«Летом сорок первого»

Harry Games

Георгий Свиридов Летом сорок первого

Глава первая

1

Борис Степанов, вытерев замасленные руки грязной ветошью, скомкал ее в широких ладонях, как лепил зимою из снега плотные комки, и издали запустил в замызганный фанерный ящик с прибитыми по бокам ручками, служивший в цеху урною. И не попал. Комок ударился о край ящика и упал на чистый цементный пол.

Степанов криво усмехнулся. Не везет так не везет! Направился к ящику, поднял ветошь и сверху силою швырнул вниз, на груду мусора. Второе воскресенье пропадает! Да какое! Теплое! Солнечное! Какая ему, Борису, радость, что завтра, опять в постылый понедельник, предоставляется положенный по закону отгул. Век бы их не видать, эти отгулы по понедельникам! Скукотища полная и беспросветная. Все вокруг тебя трудятся, нигде никого, друзья кто на работе, а кто на учебе, дома пусто, а ты, в единственном числе, как буржуйский фон-барон, отдыхаешь. Да и какой, скажите на милость, тут тебе, к чертям собачьим, отдых, когда от одиночества на душе кошки скребут? Борис с детства привык быть на людях и среди людей. И в работе и в праздники.

А солнце, как бы дразня Бориса, весело пробивалось сквозь грязные стекла и в открытые проемы широких окон щедро слало желтые лучи, отражалось на металле станков, агрегатов и заливало просторный цех летней теплотою, дразнящей свежестью и чем-то еще другим, таким неповторимым, знакомым и манящим.

Всегда шумный и гулкий людный цех тяжелых шланговых кабелей – самый крупный на столичном заводе «Электрокабель» и, несомненно, самый важный, – в воскресенье казался осиротелым, уныло пустым. Станки не работали, люди отдыхали, и только они, бригада электриков, вкалывали в пустом цеху. Проводили плановую проверку всей сложной цепи подачи электроэнергии, системы автоматики, переключений, работу счетчиков и датчиков, приборных щитков, всевозможных электроприборов и электромоторов, которыми густо напичкан этот крупный цех. Одним словом – профилактика. Работенки, конечно, хватает. И она нужна, эта плановая профилактика, он, Борис, спорить не собирается. Вкалывает не хуже других, как говорится, без дураков. А как же иначе? Электрики на заводе – главные специалисты. Без них ни туды и ни сюды. Старый мастер, в молодости лихой буденовец, ныне главный специалист, дядя Миша, так тот напрямую утверждает, электрик с образованием, что в цеху «живой бог»: он только дотронется руками, и оживают машины, загорается свет в лампочках.

Дядя Миша умеет умно говорить. У него и кличка соответствующая – Философ. А он на то не обижается. «Философы, – говорит, – всегда на самой передовой линии жизни действуют, потому как в любом деле мозгами своими главный смысл первыми понять умеют и раскрывают его популярными словами другим». Его интересно слушать. Многое он знает и умеет, много повидал за свою большую жизнь. По годам он вдвое старше Бориса. Почти полвека прожил, да каких! «Вся живая история нашего века, – говорит, – прошла через мои руки». И точно. Мальчишкою в девятьсот пятом был с отцом на баррикадах на Красной Пресне, пулей в плечо ранили, и с тех пор рубец красной меткою остался. А в семнадцатом штурмовал Кремль в отряде Замоскворечья, выбивая из него белогвардейцев. Участвовал в первой Первомайской демонстрации на Красной площади, видел и слушал Ленина. Потом, в Гражданскую, был в Первой Конной, которой командовал Семен Буденный. Орденом Боевого Красного Знамени награжден. С тех пор дядя Миша усы носит, как ихний командарм, только они у старого мастера не черные, а рыжие, чуть подпалены махрою, но торчат в обе стороны геройски. Бил Деникина и банду Махно, штурмовал Перекоп, добивал Врангеля у самого Черного моря, потом громил басмачей в Средней Азии. А потом работал и учился... Как начнет рассказывать о боевых походах, да о разных случаях, какие там приключались, заслушаешься.

