был кардиологом.

— То есть ты пришел к нему как к врачу? Алек грустно улыбнулся.

— Хитро, да? Ты бы видела его приемную. Стильная, обставленная дорогой мебелью, отличные копии работ старинных мастеров на стенах. Одна из медсестер отвела меня в смотровую и спросила, что меня беспокоит. Я рассказал, что у меня боли в груди, и она заставила меня снять рубашку, сделала кардиограмму. Это в мои планы не входило. Я не собирался впервые встретиться с моим тестем полуголым.

Оливия невольно представила себе, как Алек выглядел без рубашки.

— Разумеется, кардиограмма оказалась нормальной, — продолжал Алек. — Медсестра вышла, и появился доктор Чейз собственной персоной. Он спросил, на что я жалуюсь, и тогда я ответил: «Я не болен, я ваш зять».

— И что он сказал?

— Отец Анни побагровел и приказал мне немедленно убираться ко всем чертям. Он вышел, хлопнув дверью. Я оделся и перед уходом вручил медсестре конверт с фотографиями и попросил обязательно передать его доктору Чейзу.

— И он получил их? Он дал о себе знать? Алек подцепил вилкой кусочек крабового мяса.

— Потом мы узнали, что доктор Чейз умер от сердечного приступа. Старая подруга написала Анни об этом через месяц после похорон. Когда я сообразил, какого именно числа он умер, то понял, что это произошло на следующий день после моего визита.

— Боже! — Оливия откинулась на спинку стула.

— Так что ты понимаешь, почему я не рассказал Анни о своей встрече с ее отцом. Она была так подавлена тем, что не узнала о случившемся вовремя и не попала на похороны отца. Господи! — Алек недоуменно покачал головой. — А вот ее мать не постеснялась появиться на похоронах дочери. Я даже не подошел к ней, хотя мог бы многое ей сказать. Чертова сука! — Он виновато взглянул на Оливию. — Прости, сорвалось.

Она рассмеялась, и Алек улыбнулся в ответ.

— И как это меня снова занесло? Ладно, хватит об Анни, вернемся к завтрашнему ток-шоу. Ты как, готова?

— Думаю, да, — кивнула Оливия.

— Я заеду за тобой около десяти.

Официант унес тарелки, они заказали кофе. Оливия заметила, что Алек улыбается своим мыслям, размешивая сахар в чашке.

— Алек! — негромко окликнула она.

— Гм?

— Ты сегодня не похож на себя.

— Неужели? Это хорошо или плохо?

— Это просто замечательно. Ты выглядишь спокойным, даже когда говоришь о родителях Анни.

Алек кивнул.

— Я чувствую себя гораздо лучше. С каждым днем мое состояние понемногу меняется. — Пламя свечи играло на радужке его глаз. — И этой переменой я во многом обязан тебе. Ты выслушиваешь меня, позволяешь мне высказаться, поплакаться в жилетку. И мой сегодняшний выход на работу — это тоже твоя победа. Спасибо, Оливия.

Она почувствовала, как их колени под столом соприкоснулись, и на этот раз не стала отодвигаться.

Они вышли из ресторана. Из парка, расположенного неподалеку, доносилась громкая музыка. Разноцветные фонарики придавали окрестностям праздничный вид. Алек вел Оливию к машине, легко касаясь ее спины, но она остро ощущала его прикосновение.

Трое подростков пересекали стоянку, вероятно срезая угол, чтобы побыстрее добраться до аттракционов. Они подошли совсем близко, прежде чем Оливия узнала Лэйси и ее друзей, которых видела в больнице.

— Папа? — Лэйси застыла в нескольких шагах от них. Алек напрягся, поспешно опустил руку.

— Привет, Лэйси, Джессика. — Алек посмотрел на парня, шедшего между подружками. А его дочь не сводила с Оливии взгляда, полного изумления и ужаса.

Оливия нарушила молчание.

— Мне нравится твоя стрижка, Лэйси, — сказала она. — В декабре ты выглядела иначе.

Она пристально посмотрела в глаза девочке, давая понять, что ни словом не обмолвилась ее отцу о том, что они встречались в отделении неотложной помощи совсем недавно.

— Это Оливия Саймон. Познакомься, Лэйси. — С этими словами Алек отодвинулся от Оливии. — Ты ее помнишь?

Девочка быстро кивнула, но Алек, казалось, этого не заметил. Он протянул руку парню и представился:

— Я отец Лэйси.

— Бобби. — Тот торжественно потряс руку Алека.

— И куда это вы, ребята, направляетесь? — спросил Алек.

— На аттракционы, папа. — Лэйси прошла мимо, и ее друзья последовали за ней.

— Что ж, повеселитесь как следует, — крикнул Алек им вслед. Он посмотрел на Оливию, и они направились к «Бронко». Теперь их разделяло несколько шагов, но Оливии они казались милями.

Пока они садились в машину, Алек не проронил ни слова. Он обернулся назад, выводя машину на улицу задним ходом, но в ярком, веселом свете фонарей парка развлечений Оливия увидела, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в руль. Алек повернул в сторону больницы. Оливия решила, что ему не терпится от нее избавиться, не хочется везти ее обратно в Килл-Дэвил-Хиллз. Он бы с большим удовольствием поехал прямо домой.

Они ехали в молчании, и все-таки Оливия решилась его нарушить.

— Тебе не хотелось, чтобы Лэйси видела тебя с женщиной вообще или именно с той, которая не сумела спасти жизнь ее матери?

Алек мрачно глянул на нее, потом снова уставился на дорогу.

— Прости. Дети никогда меня не видели ни с кем, кроме Анни, и я вдруг почувствовал себя идиотом. Я не хочу, чтобы Лэйси начала фантазировать на наш с тобой счет. Думаю, она решила, что я предаю память ее матери.

— Мы же друзья, Алек. Разве тебе запрещено иметь друзей? Но он, казалось, не слышал ее.

— Этот парень выглядит слишком взрослым для нее. Оливия покрутила обручальное кольцо вокруг пальца.

— Возможно, тебе следует ограничить ее свободу несколько больше, чем это было раньше.

Алек покачал головой.

— Ни в коем случае. Анни никогда не стала бы запирать ; дочь дома.

Оливия как следует обдумала свои слова, прежде чем произнести их:

— Анни уже нет. — Ее голос звучал совсем тихо. — На самом деле ты не знаешь наверняка, как бы поступила твоя жена.

Алек остановил «Бронко» на парковке у больницы. — Что ж, скоро у тебя будет свой ребенок, и ты будешь воспитывать его так, как подскажет твое сердце. Лэйси отлично со всем справлялась все эти годы, и я не собираюсь сейчас ничего менять.

Алек заглушил мотор, вышел из машины, обошел ее и открыл Оливии дверцу. Когда она подняла на него глаза, в них стояли слезы.

— Я понимаю, ты смущен тем, что твоя дочь видела нас вместе, но прошу тебя, не вымещай свое настроение на мне.

На лице Алека появилось страдальческое выражение.

— Прости, — прошептал он едва слышно.

Оливия ничего не ответила и направилась к своей машине. Она завела двигатель и быстро уехала, оглянувшись лишь раз. Алек стоял в круге яркого света, отбрасываемого фонарем, и смотрел ей вслед.

На автоответчике Оливию ожидало четыре сообщения Их оставила настырная репортерша из «Береговой газеты» В последнем сообщении эта дама наконец соизволила рас крыть причину своего звонка. «Мне просто необходимо переговорить с вами сегодня вечером, доктор Саймон. Эти касается Анни О'Нил».

Оливия нажала на кнопку, чтобы стереть сообщения. Что может быть такого срочного, если речь идет об умершей женщине, о которой Оливия не желала разговаривать? Но она хорошо знала репортеров и понимала, что представительница «Береговой газеты» так легко не отступится.

Оливия отключила телефоны по всему дому, отлично сознавая, что тем самым лишает себя возможности услышат! голос Алека этим вечером. Ну и ладно. Если он и не позвонит ей, она об этом не узнает.

29

— Эта докторша убила маму, — заявила Лэйси, залива; молоком рисовые хлопья.

Алек нахмурился.

— Нет, — осторожно возразил он, — доктор Саймон пыталась спасти твоей матери жизнь.

Дочь подняла на него глаза.

— У мамы на рубашке была всего лишь капелька крови. А когда эта врачиха занялась ею, мама истекла кровью. — У Лэйси дрожала нижняя губа, и Алек видел, что девочка с трудом сдерживается. Она смотрела в свою миску с хлопьями и водила в молоке ложкой. Ее волосы немного отросли, и у корней появилась рыжая полоска.

— Лэйси, посмотри на меня, — попросил Алек.

Она на мгновение подняла на него глаза и тут же отвернулась к окну.

— Девочка моя, — он коснулся ее запястья, — мы так с тобой ни разу и не поговорили о том, что произошло в тот вечер.

Лэйси вырвала руку.

— Мама умерла, остальное не имеет значения.

А мне кажется, что имеет. У меня было много вопросов, и держу пари, ты тоже задавала их себе. Несколько недель назад я познакомился с доктором Саймон, наткнулся на нее в мастерской Тома. Она берет у него уроки, пытается делать витражи. Я расспросил ее о том, что случилось в ту ночь.

Лэйси посмотрела на него с осуждением.

— Так ты, типа, это… встречаешься с ней?

— Нет.

— Тогда почему ты был с ней вчера вечером?

— Мы с ней стали друзьями.

— Ты ее обнимал, — напомнила отцу Лэйси.

Алек не знал, что на это ответить. То, что произошло накануне, он не мог объяснить даже самому себе.

— Оливия замужем, Лэйси, — сказал он. — Они с мужем в настоящий момент не живут вместе, но, скорее всего, снова сойдутся. Ее муж написал статью о маме в «Морском пейзаже». Помнишь?

Лэйси сморщила нос.

— Этот тип перепутал мой возраст.

— В самом деле?

— А ты уже забыл? Он написал, что мне двенадцать. Ты представляешь, двенадцать! — Ее глаза расширились от возмущения. — Ведь мне было уже тринадцать с половиной.

Алека позабавило ее негодование.

— Думаю, такие ошибки случаются частенько.

Лэйси снова начала перемешивать хлопья в миске. Пока еще она не проглотила ни ложки.

— И о чем же вы с врачихой беседовали вчера вечером? — поинтересовалась она.

— О маяке. — Алек откинулся на спинку стула. — Оливия поможет нам, выступит по радио. У нее в этом большой опыт. Честно говоря, сегодня утром мы вместе едем в Норфолк.

Лэйси выразительно посмотрела на отца, встала и отнесла миску в мойку.

— А есть ты не будешь? — поинтересовался Алек.

— У меня пропал аппетит, — буркнула Лэйси.

— Кто такой Бобби?

— Друг. — Лэйси так и не повернулась к нему. Она составляла грязную посуду в посудомоечную машину.

— Почему бы тебе не пригласить его к нам? Я хотел бы с ним познакомиться.

Лэйси наконец обернулась и хмуро посмотрела на него:

— Очнись, папа.

Она вытерла руки бумажным полотенцем и вышла из кухни.

Алек улыбнулся, увидев Оливию на ступенях ее дома Светлый костюм, который она надела для поездки в Норфолк, очень шел ей.

Он вышел из машины, открыл ей дверцу и обрадовался, увидев, что она улыбается ему, несмотря на неприятный разговор, состоявшийся накануне.

— Ты просто красавица, — заявил Алек, садясь за руль. — Утонченная и изящная.

— Ты тоже хорош, — в тон ему ответила Оливия. — Впервые вижу тебя в костюме и галстуке. Очень мило.

Алек принялся задавать ей вопросы о маяке, проверяя, насколько Оливия знает материал. Они даже не заметили, как проехали длинный мост, соединяющий Внешнюю косу с материком, и пересекли границу штата Виргиния. Только тогда Алек решился заговорить о том, что произошло накануне.

— Прости меня за то, как я повел себя, когда мы встретили Лэйси, — извинился Алек. — Ты все еще злишься на меня?

— Нет. Я понимаю, что ты почувствовал себя неловко.

— Я попытался дозвониться до тебя, но ты не снимала трубку. — Он безуспешно набирал ее номер снова и снова и сдался только в одиннадцать часов.

— Я отключила телефоны. Алек нахмурился.

— Чтобы не говорить со мной?

— Нет, Алек. — Она поколебалась мгновение и решила, что упоминать об Анни не стоит. — Со мной пыталась связаться репортерша из «Береговой газеты», а я не в состоянии была разговаривать с ней.

— О чем она хотела с тобой поговорить?

Оливия лишь пожала плечами и посмотрела на пробегающие мимо ярко-зеленые поля.

— Понятия не имею, — соврала она.

Они приехали в Норфолк сразу после полудня, перекусили в ресторанчике рядом с радиостанцией, где Оливии предстояло давать интервью. Она съела не только свой сандвич с салатом из тунца, но и отломила кусочек от сандвича Алека.

Он не сумел сдержать улыбку.

— Ты из тех, на кого во время волнения нападает волчий аппетит?

— Я ем за двоих, ты не забыл? — парировала Оливия и тут же добавила, защищаясь: — И я совсем не нервничаю.

Алек проводил ее до дверей радиостанции, чувствуя себя виноватым за то, что ей придется сорок пять минут в одиночестве ждать интервью. Но его самого ждали в городской библиотеке, где собрались члены общества «Друзья маяков Атлантики».

К концу выступления Алек подумал о том, что выбрал более легкую аудиторию. Пришедшие на заседание люди оказались отзывчивыми, и к тому моменту, когда Алек закончил свое выступление, несколько человек подписали чеки на внушительные суммы в фонд спасения Киссриверского маяка. Алек ответил на вопросы и сразу же уехал. Оказавшись в машине, он первым делом включил приемник, чтобы захватить последние десять минут интервью Оливии. И она, и ведущий Роб Маккейн чему-то смеялись, и Алек понял, что все идет хорошо.

— Судя по всему, — снова заговорила Оливия, — капризы погоды — это лишь малая часть проблемы. Все решения по поводу судьбы маяка имеют политические, технологические и экономические последствия.

Алек убедился, что был прав, предложив Оливии выступить в ток-шоу. Она сумела произвести должное впечатление.

— Но, мне кажется, вариант, предусматривавший возведение защитной стены, получил существенную поддержку, — продолжал Роб Маккейн.

— Многие заинтересованы в том, чтобы спасти Киссриверский маяк, — ответила Оливия. — Эта проблема выходит за узкие местные рамки, так что необходимость в сборе средств для сохранения маяка оправдана. Нам присылают деньги дети и старики, чиновники и политики, все, кто заинтересован в спасении частички нашей истории.

Алеку понравилось, что Оливия употребила местоимение «мы», говоря о комитете, хотя обычно он испытывал чувство ревности, когда кто-то пытался примкнуть к его единомышленникам. Но после выступления на радио Оливия стала среди них своей.

Оливия стояла на тротуаре около здания радиостанции и выглядывала в потоке машин «Бронко» Алека. Интервью прошло в высшей степени удачно. Она прочитала кое-что сверх того, что ей давал Алек, и вполне комфортно чувствовала себя перед микрофоном.

«Бронко» выехала из-за угла и остановилась у обочины тротуара. Оливия села рядом с улыбающимся Алеком.

— Я услышал конец передачи, — сообщил он, трогаясь с места. — Ты была великолепна.

— Спасибо, — поблагодарила Оливия, — мне самой по нравилось.

В машине было жарко. Ей хотелось снять жакет, но утром она застегнула пояс юбки на большую булавку, потому что талия ее заметно располнела. Придется ей оставаться в пиджаке, даже рискуя изжариться заживо.

— Боюсь, кондиционер решил проявить свой омерзительный характер, — заметил Алек.

Оливия немного спустила стекло и повернулась к нему.

— Как прошло твое выступление?

— Отлично, но думаю, что теперь ты будешь выступать на публике от нашего имени. — Он покосился на Оливию. — Ты обманула меня, Оливия. Зачем ты говорила, что вне стен больницы чувствуешь себя потерянной? Судя по сегодняшнему интервью, ты с рождения была уверенной в себе.

Она улыбнулась.

— Учительница, у которой я жила после того, как убежала из дома, вела дискуссионный кружок в старших классах школы.

Алек помолчал, обдумывая услышанное.

— Ты сбежала? — наконец спросил он. — Ты говорила, что ушла из дома, а не… — Алек снова покосился на Оливию. — Почему? Что заставило тебя так поступить? — Его голос звучал мягко и сочувственно.

Оливия прикусила нижнюю губу, обдумывая, как лучше ему ответить. Алек опять посмотрел на нее, на этот раз вопросительно подняв брови.

— Я решаю, какую версию тебе рассказать, полную или сокращенную, — ответила Оливия.

Она глубоко вздохнула, откинулась на подголовник.

— Ладно, — решила она, — слушай. Я ушла из дома, вернее, сбежала, в тот день, когда меня изнасиловали. Я боялась вернуться, поэтому и сбежала.

— Но почему ты не осталась с родными в такую тяжелую минуту? — Алек не понимал мотивов ее поступка.

Оливия долго молчала, пытаясь подобрать слова.

— Ты хочешь мне рассказать? — наконец спросил он.

— Да.

— Тогда попытайся.

— Здесь слишком жарко. — Оливия и сама поняла, как по-детски прозвучала ее жалоба.

Алек покрутил ручку кондиционера, и аппарат выдал струю долгожданного холодного воздуха. Они проезжали через Чесапик, мимо кафе, мимо больницы. Именно в этой больнице Оливия сначала искала себе место, когда решила уйти из Вашингтонского госпиталя, но вакансий там не оказалось.

— Дом, где я выросла, противно вспоминать, — медленно заговорила она. — Он был крохотный, всего с одной спальней, которую я делила с двумя братьями. Мать спала на диване в гостиной, вернее, там она отключалась. Она так и не вышла снова замуж после смерти моего отца. Мать была… крупной и повторяла, что с ней на одном диване уместится только бутылка виски. — Оливия бросила взгляд на Алека, который с сосредоточенным видом управлял машиной.

— Однажды я задержалась после школы и пришла домой позже обычного. Это было зимой, и я помню, что на улице уже стемнело. Соседский парень по имени Натаниэль сидел в нашей спальне с моими братьями. Мне всегда становилось не по себе в его присутствии, потому что в свои семнадцать он был настоящим великаном. Развлекался он тем, что палил в кошек и собак из дробовика. Когда я вошла в комнату, все трое сразу замолчали. Я поняла, что у парней на уме что-то нехорошее. Я попыталась уйти, но Эвери заслонил дверь, а Натаниэль принялся ходить вокруг меня, приговаривая, что я стала совсем взрослой и симпатичной. Сначала он только говорил, потом начал трогать меня. Легко, — Оливия коснулась плеча Алека кончиками пальцев, — вот так. Но его руки были повсюду, заставая меня врасплох. Я не представляла, где он коснется меня в следующий раз. И тут я сильно испугалась. Я попыталась оттолкнуть Эвери, открыть дверь и убежать. Когда-то я могла с ним справиться, но моему старшему брату уже исполнилось семнадцать, и он стал очень сильным. И теперь Эвери только смеялся. Кто-то из парней что-то сказал я не помню его слов точно, но суть была в том, что я стала частью сделки. Натаниэль что-то дал братьям или что-то для них сделал, а расплачиваться за это предстояло мне.

— Господи! — выдохнул Алек.

Кондиционер снова сник. Оливии не хватало воздуха. Она еще немного опустила стекло, но в машину ворвалась жара и шум уличного движения, и Оливия поспешно закрыла окно.

— Неожиданно Эвери схватил меня, прижал к себе, повернул лицом к Натаниэлю. Тот разорвал на мне блузку. Пуговицы посыпались на пол, покатились под кровать. Я отбивалась как сумасшедшая, пинала его, но Натаниэль словно не замечал этого. Он задрал лифчик… — Оливия снова отвернулась к окну, вспоминая свое унижение.

— Оливия, можешь не рассказывать дальше, — мягко сказал Алек. — Мне не следовало просить тебя об этом.

— Лучше выслушай меня, — возразила Оливия. Ей хоте лось рассказать ему все, вытащить воспоминания наружу. — Я хочу, чтобы ты понял.

— Хорошо, тогда продолжай, — кивнул Алек.

— Натаниэль начал тискать мои груди. Он был очень груб, я закричала, стала звать мать, хотя я знала, что она мне не поможет. Тогда я крикнула: «Клинт, помоги мне», но тот так и остался сидеть на кровати, уставившись в одну точку. И в следующее мгновение я оказалась на полу. Эвери крепко держал меня за руки… — Оливия содрогнулась. — Это было самым страшным. Я не могла отбиваться. Я… Я до сих пор не терплю, когда кто-нибудь удерживает мои руки. Как-то мы занимались любовью с Полом, и он прижал мои руки к бокам. Он не хотел меня напугать, но я закричала. Пол испугался не меньше меня, поняв, какой ужас я испытываю. Бедный Пол, он и не сообразил», что сделал.

Оливия прижалась виском к теплому стеклу бокового окна и заерзала на сиденье. Скоро ей придется попросить Алека остановить машину у туалета. Последнее время ей требовалось посещать его гораздо чаще, чем прежде.

— Так вот, — продолжала она, — Натаниэль задрал юбку, стянул с меня трусы, а Эвери сунул их мне в рот, чтобы я не кричала. Мне казалось, я вот-вот задохнусь. И это было невероятно унизительно. Я так отбивалась, что в конце концов Эвери приказал Клинту подойти и держать меня за ноги. — Она посмотрела на свои руки, лежащие на коленях, в груди поднималась знакомая волна боли. — Когда я об этом вспоминаю, мне всегда становится жаль Клинта. — Оливия помнила сконфуженное лицо своего брата-близнеца, когда тот пытался решить, кому он должен помочь. Годом раньше он наверняка выбрал бы Оливию, но в четырнадцать лет одобрение старшего брата значило для него очень много. — Клинт плакал, но держал мою ногу, пока Эвери прижимал к полу другую.

Натаниэль навис надо мной словно башня. Все остальное запомнилось мне как кадры замедленной съемки. Он расстегнул «молнию» и вытащил огромный, напряженный член. Я вскрикнула, но кляп во рту заглушил мой крик. Следующее, что я помню, это тяжесть его тела. Он подмял меня, лишив всякой возможности сопротивляться. Но он никак не мог войти в меня. Натаниэль снова и снова повторял попытки, его лицо покраснело от досады. Он сказал, что это все равно что трахать кирпич. Я молилась, чтобы он оставил меня в покое, но негодяй хотел добиться своего. Я плакала, задыхалась и не могла пошевелиться под ним. — Оливия коснулась горла. — Натаниэль был таким тяжелым. Он едва не раздавил меня. Помню, как Клинт сказал: «Может, не надо, Нат». Но думаю, Натаниэль его даже не слышал. В конце концов мне показалось, что меня разрывают пополам. Боль была невероятная, и он не кончал очень долго. Думаю, тут я потеряла сознание. Потому что, когда я пришла в себя, в комнате уже никого не было. На юбке, на ногах была кровь. Окровавленной была и ручка двери.

Алек снял руку с руля и коснулся пальцев Оливии, нежно погладил их. Она благодарно ответила на его ласку, сжав его пальцы в своей ладони.

— Я не знала, что мне делать, и пошла к своей учительнице Эллен Дэвисон, — продолжала Оливия. — Она преподавала у нас естественные науки. Я не рассказала ей, что произошло, ни тогда, ни позже, но она каким-то образом узнала. Эллен повела себя так, словно давно ждала моего появления. У нее нашлась лишняя спальня, где уже была застелена кровать. Я просто переехала к ней, и все. Эллен перевела меня в другую школу, и я больше никогда не видела никого из моей семьи.