А у него, у Бориса Степанова, что? Двадцать два скоро стукнет и никаких героических дел в биографии. Обидно даже, что народился поздно, когда все главные события века прошли и победно завершились без его личного участия. Война с фашистами в Испании прошла без него. А на финскую войну, которая недавно кончилась, как он ни старался, не взяли. Комиссар родного Дзержинского района даже отругал Бориса: «Понимать должен сам, что бронь просто так не дают, а лишь тем, кто на важной государственной работе находится. Ваш завод, – сказал комиссар, – спецзадание выполняет, которое имеет оборонное, я бы сказал, стратегическое значение! Без ваших силовых кабелей ни метро не запустишь, ни крупного боевого корабля не оснастишь! Соображать надо, молодой человек».

Он, Борис Степанов, соображает и давно готовит себя. Не может быть такого, чтобы и на его долю не выпало счастья сражаться за Родину. Еще мальчишкою, когда в электромеханический техникум поступил, как-то на уроке истории самостоятельно раскладку сделал на первую половину века по прошедшим уже войнам – японская, Первая мировая, Гражданская, опять с японцами на Дальнем Востоке, гражданская в Испании, сражение у озера Хасан, в Монголии на Халхин-Голе с самураями, освободительный поход в Западную Украину и Белоруссию и финская. И выходило у него, что чуть ли не через каждые четыре-пять лет происходили военные действия. Так что впереди, судя по всему, по его раскладке, в ближайшие годы у него есть возможность попасть в боевую обстановку и проявить себя.

О своих теоретических исторических выкладках он никому на говорил, разве что своему закадычному дружку Сергею Закомолдину, по прозвищу Сережка с Арбата, с которым подружился с первых же дней учебы в техникуме. Они всегда и везде бывали вместе. И на лекциях, и на тренировках, и на отдыхе. И нравилась им лишь одна девушка – гимнастка Татьяна, с которой они ходили в кино, на танцы. Оба любили бокс, плавание, лыжи. И еще – книги про войну и кино. Только у Сереги лучше шли успехи на ринге, он потом стал чемпионом Москвы, а у Бориса на лыжне, он показывал лучшее время на дистанции в десять километров (быстрее его никто во всем родном Дзержинском районе столицы не пробегал десятикилометровку), стал перворазрядником и метил в мастера спорта. Степанова включили кандидатом в сборную Москвы, его приглашали на тренировочные сборы, где он тренировался рядом со знаменитыми лыжниками страны, и на прикидках ничего, тягался на равных, только вот на финише они его обходили. Как говорили тренеры, у Бориса есть природный талант лыжника, но еще не выработалась скоростная выносливость, умение выложить себя на последних метрах.

Вот эту самую скоростную выносливость он теперь и вырабатывает в себе. Что бы не делал, а к концу старается подналечь. Если плывет, то последние метры на самой высокой скорости жмет, на какую только он способен. Так и в беге. Даже в ходьбе. И в боксерский зал снова пришел на все летнее время. В боксе-то, как и на лыжне, важны последние минуты. Одним словом, и там и тут есть свой третий решающий раунд. Да и на самой своей работе к концу смены всегда стремится не расслабиться, не предвкушать радость окончания трудового дня, как другие, а берется за самое трудное, самое тяжелое. За что и заслужил особое уважение от старого мастера, главного электрика, дяди Миши. Тот теперь всегда, когда нужно выполнять сложное задание, берет себе в напарники молодого специалиста Степанова. И сегодня они вдвоем ведут всю плановую профилактику в этом крупном цеху, а остальные трудятся в других цехах.

Хлопнула дверь, она и летом на пружине, и вошел дядя Миша. Он уходил в соседний волочильный цех. Там что-то не ладилось на распределительном щитке, запутались хлопцы в схеме и по телефону вызвали дядю Мишу. А он и без схемы знает, куда и как идет напряжение. Сам участвовал в сборке того щитка еще в первую пятилетку, когда проводили генеральную реконструкцию завода и обновляли всю энергосистему.