— Оливия, какой ужас! — искренне отозвался Алек.

— Я волновалась за Клинта, — продолжала она, — но, убежав из дома, думала только о себе. Когда я училась на первом курсе колледжа, мне сообщили о смерти матери. Я понимала, что должна поехать домой, узнать, как там Клинт, но я просто не смогла. Я так боялась Эвери и… — Оливия сморщила нос. — Мне казалось, что если я вернусь, то все мои усилия вырваться оттуда, забыть прошлое пойдут прахом и я навсегда останусь в том доме, снова стану прежней запуганной Оливией… Понимаю, это звучит глупо, но…

— Как ты могла беспокоиться о Клинте после того, что он сделал? — прервал ее Алек.

— На самом деле он в этом не участвовал. Ее слова не убедили Алека.

— Что ты хочешь этим сказать? Не участвовал? Он держал сестру, пока негодяй ее насиловал!

— Клинт…

Ты говорила, что твой брат-близнец был умственно отсталым, но ведь не настолько же, чтобы не понимать разницы между тем, что хорошо и что плохо?

— Ты прав, только… Пол всегда говорил, что я не дала ему шанса искупить вину, что Клинт был всего лишь ребенком…

— Нет, — Алек крепко сжал ее руку. — То, что случилось простить невозможно. И время тут не поможет.

Оливия закусила губу.

— Анни никогда бы не отвернулась от собственного брата, — неожиданно выпалила она. — И неважно, что произошло в прошлом.

— Во имя благотворительности Анни наделала много глупостей.

— И все-таки Клинт во мне нуждался, — заупрямилась Оливия. — Как только я начала сама зарабатывать, как только встала на ноги, мне следовало бы с ним встретиться. Эвери не умел о нем заботиться. Даже наша мать на это была не способна. Наш дом походил на выгребную яму, Алек. Тебя бы стошнило, если бы ты увидел его. А я просто оставила Клинта гнить там. — Она вырвала руку из ладони Алека и откинула волосы со лба. — Пару лет назад Эллен написала мне, что Клинт умер. Скорее всего, он стал алкоголиком, как и наша мать. Ему никто никогда не говорил, что выпивка может его убить. Если б я помогла ему, он, вероятно, был бы сейчас жив. — Она посмотрела на Алека. — А я его бросила.

— Чтобы выжить, — уточнил Алек. — Черт возьми, у тебя не оставалось выбора.

Оливия закрыла глаза, стараясь осознать его слова, поверить в них. Она вздохнула.

— Мне бы не помешало заглянуть в туалет.

Отогнув защитный козырек, Оливия посмотрелась в зеркало и ахнула. Нос покраснел, тушь потекла, оставив на щеках черные потеки.

— Мы остановимся на первой же заправке, — пообещал Алек.

Он ждал ее на парковке у маленькой заправочной станции. Алек протер ветровое стекло, снял галстук и пиджак, прежде чем снова сесть за руль. Кондиционер в «Бронко» отказывался работать нормально.

Алеку не удавалось отогнать прочь ужасную картину. Он снова и снова видел, как братья удерживают Оливию, пока семнадцатилетний амбал насилует ее. Только на месте Оливии он представлял собственную дочь. Может быть, Оливия все же была права, когда накануне вечером сказала, что следует несколько ограничить свободу Лэйси? Алек понятия не имел, где и с кем его дочь проводит вечера. Он мог помочь ей не больше, чем пьяная мать Оливии.

Оливия вернулась в машину, немного успокоившись и поправив макияж. Она совсем не загорела в ту субботу, когда Алек учил ее серфингу, и теперь зеленые глаза и черные ресницы резко контрастировали с алебастровой кожей. Это лишь подчеркивало ее хрупкую красоту.

— С тобой все в порядке? — поинтересовался Алек, пока она пристегивала ремень безопасности.

Оливия кивнула. Она вспотела, пряди волос прилипли ко лбу.

— Почему бы тебе не снять пиджак? — спросил Алек.

— Не могу. Мне пришлось застегнуть пояс юбки на булавку.

Он расхохотался, и ему самому стало легче от этого. Смех снял напряжение, но Оливия даже не улыбнулась.

— Ты думаешь, меня это волнует? Снимай его, здесь чертовски душно.

Он придержал пиджак, пока Оливия вытаскивала руки из рукавов, потом сложил его и положил на заднее сиденье. ; — Так лучше?

Оливия кивнула.

Алек завел мотор и выехал на шоссе. Они довольно долго молчали, прежде чем Алек понял, что Оливия тихонько плачет, отвернувшись к окну. Он съехал на обочину и заглушил мотор.

— Оливия. — Алек отстегнул оба ремня безопасности и притянул ее к себе. На мгновение она прижалась к нему так сильно, что он ощутил ее влажное тело под белой блузкой.

— Прости меня, — пробормотала она, когда снова смогла говорить.

Оливия немного отстранилась, опустила голову. Губы Алека почти касались ее макушки. Он закрыл глаза и прижался губами к шелковистым волосам.

— Я так давно об этом не говорила, — призналась Оливия, — я даже не думала об этом. — Она подняла на него глаза. На длинных ресницах сверкали слезинки. — Я благодарна тебе за снисходительность. Мне всегда казалось, что я должна быть выше того, что со мной случилось, забыть о прошлом и помочь Клинту, но…

— Но ты знала, что не сможешь позаботиться о нем и о себе одновременно.

Оливия кивнула.

— Наверное, мне повезло, что меня изнасиловали. Я смогла вырваться оттуда.

— О каком везении ты говоришь! — изумился Алек. — Ты в любом случае ушла бы из дома.

— Не знаю. — Оливия снова села на свое место, откинулась, закрыла глаза. — Этот случай помог мне выбраться из помойки, но заплатила я за это слишком высокую цену. — Она открыла глаза и отстраненно посмотрела на пейзаж за окном. — Я стала избегать мужчин, страшилась секса и почувствовала себя еще более никчемной, чем раньше.

Алек внимательно смотрел на ее точеный профиль.

— Но ведь ты сумела это преодолеть, правда? Оливия кивнула.

— Пол изменил мою жизнь. Он был невероятно терпеливым.

Алек не сомневался, что Пол на это способен. Оливия улыбнулась, мечтательное выражение не уходило из ее глаз.

— Я так нервничала. Мне казалось, что после изнасилования я никогда не приду в себя. Я думала, что не могу никому позволить прикоснуться ко мне, ведь я не в состоянии предсказать собственную реакцию, физическую или эмоциональную. Пол стал первым мужчиной, которому я смогла доверять. Я знала, что он сумеет понять меня. Мне очень хотелось заняться любовью, но нам потребовалось четыре или пять ночей, чтобы… дойти до конца. — Оливия покраснела и покосилась на Алека. — Тебе неловко, когда я об этом говорю?

— Нет. — Голос Алека выдал его неискренность. — Мне приятно слушать тебя, и мне просто необходимо, чтобы ты напоминала мне о существовании Пола, потому что, когда я с тобой, я о нем забываю.

Оливия прямо посмотрела ему в глаза, потом продолжала:

— Пол писал стихи. Каждый день он приносил мне новое стихотворение, посвященное нашим отношениям. Иногда стихи были милыми и трогательными, иногда метафорическими. Что-то об охотнике, подбирающемся к добыче. — Оливия рассмеялась. — Наконец это получилось. Мне было двадцать семь лет, и я испытала первый оргазм. Я даже не представляла, что это настолько… потрясающе.

— Ты кончила в первый же раз, когда занималась любовью? — Алек сообразил, что вопрос бестактен, когда тот уже сорвался у него с языка. Но Оливия не смутилась.

— Да, — ответила она. — И с тех пор у меня с этим нет проблем.

— Тебе повезло. Анни… — Алек замялся. Ему было труднее говорить об этом, чем Оливии. — Анни это удавалось не всегда. Правда, я довольно быстро понял, что секс не слишком много для нее значил. Ей больше всего хотелось, чтобы ее приласкали, чтобы она почувствовала себя любимой. Анни говорила, что духовная близость — это ее лекарство, а секс — побочное действие.

— И все те годы, что ты был женат на ней, тебе приходилось сдерживать свои сексуальные потребности?

— Нет. Ты забыла, что я был женат на самой щедрой женщине в мире. Я всегда получал желаемое. — Алеку вдруг стало стыдно, что он так говорит о покойной жене с другой женщиной. — Ничего себе! — Он смущенно улыбнулся. — Не могу поверить, что мы с тобой об этом разговариваем.

Оливия ответила ему улыбкой, потянулась и спросила:

— Как насчет ужина? Я умираю от голода и мечтаю об исправном кондиционере.

Они остановились возле первого же ресторанчика, и их разговор перешел на более безопасные темы. Они говорили о маяке и грядущих выступлениях в его защиту. Как только они снова сели в машину, Оливия почти сразу же заснула, неловко запрокинув голову между подголовником и окном.

Когда они проезжали по мосту, ведущему в городок Китти-Хок, Алек разбудил ее. Закат был слишком красивым, чтобы пропустить его. Заходящее солнце окрасило небо в пурпурный и золотой цвета. Они опустили стекла в боковых окнах, и салон машины наполнился влажным морским воздухом. Оливия отстегнула ремень, встала на колени на сиденье и повернулась назад, чтобы смотреть на закат через заднее стекло. Алек заметил поехавшую петлю на чулке, вздувшуюся у пояса блузку, английскую булавку вместо застежки, и это показалось ему странно трогательным. Он протянул руку и легко коснулся ее волос.

Оливия снова села, и машина поехала по улицам Китти-Хок. Наконец Алек свернул на шоссе Кроатан, направляясь к дому Оливии.

— Ничего, что ты останешься одна сегодня вечером? — спросил он.

— Все нормально. — Оливия порылась в сумочке в поисках ключей. — Как только ты меня разбудил и на меня повеяло ветром с Внешней косы, сразу почувствовала себя лучше. Пусть у меня здесь всего один друг — ты, — это место все равно кажется мне домом.

Алек улыбнулся и ничего не ответил. На ближайшем же развороте он сменил направление.

— Что ты делаешь? — удивилась Оливия.

— Везу тебя кое-куда. Ты заработала право побывать там.

— Мы едем к маяку! — воскликнула Оливия, как только Алек свернул с шоссе направо к Киссривер.

Дорога, ведущая к берегу, казалась темной. Растущие по обочинам деревья образовали для «Бронко» зеленый туннель. Алек свернул еще раз и остановился на небольшой парковке, обсаженной мощными кустами восковницы. Ночь быстро спустилась на Киссривер, маяк уже работал. Когда они выходили из машины, яркий свет упал на белое, изумленное лицо Оливии.

— Здесь страшновато, — призналась она. Дом смотрителя был погружен в темноту. Они не встретили ни души, пока шли через заросли камыша. Оливия запрокинула голову, глядя на свет маяка. — Двести десять футов — это несколько выше, чем я ожидала.

Алек нашел на связке ключ.

— Вообще-то, я не должен этого делать, — заметил он. — Мэри Пур дала этот ключ Анни много лет назад. — Алек открыл дверь, вошел в темный коридор, нащупал на стене выключатель.

— О господи, — невольно охнула Оливия, когда вспыхнул свет, и она увидела уходящую вверх винтовую лестницу. Она подошла ближе и запрокинула голову. — Двести семьдесят ступеней.

— Тебе будет удобнее, если ты снимешь туфли. — Алек подождал, пока Оливия сбросит лодочки на высоком каблуке, и стал подниматься по лестнице. — У тебя не кружится голова от высоты? — на всякий случай спросил он. Его голос отозвался эхом от стен из белого кирпича.

Оливия взглянула на уходящие ввысь ступени.

— Скоро мы это выясним, — ответила она.

Они остановились на третьей лестничной площадке, чтобы Оливия отдышалась. Из узкого окна виднелись лишь очертания дома смотрителя, уснувшего в темноте.

Ступени стали круче, и Алек слышал тяжелое дыхание Оливии.

— Мы уже почти пришли.

Они оказались на узкой площадке. Алек открыл дверь на галерею и отступил в сторону, пропуская Оливию.

— Это невероятно, — выдохнула она, когда теплый ветер ударил ей в лицо. Оливия посмотрела на небо. — Мы совсем близко к звездам. Ой! — Она вздрогнула, когда прямо у них над головой вспыхнул свет. Алек рассмеялся.

Облокотившись на перила, он посмотрел на океан. Луна осветила волны, и они казались полосками живого серебра, устремившегося к берегу.

— Однажды, когда мы были здесь с Анни, я запер дверь, — сказал Алек, — и выбросил ключ через перила.

— Специально?

— Да. — Ему самому показалось странным, что идея позабавиться подобным образом могла прийти ему в голову. — Мы смогли выйти только на следующее утро. Нас выпустила Мэри. — Алек улыбнулся, вспоминая об этом.

Оливия оперлась о перила рядом с ним.

— Спасибо тебе за то, что показал маяк, за то, что позволил мне сюда подняться. Я знаю, что ты считаешь это место вашим с Анни.

Алек кивнул, подтверждая истинность ее слов.

— Добро пожаловать.

Они еще некоторое время постояли на галерее, наблюдая за светящимися точками кораблей на горизонте. Наконец Алек напоследок вдохнул побольше соленого свежего воздуха и спросил:

— Будем спускаться?

Оливия кивнула в ответ и вышла с галереи на площадку лестницы. И тут что-то внизу привлекло взгляд Алека.

— Подожди секунду, — попросил он и прошел на ту часть галереи, которая нависала над дюнами. Его руки непроизвольно вцепились в поручни, пока он вглядывался в темноту между домом смотрителя и лесом. Очередная вспышка света прорезала черноту ночи, и Алек увидел бульдозер, стоявший рядом с двумя свежими траншеями.

Он проводил Оливию до дома, обнял на прощание, поцеловал в висок.

— Спасибо, что помогла мне сегодня. Она отступила на шаг, улыбнулась.

— И тебе спасибо, ты тоже мне очень помог. Ты получил не совсем то, на что рассчитывал. — Оливия отперла дверь и повернулась к Алеку. — Сегодня вечером можешь мне не звонить.

— Ты намекаешь на то, что по горло сыта моим обществом?

— Нет. — Оливия замялась. — Просто сегодня я чувствовала себя так близко к тебе и не уверена, что это хорошо.

Его сердце пропустило удар, и Алек тут же вспомнил слова Анни: «Ты подождешь год после моей смерти?» Он кивнул Оливии.

— Хорошо, тогда до завтра.

Когда Алек вернулся к себе, дом был пуст. Он подогрел в микроволновке кусок пиццы, сел к столу, чтобы его съесть, и развернул утренний выпуск «Береговой газеты». В правом верхнем углу он увидел большой снимок Анни. Алек отложил пиццу в сторону и поднял газету. Заголовок был набран огромными буквами: «Правда о смерти Анни О'Нил».

Алек дважды прочитал статью. Руки непроизвольно сжались в кулаки. Схватив ключи от машины, он выскочил из дома.

30

Оливия со вздохом облегчения сняла костюм и чулки Она долго стояла под душем, смывая неприятные воспоминания. Надев халат, Оливия налила себе чашку чая и расположилась за кухонным столом. Она собиралась заняться новым витражом, для которого в мастерской заранее заготовила фрагменты.

Оливия как раз заворачивала края стекла в фольгу, когда в парадную дверь требовательно постучали. Она подняла голову, удивленная нетерпением незваного гостя.

Отложив в сторону фрагмент витража, Оливия прошла через темную гостиную. Узкий луч неяркого света падал на ковер из кухни. Она подошла к боковому окошку рядом с дверью, выглянула в него и увидела на крыльце Алека. Он уже занес кулак, чтобы постучать снова.

Затянув покрепче пояс халата, Оливия открыла дверь.

— Что случилось, Алек?

Он буквально ворвался в гостиную и швырнул на столик газету.

— Ты это видела?

Алек был вне себя от ярости, и Оливии стало не по себе при виде гневного пламени, бушевавшего в обычно холодных голубых глазах.

Она взяла газету, поднесла к свету, падавшему из кухни, И прочитала заголовок. «Правда о смерти Анни О'Нил».

Оливия нахмурилась.

— Что значит «правда»? Я понятия не имею, о чем идет речь.

Алек вырвал газету у нее из рук.

— Судя по всему, ты утаила от меня кое-какие детали, когда рассказывала, что произошло с Анни в ту ночь в отделении неотложной помощи. — Алек говорил очень спокойно, но Оливия чувствовала, что он с трудом сдерживается.

Она поплотнее запахнулась в халат, вспомнив настойчивую женщину-репортера, пытавшуюся поговорить с ней по телефону. Оливия догадывалась, что следует за заголовком. Никакой другой «правды» о смерти Анни О'Нил не существовало, и персонал отделения не рискнул бы обсуждать произошедшее публично. Но среди врачей и медсестер были и такие, кто считал ее попытку спасти Анни бессмысленной, опрометчивой. Алек достаточно разбирался в медицине, чтобы, опираясь на искаженные или неполные факты, прийти к точно такому же выводу.

Он смотрел на нее так же обвиняюще, как на фотопортрете в мастерской Анни и Тома. Что сделать Оливии, чтобы изменить выражение его лица и снова вернуть улыбку? Она вот-вот могла потерять то, что стало для нее ценным: дружбу Алека, его доверие.

— Прочесть вслух? — спросил Алек и начал читать, не дожидаясь ответа Оливии. — «Доктор Оливия Саймон из отделения неотложной помощи в Килл-Дэвил-Хиллз, претендующая на место завотделением, виновна в смерти одной из самых любимых местных жительниц, Анни Чейз О'Нил. Так утверждает ее коллега Джонатан Кремер, врач отделения, также выдвинувший свою кандидатуру на пост заведующего. „Доктор Саймон ошиблась, принимая решение, — сказал нам вчера доктор Кремер. — Она часто действует так, словно она хозяйка отделения неотложной помощи“. В качестве примера доктор Кремер привел случай с Анни О'Нил. В прошлое Рождество миссис О'Нил была ранена выстрелом в грудь, когда работала добровольцем в приюте для женщин в Мантео. Кремер утверждает, что „в подобных случаях требуется стабилизировать состояние пациента и отправить его на вертолете в Мемориальную больницу Эмерсона в Норфолке, где есть необходимое оборудование для подобных случаев. На Внешней косе возможностей для оказания помощи подобным пациентам нет. Я убеждал доктора Саймон, что нам следует подготовить пациентку для транспортировки, но она настояла на том, чтобы необходимые мероприятия были произведены на месте. У Анни О'Нил не было ни одного шанса на спасение“.

— О Алек, это же безумие! — воскликнула Оливия, но он продолжал читать. Она поняла, что после этой публикации можно забыть о месте заведующего отделением.

— «Перед тем, как переехать на Внешнюю косу, доктор Саймон десять лет проработала в отделении неотложной помощи в одной из крупных больниц Вашингтона. „Оливия привыкла к тем условиям, — сказал нам доктор Кремер. — Она не понимает скромных возможностей отделений, подобных нашему“.

Майк Шелли, нынешний заведующий отделением, утверждает, что вся эта история слишком раздута. Мы не смогли связаться с доктором Саймон, чтобы выслушать ее точку зрения.

Потому что, — продолжал Алек с сарказмом, — как мы уже знаем, доктор Саймон отключила все телефоны». — Он отшвырнул газету на низкий столик и уставился на Оливию. — Почему ты не сказала мне, что были сомнения по поводу того, что делать с Анни? Почему ты скрыла от меня правду?

Оливия устало опустилась в ближайшее кресло и посмотрела на Алека. Он стоял на ковре, свет из кухни падал как раз на него, и он казался актером в луче софита.

— Алек, — начала Оливия, — никто не скрывал правду. Я не сказала тебе, что были сомнения, потому что я ни в чем не сомневалась. Джонатан Кремер меня не любит, он боится, что меня выберут на должность заведующего. Он просто пытается навредить мне.

— В данную минуту мне наплевать на ваши карьерные интриги. Я хочу знать, что случилось с моей женой.

— Я уже объясняла тебе, что…

— По твоим словам, у тебя не было выбора.

— Именно так и было.

Алек принялся мерить шагами комнату.

— Мне с самого начала казалось невероятным, чтобы один-единственный врач делал операцию на открытом сердце, и неважно, были у тебя все необходимые приборы или нет. Я пытался не думать об этом, но эта статья… — Он покачал головой и снова посмотрел на Оливию. — Почему ты не отправила ее в Норфолк?

«Ее кровь будет на твоих руках», — вспомнила Оливия слова Майка Шелли.

— Я не думала, что Анни долетит туда живой, и… Алек махнул рукой в сторону газеты.

— Этот парень явно считает, что у нее было бы больше шансов в больнице Эмерсона, а он работает здесь дольше тебя. Ты ни на минуту не задумалась над тем, что он, возможно, прав?

— Я действительно считала, что только немедленная операция…

— Подобные операции не делаются в таких условиях, Оливия. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы это понять. Ты могла интубировать ее, поставить пару капельниц и отправить отсюда как можно быстрее. — Алек стоял прямо над ней, его голос звучал все громче, бил Оливию по ушам. — Если бы ты отправила Анни в Норфолк, возможно, у нее был бы шанс выжить. Может быть, она была бы сейчас жива.

Оливия не смогла сдержать слезы. Так обидно было выслушивать упреки из уст Алека.

— Джонатан испугался, — тихо начала она. — Никогда раньше он не видел таких ран, он не представлял, что делать в таких случаях. Алек, в сердце Анни было два отверстия. Об этом Джонатан не упомянул. Как можно стабилизировать состояние такого пациента? У меня не было другого выбора. Анни умерла бы в вертолете. В этом я не сомневалась. Она так быстро теряла кровь.

Оливия замолчала. Алек тяжело дышал, его глаза, суровые, гневные, не отрывались от ее лица, но все же он слушал.

— Когда я сказала, что необходима операция, Джонатан испугался и ушел. Он оставил меня одну бороться за жизнь Анни. Я понимала, что рискую, берясь за такую операцию, особенно в одиночестве. Пусть это была безумная попытка спасти ей жизнь, согласна. Я знала, что иду по тонкому льду с точки зрения закона и медицины, но не с точки зрения этики. — Оливия отерла слезы рукой. — Отправив Анни в больницу Эмерсона, переложив ответственность на чужие плечи, я бы выбрала более легкий путь, но она бы умерла. Я сделала то, что считала правильным. Если бы мы сумели зашить отверстие в задней стенке сердца, Анни выкарабкалась бы. — У нее задрожали руки, когда Оливия вспомнила, как держала в ладони сердце Анни. Она снова подняла глаза на Алека. — Более тяжелого случая до сих пор у меня не было.

Грудь Алека вздымалась и опадала в такт бурному дыханию, но, пока Оливия говорила, выражение его глаз немного смягчилось. Он поднял Оливию, притянул ее к себе, в луч света, в котором стоял.

— Ты не представляешь, Алек, как это тяжело, — прошептала Оливия. — Ты не можешь этого знать.

— Прости меня. — Он поцеловал ее волосы. — Я виноват перед тобой, Оливия. Я прочитал статью, и меня понесло Я подумал, что ты солгала мне, что-то утаила. — Алек вздохнул. — Видно, мне все еще хочется найти виноватого.

— Пожалуйста, Алек, поговори с Майком Шелли, поговори с теми медсестрами, кто дежурил в тот вечер. Ты должен мне верить.

— Я верю тебе, — просто ответил он и снова прижал к себе Оливию. Она закрыла глаза, прислушиваясь, приноравливаясь к ритму его дыхания. Алек чуть отстранился, приподнял ее подбородок, поцеловал «в висок, в глаза, в щеки. Оливия повернула голову, чтобы следующий поцелуй пришелся на ее губы.

Гнев сменился желанием. Руки Алека скользнули между их телами, он нащупал пояс ее халата, позволяя полам немного распахнуться. Он отступил на шаг назад.

— Как красиво, — Алек провел пальцем по золотой цепочке на груди Оливии. Стащив с себя футболку, он распахнул ее халат чуть пошире, пока атлас не обнажил груди. Оливия словно купалась в неярком свете, падавшем из кухни. Алек поднес руку к ее груди, и она выгнулась вперед, ловя его нежное прикосновение.

Алек сбросил халат с ее плеч, и одеяние шелковистой змейкой скользнуло на пол. Оливия чувствовала, как тает, плавится ее плоть. Она едва коснулась его шорт, ощутила, насколько он возбужден.

— Да, — прошептал Алек, его теплое дыхание коснулось уха Оливии. — Пожалуйста.

Она положила ладонь на ширинку, почувствовала, как он задрожал, прижимаясь к ней. Его руки скользнули вниз, и Оливия чуть расставила ноги, ожидая его прикосновения, желая его, но пальцы Алека застыли на ее выпуклом животе. Казалось, его окатили холодной водой. Оливия слегка сжала пальцы, но Алек отстранился, перехватил ее руку и поднес к губам. На его пальце сверкнуло обручальное кольцо. Алек прямо посмотрел в глаза Оливии.

— Что мы делаем? — Он покачал головой. — Ведь ты замужняя женщина. А я чувствую себя так, словно все еще женат. Твой муж — мой друг. Ты носишь его ребенка.

Когда Алек нагнулся, чтобы поднять халат Оливии, его волосы коснулись ее бедра. Он накинул халат ей на плечи. Щеки Оливия пылали от смущения, потому что именно Алек, а не она, остановил это безумие. Она так его хотела, что забыла обо всем.

Под взглядом Алека Оливия торопливо запахнула халат и завязала пояс. Он снова был серьезным и неулыбчивым, как во время их первой встречи.

— Наверное, нам не стоит видеться некоторое время, — сказал Алек. — Сегодняшний день выдался слишком напряженным со всех точек зрения. Одно дело, когда я чувствовал, что мы просто друзья… Но друзья не ведут себя так, как мы только что. Ты так уязвима, и я тоже. Я работаю с твоим мужем… — Он в отчаянии взглянул на нее. — Оливия, скажи же хоть что-нибудь.

Она смотрела в пол, не решаясь поднять на него глаза. «Мой муж занимался любовью с твоей женой». Эти слова вертелись у нее на языке, она едва сдерживалась. Ей хотелось, чтобы Алек понял, почему тот вечер в отделении неотложной помощи оказался для нее таким тяжелым. Ей хотелось, чтобы Алек разделил ее боль.

— Ты прав, — Оливия подняла голову, но ей оказалось очень трудно смотреть на Алека, и она поспешно нагнулась, чтобы подобрать его футболку.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Алек.

Оливия проводила его до двери. Ноги плохо слушались ее, а в груди образовалась странная ноющая пустота. Голова казалась удивительно легкой. Вероятно, ее вот-вот стошнит.

Алек открыл дверь и обернулся к ней. Свет фонаря отразился в его светло-голубых глазах.

— Может, тебе стоит ходить на заседания нашего комитета по спасению маяка, — Алек легко коснулся ее руки. — Мне будет легче, если я увижу вас с Полом вместе, да и вам это пойдет на пользу. Ты же знаешь, как важно иметь общие интересы.

— Нет, — Оливия внутренне вся сжалась, представив их троих вместе. — Я не могу. — Она оглянулась на кофейный столик. — Газету возьмешь?

Алек посмотрел мимо нее в темноту гостиной и покачал головой.

— Выброси ее, — посоветовал он. А потом предложил с усмешкой: — Почему бы тебе не застелить ею туалет твоей кошки?

Алеку хотелось, чтобы Оливия попыталась оказать ему сопротивление, но едва ли он мог на это надеяться. Если бы он не ощутил упругость ее округлившегося живота, то без этого напоминания о муже Оливии он бы и сам не сумел остановиться. И тогда на очередном заседании комитета Алек не смог бы посмотреть Полу в глаза.

Он нажал на кнопки авторадио, пытаясь найти песню которой он смог бы подпевать, чтобы в голове просветлело, но на всех программах ловилась только классическая музыка, реклама и песни, которых он не знал. Приехав домой Алек принял душ. Вода была достаточно холодной, чтобы отрезвить его. Но когда он вытирался, его настигло воспоминание о руке Оливии, ласкавшей его. Ему хотелось стереть это ощущение со своего тела, изгнать мысли о ней.

Алек долго рылся в шкафчиках, пока не нашел желаемое — бутылку текилы, оставшуюся после вечеринки, которую они с Анни устраивали прошлым летом. Тогда они угощали гостей «Маргаритой». Отвернув пробку, Алек глотнул из горлышка. Вот дерьмо! Не напиток, а отрава. Он заставил себя сделать еще глоток и с бутылкой поднялся в спальню Там Алек разделся и лег в постель, все еще не выпуская бутылку из рук.

Он не забыл ту вечеринку. Анни жарила кур, пока Алек готовил коктейли. Том Нестор ужасно напился, и Анни. внимательно за ним наблюдавшая, в конце концов велела Алеку разбавлять посильнее его текилу. Том относился к той категории людей, кто совершенно преображается, выпив лишнего. Он становился слезливым и принимался выкладывать все свои личные проблемы первому, кто соглашался его выслушать. В тот вечер он оплакивал ссору с женщиной, с которой встречался, и совершенно испортил вечеринку. Анни попыталась заткнуть ему рот: «Том, когда ты пьян, ты болтаешь много лишнего. Ты говоришь такое, о чем пожалеешь, когда протрезвеешь». Но Том, похоже, не мог справиться с собой. Его жалобы и стенания не стихали почти до самого утра. Анни не позволила ему сесть за руль. Она постелила ему в гостевой спальне, но утром они обнаружили его на полу в гостиной под овальными витражами.

Алек лежал, почти не шевелясь, позволяя воспоминаниям приходить и уходить, но алкоголь не помогал снять возбуждение. Оно не ослабевало, перебивало воспоминания, подкидывало соблазнительные образы: груди Оливии, белые и гладкие, словно светящиеся в неярком свете; тонкая золотая цепочка между ними; твердые соски под его пальцами. Алек сделал еще глоток текилы, пытаясь удержать в памяти лицо Анни, но ему это не удалось. С чувством обреченности он сунул руку под простыню, понимая, что это будет всего лишь его рука, а не тепло и нежность тела Оливии.

Наступила разрядка, теплые слезы увлажнили его глаза.

— Анни, — прошептал он, — я больше не хочу быть один.

Алек погрузился в глубокий, беспокойный сон. Ему снилось, как какие-то мужчины, человек двадцать, поднимают маяк и переставляют, качающийся, дрожащий, на платформу. Все вокруг радовались, а у Алека гулко билось сердце. Мужчины привязали к маяку канаты, и благородная, высокая белая башня начала свое движение в глубь косы. Алек первым услышал скрежет, первым увидел, как цемент между кирпичами превращается в пыль. Он замахал руками, закричал мужчинам, чтобы они остановились, но они не слышали его за гомоном толпы. Верхняя часть маяка медленно накренилась и рухнула на песок. Алек бросился было бежать к нему, но рядом оказалась Анни. Она схватила его за руку и произнесла одними губами: «…мы должны отпустить его». Звука ее голоса Алек не слышал из-за грохота падающей башни.

— Нет! — Алек с криком сел в постели. Пот заливал ему глаза, он тяжело дышал.

— Папа? — донесся до него голос Лэйси из-за двери спальни. Вероятно, она его и разбудила.

Алек потер лицо руками, пытаясь согнать сон.

— Да? — ответил он так тихо и напряженно, что и сам засомневался, услышит ли его дочь.

— Можно мне войти? Пожалуйста! — Лэйси говорила, как маленький ребенок. Если он откроет дверь, то увидит перед собой очаровательную рыжеволосую девчушку лет пяти-шести.

У Алека стучало в висках. В комнате было темно, лишь светились цифры на табло электронного будильника. 2:07. Рядом с ним на простыне застыло холодное мокрое пятно. И на мгновение Алек решил, что так напился, что замочил постель, но потом вспомнил. В комнате воняло текилой, потом, спермой. Он не мог впустить сюда Лэйси.

— Папочка! Мне нужно поговорить с тобой, папочка, открой, пожалуйста.

— Дай мне минуту, Лэйси, я сейчас выйду.

Алек выбрался из кровати, в темноте нашарил шорты, натянул их. У него закружилась голова. Он едва успел добежать до ванной, и его дважды вырвало. Алек опустился на пол, прижался головой к спасительному холоду кафеля. Он посидит так чуть-чуть, чтобы комната больше не плыла у него перед глазами.

Через какое-то время Алек поднялся, проверяя, сумеет ли сохранить равновесие, не подведут ли его ноги. Все было в порядке. Он почистил зубы, надел футболку, бросил взгляд на часы на столике у кровати. 3:15. Невероятно! Должно быть, он отключился. Алек открыл дверь, но в коридоре было темно. Одна из кошек прошмыгнула мимо, испугав его.

Он направился в спальню Лэйси, постучал. Ответа не последовало. Алек вошел. В комнате горел верхний свет, а девочка спала, не раздеваясь, поверх покрывала, крепко сжимая в руках одну из своих кукол. От Лэйси исходил такой запах пива, словно она в нем выкупалась.

Алек вынул из шкафа одеяло и накрыл Лэйси, подоткнув пеструю пушистую ткань со всех сторон. Присев на край кровати, он осторожно тронул дочь за руку.

— Лэйси?

Она не открыла глаз, ее дыхание оставалось глубоким и спокойным. Он опять упустил свой шанс. Дочь хотела поговорить с ним. Она нуждалась в этом, сама так и сказала. Лэйси даже назвала его «папочкой», а он даже не попытался ей помочь.

Лэйси пила. Теперь в этом не было никаких сомнений. Ему придется поговорить с ней и постараться, чтобы разговор не перерос в очередной скандал. Даже хорошо, что она заснула. У него есть время обдумать ситуацию. Утром он не станет на нее слишком давить. Не будет кричать. Он постарается справиться с проблемой так, как это сделала бы Анни. И обязательно начнет с того, что скажет Лэйси о том, что он ее любит.

Алек нагнулся, чтобы убрать волосы Лэйси со лба, и увидел яркую рыжую полоску у самых корней. Он со вздохом встал, выключил свет, оставив дочь одну. Ее щека прижималась к холодной фарфоровой щеке куклы.

31

Утром Алека разбудил звонок Нолы.

— Ты успел просмотреть вчерашний номер «Береговой газеты»? — спросила она.

Алек повернулся на бок, чтобы посмотреть на часы, и поморщился, когда холодная бутылка из-под текилы уперлась ему в ребра. Было половина десятого, в голове у него стучал молоток.

— Да, я читал статью.

— Я так разозлилась, когда прочитала. Представляю, как ты должен себя чувствовать, Алек. Ты собираешься подавать на них в суд?

Он посмотрел на потолок.

— Я уже говорил с Оливией Саймон, — сказал Алек. — Она сделала именно то, что считала оптимальным. Это всего лишь несовпадение мнений. Я не сомневаюсь в ее правоте. Кстати, ты знаешь, кто она?

— Оливия Саймон?

— Она жена Пола Маселли.

— Шутишь! Я и не знала, что он женат.

Алеку показалось, что он услышал нотки разочарования в голосе Нолы. Возможно, она положила глаз на Пола.

— Они разошлись, — продолжал Алек, — но думаю, это временно. — Он сделал паузу, готовясь к тому, что ему скажет Нола, когда услышит следующую фразу. — Мы вместе ездили вчера в Норфолк.

Нола молчала так долго, что Алек усомнился, исправен ли телефон.

— В самом деле? — наконец спросила Нола.

— Угу. У Оливии есть опыт выступления перед публикой, поэтому я поручил ей дать интервью на радио.

Снова повисла пауза.

— Я могла бы это сделать, Алек.

Ему и в голову не пришло обратиться с такой просьбой к Ноле. Алек не мог представить, что ему придется провести с ней столько времени наедине.

— Но ты же по субботам работаешь, — возразил он.

— Верно, но что знает Оливия Саймон о маяке? Зачем он ей? А теперь еще эта шумиха по поводу того, что она неправильно лечила Анни. Это все равно что быть в одной постели с врагом, ты не согласен?

Алек засмеялся.

— Нет, Нола, твоя метафора лишена всяких оснований.

— Ладно, но я думаю, что эта история еще получит продолжение. Мне вчера многие звонили. Люди хотят действовать.

Алек вздохнул.

— Постарайся унять страсти, Нола, прошу тебя. Анни умерла. Ее не вернешь.

Когда Алек спустился вниз, Клай сидел на кухне в одиночестве. Сын ел дыню с творогом, и Алека замутило при виде этого блюда. Он положил пару кусков хлеба в тостер и налил себе чашку черного кофе и только потом сел напротив Клая.

— Лэйси уже встала?

— Нет еще. — Клай посмотрел на него. — Ты выглядишь так, будто вылез с кладбища токсических отходов.

— Спасибо. — Алек потер щетину на подбородке. Он и не подумал побриться. И даже душ не принял. Он не хотел упустить Лэйси.

Клай отложил в сторону ложку.

— Я принял решение, папа, — объявил он. — В этом году я не буду поступать в колледж.

— Что?

— Я останусь дома еще на год. Многие ребята так делают.

— У тебя наивысший балл по всем предметам, тебя ждет место в колледже в Даке, а ты собираешься остаться дома и торговать досками для серфинга?

Клай опустил глаза.

— Думаю, я нужен тебе здесь. И Лэйси тоже. Алек нервно засмеялся.

— Вы с Лэйси ладите как кошка с собакой.

— Но мне не все равно, что с ней происходит. Я боюсь, что стоит мне уехать; как по приезде я обнаружу ее беременной, или пристрастившейся к кокаину, или еще что-нибудь подобное.

Алек потянулся через стол и положил руку на плечо сына.

— Так вот в чем дело, Клай? Ты боишься уезжать из дома? Парень вывернулся из-под его руки.

— Да, я боюсь, но не за себя.

— Ты отправляешься в колледж. А я как-нибудь сумею позаботиться о четырнадцатилетней девочке.

Клай посмотрел на него, и Алек с удивлением увидел в его глазах слезы. Его сын плакал только в детстве и в тот вечер, когда погибла Анни.

— Раньше ты был самым замечательным отцом в мире, — сказал Клай. — Но теперь я не уверен, что ты можешь заботиться о четырнадцатилетней девочке. Я сомневаюсь, что ты можешь позаботиться и о себе самом. — Он оперся локтями о стол. — Папа, выслушай меня, ладно? Вчера вечером я был на вечеринке. Зашли знакомые ребята и рассказали, что они только что с другой вечеринки, где они видели Лэйси. Она была вся какая-то растерзанная, одуревшая от наркотиков. Они видели, как Лэйси ушла в спальню сначала с одним парнем, потом с другим. И все это за то короткое время, пока они там были.

Алеку показалось, что кофе прожигает дыру у него в желудке. Он смотрел на сына, не находя слов.

— Мои друзья не знали этих парней, — продолжал Клай, — а не то бы я нашел их и отлупил как следует.

— Понятно, — Алек вздохнул. — Спасибо, что рассказал мне об этом. Теперь я сам этим займусь, договорились? Я справлюсь с Лэйси. Ведь это я ее отец, а не ты. — Он потянулся за тостом и вспомнил Анни. Она бы не стала настаивать на том, чтобы Клай учился дальше, раз ему этого не хочется. — Насчет колледжа тебе решать, — добавил Алек. — Но не оставайся дома из-за Лэйси.

Он включил автоответчик, чтобы не отвлекаться на звонки друзей и знакомых по поводу злополучной статьи в «Береговой газете». Все станут возмущаться тем, как недобросовестно Оливия отнеслась к спасению жизни всеобщей любимицы Анни. Алеку не хотелось это обсуждать. Он принял душ, побрился, пытаясь собраться с мыслями. И все время перед его глазами была Лэйси на кровати в чужой спальне, чужие руки шарят по ее телу. Алек пытался не думать об этом, но безуспешно.

Он разбудил дочь в полдень. Ее лицо опухло и было бледным. Открывая глаза, Лэйси застонала. Алек не стал раздергивать шторы, но она все равно морщилась даже от самого слабого света. Лэйси медленно села в постели, прислонилась к спинке кровати. Фарфоровая кукла лежала рядом с ней лицом вниз.

— Вчера ты хотела поговорить со мной, — напомнил Алек. Он должен следить за собой и не называть дочь Анни.

— Я не помню, — угрюмо буркнула Лэйси. Голос ее звучал глухо, впрочем, к этому Алек уже успел привыкнуть. На шее дочери багровели следы от засосов, уходящие вниз под вырез футболки.

— Думаю, нам надо поговорить.

— Не сейчас. Я плохо себя чувствую.

— У тебя похмелье, и как раз об этом поговорить стоит. Ты слишком молода для того, чтобы пить. — Лэйси нахмурилась. Алек выругался про себя, недовольный собой. Разве он не собирался начать разговор с того, что он ее любит?

— Я выпила всего одну банку пива, — ответила Лэйси, и Алек едва не сказал ей, что она лжет, но прикусил язык.

Он поднял куклу, положил к себе на колени. Большие карие глаза фарфоровой красавицы безжизненно уставились в потолок. Алек снова посмотрел на дочь.

— Вчера вечером я подумал о том, что давно не говорил тебе, как сильно люблю тебя, — сказал он.

Лэйси опустила глаза на одеяло, прикрывавшее колени, потянула за нитку распоровшегося шва. Она совершила тактическую ошибку, отрезав волосы. Теперь она не могла прятать за ними глаза.

— Я люблю тебя, Лэйси, очень люблю, — продолжал Алек. — И я беспокоюсь о тебе. Клай сказал мне, что кто-то из его друзей видел, как ты… уединялась с разными парнями в спальне.

Ее лицо словно закрылось. В глазах появилось тревожное выражение, но она сделала попытку рассмеяться.

— Они наверняка спутали меня с кем-то другим.

— Ты умная девочка, Лэйси, но мне кажется, алкоголь лишает тебя обычной твоей рассудительности, и ты поступаешь так, как не поступила бы в трезвом виде. Парни будут просто пользоваться тобой. Ты слишком юная, чтобы…

— Я ничего такого не делаю. А если бы и делала, что в этом плохого? Мама тоже рано начала.

— Твоя мать и в самом деле начала рано, но только потому, что ей не хватало любви. Ты же знаешь, какими были ее родители. Она никогда не чувствовала, что они ее любят. Но ведь ты же знаешь, что тебя все любят, правда, Лэйси? Тебе незачем заниматься с парнями сексом, ты им и так нравишься.

— Я не занимаюсь сексом.

Взгляд Алека упал на длинноволосого музыканта на плакате над головой Лэйси. Узкие кожаные штаны подчеркивали внушительные мужские достоинства. Алек снова взглянул на дочь.

— Полагаю, нам пора поговорить о противозачаточных средствах, — решил он.

Лэйси вспыхнула, ее щеки стали одного цвета с засосами на шее.

— Пожалуйста, замолчи.

— Если тебе необходимы пилюли, ты их получишь. Хочешь, чтобы я записал тебя на прием к врачу?

— Нет!

Алек перевел взгляд на куклу, коснулся фарфоровых белых зубов кончиком пальца.

— Вероятно, я вообще не должен это с тобой обсуждать. Если ты… спишь с парнями, то тебе в любом случае надо побывать у врача, намерена ты принимать противозачаточные средства или нет.

Лэйси смотрела на него во все глаза.

— Мама никогда не заставила бы меня сделать это. Алек почувствовал, что теряет терпение.

— Послушай, Лэйси, если ты намерена вести себя, как взрослая, то имей мужество нести ответственность, которую несут взрослые…

— Мама никогда не стала бы так со мной разговаривать, — оборвала его Лэйси. — Она бы поверила каждому моему слову. Она мне доверяла.

Алек швырнул куклу на постель и встал.

— Ну так я не мама, — он уже не сдерживался, давая волю своему гневу. — И ее больше нет. Тебе приходится иметь дело со мной, потому что твоя мать решила, что какие-то посторонние женщины нуждаются в ней больше, чем мы.

Лэйси отшвырнула одеяло, спрыгнула с кровати и гневно посмотрела на отца.

— Иногда мне кажется, ты жалеешь, что Закари Пойнтер не убил меня вместо нее, — выпалила она. — Держу пари, ты просыпаешься по ночам и спрашиваешь небеса, почему погибла не Лэйси? Почему у тебя забрали Анни?

Алек от изумления потерял дар речи. Он смотрел, как дочь выбежала из комнаты. Он услышал ее быстрые шаги по коридору. Хлопнула дверь ванной.

Он постоял несколько минут, потом принялся убирать постель Лэйси. Аккуратно расправил простыни, застелил одеяло, посадил куклу у подушки. И только потом наконец спустился к себе в кабинет, чтобы провести остаток дня в тишине и покое, разбирая материалы о маяке.

32

Два дня Оливия принимала только приезжих. Местные, во всяком случае, те, кто мог выбирать, отказывались лечиться у врача, лишившего их Анни О'Нил.

Оливия чувствовала себя очень одиноко последние пару дней, несмотря на сочувствие персонала отделения неотложной помощи.

— Мы вас поддерживаем, — сказала ей Кэти Браш.

— Мы знаем, через что вам пришлось пройти в тот вечер, — добавила Линн Уилкс.

Но обе они говорили шепотом, словно боялись, что их услышат. У Джонатана тоже были свои сторонники, и эти люди следили за каждым движением Оливии, ожидая, что она совершит ошибку, ставя диагноз.

От Пола не было никаких вестей с тех пор, как он уехал в Вашингтон. И Алек не звонил после того вечера, когда Оливия едва не отдалась ему в полутемной гостиной. Ей было неприятно вспоминать об этом. Она ждала его обычного вечернего звонка, надеясь, что он позвонит. В конце концов она засыпала и просыпалась утром. Первой ее мыслью было — Алек так и не позвонил. Вполне вероятно, он тоже винил во всем ее.

Во вторник, через день после появления в «Береговой газете» интервью Джонатана, Оливию вызвал к себе Майк Шелли. Когда она вошла в его кабинет, заведующий отделением говорил по телефону и жестом пригласил ее сесть. Шелли слушал своего собеседника, и Оливия видела, как морщины у него на лбу становились глубже. Что бы он ни собирался ей сказать, хороших новостей ждать явно не приходилось.

Майк повесил трубку и устало улыбнулся Оливии.

— Я должен показать тебе кое-что. Я получил это утром, — сказал он. Вытащив из папки несколько листов бумаги, он подтолкнул их к Оливии. — Это петиция. Триста подписей. Требуют, чтобы ты уволилась. Вернее, чтобы я тебя уволил.

Оливия посмотрела на желтую линованную бумагу. В верхней части первого листа было напечатано: «В связи с неправильным лечением, приведшим к смерти уважаемого члена местного общества Анни Чейз О'Нил, мы, нижеподписавшиеся, требуем, чтобы врач Оливия Саймон немедленно написала заявление об уходе».