Дядя Миша ростом не высок, но кряжист, в плечах крепок. Чем-то напоминает Борису учителя по физкультуре в техникуме. Только тот был штангистом и лыжником, а дядя Миша заядлый конник. Он и теперь часто ездит на Беговую, на ипподром. Разбирается в породах лошадей, по одному внешнему виду, по масти и стати, может определить все качества. Одним словом, как шутят ребята, дядя Миша кумекает в лошадях, как и в электромоторах.

– Как, Боря, закончил? – спросил он издали.

– Порядок, как в кавалерии, – ответил Степанов и окинул взглядом электромотор, который, судя по заявке, вчера что-то барахлил, и ему пришлось с утра с ним возиться. – Можете принимать работу.

– Счас поглядим, юноша!

Дядя Миша, водрузив на нос очки в железной оправе, склонился над электромотором, нахмурив густые с проседью брови. Они сошлись у него на переносице, и со стороны казалось, что у главного электрика двое усов: одни под носом, а другие поменьше над носом. Вынув из кармана отвертку, он придирчиво проверил даже то, как закручены винты, нет ли слабинки.

– «“Так-так-так”, – говорит пулеметчик, “так-так-так”, – говорит пулемет», – тихо напевал дядя Миша, по всему видать, довольный работой Степанова. – Ну-ка, Борис, по отцу Николаевич, включи рубильник!

Мотор ожил и заработал четко и ровно, наполняя цех уверенным басовитым гулом. Дядя Миша, склонившись, подставил ладонь к уху, несколько минут вслушивался, словно врач, в работу сердца человека. Он умел по чуть заметным, едва различимым на слух звукам в общем гуле мотора определить состояние его «здоровья» и безошибочно поставить «диагноз», указать на те детали, которые, как он говорил, «поют не влад» и просят человека помочь им.

– Нашел-таки сам! – сказал он наконец довольным тоном.

– Так это ж просто, как раскрыл, все передо мной, как на ладошке. Тут и слепому видно, – немного побравировал Борис, хотя повозиться ему пришлось изрядно, пока это самое он «увидел».

– Не говори, не говори... Что-то вчера, когда цех лихорадило, сменные электрики долго колупались, не решаясь ко мне обратиться, – дядя Миша ласково погладил мотор ладонью, словно потрепал коня по холке. – А ты вот сам в одиночку. Похвально!

– Учился же в техникуме, да и на заводе уже половину первую своей пятилетки завершаю.

– Учатся многие, да выучиваются единицы. – Дядя Миша ласково, как на сына, смотрел на своего любимца. – У тебя светлая голова и руки золотые. Это я без похвальбы скажу тебе. Насмотрелся за годы на заводе я на многих. Если у мастера золотые руки, так дело у него поет, любо смотреть на его работу! Ладится все у него, вроде бы и металл сам ему подсказывает. У него всегда все в полном ажуре, и на своем дежурстве он вроде бы ничего и не делает, покуривает да газетки почитывает.

– И ловит косые взгляды работяг, которые вкалывают, – добавил Борис.