Оливия просматривала фамилии, перевернула первый лист, второй, третий, пытаясь понять, стоит ли среди прочих и подпись Алека. Но буквы сливались у нее перед глазами. Она посмотрела на Майка.

— Я не собираюсь просить тебя уйти, Оливия, но думаю, тебе следует знать, с чем нам предстоит иметь дело. Мне жаль, что ситуация вышла из-под контроля.

Майк также сделал заявление для прессы. Он отрицал тот факт, что в случае с Анни О'Нил было принято неверное решение, скрытое впоследствии от мужа покойной и от общественности, но он был очень сдержан и осторожен в выборе слов. Оливия его понимала. Его пост был не только медицинским, но и политическим, он не мог идти против общества. Да и его слова не имели особого значения. Люди слышали то, что хотели слышать. Даже после стольких месяцев им требовался козел отпущения, человек, которого можно было обвинить в смерти обожаемой Анни.

— А ее муж звонил тебе? — спросила Оливия. — Что он думает по этому поводу?

— Сомневаюсь, что О'Нил инициатор этой шумихи. Надеюсь, что он не обратился к адвокату.

— Майк, мне очень жаль.

— Не о чем жалеть. Если рассуждать с точки зрения выгоды, то, возможно, это было не слишком мудро. Но твой поступок требовал мужества. Я не уверен, что у меня хватило бы духу начать оперировать ее прямо здесь.

Оливия встала, Майк проводил ее до двери.

— Не вешай голову. — Он махнул рукой в сторону петиции, оставшейся на столе. — Я придумаю, что с этим делать. Ты сосредоточься на работе.

Вечером Оливия заехала в мастерскую к Тому, чтобы показать ему рисунок для нового витража — яркий воздушный шар над зеленой лужайкой. Этот узор был более сложным, но Оливия уже представляла его на окне в детской.

Когда она вошла в мастерскую, Том отвлекся от работы.

— Привет. — Оливия достала рулон с рисунком из сумки и поставила ее на стул. — Как поживаете?

— Не слишком хорошо. — Голос Тома звучал напряженно, и, когда Оливия посмотрела на него, он скрестил на груди руки, словно защищаясь.

— Что случилось?

— Я много думал над этим, Оливия, — сказал Том, — и я не уверен, что могу и дальше давать вам уроки.

Она смотрела на него во все глаза, гадая, поставил он свою подпись под петицией или нет.

— Все из-за того, что наговорил обо мне Джонатан Кремер?

— Из-за того, что я не знаю, чему верить. Я думаю, что вы рисковали жизнью моего лучшего друга, драгоценного для меня человека. — В его глазах показались слезы, повисли на белесых ресницах.

У Оливии болезненно сжалось сердце.

— Я сделала для нее все, что могла, Том. Я не убивала Анни. Мне кажется, что люди винят во всем меня, потому что Закари Пойнтер слишком далеко отсюда, он недоступен для мщения. Что толку его винить? Это не дает никакого удовлетворения. Вот я и стала козлом отпущения. Но клянусь вам, Том, я старалась изо всех сил.

— Может, и так, Оливия, не мне об этом судить. Но мне не хотелось бы, чтобы вы приходили сюда неделю за неделей, пользовались инструментами Анни, ее стеклом, ее…

— Отлично, — Оливия взяла свою сумку, — вы высказались достаточно ясно.

— Я могу рекомендовать вам других учителей, но должен предупредить, что художников на Косе немного, поэтому я сомневаюсь, что кто-то из них возьмется вас обучать.

Оливия убрала рисунок в сумку и молча вышла из мастерской. Она не придержала дверь, та хлопнула изо всех сил, и люди, стоявшие на стоянке, посматривали в ее сторону. Знали ли они, кто она такая? Или теперь это известно каждому на Внешней косе? Оливия села в машину и на тот случай, если кто-то смотрел ей вслед, расплакалась только на соседней улице.

Ее дежурство в отделении неотложной помощи подходило к концу, когда поступило сообщение о лобовом столкновении на главном шоссе. Один из водителей отделался царапинами, зато другой, женщина двадцати одного года, получила серьезное ранение, и ее увезла «Скорая».

— Нам необходим еще один врач, — сказала Оливия Кэти, когда они готовили смотровую к приезду пациентки.

— Я знаю, — ответила Кэти, — но сегодня дежурит Джонатан.

Оливия уже мыла руки, собираясь надеть перчатки.

— Что ж, лучше ему приехать сюда поскорее, — заметила она.

«Скорая» с раненой и Джонатан появились одновременно. Джонатан ворвался в смотровую, повелительно отдавая на ходу приказания. Он вел себя так, будто уже заведовал отделением. Вкатили носилки с раненой. Она была привязана к доске, шею скрывал специальный корсет. По ее животу разливался огромный синяк. Молодая женщина была в сознании, но не совсем адекватна. Она стонала от боли.

— Дама не пристегнула ремень безопасности, — заметил один из парамедиков. — Ей еще повезло, что она наткнулась на руль, иначе бы вылетела через ветровое стекло.

— Проверь рефлексы, группу крови, кровь на совместимость, уровень алкоголя в крови. — Оливии показалось, что от женщины пахло спиртным.

Джонатан начал ставить пациентке капельницу.

— Вертолет вызвали? — обратился он к Линн Уилкс. Та кивнула. — Мы стабилизируем ее состояние и отправим ее в больницу Эмерсона. — Кремер посмотрел через стол на Оливию и ядовито поинтересовался: — Или ты и с ней собираешься поиграть в доктора?

Оливия не ответила. Она чувствовала себя неуверенно. Давление у пострадавшей было девяносто пять на шестьдесят. Это была худощавая, но крепкая женщина, в хорошей физической форме. Давление было для нее нормальным, или оно было знаком беды?

— Пульс сто десять, — отметила Кэти и посмотрела на Оливию.

Оливия осторожно прощупала живот женщины.

— Живот напряжен, — сказала она, и ее пальцы осторожно скользнули влево. Неожиданно женщина вскрикнула, попыталась вывернуться из-под пальцев Оливии. Прикосновение к синяку оказалось болезненным или у нее разрыв селезенки?

— Давайте пропальпируем брюшную полость, — предложила Оливия.

Джонатан свирепо посмотрел на нее.

— У нас нет времени. Хочешь получить еще один труп? Оливия не возразила. Она послушно исполняла приказы Джонатана, готовя женщину к транспортировке. У нее закружилась голова, когда пациентку несли к вертолету. Когда Оливия вернулась к себе в кабинет, колени у нее стали ватными. Она присела у стола и закрыла глаза. Она струсила. Почему она позволила Джонатану запугать ее?

Ей следовало возражать, но она испугалась. Нет, не Джонатана и не увольнения. Она боялась, что совершает ошибку, неверно ставит диагноз. Если бы в эту минуту, когда она сидела в своем кабинете, дрожащая, борющаяся с тошнотой, ее спросили, правильное ли решение она приняла, спасая Анни О'Нил, она бы не смогла с уверенностью ответить на этот вопрос.

Позже Оливия позвонила в Мемориальную больницу Эмерсона и выяснила, что у пострадавшей в аварии женщины действительно оказался разрыв селезенки. Джонатан действовал правильно. Пока они прощупывали бы ей брюшную полость, женщина могла умереть. Оливия расплакалась. И от облегчения, что женщина осталась жива, и от осознания того, что ошиблась, что не может больше доверять собственным суждениям и ставить диагноз.

Оливия легла спать, подавленная одиночеством. В половине первого ночи она сняла аппарат с тумбочки, поставила рядом с собой на постель и набрала номер Алека. Он не сразу снял трубку, голос был хриплым спросонья. Оливия положила трубку, не сказав ни слова.

33

Август 1991 года

Пол перешел через Коннектикут-авеню, пытаясь вдохнуть поглубже плотный, влажный воздух вечерней столицы. Для такой погоды больше подошли бы жабры. Розовая неоновая вывеска книжного магазина Донована светилась совсем близко. Пол ускорил шаг.

Войдя в магазин, он на мгновение остановился у порога, вытер платком лоб, оглядывая великолепие его любимого книжного магазина. Оливия его тоже любила. Пол давно скучал по их жизни в Вашингтоне и иногда ловил себя на том, что начинал скучать по Оливии.

Половина десятого вечера, а в магазине полно народа. Здорово! Что открыто на Косе в такое время? Может быть, только лавочки, где продают наживку.

Пол медленно прошел через магазин, касаясь пальцами корешков книг. Раньше он частенько читал здесь свои стихи. По воскресеньям после обеда и по вторникам вечером. Толпа всегда была разношерстной, но его принимали тепло.

Пол дошел до лестницы в дальней части зала, поднялся на верхний этаж, заказал у стойки минеральную воду и кусок сырного пирога. С подносом в руках он оглядел маленькое кафе в поисках свободного места. Двое мужчин как раз вставали, освобождая столик у самых перил. Они предложили его Полу, тот поблагодарил, сел и только тогда понял, что именно это место они всегда стремились занять, когда приходили сюда с Оливией. Первые два года после свадьбы они жили в доме напротив книжного магазина. Позже, уже купив дом в Кенсингтоне, они встречались здесь несколько раз в неделю, ели сандвичи с авокадо, запивая их минеральной водой, и работали над «Крушением „Восточного духа“. Господи, как же ему нравилось писать вместе с Оливией эту книгу.

Пол приехал в Центральную больницу Вашингтона, чтобы написать заметку о состоянии здоровья одного сенатора, когда стало известно, что поезд сорвался с моста и рухнул в реку Потомак. Пол первым из репортеров оказался в отделении неотложной помощи, и в последовавшем хаосе никто, казалось, не замечал его, не обращал никакого внимания на то, что делает журналист.

Пол впервые увидел Оливию, когда та принимала первого пострадавшего у входа в отделение. Она собрала длинные красивые волосы в «конский хвост», перетянув его резинкой. Оливия вместе с парамедиками повезла пострадавшую пожилую женщину в смотровую. Она прижимала кусок окровавленной марли к боку женщины и что-то негромко спокойно говорила ей. В те первые дни многие врачи и медсестры в отделении работали на износ, но Пол не мог отвести от Оливии глаз. Он наблюдал, как она разговаривала с родственниками пациентов; как осторожно она касается чьего-то плеча, поддерживает того, кто в этом нуждался. К концу этих нескольких страшных суток ее волосы безжизненно повисли между лопаток, челка намокла от пота и липла ко лбу. Зеленый хирургический костюм был перепачкан кровью, темные круги залегли на алебастровой коже под глазами. Полу она казалась совершенной красавицей.

Он был бы только рад, если бы Оливия привлекла его потому, что он совершенно избавился от любви к Анни. Но Пол отлично понимал, что самоотверженность и сострадание молодой женщины-врача напомнили ему Анни. На самом деле сравнение было нелепым. Анни, вечно забывавшая о времени, создававшая вокруг себя бедлам, была бы настоящим бедствием в отделении неотложной помощи.

Организованность, хладнокровие и умение Оливии быстро принимать решения делали ее незаменимой. Понадобилось не так много времени, чтобы Пол сообразил, что Оливия совершенно не похожа на Анни, но к тому времени он уже влюбился в нее.

Иногда вечерами они с Оливией сидели за одним из столиков и листали книги, которые она брала с полок. Обычно Оливия выбирала книги о природе или по медицине. В самом начале их отношений она читала о сексе все, что только сумела найти. Когда Оливия освободилась от воспоминаний о пережитом насилии, ее, отрицавшую сексуальные желания большую часть жизни, было не остановить. Секс с Оливией напоминал обучение ребенка новой игре. Сначала она сомневалась в том, что у нее получится, но как только овладела основными правилами, ей хотелось играть не останавливаясь. И играла она отлично.

В последние несколько лет их брака Оливия чаще всего брала с полок книги, посвященные проблеме бездетности. Иногда информация вселяла в них новую надежду, иногда отнимала последнюю.

Пол принялся рассматривать свое обручальное кольцо. Узкую золотую полоску он надел только этим утром, хотя уже много месяцев не делал этого. Почему-то с обручальным кольцом на руке он почувствовал себя комфортнее. Они бы с Оливией не разошлись, если бы у них были дети. Пол почувствовал себя обманутым, когда узнал о ее неспособности зачать. Он изо всех сил скрывал свои чувства. Оливия была ни в чем не виновата, она сама испытывала острейшее разочарование.

Только Пол начал смиряться с тем, что у них не будет ребенка, как Оливия объявила, что ей предлагают место на Внешней косе. Пол не поверил своим ушам. Он знал, что именно там с мужем и двумя детьми живет Анни, и его переполняло смешанное чувство радости и ужаса. Пол попытался отговорить Оливию от перемены места работы, но она вернулась после собеседования совершенно очарованная местом и открывающимися перед ней возможностями.

Пол говорил, что Внешняя коса слишком изолированна, очень далека от его родных и их с Оливией друзей. Вспоминая об этом впоследствии, он понял, что его аргументы были слишком легковесными, потому что на самом деле ему не терпелось вновь увидеть Анни. В мечтах Пол представлял, как они случайно встретятся, столкнутся в супермаркете или на пляже, и все больше отдалялся от Оливии. Он стал довольно резко разговаривать с ней. Пол сердился на жену за то, что из-за нее оказался в такой ситуации.

Когда они наконец переехали, Пол выждал неделю и только потом отыскал фамилию О'Нил в телефонном справочнике. Он нашел домашний адрес Анни и адрес ее мастерской. Через день он позволил себе проехать мимо мастерской и еще через день зашел внутрь.

Анни была одна, вешала фотографию на самой дальней стене. Когда она обернулась на звук его шагов, то на ее лице появилось неподдельное выражение ужаса, словно у Пола выросли две головы.

— Не паникуй, — быстро сказал Пол, поднимая руку и призывая ее к молчанию. — Я приехал не для того, чтобы у тебя начались неприятности. Я теперь женат. И счастлив. Моя жена врач и работает в местной больнице. — Он продолжал говорить об Оливии, частично для того, чтобы заполнить повисшее молчание, частично, чтобы убедить Анни, что он никоим образом не угрожает ей и ее браку.

Слушая его, Анни прижалась спиной к стене, сложила руки на груди, словно пыталась защититься от него. Ее пальцы так крепко сжали локти, что даже со своего места в противоположном конце комнаты Пол видел, как побелели костяшки.

Анни выглядела потрясающе. Она немного поправилась со времени их последней встречи. Она не располнела, нет, просто ее фигура стала женской, а не девичьей. Те же волосы, но не такие неукротимые, и их яркий оттенок чуть смягчился из-за редких седых прядей. Но ее кожа оставалась такой же свежей и белой, как в юности.

Когда Пол наконец замолчал, чтобы перевести дух, заговорила Анни.

— Ты должен убедить свою жену уехать отсюда. — Она говорила спокойно, но твердо. — Из этого не выйдет ничего хорошего, Пол. Поверь мне. Мы будем постоянно сталкиваться…

Но ее слова лишь подхлестнули его фантазии. Разве Анни волновало бы это, если бы она не боялась не устоять перед ним?

— Послушай, я не хотел сюда переезжать, — ответил он. — Я пытался уговорить Оливию отказаться от этого места, но ей очень хотелось работать именно здесь.

— Твоя жена знает обо мне? Пол покачал головой.

— Она даже не подозревает, что когда-то я провел здесь все лето. Как-то раз, очень давно, я начал рассказывать Оливии о тебе, но она из тех людей, кто не желает вспоминать о прошлом. — Прошлое самой Оливии было таким страшным, таким пугающим, что на то, чтобы забыть его, в первое время уходила вся их энергия. Сначала Пол должен был залечить раны Оливии, а позже она не хотела вспоминать о своей прежней жизни. Она знала только, что у Пола были серьезные отношения с женщиной задолго до встречи с ней Большего Оливия знать не хотела.

Пол подошел к другой стене мастерской и принялся рассматривать удивительные по красоте витражи.

— Твоя работа великолепна, Анни. Ты прошла большом путь.

— Я изменилась, Пол. Я уже не та женщина, с котором ты был когда-то знаком. Прошу тебя, не строй никаких иллюзий. Между нами не может быть никаких отношений.

— Только дружба.

— Нет. Это невозможно. — Анни понизила голос, и По: сообразил, что в мастерской они не одни. — Между нами произошло столько всего, что мы не можем быть просто друзьями.

Пол подошел достаточно близко к ней, чтобы разглядеть морщинки в углах глаз и рта. Ему захотелось увидеть ее улыбающейся, услышать ее неподражаемый смех, которым эхом отразили бы витражи.

— Я работаю в «Береговой газете» и пишу статьи для других изданий, — сказал он. — Я хотел бы написать о тебе статью для «Морского пейзажа».

— Не надо, — возразила Анни.

— Я уже говорил с издателем об этом. Прошу тебя, Анни. Это поможет мне сделать себе имя на новом месте.

Пол вздрогнул, когда у него за спиной скрипнула дверь. Он обернулся и увидел, что в мастерскую вошел высокий плотный мужчина с собранными в «конский хвост» волосами. Анни шагнула ему навстречу.

— Том, познакомься, это Пол Маселли. Он журналист и хочет написать обо мне статью для «Морского пейзажа».

— Здравствуйте, — Пол вежливо пожал Тому руку. Он с удовольствием подыграет Анни. Он будет делать вид, что они чужие друг другу, если она этого хочет.

— Что ж, вы не могли выбрать лучшей героини для своей статьи, — улыбнулся Том. — Анни у нас мастер на все руки. Что бы ни происходило в общественной жизни Косы, эта женщина всегда во всем принимает участие. А насколько она талантлива, вы видите и сами. — Том продолжал говорить, подробно рассказывал о работе Анни, и Пол начал записывать что-то в блокнот. Анни села за рабочий стол и смотрела на мужчин. В ее глазах больше не было улыбки, в них появилась обреченность.

Пол и Анни встречались несколько раз, пока он готовил материал. Она рассказывала о дочери и сыне, об Алеке. Эти беседы стали питательной почвой для его одержимости ею. Пол направил фотографа к ней в мастерскую, попросил сделать десяток фотографий, куда больше того, чем ему требовалось для статьи. Но он хотел оставить часть из них для себя.

Он мог воображать, что Анни улыбается не в объектив фотоаппарата, а ему. Но в реальности она ему не улыбалась. Пол не сомневался, что Анни снова его хочет. Иного объяснения тому, что она боялась жить с ним рядом, он не находил.

Друзьями на Косе Пол не обзавелся. Число знакомых росло, но ему не с кем было поговорить по душам, а Полу отчаянно этого хотелось. Рядом всегда была Оливия, готовая его выслушать.

Оливия. Как она терпела его все эти недели, месяцы, пока он не мог говорить ни о чем другом, кроме Анни?

Он был болен. Полгода спустя Пол ясно понял, что с ним случилось: навязчивая идея, лишившая его сна, самоуважения и жены. Несколько дней назад Гейб позвонил ему в гостиницу и рассказал о статье в «Береговой газете», в которой Джонатан Кремер обвинял Оливию в убийстве Анни О'Нил.

Пол всю ночь думал об этом и понял, что Кремер ошибся. Ему самому достаточно было вспомнить Оливию в дни крушения «Восточного духа», чтобы понять, насколько не прав коллега Оливии. Пол без колебаний доверил бы Оливии собственную жизнь и жизнь тех, кого он любил. У Анни было больше шансов на спасение, если ею занималась Оливия, чем в руках любого другого врача штата. Он осознавал это так же ясно, как чувствовал присутствие Оливии в этом книжном магазине. В те годы, когда они с Оливией жили в Вашингтоне, Пол не ощущал, что ему чего-то не хватает. С Оливией он был мужчиной, контролировавшим свою жизнь и своих демонов. И он благодарен ей за то, что она избавила его от одержимости Анни.

За заботу и любовь он отплатил жене холодностью, жестокостью, равнодушием. Он причинил ей боль. И теперь ее оскорбляет газета, в которой он работает, словно он сам продолжает мучить ее, даже находясь на расстоянии.

Пол посмотрел на часы. К тому времени, когда он вернется в свой номер, еще будет не поздно позвонить Оливии. Но для этого он должен уйти немедленно. Пол расплатился по счету и торопливо вышел в душную ночь.

34

Телефон зазвонил в десять тридцать пять. Оливия как paз намыливала голову в душе, но она замоталась полотенцем и вышла в спальню, чтобы ответить.

Она услышала голос Пола, а не Алека и на сотую долю секунды почувствовала разочарование.

— Ты вернулся?

— Нет, я звоню из вашингтонской гостиницы. Я возвращаюсь завтра.

Голос Пола звучал устало и немного напряженно.

— Как ты? — Оливия не могла не беспокоиться о нем. Он помолчал немного, потом она услышала легкий смешок. Или Пол кашлянул?

— Физически абсолютно здоров. А в остальном — только сейчас начал ощущать, что последнее время был не в себе.

Струйка шампуня поползла по спине Оливии.

— О чем ты говоришь? — Взяв аппарат, она отошла к шкафу, достала еще одно полотенце и накинула на плечи.

— Мне звонил Гейб, мой коллега из «Береговой газеты». Он рассказал о той шумихе, которая поднялась вокруг смерти Анни. Мне очень жаль, Оливия. Я не подозревал, что работаю в бульварном издании. Возможно, если бы я не уехал, этого бы не произошло.

Оливия подошла к кровати, села.

— Ты тоже считал меня виноватой, — сказала она.

— В смерти Анни? Нет, Лив, ты не права. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы так думать. Я только не понимал, как ты вообще взялась ее спасать. Как ты могла работать, когда из-за Анни я вел себя как последний дурак? Но я знаю, что ты сделала все возможное. Прости, если я в чем-то обвинил тебя.

— Твои слова очень много для меня значат, — Оливия держала трубку обеими ладонями.

— Я много думал о нас, — признался Пол после недолгого молчания. — Здесь все напоминает о тебе, о нас. Сегодня вечером я заходил в книжный магазин Донована.

— Да? — Оливия сразу же вспомнила звуки и запахи их любимого места.

— Лучше бы мы никуда отсюда не уезжали. Нам было хорошо в Вашингтоне.

— Но мы же решили, что не хотим растить детей в столице, неважно, будут ли это наши собственные дети или приемные…

— Знаю, знаю. — Пол снова замолчал. Оливия слышала, как он вздохнул. — Мы можем встретиться, когда я вернусь?

— Разумеется.

— Я имею в виду настоящее свидание. Мы бы сходили куда-нибудь, познакомились заново.

— Буду только рада, — в голосе Оливии звучала такая же нежность, что и в голосе Пола.

— Я приеду около пяти.

— Я работаю до семи. — Оливия напряглась, ожидая выговора за то, что ее работа снова мешает их браку.

— Значит, в семь, — спокойно ответил Пол. — Лив? — неуверенно сказал он. — Почему ты не борешься с этим Кремером? Это на тебя совсем не похоже. Ты сидишь сложа руки и позволяешь ему себя оскорблять.

Оливия провела рукой по покрывалу на кровати. Пол прав. Обычно она сражалась со своими противниками с открытым забралом, преодолевая все препятствия.

— Я могу лишь обратиться в комиссию по медицинским конфликтам, но не уверена, что сейчас у меня есть силы пройти через эту процедуру.

— Сделай это, Лив. Я поддержу тебя, обещаю. Оливия поблагодарила Пола, удивленная и немного настороженная, неспособная до конца поверить словам мужа, его нежности. Но к тому моменту, когда она закончила разговор с Полом, она уже приняла решение и сразу же позвонила Майку Шелли.