– Не говори, юноша, не говори. Косятся лишь глупцы и тупицы, а настоящие рабочие гордятся таким специалистом. Потому что настоящая его работа на виду у всех: станки крутятся-вертятся, моторы поют дружно. – Дядя Миша сделал паузу, обошел мотор и продолжил уже иным тоном. – Потому что у электрика, у мастера – золотые руки, главная работа проходит вот так, как у нас сегодня, до седьмого пота, в пустом цеху и без свидетелей. А у тяпы-растяпы, так у него не дежурство, а сплошная лихорадка. Уж тут-то он не только косых взглядов, но и не очень ласковых слов наслышится. Моторы барахлят, не работают, рабочие нужных сменных планов не выполняют, рублей семье не зарабатывают, злятся на него, а он, тот горе-мастер, в сплошной запарке, вертится и мается на глазах у всех. И все из-за того, что когда-то что-то не доглядел, недоделал, профилактику проводил кое-как, с пятого на десятое да скользящим взглядом по верхам, поленился лишний часок в воскресенье на заводе побыть в пустом цеху, подумать в одиночестве с моторами наедине, поленился ручки запачкать маслом и сажею, что-то недосмотрел, не заглянул во внутрь, что-то не довинтил, не подтянул. А ток-то электрический, он живой, он вроде воды, что бежит по трубам, да под напором. А может быть, и похлеще, потому что огонь это. Как найдет слабинку, трещинку, плохой контакт, так сразу же и показывает свой норов. Так-то Борис по отцу Николаевич! А ты, «как на ладони все видно»... Ладонь-то разная бывает.

– Спасибо, Михаил Алексеевич, – ответил Борис искренне, – у вас учусь.

– Учись, у меня секретов нет. Только разговор наш еще не кончен, хотя наступает время обеда. – Главный энергетик вынул из нагрудного кармана крупные серебряные часы, щелкнул крышкою: – Как есть скоро полдень.

– Самый длинный день в году и выпал как раз на воскресенье, – в голосе Степанова зазвучали нотки сожаления и трудно было понять, к чему они относятся, то ли к тому, что день самый длинный, то ли к тому, что он попал на воскресенье, скорее, что ко второму.

– День-то исторический, – сказал дядя Миша.

– Чем же он прославлен? – удивился Степанов. – Что-то не помню праздников в такую дату.

– А он знаменит не праздниками, а трагедиями. В этот день, двадцать второго июня, Наполеон начал свой бесславный поход на Россию. В девятнадцатом году в этот день мир узнал о Версальском договоре, согласно которому поверженная Германия признавала свое поражение и лишалась всех своих колоний. А в прошлом сороковом году, в этот же день, в том же самом лесу под Парижем, в том же историческом вагоне торжествовали уже гитлеровцы, а французы подписали акт полной своей капитуляции. Историю знать надо, молодой человек, – назидательно произнес дядя Миша и добавил иным, отечески ласковым тоном. – Учиться дальше надо, Боря. Среднего образования тебе все же маловато. Давай-ка с осени направим документы в университет, или в наш энергетический.

– Надо подумать, – ответил Борис неопределенно.

– Почему так нерешительно?

– Не потяну я, – признался Степанов.

– Ты? Не потянешь? – улыбнулся дядя Миша. – Не смеши! У тебя светлая голова! Молодой, не женатый.

– Да я в другом смысле. Семья у нас, сестренки все младше меня, а работаем мы только с отцом, только две зарплаты в доме, на них еле-еле тянем. – Борис смутился и злился сам на себя на то, что приходится говорить на такую не очень приятную тему, открывать то, что стараются в семье как-то завуалировать от чужих глаз.

– Так я тебе и толкую, что пошлем документы, пошлем от завода. Соображаешь? Заводу нужен специалист, тебя посылаем как в командировку за знаниями, естественно, с сохранением основного заработка, – пояснил дядя Миша, – с дирекцией и парткомом я сам уже все согласовал. Жду лишь твоего согласия.

Борис опешил. Он не ожидал такого поворота. День, который ему казался пропал попусту, поскольку в эти самые минуты в Сокольниках без него проходили боксерские соревнования, а на Москве-реке состоялся заплыв, а потом пройдут лодочные гонки, – этот самый день вдруг засиял всей своей красотой и значимостью.

– Да я, что!.. Разве же против? Со всем, как говорят, своим согласием и радостью! – Борис подскочил, обхватил старого мастера, поднял и закружил. – Сегодня и у меня исторический день, дядя Миша! Спасибо вам!

– Пусти, чертяка окаянный! Задушишь! – Главный энергетик еле высвободился из его цепких рук. – Не меня благодарить надо, а власть нашу народную. Теперь я имею твое согласие и больше ничего не надо, сам со всеми бумагами управлюсь, ты только не теряй времени зря и начинай готовиться к вступительным, чтоб не срезали.