Заведующий отделением внимательно слушал, пока Оливия излагала ему свой план. Ей казалось, она понимала ход его мыслей. Обращение в комиссию по медицинским спорам привлечет внимание не только к Оливии, но и ко всему отделению в целом.

— Прошу тебя, Оливия, подожди день-два, прежде чем предпринимать какие-то шаги. Дай мне немного подумать, — попросил Шелли.

Положив трубку, она вдруг почувствовала себя лучше. Оливия уже не казалась себе совершенно беспомощной, как это было за час до разговора с Майком. Она подошла к зеркальной дверце шкафа, сбросила на пол полотенце, повернулась и стала рассматривать себя в профиль. Живот уже заметно выдавался вперед. Если Пол обнимет ее, он все поймет. Алеку этого хватило, чтобы шарахнуться от нее как от огня.

Домыв голову и приняв душ, Оливия не стала надевать ночную рубашку, а влезла в футболку и старенькие джинсы, которые еще застегивались на ней. Она прошла в гараж, вытащила из шкафа пару отверток и маленький чемоданчик с инструментами, который Пол не забрал с собой. Оливия отнесла все это в детскую, прихватив по дороге приемник и стаканчик имбирного эля, и устроилась на полу. Ее ждал долгий, упоительный вечер. Она намеревалась собрать колыбель.

На другой день, когда смена Оливии и Джонатана закончилась, Майк вызвал их к себе в кабинет. Джонатан сел поближе к окну. Его губы кривились в пренебрежительной усмешке, которая стала привычной для него в последнее время. Оливия заняла стул у двери.

Майк немного подался вперед, опершись локтями о стол.

— Джонатан, — начал он, — я хочу, чтобы ты опроверг заявление о так называемом убийстве Анни О'Нил, которое недавно сделал прессе.

— Я не собираюсь опровергать то, что я считаю правдой. Майк покачал головой.

— Оливия намерена обратиться в комиссию по медицинским спорам, и, если это произойдет, я буду вынужден высказать свое мнение. — Майк говорил очень медленно, словно боялся, что Джонатан не уследит за ходом его рассуждений. — Оливия была права, потому что ее опыт и умение позволяли ей провести такого рода операцию. Ее можно было бы обвинить в преступной небрежности, если б она не попыталась спасти миссис О'Нил. Но и ты, Джонатан, поступил правильно. И знаешь почему? — Шелли не стал ждать ответа. — Ты поступил правильно, потому что у тебя нет ни необходимого опыта, ни умения для такого вмешательства. Если бы ты попытался это сделать, я бы обвинил тебя в преступной небрежности. — Майк откинулся на спинку кресла, не сводя глаз с Джонатана. — Ты хочешь, чтобы местные жители узнали об этом?

Джонатан нахмурился. Над верхней губой выступили капельки пота.

— Ты передергиваешь…

— Я не передергиваю! — рявкнул Майк, снова наклоняясь вперед, и Оливия не меньше Джонатана была удивлена его бурной реакцией. — Либо ты опровергаешь собственное заявление, либо Оливия обратится в комиссию, чтобы очистить свое имя. И она его очистит. Но при этом ты будешь выглядеть не слишком хорошо, верно?

Оливия чувствовала, что Джонатан смотрит на нее, ощущала его яростный, враждебный взгляд.

— Не трудись, — бросил он ей, вставая. — Я немедленно «напишу заявление об увольнении. А потом можешь экспериментировать над пациентами сколько твоей душе угодно. Мне плевать! — Театральным жестом Кремер сорвал с себя стетоскоп, бросил его на стол перед Майком и выбежал из кабинета.

Шелли посмотрел на стетоскоп, и Оливия заметила, что он с трудом сдерживает улыбку. Майк поднял на нее глаза.

— Прости, что не сделал этого раньше, Оливия. Пожалуйста, не обращайся в комиссию, пока мы не выясним, что получилось из сегодняшнего разговора. — Он кивком указал на телефон. — По-моему, пора мне позвонить в «Береговую газету» и сообщить им новости.

Оливия переоделась в ординаторской перед свиданием с Полом, не обращая внимания на то, что все отделение перешептывается о том, что произошло в кабинете заведующего. Она остановила свой выбор на синей юбке, скрывающей раздавшуюся талию, и белом джемпере с короткими рукавами. Выйдя в комнату ожидания, она увидела Пола и вздрогнула от охватившего ее желания.

Он принес ей изящную голубую розу в серебряной вазе, и она узнала тот редкий сорт, который выращивала в их саду в Кенсингтоне. Ей вдруг стало трудно дышать от желания снова оказаться там, где они были так счастливы.

— Я срезал ее сегодня утром, — сказал Пол, пока они шли к его машине. — Пролез в сад перед самым рассветом.

Совершенно несвойственный для него хулиганский поступок заставил Оливию улыбнуться.

Пол вывел машину со стоянки и только тогда посмотрел на нее.

— Ты хорошо выглядишь.

— Спасибо.

Она заметила, что Пол снова надел обручальное кольцо. Значит, он не лгал, когда говорил, что скучает по ней, хочет, чтобы они снова были вместе. Оливия изучающе взглянула на него. Пол выглядел неважно. Он очень похудел за последние несколько месяцев, кожа приобрела землистый оттенок, щеки впали, и ей стало его немного жаль.

Оливия рассказала ему о разговоре с Джонатаном и Майком, поблагодарила за поддержку.

— Я была словно в параличе, — призналась она.

— Каково тебе пришлось, когда вся эта история появилась в «Береговой газете»?

Оливия рассказала о возмущенных письмах издателю, которые появились в двух последних номерах. Их тон и нагнетание неприязненного отношения к ней были унизительными. Оливия не забыла и о том, что ей стало сложнее работать, что она усомнилась в своем профессионализме. Ей самой было странно, с какой готовностью она так откровенно говорит с Полом. Потом Оливия рассказала о петиции.

— Я предполагала, что твоя фамилия будет стоять первой среди подписавшихся. Мне казалось, что ты не поставил свою подпись только потому, что был в отъезде.

Пол оторвал руку от руля и легко сжал ее локоть.

— Прости меня за недоверие, Лив. Мне больно видеть, как твое имя обливают грязью. Честное слово.

На следующем светофоре он достал из бумажника фотографию внучки Джо Галло, пересказал свой разговор с хозяином кафе. Он не забыл упомянуть о том, какую гордость за нее он испытал. Но Оливия слушала его невнимательно.

Ей необходимо сказать Полу, что она ездила в Норфолк с Алеком, выступала на радио. Он наверняка услышит об этом на следующем заседании комитета. Лучше будет, если Оливия сама ему все расскажет. Но не сейчас. Оливии не хотелось разрушить ту духовную близость, которая возникла между ними.

Пол остановил машину на парковке у ресторана. Только обходя «Хонду» сзади, Оливия увидела овальный витраж, прикрепленный к стеклу. Темнота не позволяла разглядеть рисунок, но она не сомневалась, что это работа Анни. Надежда, владевшая ею последние двадцать четыре часа, сменилась разочарованием.

Оливия поставила подаренную Полом розу между приборами, попросив официантку унести украшавшую стол гвоздику. Когда им принесли заказанные напитки, она глубоко вздохнула, прежде чем начать.

— В прошлую субботу я выступала в ток-шоу на радио в Норфолке, — объявила Оливия. — Я говорила о маяке.

— Что?! — Глаза Пола за стеклами очков округлились. — О чем ты говоришь?

— Мне позвонил Алек О'Нил. Ему необходимо было успеть на два выступления в один и тот же день, поэтому он спросил, не захочу ли я выступить на радио, раз уж мне приходилось делать это раньше.

— Это просто нелепо. Ты же ничего не знаешь о маяке. — Теперь знаю.

Пол дергал соломинку в стакане вверх-вниз.

— И вы с Алеком ехали туда в одной машине?

— Да.

Пол судорожно перевел дух, потер рукой подбородок.

— Что ты наговорила ему, Оливия? О'Нил знает, почему мы разошлись?

— Алек ничего не знает о тебе и Анни.

— Так о чем же вы разговаривали почти четыре часа? Оливия помнила, что она рассказывала Алеку, но не хотела посвящать в это Пола.

— По дороге туда мы говорили о предстоящих выступлениях, а на обратном пути — о том, как они прошли. Вот и все.

Пол немного расслабился.

— Ничего не понимаю. Почему именно ты? Почему ты так беспокоишься о маяке, что решилась рассказать о нем на радио?

— А ты почему так о нем беспокоишься? Пол заметно смутился.

— Маяки всегда привлекали меня. Ты просто не знала об этом, потому что мы жили в округе Колумбия, где маяков нет. — Он вертел соломинку в пальцах, пока не сломал ее. — Мне не по себе оттого, что ты общалась с О'Нилом. Ты еще будешь выступать?

— Нет.

— Впредь не соглашайся, ладно? Оливия скрестила руки на груди.

— Если у меня будет на это время и желание, Пол, я буду выступать. Ты не имеешь никакого права запрещать мне.

Женщина из-за соседнего столика посмотрела в их сторону, и Пол понизил голос.

— Давай больше не будем говорить об этом, согласна? Мне хочется, чтобы этот вечер прошел хорошо. Лучше я расскажу тебе о Вашингтоне.

— Я не против.

Оливия чуть отклонилась назад, когда официантка ставила перед ней тарелку с салатом.

— Мне было там так хорошо, Оливия. Давно я не чувствовал ничего подобного. Я на Косе всего лишь несколько часов, а напряжение уже снова охватило меня. Во всем виновато это место. — Он вздрогнул. — Здесь мне все напоминает об Анни. Здесь слишком тесно. Куда бы я ни пошел, я вижу что-то, что заставляет меня вспоминать ее. Даже запах напоминает о ней.

— А мне нравится здешний воздух, — возразила Оливия и тут же испугалась, что так открыто возражает ему. Аромат, насыщавший воздух, заставлял ее думать об Алеке, вспоминать, как они стояли на чугунной галерее Киссриверского маяка, а над ними пульсировал луч света.

Пол посмотрел на свой салат.

— Если мы снова сойдемся, то нам придется уехать отсюда. Оливии было неприятно слышать это.

— Но мне нравится на Косе, Пол, даже учитывая тот факт, что местные жители готовы меня линчевать. Я надеюсь, что отношение людей изменится. Это место кажется мне идеальным для воспитания детей.

Каких детей? — запальчиво поинтересовался Пол, и женщина за соседним столиком снова посмотрела на них. — Тебе тридцать семь лет. Ты сделала операцию, но она лишь на двадцать процентов повысила способность забеременеть. Это не слишком хороший шанс.

Оливия придвинулась ближе к нему, чтобы их никто не слышал.

— Я уверена, что могу зачать. Если этого не произойдет, мы можем усыновить ребенка. Мы уже это обсуждали. Ничего нового я тебе не сказала.

— С тех пор, как мы это обсуждали, Оливия, многое изменилось.

Официантка принесла закуски. Пол замолчал, пережидая, пока она отойдет. Оливия смотрела на мужа и видела, как дергается мускул на его щеке.

— Ты не понимаешь, — продолжал он, когда они остались наедине. — Я должен уехать отсюда, Оливия, другого решения нет. С тобой или без тебя, но я должен уехать. Я ехал сюда, чувствовал себя бодрым, исполненным оптимизма, мне не терпелось увидеть тебя. Но как только я пересек мост и въехал в Китти-Хок, словно черное облако поглотило меня. Мое настроение становилось все хуже и хуже, пока я ехал по шоссе, и к тому моменту, когда я подъехал к моему дому и вышел из машины… — Пол покачал головой. — Анн и как будто все еще здесь, и ее власть стала сильнее теперь, когда ее нет.

Оливия почувствовала, что терпение ей изменяет.

— А чего ты ждал? Твой дом наполнен вещами, напоминающими об Анни. Возможно, если бы ты избавился от всех этих… икон, от всех вещественных доказательств вашего знакомства, ты бы начал забывать о ней.

Пол сердито взглянул на нее, и Оливия неожиданно поняла, что не может простить его и делать вид, что ничего не случилось. Ее тоже переполнял гнев.

— Больше всего на свете мне хочется, чтобы мы снова были вместе. — сказала она, — но я не собираюсь жить в тени Анни.

— Тогда мы должны уехать отсюда, — настаивал на своем Пол.

— Я не намерена бросать место, которое успела полюбить, пока не буду на сто процентов уверена, что ты излечился от страсти к Анни. Выброси ее витражи, разбей их.

Пол явно испугался.

— Ты не готов к этому, правда, Пол? — Оливия скомкала салфетку и положила рядом с тарелкой.

— Разбить витражи я определенно не готов. — Он выглядел измученным, глаза покраснели и чуть припухли. И Анни вдруг представилась Оливии вампиром, являющимся по ночам, чтобы пить из него кровь. Вполне вероятно, Анни была не столько наказанием Оливии, сколько мукой Пола.

После ужина он отвез ее обратно к больнице, чтобы она могла забрать свою машину. Оливия обрадовалась, что Пол не довез ее до дома. В таком случае ей бы пришлось пригласить его зайти, и он мог увидеть колыбель, с которой она возилась накануне весь вечер, пока у нее не закружилась голова. Но Пол лишь проводил ее до машины, держа за руку. Он легко поцеловал ее в губы, и она тут же отвернулась, чтобы открыть дверцу своей «Вольво». Оливия не хотела, чтобы он обнял ее и раскрыл ее тайну.

Когда Оливия вошла в дом, на автоответчике ее ожидало сообщение от Кларка Чэпмена, главного врача Мемориальной больницы Эмерсона. Она нахмурилась, слушая его громкий, сильный голос.

— Пожалуйста, перезвоните мне, как только вернетесь. — Чэпмен оставил свой номер телефона и предупредил, что ему можно звонить до одиннадцати. Еще не было и десяти.

Оливия сразу же набрала его номер.

— Доктор Саймон! — Он явно обрадовался ее звонку, словно они были старыми знакомыми. — Как поживаете?

Оливия замялась, гадая, не встречались ли они раньше. Вдруг она об этом забыла?

— Спасибо, хорошо, — наконец ответила она.

— Вас удивил мой звонок, верно?

— Да, действительно.

— Разумеется, я бы с большим удовольствием встретился с вами, но мне не хотелось надолго откладывать этот разговор. Я слежу за вашей историей, доктор Саймон. С моей стороны это было не простым любопытством, так как ваша пациентка миссис О'Нил оказалась бы у нас, если бы вы решили переправить ее.

— Правильно.

— Мы с вами знаем, что к нам привезли бы труп. Оливия вздохнула от облегчения и признательности, ее глаза предательски налились слезами.

— Я говорил с коллегами из Центральной больницы Вашингтона, — продолжал Чэпмен, — и они мне подтвердили вашу квалификацию и ваш опыт. — Оливия поняла, что он улыбается. — Вы не догадываетесь, куда я клоню? Я предлагаю вам работу у нас.

Невероятная удача. Одно из тех совпадений, благодаря которым все сразу становится на свои места. Они с Полом могут быть вместе в новом городе, вдали как от суеты Вашингтона, так и от напоминаний об Анни. Но почему-то Оливия совсем не обрадовалась предложению Кларка Чэпмена.

— Я очень польщена, но, может быть, не время уезжать с Внешней косы. Я не хочу убегать от возникших проблем. — Это было не совсем правдой, но Кларк Чэпмен ей поверил.

— Приглашение остается в силе, — сказал он, — приезжайте к нам в гости. — Чэпмен продиктовал Оливии свой рабочий телефон. — Мы специально откроем для вас вакансию, — добавил он. — Сейчас такой должности нет, но мы получили дополнительные ассигнования на отделение неотложной помощи, так что должность ваша, как только пожелаете.

Оливия попрощалась с ним, повесила трубку, чувствуя себя странно опустошенной, усталой. Она не могла позволить себе надеяться, не могла мечтать о будущем, потому что не могла доверять мужу и рассчитывать на то, что он будет верен ей. Оливия напомнила себе, что Пол вернулся. Он скучал по ней. Они наверняка сумеют во всем разобраться, и их жизнь пойдет на лад.

Но как только Оливия легла в постель, как только она закрыла глаза, перед ней был лишь овальный орнамент на заднем стекле машины Пола.

35

Пол Маселли снова приехал в дом престарелых и нервничал еще сильнее, чем в предыдущий раз. Мэри ждала его несколько недель и начала уже думать, что он больше не появится, так как растерял остатки мужества после первого посещения. Мэри ненавидела ожидание. Ей было девяносто лет, и последнее время она только и делала, что ждала.

Пол поправил очки, достал из кейса диктофон, поставил его, как и в предыдущий раз, на широкий подлокотник кресла-качалки, в которой сидела Мэри. Он нажал на кнопку, чтобы начать запись.

— Сегодня я хочу услышать историю вашей жизни, — сказал Пол. — Раньше вас называли Ангелом Света, это правда?

— Так оно и было, — Мэри была немного удивлена и в то же время довольна.

— А почему вас так прозвали?

— Что ж. — Мэри посмотрела на улицу. — Думаю, ты назвал бы это умением обращаться с людьми. Да и жизнь в Киссривер кого угодно заставит искать общения. Поэтому всякий раз, когда я узнавала, что в деревне кто-то болен, я несла заболевшему еду и следила за тем, чтобы у него было все, в чем он нуждался. Случалось, что я перевозила больных в Дьюитаун к доктору на нашей лодке. Думаю, я заработала такое прозвище, потому что просто помогала другим.

Мэри поерзала в качалке. Ее беспокоило, что люди считали ее такой хорошей. На самом деле они ее совершенно не знали.

— Мы с Кейлебом составили хорошую команду, — продолжала она, снова посмотрев на Пола. — Мы оба были работягами и оба любили маяк. Когда я видела корабль, я выходила на галерею и махала ему рукой. Этим тоже можно объяснить мое прозвище. Моряки спрашивали друг друга, кто та женщина на маяке, и узнавали, что это Мэри Пур, помогающая людям. И они ждали, что я выйду на галерею и помашу им рукой, когда они будут проплывать мимо.

Мэри перевела взгляд на гавань, закрыла глаза, чтобы не видеть лодки и катера, представляя на их месте высокую белую башню маяка.

— И еще я умела готовить. — Она открыла глаза и улыбнулась. — Я даже в некотором роде прославилась своими кексами и пудингами с хурмой. Мне кажется, ты пробовал их, верно?

— Гм, — Пол выронил ручку, нагнулся, чтобы поднять ее. — Я не помню, — ответил он, выпрямившись.

— Как жаль, что я не могу приготовить такой кекс прямо сейчас, — вздохнула Мэри. — Но нам не разрешают готовить. И выпивать тоже, и курить. Ты принес мне сегодня сигарету?

— Простите, нет. Я не курю. — Пол переменил позу, подвинул диктофон поближе к Мэри. — Расскажите мне о вашей работе в службе спасения.

Мэри почувствовала, что краснеет, и понадеялась, что Пол Маселли этого не заметил.

— Думаю, еще и поэтому меня прозвали Ангелом. Это куда более важная причина на самом деле. — Она выпрямилась, разогнула спину. — Я плавала лучше многих мужчин. Видишь ли, я была очень сильной, потому что каждый день поднималась по лестнице на самый верх маяка. — Мэри улыбнулась, вспоминая. — Мы с мужем знали многих спасателей со станции, и я не раз просила их взять меня с собой, когда они отправятся кому-нибудь на помощь. Разумеется, они только смеялись.

Но в 1927 году мне наконец повезло. Мы с Кейлебом отошли примерно на милю от маяка, потому что слышали, будто корабль сел на мель. Спасатели отправили туда большую лодку с командой, чтобы спасти людей. В тот день море расходилось не на шутку, и лодку выбросило на скалу. На берегу оставались лишь несколько спасателей. Они сели в другую лодку. И тут я воспользовалась случаем, прыгнула к ним в юбке, прямо в чем была. — Мэри покачала головой. — Им нужны были помощники, но удивились они здорово. Скажу тебе, к веслам я привыкла, и мы быстро подняли спасателей с разбившейся лодки на борт. После этого случая спасатели несколько раз посылали за мной, разумеется, неофициально, когда им требовалась лишняя пара рук.

Мэри откинула голову на спинку кресла. Разговоры утомляли ее.

— Если хотите, можем на сегодня закончить, — предложил Пол.

Она покачала головой.

— Я еще не договорила. — Ей оставалось рассказать еще одну историю, в которой было больше вымысла, чем правды. Мэри столько раз рассказывала ее именно так, что и сама уже не помнила, как все было на самом деле. — Понимаешь, моя храбрость, или мое безрассудство, называй как хочешь, стоила мне мужа. В июле 1964-го я стояла на галерее и увидела, как от берега плывет мужчина. Мне показалось, что он в беде. Я пробежала по песку и бросилась в воду ему на помощь. Когда я доплыла до него, он был без сознания. Но мужик оказался слишком тяжелым для меня и потянул меня на дно. Каким-то образом Кейлеб нас увидел и поспешил нам на выручку. Ему удалось вытащить нас обоих на берег, но для него это оказалось непосильной нагрузкой. Ему было шестьдесят четыре года. Сердце Кейлеба остановилось, и он рухнул на песок.

— Я не знал, простите. Какая трагедия так потерять мужа.

Мэри долго смотрела в пространство.

— Да, это была трагедия, — наконец сказала она, подняла руки и снова уронила их на колени. — Думаю, на сегодня это все.

— Конечно, конечно. — Пол выключил диктофон и встал. — Еще раз спасибо вам за помощь.

Мэри смотрела, как он спустился по ступенькам, прошел по тротуару к своей машине. Разговор утомил ее, заставил вспомнить то, что она не хотела вспоминать. Вспомнила Мэри и ту ночь, когда рассказывала о смерти мужа Анни.

К тому времени они с Анни были знакомы всего не сколько месяцев, но Мэри уже чувствовала себя с ней по-свойски. Ни с кем больше, ни с женщиной, ни с мужчиной, она не испытывала такого душевного комфорта. Мэри никогда не могла позволить себе такую роскошь, как близкая подруга, но, несмотря на разницу в возрасте, она знала, что может довериться Анни и сказать правду.

Это был холодный январский вечер, один из многих вечеров, которые Анни проводила в доме Мэри. Алек зарабатывал репутацию и деньги, но на Косе было так мало жителей, что большую часть времени он проводил на материке и лечил животных там. Вечерами Алек часто уезжал: то корова телилась, то лошадь мучилась коликами. У Анни оказалось слишком много свободного времени.

В тот вечер она привезла Клая с собой, как это часто бывало. Обычно мальчонка, спотыкаясь, ковылял вокруг дома смотрителя, болтал что-то, понятное только ему, всюду лез. В конце концов Анни укладывала его спать в маленькой комнате на втором этаже, обкладывая подушками, чтобы он не упал с кровати. Она пела ему колыбельную мягким, хрипловатым голосом, от которого у Мэри, сидевшей в кресле у огня, начинало щемить сердце. Она легко могла представить себе ту комнату, бывшую детскую Кейлеба, куда каждую секунду заглядывал луч маяка. Анни закрывала ставни и задергивала шторы, а свет все равно находил щелочку, и Клай попадал под его магическое действие. Он быстро засыпал, куда быстрее, чем дома.

Анни спускалась вниз, где ее уже ждали Мэри, яркий огонь в камине и бренди. Впервые за десятилетия Мэри чувствовала привязанность к другому человеческому существу.