– Сегодня же возьму в библиотеке нужные книги и засяду, – пообещал Борис.

– Сегодня книг не возьмешь, поскольку воскресенье и наша заводская библиотека закрыта. Возьмешь лишь завтра, а списочек книг я тебе уже заготовил, – дядя Миша достал из внутреннего кармана сложенный листок и протянул его Борису. – Тут главные учебники и нужные пособия. А сейчас, юноша, давай-ка устроим перерыв на обед, который нам полагается по закону. У меня в портфеле кое-что есть на зуб.

– И у меня, – сказал Борис. – Мама пирожков с картошкою и капустою напекла, а молока я по дороге купил.

Дядя Миша расстелил газету на скамье и стал выкладывать из портфеля бутерброды с ветчиной, осетриной, сыром, рядом поставил термос. Борис развернул сверток и скромно прибавил свои домашние пирожки, подрумяненные, аппетитные.

– Почему же мы пируем без музыки? Почему радио молчит? – удивился дядя Миша. – Ты выключал его?

– И не включал, – признался Борис, открывая бутылку с молоком.

– Так не годится, радио надо слушать.

– Молодой, исправлюсь, – весело ответил Степанов и, сорвавшись с места, прошелся колесом, разбежался по цеху, подпрыгнул, сделал оборот вперед, потом прошелся на руках, и, вскочив на станок у стены, где висел черный круг репродуктора, воткнул вилку в розетку, и сразу же мелодия военного марша ворвалась в цех. Играл духовой оркестр. Борис поднял руку и, подражая диктору, произнес:

– Внимание! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза! Передаем важное известие! Борис Степанов будет учиться в высшем учебном заведении!

«Совсем еще мальчишка! Ишь чего на радостях вытворяет», – ласково улыбнулся в усы главный энергетик и еще подумал о том, что Степанов чем-то напоминает ему давнего дружка Витьку Орла. Отважный был буденовец! Всю Гражданскую они были вместе, рядом в бою и на отдыхе. Горазд на всякие лихости. А погиб он как-то по-обидному, в самом конце двадцатых, в Средней Азии. Заманили их, группу конников, басмачи в горный кишлак, прямо на засаду. Когда спохватились, поздно было. Приняли ребята неравный бой. А когда два эскадрона, поднятые по тревоге, примчались в тот кишлак, поздно уже было. Лежали они, окровавленные и бездыханные, в пыли, обагряя землю своей кровью, зверски исполосованные и истыканные саблями и ножами. Видно, и мертвых их басмачи не жалели, вымещали на них злобу и ненависть свою... И еще подумал старый буденовец о том, что нынче-то время светлое и мирное, что у Бориса большие перспективы и ждет его жизнь хорошая впереди.

Музыка вдруг оборвалась, смолкла, и, как бы подтверждая слова Бориса, послышался знакомый голос диктора Юрия Левитана. Только звучал он как-то необычно строго, сурово и тревожно.

– Внимание! Внимание! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза. Передаем важное правительственное сообщение.

Борис застыл на месте, полный недоумения и той непонятной тревоги, которая исходила от взволнованного голоса Левитана. К репродуктору спешил и главный энергетик, хмурый и озабоченный. Степанов спрыгнул вниз и стал рядом:

– Что произошло, дядя Миша?

– Тише, – тот поднял вверх указательный палец. – Слушай.

С правительственным заявлением, обращением к советскому народу выступал народный комиссар иностранных дел Вячеслав Молотов. Голос у него был твердый, и в то же время он с трудом скрывал внутреннее волнение. То, что он сообщал, заставило сразу же и дядю Мишу, и Бориса, и миллионы советских людей, застывших у радиоприемников и репродукторов, как-то острее почувствовать свою причастность, свою неразрывную связь с родной землею, со своим государством и всем тем, что зовется кратким и очень емким словом – Родина.

Молотов сообщал, что сегодня на рассвете, в четыре часа, внезапно, вероломно, без объявления войны, бомбардировав Киев, Минск, Львов, Вильнюс, Севастополь и другие города, гитлеровские войска вторглись на территорию нашей страны. Фашистская Германия в одностороннем порядке, без всяких на то поводов со стороны Советского Союза, разорвала мирный договор о ненападении и начала активные военные действия. Пограничные войска и части Красной Армии сдерживают натиск превосходящих сил врага. Бои идут на всем протяжении западной границы, от Балтики до берегов Черного моря...

Борис слушал наркома иностранных дел и мысленно завидовал своему товарищу Сергею Закомолдину, Сережке с Арбата, и невольно признавал его правоту. Тот еще четыре года тому назад, по окончании техникума, звал его, Бориса, с собою идти поступать в московское пограничное училище, утверждая, что быть пограничником – значит находиться на самом переднем крае, на главном рубеже обороны страны. А там всегда есть возможность и отличиться и проявить себя, если, конечно, в твоей груди бьется мужественное сердце орла, а не цыпленка.

Вспомнил он и о письме, которое недавно получил от Сергея. Тот писал, что служит на самой границе, что ездил в Минск на первенство пограничного округа, победил, выиграл все бои и стал чемпионом. И еще Борис думал с завистью о том, что лейтенант Сергей Закомолдин уже восьмой час воюет, проявляет геройство, может быть, гранатой подбил танк или сбил меткими выстрелами самолет, может быть, получил ранение и, перевязанный, продолжает командовать, не покидает окопа – он-то, Борис, хорошо знает дружка! – и старшие начальники, может быть, уже заполняют на его имя ходатайство о награждении боевым орденом... А у него, у Бориса, тут на заводе что? Выполнение важного задания для метро? Нет, на этот раз он приложит все усилия, пройдет все инстанции, но обязательно добьется своего. Надо действовать, действовать с самого первого дня, не тянуть, как было в ту, в финскую, войну. И вслух произнес:

– Хорошо, что завтра у нас отгул.

– Ты... Ты к чему это? – удивился дядя Миша, сосредоточенно размышлявший о чем-то своем.

– С утра в военкомат подамся, в добровольцы, – отчеканил Борис, как о давно решенном деле, не требующем ни согласований, ни разъяснений.

2

Представитель германской торговой фирмы Эрнст Фридрих Каух – так он значился по документам, лежащим во внутреннем кармане пиджака вместе с иностранным паспортом на это же имя, а на самом деле полковник абвера Бертольд Франц Дельбрук, проснулся сразу и, стряхнув остатки сна, расслабившись, некоторое время лежал с закрытыми глазами, вслушиваясь в монотонное постукивание колес на стыках, ощущая мягкое, убаюкивающее покачивание вагона. Поезд Москва – Брест шел на приличной скорости. «До станции еще порядочно», – определил по ходу поезда полковник, имея в виду пограничную станцию и, сладко потянулся, вытягиваясь во всю длину койки. Потом не спеша протянув руку, взял со столика свои старые карманные часы швейцарской фирмы, с которыми он не расставался последние два десятилетия, открыл серебряную крышку и взглянул на циферблат. Стрелки показывали половину третьего. Бертольд Франц Дельбрук улыбнулся, и темный пучок щетины его усов вытянулся под крупным арийским носом. Полковник был доволен собой, вернее, своим жилистым телом, послушным и сильным, своим, как он сам считал, «железным организмом», работающим как часы. Заказал сам себе проснуться в половине третьего – и минута в минуту отлетел сон, точно и слаженно сработал «внутренний будильник».

За вагонным окном начинался новый день, и бледный утренний свет проникал в спальное купе, где единственным пассажиром был полковник. Где-то позади, на востоке, вот-вот выглянет солнце, и его веселые лучи настигнут скорый поезд, который мчался на всех парах, словно спешил догнать уходящую ночь, нырнуть во вчерашний день.