Как правило, вечера были наполнены болтовней Анни, и обычно Мэри нравилось ее слушать, приятным был даже акцент, искажавший слова до неузнаваемости. Анни говорила об Алеке, которого обожала, или о Клае, или о своих витражах. Иногда она заговаривала о своих родителях, с которыми не виделась с того дня, как познакомилась с мужем. Она звонила им, но они не подходили к телефону и не перезванивали. Написанные ею письма возвращались нераспечатанными. Однажды Анни с сыном летала в Бостон, решив, что ее родители не упустят возможность познакомиться с внуком. Но ей не удалось пройти дальше порога. Горничная объявила Анни, что вход в отчий дом ей запрещен.

Анни волновалась за Алека, садившегося за руль в любую погоду, работавшего с норовистыми животными. Однажды корова во время схваток сломала ему руку. Несколько раз Анни ездила с ним, но чаще он просил ее остаться дома, потому что ей, и особенно Клаю, нечего было делать на пронизывающем ветру под открытым небом. Поэтому все чаще вечерами Анни оказывалась в гостиной старого дома смотрителя маяка.

В тот особенный январский вечер Мэри почувствовала, как бренди согрело ее, и именно ее голос, а не Анни, оживлял тишину в гостиной. Потрескивали дрова, совсем близко шумел океан, но голос Мэри звучал ровно, спокойно. Она не знала, почему рассказала обо всем Анни. Она никому не открывала эту тайную часть своей души, но Анни внимательно слушала, ее глаза с любовью смотрели на Мэри.

Мэри рассказывала Анни почти то же самое, что и Полу Маселли — как она стала Ангелом Света за свою любовь к людям и доброту.

— Этим ты напоминаешь мне меня, Анни, — говорила Мэри. — У тебя такое доброе сердце. Ты забываешь о себе, когда помогаешь людям. — Она отпила глоток бренди, набираясь смелости. — Но на этом сходство кончается. Ты куда лучше меня как человек и как женщина.

Анни раскраснелась от жара пламени. Ее глаза не отрывались от лица Мэри.

— Почему вы так говорите?

Мэри пожала плечами, будто следующие ее слова ничего для нее не значили.

— Во мне есть другая сторона, темная, которую я никому не показываю. — Она пристально посмотрела на Анни. — Видишь ли, мой муж был лучшим из мужчин, о таком муже женщина может только мечтать. Кейлеб был терпеливым, добрым, сильным. Но мне этого всегда было мало. Возможно, виной тому наше одиночество. Не знаю. Но мне хотелось… — Мэри поджала губы, глядя на оранжевые языки пламени. — Мне хотелось принадлежать другим мужчинам, — закончила она.

— И вы… сделали это?

— Только в мечтах. — Мэри закрыла глаза. — Это было невероятно сильное чувство, отчаянное желание. Мне стыдно говорить об этом.

— Вам нечего стыдиться. Многие женщины думают о… Мэри отмахнулась от Анни, отметая ее возражения.

— Не так, как я. Я не спала ночами, представляя, что рядом со мной кто-то из знакомых мужчин. Я была с Кейлебом, спала с Кейлебом и представляла на его месте другого Иногда я не могла работать. Я поднималась на башню, чтобы отполировать линзы, и вместо этого сидела на галерее и мечтала. Я махала рукой морякам и представляла, как они возвращаются ночью, приходят к маяку, чтобы провести со мной время. Мысленно я привязывала к перилам красную тряпку, если Кейлеба не было дома, сообщая всем, что я… доступна. Однажды я зашла так далеко, что даже купила кусок красной материи.

Мэри чувствовала, как полыхают ее щеки. Должно быть она выглядит полной дурой. Чтобы семидесятитрехлетняя женщина рассуждала подобным образом!

— Но вы так ее и не привязали к перилам? — спросила Анни.

— Нет.

— Вам должно было быть очень больно, если вы чего-то так страстно желали и думали, что не могли получить.

Мэри улыбнулась. Анни поняла ее.

— Именно по этой причине я хотела работать в службе спасения, — продолжала Мэри. — Тогда бы я оказалась среди мужчин и почувствовала возбуждение от того, что могло бы произойти. Но я приходила в себя каждый раз, когда подходила совсем близко к опасной черте. Я спрашивала себя: какое я имею право чувствовать себя неудовлетворенной? Как я могу желать большего, чем уже имею?

Мэри постучала пальцами по стеклу стакана. Она бы с удовольствием закурила, но знала, как расстраивается Анни, когда видит ее с сигаретой.

— Порой мне удавалось заставить себя перестать думать о других мужчинах, и в такие моменты я чувствовала себя так, словно дала себе отрезать руку или ногу, настолько эти мечты стали неотъемлемой частью моей жизни. Мы ходили в церковь, но даже там я не могла удержаться и не думать о мужчинах. Люди говорили, что Кейлеб недостаточно хорош для меня. Некоторые даже спрашивали, что я в нем нашла. — Мэри покачала головой. — А он был в тысячу раз лучше меня.

Анни понуро сидела в своем кресле, золотые отблески огня играли на ее длинных рыжих волосах.

— Вы слишком суровы к себе, Мэри.

Мэри отпила побольше бренди, тяжелого, словно мед, согревающего нутро. Она подняла на Анни глаза.

— Моя глупость убила Кейлеба, — призналась она.

— О чем вы говорите? Мэри покачала головой.

— Даже в шестьдесят три моя голова была полна этой девчоночьей чепухой. Никто не знает правды. О смерти Кейлеба, я имею в виду. Ты никому не расскажешь? Анни лишь кивнула.

— Когда мне было лет тридцать, я познакомилась с одним рыбаком. Честер его звали. Мы с ним все разговоры разговаривали да поддразнивали друг друга, все рассуждали, когда мы наконец займемся чем-то посерьезнее разговоров. В конце концов он меня убедил. Честер сказал, что я моложе не становлюсь. И тогда я подумала, что он прав, что либо я сейчас решусь, либо будет поздно. Мы договорились встретиться вечером у меня дома, когда Кейлеб уедет. Только Кейлеб не уехал. Вот я и отправилась на берег, чтобы предупредить Честера, что все отменяется.

Он мне не поверил, я так думаю. Решил, что я опять увиливаю. Тогда-то Честер и стал целовать меня прямо на берегу. Я отбивалась, боялась, что Кейлеб на маяке и все сверху увидит. Так оно и вышло. Муж решил, что Честер на меня набросился. Он сбежал вниз, бросился к нам и начал драться с Честером. Ты бы видела, Анни… Два седых старых мужика лупят друг друга. — Мэри со вздохом покачала головой. — В пылу драки они оба оказались в воде. Два глупца набросились друг на друга, как дикие индейцы. Когда Кейлеб все-таки выбрался на берег, он еле дышал. Упал и умер у меня на глазах.

Мэри поморщилась, вспоминая, как не могла поверить в то, что Кейлеб на самом деле мертв, как потом ненавидела себя.

— Мужа я похоронила, а через несколько недель Честер набрался наглости и предложил мне выйти за него. Нечего и говорить, что я отказалась. Наконец-то я нашла лекарство от моих глупых мечтаний, только стоило оно слишком дорого.

Мэри неожиданно почувствовала перемену в Анни. Та сидела слишком тихо, крепко завернувшись в шаль и глядя на огонь. Вскоре они услышали тихий плач на втором этаже.

— Клай проснулся, — негромко сказала Анни. Мэри кивнула.

— Тебе пора домой, девочка.

Анни встала, шаль упала с ее плеч в кресло. Она медленно, тяжело поднялась по лестнице. Мэри слышала, как молодая женщина нежно успокаивает сынишку.

Когда Анни вернулась в гостиную, она усадила ребенка на колени Мэри.

— Позвольте мне перед уходом подбросить дров в огонь, — как обычно, попросила Анни. Положив несколько поленьев в очаг, она помешала угли кочергой. Огонь образовал вокруг ее головы светящийся нимб. Наконец Анни встала, взяла Клая на руки. Ее лицо раскраснелось, от рук и одежды шло тепло. Она избегала взгляда Мэри, и на мгновение Мэри пожалела, что разоткровенничалась. Напрасно она так рисковала. Вот и добилась своего, поставила под удар их дружбу.

Мэри тоже поднялась, проводила Анни на крыльцо. Та обернулась к ней, крепко прижимая к груди сынишку.

— Мэри, — начала она, — ваши желания… ваши фантазии… Из-за них вы не стали плохим человеком.

Мэри облегченно вздохнула. Она смотрела, как Анни идет сквозь ночь к машине. На полпути молодая женщина обернулась и очень тихо, так что Мэри едва могла слышать ее, добавила:

— Мэри, между нами больше сходства, чем вы думаете.

Свет маяка на мгновение упал на нее, Мэри увидела слезы на ее щеках, пухлую ручку мальчика, коснувшуюся подбородка матери, и мир снова погрузился во тьму.

36

Когда в четверг вечером Оливия вернулась домой с работы, машина Пола уже стояла на подъездной дорожке, и она сама не поняла, обрадовало ее это или рассердило. Должен ли бросивший ее муж и дальше свободно приезжать и уезжать, когда ему заблагорассудится? А что, если он зашел в будущую детскую и увидел колыбель?

Оливия переступила порог. С кухни пахло чесноком, оливковым маслом и вином, как это бывало всегда, когда Пол становился к плите. Она вошла в кухню, и он улыбнулся ей, стоя у плиты и колдуя над сковородкой. В руке у него была вилка на длинной ручке, напоминающая дирижерскую палочку. Пол подвязался старым красным фартуком.

— Привет, — поздоровался он. — Я хотел удивить тебя, приготовив креветки с чесночным соусом.

Много лет назад Оливия сказала мужу, что креветки с чесночным соусом — это отличное возбуждающее средство. Она поставила сумку на стол.

— Ты не мог бы в будущем заранее предупреждать меня о своем визите? — спросила Оливия. — Мне не нравится, что ты вот так запросто ходишь по моему дому.

Пол явно удивился, услышав вместо приветствия упрек. Он понял, что Оливия не слишком обрадовалась его появлению.

— Я все еще плачу мою часть по закладной, — ответил он.

— Дело не в деньгах. Ты оставил меня. Так что у меня может быть своя жизнь.

Ей очень хотелось посмотреть на свой живот, чтобы убедиться, что он не слишком красноречиво выдается вперед. Пол положил вилку и повернулся к ней.

— Ты права, об этом я не подумал. Мне просто хотелось сделать тебе сюрприз, доставить тебе удовольствие, Лив. Ты хочешь, чтобы я ушел?

Она покачала головой.

— Нет. — Ее ответ прозвучал достаточно резко. — Оставайся, — добавила Оливия уже мягче. — Я только переоденусь.

В спальне она вытащила из шкафа джинсы и длинную мешковатую футболку. Совсем скоро ей придется покупать специальную одежду для беременных. Люди все узнают. И Пол все поймет.

Оливия вернулась в кухню.

— Могу я чем-нибудь помочь? — поинтересовалась она.

— Все готово, садись. — Пол жестом указал на стол в кухне. Оливия так и не купила новый стол для столовой.

Она села, Пол поставил перед ней тарелку с жирными креветками в соусе и коричневым рисом. Он был прирожденным кулинаром, одним из тех, кто мог приготовить изысканное блюдо, даже не заглядывая в поваренную книгу. Пол всегда был больше склонен к домашней работе, чем Оливия. Когда-то они планировали, что Пол будет сидеть дома с детьми, а Оливия вернется на работу.

Он собрался налить ей вина, но Оливия поспешно прикрыла бокал рукой.

— Нет, спасибо. — И, отвечая на его удивленный взгляд, добавила: — Я временно не пью.

— Почему?

— Решила немного похудеть.

— А я-то надеялся напоить тебя и соблазнить.

Оливия почувствовала, как вспыхнули щеки, и уткнулась в тарелку.

Пол потянулся к ней через стол, накрыл ладонью ее пальцы.

— Ты и в самом деле на меня сердита, — сказал он.

— На некоторые твои поступки мне трудно не обращать внимания.

Пол кивнул, снова откинулся на спинку стула и налил вина себе.

— Думаю, я не вправе тебя винить. Но сегодня я сделал кое-что, что ты одобришь. Я передал в дар библиотеке три витража, созданных Анни.

— В самом деле? — Оливия искренне удивилась.

Я не могу раздать все сразу и сделать вид, что ничего не произошло, Лив, но я над этим работаю. Я расстался с двумя сценами подводного мира из гостиной и овальным витражом, который был на заднем стекле машины. Библиотекарша пришла в восторг. Теперь, после смерти Анни, ее работы значительно поднялись в цене. — Пол на мгновение сжал губы, словно признавая, что смерть Анни до сих пор не дает ему покоя. — Через пару недель я раздам их все, как только найду, кому отдать.

— Это хорошо, Пол, — Оливия попыталась улыбнуться ему. — Будем мы вместе или нет, ты все равно должен избавиться от этого наваждения.

— Что за игры, Оливия? Ты притворяешься недотрогой или я чего-то не понимаю?

— Я ни во что не играю. — Она посмотрела прямо в его нежные светло-карие глаза. — Я не знаю, как мне вести себя с тобой. Я боюсь доверять тебе, боюсь остаться перед тобой беззащитной. Мне страшно снова связать свою жизнь с твоей, так как я не уверена, что ты сам к этому готов.

— Раньше у нас все получалось, — заметил Пол. — Нам просто необходимо уехать отсюда.

Оливия молча ела креветки и рис. Наконец она снова взглянула на него.

— Мне предложили работу в Мемориальной больнице Эмерсона.

Она пересказала разговор с Кларком Чэпменом, и на губах Пола заиграла улыбка.

Он отложил вилку, снова потянулся к ней, коснулся ее руки.

— Это знак свыше, ты согласна? Хорошее предзнаменование. Мы переедем в Норфолк и начнем все сначала на новом месте. Скажи Чэпмену, что ты согласна, Лив. Позвони ему сегодня же и скажи.

Оливия покачала головой, но руки не отняла.

— Я должна все обдумать. Я не могу решать такой вопрос сгоряча.

После ужина они перешли в гостиную. Пол принес Оливии земляничный мусс. Они сидели на противоположных концах дивана. Оливия размышляла над тем, как ей выпроводить мужа из дома до того, как он решит ее обнять. Но Пол словно и не собирался уходить. Он снял ботинки, положил ноги на пуфик.

— Вчера вечером я перечитывал «Крушение „Восточного духа“, — сказал он.

— Зачем?

Захотелось почувствовать себя ближе к тебе. Я читал и вспоминал свои ощущения в те дни, когда я наблюдал за твоей работой в больнице и влюбился в тебя. Ты помнишь, как это было прекрасно?

— Ив самом деле прекрасно! — Оливия горько рассмеялась. — Погибли сорок два человека. Фантастика, что и говорить. — Она туг же пожалела о своей язвительности. Пол встал, на лице появилось обиженное выражение.

— Ты изменилась, стала жесткой.

— Я просто боюсь снова сближаться с тобой.

— Что же мне делать, Лив?

— Для начала ты мог бы избавиться от оставшихся витражей.

Пол кивнул.

— Согласен. Завтра же найду для них новых хозяев. Оливия вдруг стало страшно, когда она поняла, что, даже если ее муж выбросит все связанное с Анни О'Нил, она может не захотеть жить с ним, потому что он переменился.

— Ты с ней спал, — негромко заметила Оливия. — И это больнее всего. Этого ты выбросить или отдать не сможешь, и мне будет казаться, что эти воспоминания по-прежнему живы в тебе. Если мы будем заниматься любовью, я буду думать, что ты нас сравниваешь. Или представляешь ее на моем месте.

Пол испугался.

— Нет-нет. — Он сел рядом, привлек ее к себе. — Я люблю тебя, Лив. Я просто на какое-то время Потерял рассудок, вот и все. — Пол поцеловал ее, и Оливия ответила на его поцелуй, надеясь, что почувствует нежность к мужу, но ей захотелось укусить его за губу, почувствовать вкус его крови. Она отпрянула от него, неловко скрестила руки внизу живота, чтобы Пол не касался ее.

Он выпрямился.

— Догадываюсь, что ты не хочешь, чтобы я остался на ночь. — Оливия кивнула. — Мне тебя не хватает.

— Я тоже по тебе скучаю, Пол. Мне очень одиноко без тебя, но я должна быть в тебе уверена. Позвони мне, когда избавишься от Анни, когда будешь совершенно уверен, что на все сто процентов покончил с ней.

Оливия осталась сидеть на диване, пока Пол надевал ботинки. Когда он чуть сжал ее колено, не говоря ни слова, не глядя на нее, она поняла, что Пол очень расстроен.

После его ухода Оливия расстегнула «молнию» на джинсах и с облегчением вздохнула. Положив руку на округлившийся живот, она перевела взгляд на телефон. Десять тридцать пять, а Алек так и не позвонил.

Она должна быть честной с собой. Она беременна от мужа и не уверена, что по-прежнему любит его. Она любит мужчину, который все еще любит свою покойную жену.

37

Ребенок шевельнулся у нее в животе, и это разбудило Оливию. За окном ее спальни первые розовые лучи рассвета окрасили небо. Снова легкое движение, похожее на трепет птичьих крыльев.

Она закрыла глаза, положив ладони на живот. Может быть, ей это приснилось? Нет, все было слишком реальным. В ней шевелился ребенок Пола.

Оливия задремала и проснулась, когда солнце было уже высоко и ее спальня была наполнена веселым светом. Она не шевелилась, пытаясь почувствовать хоть что-то. Возможно, это все-таки был сон. Или игра ее воображения.

У Оливии был выходной, поэтому она еще была в халате, когда подобрала на крыльце свежий номер «Береговой газеты». После злополучного интервью Джонатана она не без опаски открывала газету, но в этом выпуске должно было появиться сообщение о том, что Кремер уходит из отделения.

И действительно, заметка об этом оказалась на первой полосе. В ней говорилось, что Джонатан Кремер написал заявление об уходе из отделения неотложной помощи. Далее следовало повторное описание сложившейся неприятной ситуации. Читателям предлагалось сделать собственные выводы о причине скоропалительного ухода доктора Кремера. Оливия испытала острое разочарование, прочитав заметку.

Она доедала рулет с черникой, когда дошла до раздела «Из почты главного редактора». Оливия решила на этот раз не читать опубликованные письма. Обычно половина посланий содержала грубые нападки в ее адрес, обвинения в том, что она убила Анни О'Нил. Оливия собиралась уже перевернуть страницу, когда увидела подпись под последним из напечатанных писем: Алек О'Нил. Она снова расправила страницу и стала читать:

«Я пишу для того, чтобы выразить свое недоумение и возмущение по поводу негативных отзывов и враждебности по отношению к врачу отделения неотложной помощи Оливии Саймон, попытавшейся спасти жизнь моей жены, Анни Чейз О'Нил. Как врачу, пусть и ветеринару, мне известно, насколько трудно принимать решения, особенно в том случае, когда речь идет об огнестрельном ранении. Но все равно я не сомневаюсь в том, что доктор Оливия Саймон сделала все правильно, пытаясь спасти жизнь Анни. Я понимаю гнев моих сограждан, их попытки найти виноватого, потому что последние семь месяцев я и сам испытываю такие же чувства. Люди, знакомые с Анни, знавшие ее великодушие и щедрость, понимают, что она сама никогда бы не причинила вреда другому человеку, не попыталась бы сломать чью-то карьеру. Если вспомнить общественную деятельность Анни на Внешней косе, начиная с защиты смотрительницы Киссриверского маяка Мэри Пур до кампании прошлого года за то, чтобы больному СПИДом ребенку разрешили посещать школу на общих основаниях, становится ясно, что моя жена всегда стремилась помогать другим. Нападки на человека, который, рискуя собственным благополучием, попытался помочь Анни, — это недостойная дань ее памяти.

Доктор Саймон исполнила свой долг, попытавшись спасти Анни в скромных условиях нашей больницы, хотя она могла перестраховаться и отправить мою жену в Мемориальную больницу Эмерсона, обрекая ее на смерть в пути. Доктор Саймон заслуживает нашей поддержки, а не порицания».

Оливия дважды перечитала письмо, забыв о завтраке. Она позвонила Алеку домой, но нажала на рычаг, когда услышала запись на автоответчике, и набрала номер ветеринарной клиники. Оливия запаниковала, когда трубку взяла регистраторша. Ей не хотелось отрывать Алека от работы.

— У меня проблемы с кошкой, — начала Оливия, тут же вспомнив, что при помощи подобной уловки Алек попал на прием к своему тестю. — Могу ли я сегодня попасть на прием к доктору О'Нилу?

— Что с вашей кошкой?

— У нее какое-то раздражение на коже. — Оливия посмотрела на плетеное кресло в гостиной, где Сильвия спала, свернувшись клубочком, довольная и абсолютно здоровая.

— Доктор О'Нил примет вас около половины пятого. Вы сможете приехать в это время?

— Да.

— Назовите вашу фамилию, пожалуйста.

— Миссис Маселли, — ответила Оливия, побоявшись, что фамилия Саймон покажется девушке слишком знакомой.

В приемной ветеринарной клиники дожидались своей очереди три собаки, и Оливии стало стыдно, что она подвергает Сильвию такому испытанию. Кошка дрожала у нее на руках, но сразу же успокоилась, как только они оказались в небольшой смотровой в ожидании Алека. Оливия подумала, что совершила ошибку. Ей самой определенно не понравилось бы, если бы кто-то помешал ей работать, явившись со своими личными проблемами. Она уже взялась за ручку двери, как дверь на противоположной стене распахнулась и вошел Алек.

— Оливия? — В его голосе слышалось явное изумление. Они не виделись неделю, и его загар стал еще темнее, резко контрастируя с белоснежным халатом. — Что случилось с Сильвией?

— Честно говоря, ничего, — Оливия виновато улыбнулась. — Прости меня, Алек. Я просто хотела поблагодарить тебя за письмо в газету. Я позвонила тебе домой, но мне никто не ответил. А мне не терпелось увидеть тебя.

Алек улыбнулся ей в ответ. Он протянул руку, взял у Оливии кошку, и та уютно устроилась, прижавшись к его груди. Алек поглаживал Сильвию, и та тихонько замурлыкала.

— Тебе незачем было придумывать предлог, чтобы увидеться со мной.

Оливия почувствовала, как краска заливает ей щеки. Она повела себя как подросток.

— Я прочитала твое письмо и испытала огромное облегчение, — призналась она.

— Ты не заслужила публичного осуждения.

— Что ж, не знаю, изменится ли после твоего письма общественное мнение, но я все равно безмерно тебе благодарна за него, за то, как ты оцениваешь случившееся. У меня были сомнения на этот счет.

Алек посмотрел на Сильвию. Она мирно урчала, сунув одну лапу в нагрудный карман его халата.

— Прости, что не позвонил тебе. — Он снова смотрел на Оливию. — Я не сомневаюсь, что ты нуждалась в поддержке, только…

— Не извиняйся. Я пришла не за тем, чтобы ты просил у меня прощения.

— Понимаешь, мы с тобой слишком сблизились.

— Ты, должно быть, думаешь, что я ужасная женщина, раз позволила нашим отношениям зайти так далеко.

— Нет, я так не думаю, — искренне возразил Алек. — Ты давно не общалась с мужем, я потерял жену, и… Ты расстроена из-за этого?

— Смущена.

— Не надо смущаться.

— Ладно, я пойду, а ты занимайся настоящими пациентами. — Оливия потянулась, чтобы взять Сильвию, но Алек уклонился.

— Не спеши. Расскажи, как твои дела.

Оливия вспомнила головокружительный водоворот событий на прошедшей неделе. Пол позвонил из Вашингтона. Пол вернулся. Пол сожалеет о случившемся. Но Оливия не хотела говорить о Поле.