А мысли Бертольда Франца Дельбрука летели быстрее поезда, быстрее солнечных лучей, и он уже видел себя в столице рейха, в которой не был почти десять лет, мысленно представлял, как мчится в черном «оппеле» по чистеньким улицам Берлина, как подъезжает к дому № 74, массивному старинному особняку, где располагалась знаменитая «лисья нора» – резиденция шефа германской военной разведки, начальника абвера адмирала Вильгельма Канариса, как входит в его кабинет и навстречу ему поднимается сам шеф разведки, старый и старший товарищ по службе, с которым они дружили еще в годы Первой мировой войны, так неудачно закончившейся для Германии, и который в трудные послевоенные времена помог ему, Бертольду Францу Дельбруку, кадровому офицеру, связать свою судьбу с немецкой военной разведкой.

Адмирал Канарис знал и уважал его двоюродного дядюшку, известного военного историка Ханса Готлиба Дельбрука, автора знаменитого научного исторического труда «История военного искусства в рамках политической истории», в семи пухлых томах которого давались обширные исторические обзоры, содержащие значительный фактический материал. Дядюшка слыл ярым националистом и умер накануне краха Веймарской республики, так и не дождавшись того, к чему стремился последние годы – торжества германского реваншизма. Тогда на похоронах знаменитого военного историка и состоялась встреча Бертольда с адмиралом, определившая его дальнейшую судьбу.

Бертольд, после поражения кайзеровской Германии, глубоко переживая это поражение, не пошел служить новой республике и, спрятав в шкаф свой парадный воинский мундир с боевыми орденами, решил посвятить себя науке, изучению русской классической, а заодно и военной литературы. Благо в научных университетских кругах имелись семейные связи по линии очень дальнего родственника тезки Бертольда Дельбрука – крупного немецкого языковеда, заложившего основы изучения сравнительного синтаксиса индоевропейских языков, авторитетного специалиста по древней Индии, изучавшего философию ведов, автора «Ведийской хрестоматии». Когда Бертольд начал делать свои первые шаги в науке, дальнего родственника уже давно не было в живых, но его авторитет ученого, его недавние коллеги, дряхлые столпы науки, помогли бравому офицеру, довольно сносно знавшему русский язык, освоиться в новой области, всячески способствовали продвижению по тернистому пути к далеким вершинам. Надо отдать должное и самому Бертольду, поскольку не в его характере было заниматься кое-как, скользить по поверхности. Если он брался за дело, то выполнял его добросовестно. Дельбрук понимал, что сильно отстал от своих сверстников, и потому спешил наверстать упущенное. Для лучшего изучения языка Бертольд завязал знакомства с белоэмигрантами, бежавшими из Советской России, главным образом из числа военных, завел себе и русскую любовницу, молодую княжну, вдову, чьи родители накануне революции успели перевести в немецкие банки свои сбережения, а заодно прихватить с собой весьма солидный, как поговаривали, государственный капитал и жили довольно безбедно. Так что изучение русского, главным образом разговорного, языка, нравов и обычаев шло довольно успешно. Однако встреча с адмиралом Канарисом круто повернула судьбу Дельбрука.

Бертольд, не раздумывая, принял предложение. Он был кадровым военным, с детства впитавшим в себя солдатский дух. Угасшая было мечта о военном реванше снова возродилась в его душе. Он хотел видеть Германию сильным и могучим государством, верил, что самой историей его стране определена высокая миссия: быть преградой на пути азиатских варваров, на пути распространения большевизма. Несколько месяцев подготовки, главным образом по изучению структуры Красной Армии, а также современной жизни в стране, и хмурым осенним вечером с компанией моряков торгового судна Бертольд сошел на берег в шумном Ленинградском порту и к утру, к отплытию, не вернулся на корабль. Капитан судна, тайно занимавшийся контрабандой и одновременно служивший на разведку, не придал этому никакого значения, никуда не заявил, поскольку был заранее предупрежден абвером, спокойно снялся с якоря и ушел в море. Моряки же, судача между собой, решили, что матрос, сбежавший в Россию, был несомненно коммунистом, раз решился на такое.