— Я собиралась начать работу над новым витражом, — сказала она, — но Том не может больше давать мне уроки.

— Почему это? — В глазах Алека Оливия увидела неподдельное изумление. — Надеюсь, это не из-за пересудов о смерти Анни?

Оливия кивнула.

— Это нелепо. — Алек нахмурился. — Я с ним поговорю.

— Нет, пожалуйста, не надо. Этим ты только ухудшишь положение.

— И что ты теперь намерена делать? Бросишь заниматься витражами?

— Что-нибудь придумаю.

— В кладовой остались кое-какие инструменты Анни. Почему бы тебе не заехать и не посмотреть, не пригодится ли тебе что-нибудь?

— А у Анни дома был точильный камень? Алек кивнул.

— Заезжай вечером. — Он протянул ей Сильвию, и его пальцы легко коснулись ее груди под блузкой. — Вероятно, дети будут дома. Они исполнят роль дуэньи, удержат нас от глупостей.

Оливия остановилась у двери и обернулась к нему.

— Сегодня утром я впервые почувствовала, как шевелится ребенок.

Алек смотрел на нее без улыбки, и она не могла понять, о чем он думает. Оливия дернула плечом, совершенно смутившись.

— Мне просто хотелось кому-нибудь рассказать об этом, — призналась она и открыла дверь.

— Оливия! — окликнул ее Алек, и она снова повернулась к нему. — Тебе следовало рассказать об этом Полу.

38

Алек вытащил из стенного шкафа чемоданчик с инструментами Анни и ее точильный камень и отнес все это в кабинет. Чемоданчик был сделан из мягкой коричневой кожи. Он запылился, и одного его вида оказалось достаточно, чтобы у Алека защемило в груди. Он вытер пыль тряпкой, потом раскрыл чемоданчик на рабочем столе Анни. Его словно парализовало от знакомого запаха, запаха Анни и ее инструментов.

Инструменты не были разложены по ячейкам и валялись в беспорядке, как оставила их Анни. Стеклорезы, кусачки, рулоны стеклянного припоя и медной фольги, ножницы с тремя лезвиями. Алеку стало неловко, что Оливия увидит этот беспорядок, поймет, что Анни не была ярой сторонницей порядка. Он сразу же представил, как жена сидела в кабинете, поминутно отбрасывая рукой волосы, мешавшие ей работать. Она собирала пряди, скручивала и перебрасывала за спину. Это был бессознательный жест. Алек впервые увидел его, когда они только встретились на берегу у Киссриверского маяка. Пусть Оливия возьмет нужные инструменты, пусть пользуется ими, пусть подарит им вторую жизнь.

— Зачем ты вытащил мамины инструменты?

Алек повернулся и увидел Лэйси, стоявшую в дверях. Ее волосы отрастали, сочетание черных и рыжих прядей было почти комическим.

— Оливия Саймон заедет и возьмет некоторые из них на время.

— Почему она не может пользоваться инструментами Тома?

— Том теперь не дает ей уроки, и Оливии нужны собственные инструменты. Я предложил ей заехать и взять то, что нужно.

— Врачиха приедет сюда? — У Лэйси округлились глаза. — Я думала, ты с ней больше не встречаешься.

— На самом деле я с ней никогда не встречался, то есть не ходил на свидания. Оливия мой друг. Я уже объяснял тебе.

Алек задумался, не совершил ли он ошибку, пригласив Оливию в дом. Он мог и сам завезти ей инструменты, но тут в памяти всплыло то, что произошло между ними в ее гостиной, и покачал головой. Правда, Алек мог забросить их ей на работу.

Зазвенел звонок у двери, и Алек услышал, что Клай открыл дверь и поздоровался с гостьей. С сыном он уже поговорил раньше, предупредил, что Оливия заедет, и объясни; зачем. Клай всем своим видом продемонстрировал отцу мужскую солидарность. Алек услышал голос Оливии в гостиной, ответный смех Клая.

— Мне надо заниматься, — объявила Лэйси и прошла на кухню, а не в гостиную, чтобы подняться по лестнице на второй этаж, не встречаясь с Оливией.

Клай и Оливия вошли в кабинет.

— Я ухожу, папа, — предупредил Клай.

Алек поднял голову от чемоданчика с инструментами.

— Повеселись как следует, — напутствовал он сына.

Оливия с улыбкой смотрела вслед Клаю. Она была в платье с заниженной талией в розовую и белую полоску. Отличная маскировка, оценил про себя Алек. Никто не поймет, что она беременна.

— Твой сын так похож на тебя, совершенно невероятное сходство. — С этими словами Оливия поставила сумку на стул у стены и увидела чемоданчик с инструментами. — Вот это да!

— Здесь некоторый беспорядок, — поторопился объяснить Алек. — Анни бы с легкостью нашла все, что тебе нужно, а я тут совершенно беспомощен.

Думаю, я сама разберусь. — Оливия подняла на него глаза и через открытую дверь кабинета увидела овальные окна гостиной. — О Алек! — Она прошла в гостиную, подошла к витражам. На улице было достаточно светло, чтобы как следует рассмотреть рисунок и игру цвета. — Они прекрасны.

Алек остановился рядом с ней.

— Твой муж тоже был ими поражен.

— В самом деле? — Оливия указала на простое стекло в одном из окон и поинтересовалась: — Почему Анни оставила это окно без витража?

— Это я разбил его пару недель назад. Запустил в него стаканом.

Оливия внимательно посмотрела на него.

— Я не думала, что ты можешь буянить.

— Обычно я на такое не способен.

— Ты в кого-то целился?

— В господа бога, я полагаю. Теперь Том пытается реставрировать его для меня. — Алек направился в кухню. Оливия пошла следом. — Хочешь чаю со льдом? — предложил он.

— Спасибо, с удовольствием.

Алек достал из холодильника кувшин с чаем, а из шкафчика над мойкой — два зеленых стакана из толстого стекла.

— Так как все-таки поживает Оливия? — спросил он, разливая напиток. — Я по-настоящему не разговаривал с тобой после той поездки в Норфолк.

Она взяла у него из рук стакан с чаем и прислонилась к рабочему столику.

— Оливия несколько сбита с толку. — Она опустила глаза, и ее ресницы казались удивительно черными и густыми на фоне светлой кожи. — После нашего последнего разговора произошло много всякого, если не считать того, что я стала самым непопулярным врачом на Внешней косе.

Алек сочувственно кивнул.

— Мне жаль.

— Но позавчера я получила заманчивое предложение. Главный врач Мемориальной больницы Эмерсона в Норфолке предложил мне перейти к ним.

— Правда? — Алек растерялся и не знал, что ей на это сказать. — И ты собираешься принять это предложение?

— Не знаю. Мне нравится здесь и понравится еще больше, когда мне снова станут доверять больные. Но это не все. — Оливия сделала глоток чая и посмотрела на Алека поверх стакана. Ее глаза были такими же зелеными, как толстое стекло ручной работы. — Пол вернулся из командировки совершенно другим человеком. Он был очень внимательным ко мне.

Улыбка Алека застыла.

— Это замечательно, Оливия. Он покончил со своей.. как там ее звали?

— Не думаю, что Пол совсем вычеркнул ее из памяти, но он по-настоящему старается. По его словам, проблема в том, что Внешняя коса все время напоминает ему о ней. Поэтому Пол хочет, чтобы мы отсюда уехали.

— Вот как. Значит, работа в Норфолке становится идеальным вариантом. — Алек взял свой стакан и направился в кабинет. — Я так и думал, что вы помиритесь, — сказал он. Ему хотелось знать больше, знать, занимались ли они любовью. — Ты рассказала ему о ребенке?

— Пока нет.

Они снова стояли в кабинете над чемоданчиком с инструментами Анни, и от их вида Алеку вдруг стало не по себе.

— У вас все получится, Оливия, — бодро сказал он. — Пол такой романтик. Когда ты ему скажешь…

— Я не могу.

— Но твой муж скоро и сам все поймет.

Оливия посмотрела вниз, на розовые и белые полоски своего платья.

— Неужели уже заметно?

— Если только смотреть, то пока ничего не заметно. Но… я думал… Он же твой муж. — Алек смутился и замолчал.

— Пока я не позволяю ему настолько приближаться ко мне.

— Понятно. — Алек переставил сумку Оливии на стол. — Садись, пожалуйста.

И тут зазвонил телефон на письменном столе. Алек снял трубку и узнал, что необходима его срочная помощь. В лечебницу привезли собаку с поврежденным глазом.

Алек закончил разговор, объяснил ситуацию Оливии, улыбнулся.

— Ты сама уговорила меня вернуться на работу, — пожал плечами он. — Не спеши, — Алек махнул рукой в сторону инструментов. — Не знаю, как скоро я вернусь, так что, если задержусь, можешь меня не дожидаться. Если тебе что-нибудь понадобится, Лэйси дома.

Он поднялся наверх предупредить дочь, что уходит. Девочка сидела на кровати в окружении тетрадей и учебников, орало радио.

— Меня вызывают в клинику, — Алек постарался перекричать грохот. — Оливия еще разбирается с мамиными инструментами. Я не знаю, когда вернусь.

— Папа! — взвизгнула Лэйси. — Пусть она уйдет! Я не хочу с ней оставаться!

— Но Оливия только что приехала, Лэйси. Я позвоню, если буду надолго задерживаться.

Алек вышел из комнаты, прежде чем Лэйси успела придумать новые возражения, и спустился вниз. Он остановился на пороге кабинета, но Оливия была так увлечена, что не заметила его. У нее на коленях лежал лист миллиметровки, и она склонилась над ним, закусив губу. В руке она держала ножницы. Алек тихо вышел, не стал ее беспокоить.

На крыльце он глубоко вдохнул влажный соленый воздух. «Вольво» Оливии покрылась мелкими каплями воды, блестевшими в лучах заката. Алек погладил еще теплый бок машины, направляясь на улицу к своей «Бронко».

Лэйси остановилась на пороге кабинета. Оливия подняла на нее глаза и поразилась, насколько старше своего возраста выглядит дочка Алека.

— Привет, Лэйси. Как поживаешь?

— Нормально. — Девочка скользнула в кабинет, взяла кресло от письменного стола и поставила рядом с рабочим столом. Она уселась, обняла колени, подтянув их к груди, поджала босые ноги. Оливии было нелегко удержаться от улыбки при взгляде на ее волосы. — Над чем вы работаете? — спросила Лэйси.

Оливия на минуту задумалась. Она не хотела говорить, что делает витраж для детской. Лэйси не стоило знать о ее беременности, если даже собственный муж Оливии об этом не подозревал.

— Это витраж для одной из спален, — нашлась Оливия.

— А у вас есть рисунок? Мама всегда работала по рисунку.

— Есть. — Оливия подняла миллиметровку с колен на стол. Возможно, воздушные шары покажутся Лэйси простенькими после витражей, созданных ее матерью.

Но девочка улыбнулась:

— Симпатичный узор, — и ее оценка показалась Оливии искренней. Лэйси смотрела, как Оливия достает из чемоданчика рулон медной фольги. — Вы не сказали моему отцу, что видели меня в больнице.

— Не сказала.

— Почему?

— Потому что все происходящее в отделении неотложной помощи конфиденциально. — Оливия взглянула на Лэйси. — Как поживает твой друг? Тот парень, которые употреблял крэк?

Лэйси сморщила нос.

— Он не был моим другом. Ник уехал обратно в Ричмонд Настоящий козел.

— Он подвергал свою жизнь большому риску.

— А ему плевать. Жизнь некоторых людей так запутана, что им все равно, что с ними будет. — Лэйси взяла кусочек олова и принялась вертеть его в пальцах. Ее ногти были обгрызены почти до мяса, заусенцы покраснели и воспалились. За вызывающей внешностью скрывался напуганный подросток.

— Твой отец говорил, что у тебя есть коллекция старинных кукол, — Оливия решила продолжить разговор.

— Ага. — Лэйси не подняла головы. — Раньше мама мне дарила их на день рождения.

— Можно посмотреть?

Девочка пожала плечами, встала и вышла из кабинета. Оливия поднялась следом за ней по лестнице. Они прошли мимо большой спальни, сквозь приоткрытую дверь была видна внушительных размеров кровать, покрытая лоскутным одеялом. Лэйси открыла дверь своей комнаты, и Оливия не удержалась от смеха.

— Лэйси, это нечто! — воскликнула она.

Вдоль стены на высоте роста Лэйси была прикреплена длинная полка, на которой восседали чопорные куклы в роскошных нарядах. Над куклами и под ними красовались постеры с рок-музыкантами, полуодетыми, затянутыми в кожу, патлатыми, с серьгами в ушах и устрашающим гримом на лицах.

Лэйси улыбнулась ее реакции.

— Твоя комната соответствует тебе? — поинтересовалась Оливия.

— Вы о чем?

— Наполовину ангел, наполовину дьявол.

— На три четверти дьявол, я так думаю.

Оливия увидела учебники на кровати.

— Чем ты занималась? Лэйси застонала.

— Биологией и алгеброй.

Оливия взяла учебник по биологии, перелистала страницы, вспоминая, с каким удовольствием она сама учила биологию в старших классах школы. Она прочитала учебник от корки до корки уже к концу первой учебной недели.

— И что тебе задали?

— Что-то там по генетике. — Лэйси двумя пальцами взяла листок с какими-то схемами. — Вот мое домашнее задание. Ненавижу! Предполагается, что я должна изучить мою родословную и составить какую-то таблицу. Я ничего в этом не понимаю.

Оливия посмотрела на задание, потом на Лэйси.

— Давай я тебе помогу. Девочка залилась краской.

— Вы не обязаны это делать.

— Мне бы этого хотелось. — Оливия скинула туфли, села на неприбранную постель Лэйси и похлопала по одеялу рядом с собой. — Садись сюда.

Лэйси устроилась поближе к ней, и Оливия принялась рассказывать о наследственности, доминантных и рецессивных генах. Она объясняла до тех пор, пока Лэйси не поняла, что к чему. Они сравнивали мочки ушей, высовывали языки и пытались свернуть их трубочкой. У Оливии это получилось, а у Лэйси нет. Это продолжалось до тех пор, пока снизу не раздался лай Трехлапого.

— Есть кто дома? — окликнул женский голос с кухни.

— Это Нола, — сказала Лэйси. Потом крикнула: — Мы наверху.

Они услышали шаги на лестнице, и спустя несколько секунд на пороге комнаты Лэйси появилась привлекательная блондинка в темно-синем костюме. В руках она держала пирог. Оливия вспомнила, что, по словам Алека, именно эта женщина имела на него виды.

— Прости, Лэйси, я не знала, что у тебя гости, — извинилась Нола.

Оливия протянула ей руку и представилась:

— Меня зовут Оливия Саймон.

— Она папина приятельница, — добавила Лэйси.

Я всего лишь помогаю Лэйси с биологией. — Оливии казалось, что она должна объяснить ситуацию Ноле. — Алека срочно вызвали в лечебницу.

— Вот как! — Нола явно расстроилась. Она заправила прядь платиновых волос за ухо. — А я принесла ему пирог Ты скажешь папе об этом, Лэйси?

— Конечно.

— Я оставлю пирог в кухне. Это его любимый, с клубни кой и ревенем.

Нола — вышла из комнаты. Оливия и Лэйси молчали пока внизу не хлопнула дверь.

— Нола мать моей лучшей подруги, — объяснила Лэйси. — Думаю, она хотела бы стать и моей матерью тоже.

— То есть… ваша соседка хочет выйти за твоего отца?

— Точно.

— А тебе бы этого хотелось?

— Ну да, примерно с тем же удовольствием я бы рассталась с жизнью, затоптанная стадом слонов.

Оливия расхохоталась.

Лэйси водила пальцем по тетради.

— Не думаю, что мой отец снова женится.

— Почему?

Девочка покачала головой.

— Он слишком любил мою маму.

Оливия посмотрела на изящных кукол на полке. Они следили за ней и Лэйси огромными, внимательными глазами, и это казалось пугающим.

— Хорошо, что у тебя есть эти куклы, чтобы ты не забывала о маме, — сказала Оливия. — У тебя есть любимица?

Лэйси встала, подошла к полке и сняла красивую черноволосую куклу. Плюхнувшись обратно на кровать, она усадила ее Оливии на колени. И почти сразу же они услышали шум колес на гравии подъездной дорожки.

— Папа приехал, — определила Лэйси, но не двинулась с места.

— Оливия? — раздался голос Алека из кабинета.

— Мы наверху, — хором откликнулись Лэйси и Оливия. Девочка хихикнула.

Алек поднялся на второй этаж и, заглянув в комнату дочери, не сумел скрыть удивления, увидев, что они сидят рядом, как закадычные подружки, — Лэйси с тетрадкой в руках, Оливия с куклой на коленях.

— Ну… Привет. — Он улыбнулся.

— Как собака? — поинтересовалась Оливия.

— Жить будет.

— Оливия помогла мне сделать домашнее задание по биологии, — поспешила сообщить Лэйси.

— И еще заходила Нола и оставила для тебя пирог, — добавила Оливия. У нее возникло странное ощущение принадлежности к этой семье, она чувствовала себя как дома. — Сказала, что испекла твой любимый, с клубникой и ревенем.

— Неотразимая Нола до крови поранила пальцы, очищая для тебя клубнику от веточек, и все ради тебя, папочка.

— Лэйси, не язви, — попытался усовестить дочь Алек, но было видно, что он едва сдерживает смех. Он посмотрел на Оливию. — Как насчет пирога?

— Конечно, она не откажется, — Лэйси сорвалась с кровати. — Пойду порежу.

Алек посмотрел вслед Лэйси, потом повернулся к Оливии.

— Моя дочь ведет себя как нормальный человек, — поразился он, чуть сжав локоть Оливии. — Что ты с ней сделала?

Оливия возвращалась домой в отличном настроении. Подъезжая к дому, она что-то мурлыкала себе под нос, улыбалась, поднимаясь на крыльцо.

Оливия едва не споткнулась о роскошную цветочную композицию, стоявшую у самой двери. Она опустилась на колени, чтобы прочитать карточку, прислоненную к вазе, и аромат цветов ударил ей в голову.

«Жаль, что я не застал тебя. Так хотелось вручить это лично. Я люблю тебя, Лив.

Пол.».

39

Заседание комитета снова проходило в доме Алека. Пол предпочел бы любое другое место, но он решил, что это станет для него своего рода испытанием. Пора выяснить, может ли он находиться в доме Анни и не предаваться воспоминаниям о ней. Этим утром Пол отдал еще два витража, оставив себе только самый большой в спальне и еще несколько маленьких, разбросанных по всему дому. Расставаться с работами Анни оказалось очень нелегко, но он счел это необходимым. Так дальше продолжаться не могло.

Накануне вечером Пол видел Оливию в выпуске новостей. Репортер брал у нее интервью перед входом в отделение неотложной помощи. Они обсуждали перемену в общественном мнении после ухода Джонатана Кремера и публикации в «Береговой газете» письма Алека.

— Случай с миссис О'Нил доказал, что необходимо лучшее оснащение для отделения неотложной помощи на Внешнем косе. Кто бы ни стал заведующим, этот человек должен действовать именно в этом направлении. — Так ответила Оливия на последний вопрос репортера.

Она выглядела очень хорошенькой и невероятно сексуальной в своем медицинском костюме, произносила правильные слова и чувствовала себя очень уверенно. После того как Пол увидел ее на экране, к нему пришло вдохновение, и он написал жене стихи, чего очень давно не делал Положив листок в конверт, Пол оставил его в почтовом ящике Оливии по дороге к дому Алека.

Теперь в этой уютной кухне ему казалось, что у него при ступ дежа-вю. Алек наполнял корзинки попкорном и печеньем, Пол разливал вино по бокалам, стоявшим на подносе Только на этот раз Пол намеренно избегал смотреть на ту кухонную полку, где стояла синяя лошадка из перегородчатой эмали.

Он покосился на Алека.

— Оливия говорила мне, что вы с ней выступали в Норфолке несколько недель назад.

— Верно, она хорошо выступила. — Алек достал салфетки из ящика.

— Спасибо, что ты написал письмо в газету. Это имело для нее огромное значение.

— Это самое малое, что я мог для нее сделать. Пол наполнил еще один бокал.

— Я понимаю, что последние несколько месяцев были для Оливии просто ужасными, — продолжал он. — Я ей почти не помогал. Мне самому требовалось прийти в себя.

Алек собрался выйти в гостиную, отнести закуски и салфетки, но задержался у двери и обернулся к Полу:

— Позаботься о ней хорошенько.

На пороге появилась девочка, и Алек представил ее:

— Это моя дочь Лэйси. Лэйси, познакомься с Полом Маселли, журналистом и мужем доктора Саймон.

С этими словами Алек вышел, а Пол приветливо улыбнулся девочке. Она была высокой, очень белокожей, унаследовала синие глаза Анни, а ее волосы были рыжими у корней и черными на концах. Лэйси рассматривала его, набирая из пакета чипсы.

— Так это вы перепутали мой возраст. — Она прислонилась к шкафчику.

— О чем ты? — удивился Пол, ставя бутылку.

— Вы написали статью о моей матери для «Морского пейзажа» и перепутали мой возраст. Мне тогда было не двенадцать, а тринадцать. Этим летом мне исполнилось четырнадцать.

Пол нахмурился.

— Готов поклясться, что твоя мать сказала, что тебе двенадцать.

Лэйси кинула несколько чипсов в рот.

— Надо мной все смеялись, — скривилась она. — Двенадцать лет, это надо же! — Неприязненно оглядев Пола с ног до головы, девочка покинула кухню. — Я ухожу, папа! — крикнула она Алеку. Задняя дверь дома закрылась за ней.

Пол смотрел ей вслед. Он был готов поклясться всеми витражами Анни, что та говорила о двенадцатилетней дочери.

На собрании Алек говорил о состоянии дел по переносу маяка. Платформа была почти готова, инженеры завершали необходимые работы.

Пол едва слушал его. Матери никогда не путают возраст своих детей. Его мать назвала бы точный возраст каждого из своих шестерых детей в любое время дня и ночи. Анни могла солгать о возрасте Лэйси только по одной причине.

Когда собрание закончилось. Пол торопливо поблагодарил Алека и поспешил к своей машине. Ворвавшись в свой маленький коттедж, он тут же принялся рыться в ящике с кассетами, стоявшем в свободной комнате. Он нашел три кассеты с записями интервью Анни и отнес их вместе с магнитофоном к себе в спальню. Пол уселся на кровать и стал перематывать пленки, пока не нашел то место, которое искал. Он прислонился спиной к стене и нажал на кнопку «пуск».

Пол услышал звон приборов за соседним столиком в «Морской утке». Потом зазвучал его голос:

— Расскажи мне о твоих детях.

— Что тебе сказать… — Он так давно не слышал голоса Анни. Чуть хрипловатый и в этом месте слегка неуверенный. Полу казалось, что теперь он понимает, почему Анни говорила медленно, осторожно подбирая слова. — Что ты хочешь о них узнать?

— Все. Полагаю, ты не назвала их Роза и Гвидо?

Пол поморщился, услышав эту фразу, вспомнив, как сердито посмотрела на него Анни.

— Ты обещал мне не… — начала Анни, и Пол быстро прервал ее:

— Прости. Больше не буду. Значит, Клан и…

— Лэйси.

— Лэйси. И сколько им лет?

— Клаю семнадцать, Лэйси двенадцать, но ты бы ей дал все двадцать.

Пол нажал на клавишу перемотки, «…двенадцать, но ты бы ей дал все двадцать».

Он выключил магнитофон и закрыл глаза. Анни могла солгать только по одной причине. Пол вспомнил девочку с глазами Анни и смешными черно-рыжими волосами. Начав вспоминать, он уже не мог остановиться.

В двадцать четыре года Пол получил степень магистра. Будущее открывалось перед ним ясное, определенное, но в нем не было той, без кого это будущее представлялось ему никчемным. Пол не видел Анни четыре года, с тех самых пор, как они попрощались в Бостонском колледже перед летними каникулами. Он не начинал поиски работы, не мог ни на что решиться. Пол должен был предпринять последнюю попытку вернуть Анни в свою жизнь.

Пол приехал в Нэгс-Хед поздней весной, снял однокомнатную квартирку с кухней в одном квартале от океана, прошел прослушивание в летнем театре в Мантео и получил роль в «Потерянной колонии», исторической пьесе, которую играли каждое лето. Он нашел номер Алека и Анни в телефонной книге, но звонить не стал. Вместо этого Пол отправился на машине в Китти-Хок и разыскал маленький коттедж на самом берегу по тому адресу, который был указан в справочнике.

Пол приехал ранним утром, припарковал машину недалеко от дома и принялся потягивать кофе, не сводя глаз с дома. Около семи вышел высокий темноволосый мужчина и уселся в старенький грузовичок, стоявший у крыльца. Пол решил, что это Алек. В его душе боролись ненависть и зависть, пока он смотрел вслед мужу Анни.

Он выждал еще минут пятнадцать, чтобы быть уверенным, что Алек не забыл ничего, за чем следовало бы вернуться. Пол завел машину, проехал немного вперед, рассматривая себя в зеркало заднего вида. За прошедшие четыре года он не сильно изменился и все еще носил те же самые очки в металлической оправе. Только волосы он теперь стриг немного короче.

Пол вышел из машины, быстро подошел к двери и постучал, не оставив себе времени передумать.

Дверь открыла Анни. Казалось, она его не узнала. Но через мгновение она взвизгнула от радости:

— Пол!

Она бросилась ему на шею, Пол обнял ее, облегченно смеясь. За ее спиной в манеже сидел малыш и внимательно рассматривал их. Даже с такого расстояния Пол увидел светло-голубые глаза, унаследованные, как он решил, от отца.

Он не отпускал Анни несколько дольше, чем требовали приличия, и она, раскрасневшаяся, вырвалась из его объятий сама.

— Пол, Пол, — повторяла она, держа его руку в своих ладонях. — Прости меня за то, что расставание оказалось таким болезненным. Мне это долго не давало покоя. Я так рада, что могу попросить у тебя прощения. — Анни увлекла его в дом. — Заходи же. — Отступив от него на шаг, она критически оглядела его. — Выглядишь отлично.

— Ты тоже. — Она еще больше похорошела.

— Это Клай. — Анни подошла к манежу и взяла ребенка на руки.

Пол легко коснулся ручки мальчика.

— Гвидо, — тихонько поправил он. Анни смутилась, потом рассмеялась.

— Я и забыла об этом. А девочку мы хотели назвать Розой, верно?

— Ага. — Полу вдруг стало невыносимо грустно. Анни посмотрела на сына.

— Поздоровайся, милый.

Малыш спрятал лицо у нее на груди.

— Он хочет спать, — объяснила Анни, уложила мальчика в манеж и прикрыла легким одеяльцем. — Что ты здесь делаешь? — спросила она. — Ты в отпуске? Ты надолго приехал? — Анни забросала его вопросами, но не ждала от него ответов. — Я была бы рада, если бы ты познакомился с Алеком. Если тебе это не будет неприятно. — Она уселась на диван. — Ах, Пол, неужели ты смог простить меня? Я отвратительно поступила. Но я так волновалась из-за отца…

— Я знаю. — Пол сел с ней рядом, взял Анни за руку. — Я здесь по меньшей мере на все лето. — Ее улыбка мгновенно угасла, но Пол предпочел не обращать на это внимания.

— На все лето? — переспросила Анни.

— Да, я получил роль в «Потерянной колонии».

— Это замечательно. — В ее голосе слышалась неуверенность.

— Я снял квартирку в Нэгс-Хед.

— Ты один?

— Да.

Анни словно спохватилась:

— Но почему именно здесь? Почему на Косе?

— А ты как думаешь?

Она покачала головой и вырвала руку.

— Я замужем, Пол.

— И счастлива?

— Очень! Я стала совсем другой. Я больше не такая… бесшабашная. Я жена и мать. У меня есть обязанности.

— Могу ли я иногда видеться с тобой? Почему бы старым друзьям не встречаться за обедом?

— Если тебе нужно от меня нечто большее, то мы не будем встречаться. — Анни сложила руки на груди и отодвинулась на другой конец дивана.

— Я приму все, что ты захочешь дать мне, Анни. Если ты согласишься лишь один раз за все лето пообедать со мной, я буду доволен и этим.

Пол записал свой номер телефона в блокноте, лежавшем на кофейном столике, обнял Анни еще раз и вышел, дав себе клятву выждать по меньшей мере неделю, прежде чем он попытается снова увидеться с ней.

Пьеса стала для него спасением. Роль требовала много сил, дружеские отношения в труппе помогали ему пережить день, пока шли репетиции. А ночью он представлял себе Анни в ее маленьком коттедже, в постели рядом с высоким светлоглазым Алеком.

В то лето первое представление «Потерянной колонии» состоялось жарким и влажным вечером. В плотных облегающих костюмах было невыносимо играть, но зрители принимали выступление восторженно. Пол чувствовал себя на подъеме, когда вышел подышать воздухом в антракте. Взяв бутылку колы у кого-то из помощников, он заметил Анни возле гримуборных. Она не сводила с него глаз. Один из актеров коснулся рукой ее волос, проходя мимо нее. Анни улыбнулась ему, прощая за дерзость, словно понимала, что он не мог удержаться.

Пол подошел к ней.

— Я рад видеть тебя.

— Ты был неотразим, Пол. Эти узкие штаны тебя преобразили. — Анни дотронулась до его бедра, и ему показалось, что его ударило током. Пол заглянул в ее глаза и понял, что Анни сделала это намеренно.

— Анни…

— Тс-с. — Она коснулась пальцем его губ. — После спектакля увидимся, — пообещала Анни. — Есть одно место, где мы можем встретиться. Там живет мой друг. Ты поедешь за мной. У меня красный «Фольксваген» с открытым верхом. Ты меня увидишь.

Пол и в самом деле увидел ее после представления. Анни сидела на своей красной машине, закинув ногу на ногу, освещенная фонарями на стоянке. Пол отказался от предложения отпраздновать успех вместе с остальной труппой. Вместо этого он поехал за машиной Анни, загипнотизированный тем, как ветер играл ее рыжими волосами в темноте.

Они проехали по мосту, миновали Нэгс-Хед, свернули на автостраду, и следующие пятнадцать миль Пол не выпускал из виду задние фонари машины Анни. Куда, черт побери, она его везет? Наконец Анни остановилась на одной из боковых улочек, обернулась к нему и крикнула:

— Припаркуй машину здесь и перебирайся ко мне.

Пол повиновался. Едва он сел в «Фольксваген», как Анни резко развернула машину и помчалась в обратном направлении.

— Где живет твой друг? — спросил Пол.

— Увидишь.

Они проехали еще несколько миль среди темных таинственных дюн. Пол пытался разглядеть огни на горизонте, но их окружала темнота, которую прорезал свет фар «Фольксвагена».

— Где сегодня Алек? — Пол попытался перекричать ветер.

— Работает на материке. Он сейчас часто лечит скот у фермеров.

— А где твой сынишка?

— У соседки.

Машина подскочила на выбоине, Пол ухватился за ручку дверцы.

— Анни, куда мы едем, черт возьми?

Она указала в темноту впереди, и Пол увидел, как белый луч распорол ночь.

— Маяк?

— Киссриверский маяк. Мы навестим его смотрителя.

Пол замолчал, сдаваясь. Пусть она будет его поводырем.

Анни свернула на проселочную дорогу. Машина запрыгала по ухабам, и наконец они выехали к маяку. Анни остановила «Фольксваген» на утрамбованной песчаной площадке рядом с белым домом. Пол вышел из машины и посмотрел вверх на огромную башню. Вспыхнувший яркий свет заставил его зажмуриться.

— Здорово! — выдохнул он.

— Я знаю. Идем.

Анни взяла его за руку и повела по выложенной кирпичом дорожке к дому. В окнах первого этажа горел свет.

Она постучала, и через мгновение дверь им открыла высокая старуха в длинной темной юбке и белой блузке.

— Заходи, Анни, — пригласила она и отступила в сторону.

— Мэри, познакомьтесь с Полом Маселли. Пол, это Мэри Пур, смотрительница потрясающего Киссриверского маяка.

Пол кивнул Мэри, не слишком хорошо понимая, что затеяла Анни. Что происходит? Неужели они проведут весь вечер в разговорах со старухой?

Анни поцеловала Мэри в щеку.

— Вам ничего не нужно, дорогая?

— Нет, нет, — отмахнулась Мэри. — Отправляйтесь наверх.

Анни схватила Пола за руку, повела вверх по узкой лестнице, потом по темному коридору и распахнула перед ним дверь маленькой спальни с большой кроватью, покрытой лоскутным одеялом. Она закрыла дверь и тут же повернулась к нему, чтобы поцеловать.

— Пол, ты был таким красивым на сцене. Я совсем забыла об этом. — Анни принялась расстегивать на нем рубашку, но он перехватил ее руки.

— Анни, я не понимаю…

— Тс-с. — Она торопливо скинула с себя блузку, сняла лифчик. — Обними меня, — приказала Анни.

Пол прижал ее к себе. От волос Анни пахло солнцем, и этот запах показался ему до боли знакомым, кожа на спине была теплой под его ладонями. Каждые несколько секунд яркий свет маяка заливал комнату, высвечивая медь ее волос, снежную белизну кожи.

— Трогай меня, — прошептала Анни. — Везде…

Пол быстро разделся и уложил ее на кровать, чтобы выполнить ее пожелание. Ее тело острее, чем прежде, отвечало на его ласки, и ему было неприятно думать, что этой страстностью он обязан мужу Анни. Она обхватила его ногами.

— Я хочу чувствовать тебя совсем близко, Пол. Близко, как только можно.

Пол вошел в нее, краем сознания помня о скрипучей кровати и старой женщине внизу. Но та наверняка знала, что происходит в спальне на втором этаже. Пол постарался отключиться от посторонних мыслей и сосредоточился на Анни. Наконец-то он был с ней и в ней. Она двигалась в такт его движениям, но когда Пол сунул руку между их телами, чтобы дотронуться до самой чувствительной ее точки, Анни покачала головой.

— Незачем, — сказала она.

Но он был настойчивым и упорным, и она наконец достигла разрядки. Содрогания ее тела вызвали оргазм Пола.

Через несколько мгновений Пол попытался лечь рядом с ней, но Анни остановила его.

— Нет, будь со мной.

— Я люблю тебя, Анни.

— Обними меня.

— Я обнимаю тебя, я с тобой. — Пол постарался покрепче обнять ее, чтобы успокоить дрожь, сотрясавшую ее тело. Он все-таки лег рядом с ней, чтобы видеть ее лицо. — Я не очень понимаю, Анни. Эта старуха…

— Ее зовут Мэри. Она знает, что мне было необходимо тебя увидеть. Когда Алек работает, я часто к ней приезжаю. Я рассказала ей о тебе все.

— Мы сможем встретиться снова?

— Мы обязательно встретимся. Лучше это делать после обеда. Ты сможешь освободиться?

— Конечно. Но почему бы нам не встречаться в моей квартире?

— Нет, мы будем приезжать сюда, — покачала головой Анни. — Меня многие знают, Пол. Мне не удастся прийти к тебе незамеченной. А здесь мы в безопасности.

Они продолжали встречаться в доме Мэри Пур. Для Пола это лето стало блаженством, первые недели счастья после тех каникул, которые они с Анни провели в Нью-Хоуп. Анни привязывала красный шарф в углу крылечка своей мастерской, давая ему понять, что в этот день они могут встретиться. Она попросила его никогда не заходить в мастерскую, ей не хотелось объяснять его появление Тому Нестору.

Несколько раз за лето Пол видел Анни вместе с Алеком но издалека. Как-то раз он столкнулся с ними в магазине потом наткнулся на них на пляже. Они играли в «летающую тарелку». Анни хохотала, улыбалась Алеку, на ее щеках по являлись ямочки, и Полу не удавалось избавиться от этого видения до их следующего свидания.

Чаще всего алый шарф оказывался в условленном месте Анни и Пол встречались в доме смотрительницы маяка и проводили послеполуденные часы в спальне на втором этаже. Они часто вспоминали прошлое, но никогда не говорили о будущем. Пол старался быть не слишком требовательным, но к середине июля уже не мог выносить скрытности их отношений. Он хотел большего.

— Пришла пора тебе уйти от Алека, — заявил Пол однажды днем, после того, как они занимались любовью.

Анни резко дернулась, подняла голову с его плеча. Она была поражена его словами.

— Я никогда не уйду от Алека. Никогда.

— Почему? Я могу лучше тебя содержать, и Клая тоже. Я его усыновлю. Я мог бы…

— Не говори так! — Анни села. — Ты сказал, что будешь доволен тем, что я захочу тебе дать. Это все, что я могу дать тебе.

— Но я люблю тебя.

— А я люблю Алека.

Впервые в жизни Пол рассердился на Анни. Он оттолкнул ее, встал с постели, но она тут же схватила его за руку.

— Прости, прости, прости. Я не хотела, чтобы это прозвучало подобным образом.

— Вы же почти не видитесь, — горячо заговорил Пол. — Твоего мужа все время не бывает дома. Он оставляет тебя одну с ребенком и…

— Алек пытается заработать побольше. А работа есть только на материке. Если бы мы захотели жить в городе, ему бы не пришлось столько ездить, но мы хотим жить на Косе. Поэтому его разъезды — это цена нашего пребывания здесь.

Пол посмотрел на нее с высоты своего роста.

— Ты просто используешь меня.

— Нет!

— Именно используешь. Я всего лишь помогаю тебе справиться с одиночеством, когда Алека нет рядом, верно? Добрый старина Пол.

— Не говори так! — Анни заплакала, потянулась к нему, обняла его за талию, и у Пола пропало желание ссориться с ней.

Провожая его в тот вечер до машины, Анни не выпускала его руку.

— Я никогда не уйду от Алека, Пол. Если ты готов встречаться со мной на этих условиях, мы будем встречаться. Если не готов, то больше не приезжай сюда.

Разумеется, Пол продолжал приезжать, смирясь со всезнающим кивком Мэри Пур, со скрипом кровати. Он не терял надежды, что Анни передумает. Спектакль «Потерянная колония» прошел в последний раз на День труда в первый понедельник сентября. Пол нашел работу официанта в Мантео. Не для этого он учился столько лет, но он просто не мог уехать. Все изменилось совершенно неожиданно.

Несколько дней подряд красный шарф не появлялся. Пол встревожился, не заболела ли Анни, не рассердилась ли на него. Он уже решил позвонить ей, когда увидел шарф в условленном месте. Он отправился в Киссривер с чувством невероятного облегчения.

— Анни наверху, — сообщила Мэри Пур, открыв Полу Дверь. Ему не хватало смелости посмотреть ей в глаза. Пол чувствовал, что не нравится смотрительнице, что старуха с трудом мирится с его присутствием. — Она плохо себя чувствует.

Анни выглядела ужасно. Под глазами залегли темные тени, и Пол впервые заметил морщины на лбу и в уголках рта.

— Что случилось? — Он коснулся ее лба, проверяя, нет ли жара, но кожа была холодной. — Бедняжка, ты неважно выглядишь. — Пол попытался обнять ее, но Анни оттолкнула его.

— Мы не можем заниматься любовью, — сказала она, садясь в постели.

— Конечно, не можем, раз ты так плохо себя чувствуешь.

— Я не об этом. — Анни явно нервничала. — Нам необходимо поговорить.

Пол решил, что Алеку все стало известно. Что ж, будь что будет. Через мгновение Пол узнает, выиграл он или проиграл.

Анни сложила руки лодочкой на коленях.

— Я не могу больше этим заниматься.

— Что случилось? Алек обо всем узнал?

— Нет. Я просто… отвратительна самой себе.

Она вдруг сорвалась с кровати, пробежала по коридору и закрылась в маленькой ванной. Пол услышал, как ее рвало. Он сразу же вспомнил, как Анни запрещала ему пользоваться презервативами, потому что они помешают его наслаждению. Она уверяла его, что ему не о чем беспокоиться, что она пользуется диафрагмой, которая намного надежнее тех методов контрацепции, которыми она пользовалась в колледже. Но насколько надежной была диафрагма?

Когда Анни вернулась в спальню, ее лицо было серым, на лбу выступили капельки пота. Пол все-таки обнял ее, и она заплакала, прижавшись щекой к его груди.

— Ты беременна, — тихонько сказал Пол, гладя ее волосы.

— Нет! — Анни отпрянула от него, ее глаза вспыхнули. — Прошу тебя, Пол, уезжай с Косы и никогда больше не возвращайся.

— Я не уеду. Во всяком случае, до тех пор, пока не выясню, что произошло.

— Я прошу тебя! — Анни громко зарыдала. Она умоляла его уехать. Пол услышал на лестнице тяжелые шаги Мэри Пур, схватил Анни за руку, пытаясь успокоить ее. Дверь распахнулась.

Мэри вошла в комнату, и вдруг Пол увидел, что никакая она не старуха. Она выпрямилась во весь свой внушительный рост, синие глаза прожигали его насквозь.

— Убирайся немедленно и прекрати расстраивать ее! — приказала Мэри. Она села на кровать, прижала Анни к себе, и та доверчиво прильнула к ней. — Тихо, Анни. Не плачь, а то тебя снова затошнит. — Мэри взглянула на Пола. — Уходи, — повторила она, но теперь ее голос звучал мягче, добрее, и Пол почувствовал, что вот-вот расплачется сам.

— Неужели я не могу узнать почему?

— Уходи сейчас же, — Мэри говорила твердо.

Анни еще теснее прижалась к Мэри, свернулась калачиком, словно ища защиты. Полу ничего не оставалось, как уйти. Он вернулся в свою квартиру, собрал вещи.

В тот же вечер Пол уехал с Внешней косы, прикрепив записку с адресом и телефоном своих родителей в Филадельфии к двери мастерской Анни.

«…Двенадцать, но ты бы ей дал все двадцать». Значит, Анни все-таки была беременна. По какой еще причине она могла так резко расстаться с ним? Если бы во время интервью Анни прямо сказала, что Лэйси тринадцать, он бы сразу обо всем догадался.

О боже! Пол открыл ящик тумбочки, достал пачку снимков, сделанных фотографом из «Береговой газеты». Он снимал Анни в ее доме. Среди прочих был снимок Лэйси и Клая, который они не стали публиковать. Пол внимательно смотрел на девочку. Она была точной копией Анни. Он должен был увидеть Лэйси снова. Он должен был уловить в ее лице сходство с собой и его сестрами. Он должен был узнать наверняка, и только один человек мог сказать ему правду.

Пол вложил другую кассету в диктофон, нажал на клавишу «пуск» и закрыл глаза, завороженный голосом Анни.

40

Оливия была тронута стихами Пола. Они напомнили ей стихотворения, которые муж писал ей в прошлом и которые потом вошли в сборник «Сладкое пришествие». Оливия не забыла, как гордилась мужем, когда он читал стихи перед публикой, помнила и ту любовь, которую разжигали в ней рифмованные строчки. Понятно, почему Пол скучает по столице. На Внешней косе немногие сумеют оценить его поэтический талант.

Утром Оливии позвонила ее гинеколог и сообщила, что результаты амниоцентеза нормальные и что у Оливии родится мальчик. Только в этот момент, когда волна облегчения накрыла ее, Оливия поняла, как была напряжена, с какой тревогой ждала результата исследования, опасаясь, что что-то будет не так. Наконец-то она может сосредоточиться только на ребенке.

Она перечитала стихотворение несколько раз, хотя еще при первом чтении поняла, что тот Пол, за которого она выходила замуж, вернулся. Пришла пора сказать ему о ребенке, пришло время принять его обратно, постараться простить его и начать все сначала.

Оливия набрала его номер, но включился автоответчик Алек упоминал, что вечером состоится заседание комитета. Скорее всего, Пол поехал туда.

— Я люблю тебя, Пол, — сказала Оливия, услышав сиг нал. Она положила руку на живот. — Пожалуйста, позвони мне, когда вернешься. Я должна сказать тебе нечто важное.

Оливия работала над витражом за столом в кухне, ожидая его звонка, но Пол так и не позвонил. Телефон зазвонил значительно позже, когда она уже легла в постель, и Оливия знала, что это Алек, а не Пол.

— Мой муж был сегодня на собрании? — спросила она после того, как они немного поболтали.

— Да, но он ушел первым. Мне показалось, что Пол очень спешил.

— Он написал мне стихотворение и оставил в почтовом ящике. Думаю, он готов вернуться и начать все сначала.

Алек помолчал немного.

— Думаю, ты права, — наконец ответил он. — Пол говорил что-то о том, что тебе необходимо воздать за тот ад, через который ты прошла.

— Он так сказал?

— Что-то в этом роде. Оливия улыбнулась.

— Я решила сообщить ему о ребенке.

— Самое время.

— Это мальчик, Алек. Я получила результаты исследования, все в полном порядке.

— Замечательно. — Голос Алека звучал безжизненно.

— Пол всегда хотел иметь сына. Он вырос в окружении сестер, — Оливия вздохнула. — Но я не знаю, как скажу ему. Нервничаю ужасно. Как только я поговорю с ним, у меня не будет пути назад. Я оставила сообщение на автоответчике, попросила его позвонить мне.

— Тогда мне лучше повесить трубку, — заторопился Алек.

— Нет, пожалуйста, поговори со мной еще. — Оливия закусила губу, когда в трубке снова повисло молчание.

— Я виделся с Томом, — снова раздался голос Алека. — Нестор просил меня передать тебе, что сожалеет о своем поведении и что он с радостью возобновит уроки.

— Правда? Замечательно. Спасибо тебе. Оливия закрыла глаза.

— О господи, Пола удар хватит, когда он увидит, что я занимаюсь витражами.

— Почему?

Оливия крепче сжала трубку. Она забыла, что Алек не знает всей истории, и сболтнула лишнего.

— У меня нет способностей, — вывернулась она. — Пол решит, что я даром теряю время.

— Если ты занимаешься тем, что доставляет тебе удовольствие, значит, ты не напрасно тратишь время. — После долгого молчания Алек заговорил снова: — Если ты не встречаешься с Полом завтра вечером, то можешь заехать к нам и взять то, что тебе нужно.

— Спасибо. — Но Оливия была уверена, что вечер наверняка проведет с Полом. Она должна это сделать. Неожиданно ей захотелось раздвоиться. — Алек, ты был самым лучшим моим другом.

— Ты говоришь так, будто мы никогда больше не увидимся.

— Нет, я не хочу, чтобы так случилось. — Оливия знала, что не сможет поступить иначе, ей придется прекратить встречи с Алеком. Это было слишком опасно. Она станет делиться с ним самым сокровенным, хотя ей следовало довериться Полу. Она станет сравнивать Алека и Пола, а в этом кроетс