В тот же вечер, едва сойдя на берег, Бертольд Франц Дельбрук, капитан абвера, имевший документы на матроса второй статьи Курта Поймана, при первой же возможности «откололся» от шумной компании, затерялся в толпе и, выйдя из территории порта, сел на трамвай. Он хорошо изучил по карте недавнюю столицу русской империи, да и рассказы бежавших, в том числе и его недавней возлюбленной, помогли ему ориентироваться в незнакомой обстановке. Сложно было лишь в первые минуты, когда пришлось самостоятельно одному ехать по городу и разговаривать с горожанами. Тут Бертольд напрягался, как на сложнейших экзаменах. Но подготовка у него была вполне солидной, и он успешно выдержал первые испытания, ничем не вызвав подозрения у случайных попутчиков. Они помогли ему быстро найти нужную улицу. Бертольд облегченно вздохнул. А дальше пошло проще. От Литейной, привязавшись к местности, он нашел другую, перпендикулярную, дальше отыскал нужный переулок, старый многоэтажный дом. Убедившись, что за ним нет слежки, вошел в подъезд и, поднявшись на третий этаж, отыскал нужную квартиру, дважды нажал на кнопку звонка. У двери ему пришлось поволноваться. На звонки никто не реагировал. За дверью была тишина. Казалось, что квартира пустая. Наконец, после очередного звонка, послышались шаркающие шаги, дверь чуть приоткрылась, и старческий голос спросил:

– Кто там?

– Не сдаете ли вы студентам комнату? – произнес Бертольд условную фразу. – Мне надо жилье лишь на один семестр.

– Мы вообще никому комнат не сдаем, – ответил старик совсем не условной фразой и, раскрывая дверь, крикнул в глубь коридора: – Аня, это к тебе, наверно?

Бертольд насторожился, отступил на шаг, готовый к любым неожиданностям сунул руку в боковой карман куртки, где лежал пистолет. Но тут, видимо прямо из кухни, в фартуке, показалась моложавая дама приятной наружности и, мило улыбнувшись, сказала:

– Вы насчет комнаты? Нет, комнаты мы не сдаем, а только угол, – улыбнулась, добавила, оглядывая незнакомца. – Если вас устраивает, можете посмотреть. Проходите!

Бертольд вошел, не вынимая руки из кармана куртки. А вдруг засада? Но в квартире, кроме почтенного старика, его старухи и дочери, больше никого не было. Анна увела Бертольда в свою комнату, где пахло духами и еще неуловимым и чем-то приятным, закрыла за собой дверь и сказала:

– У нас оставаться нельзя. Я сейчас проведу вас к друзьям, они, несомненно, вам помогут. – И пояснила: – Они живут недалеко, отсюда всего один квартал.

Родителям своим Анна сказала, что молодому человеку угол не подходит и она сводит его к знакомым, которые временно сдают комнату.

Бертольду ничего другого не оставалось делать, как идти неизвестно к кому. О второй квартире абверовцы почему-то его не предупреждали. Не подвох ли тут? Не ведет ли эта Анна его прямо к чекистам?

За эти первые часы нахождения в чужой ему стране Бертольд больше натерпелся страху, чем за все последующие годы проживания в Советской России. Правда, были, и не раз были довольно неприятные моменты, когда он находился почти на грани полного провала и разоблачения, но и тогда Дельбрук так не волновался, как в те первые часы пребывания в Ленинграде.

Однако все обошлось благополучно. Утром, когда германский торговый корабль отчалил от бетонного пирса Ленинградского порта и взял курс в открытое море, недавний матрос, а теперь скромный советский служащий с паспортом на имя Павла Ивановича Данилова, одетый довольно прилично, но без претензии, находился в купированном вагоне, и поезд увозил его в Москву.

3

С тех осенних дней тридцатого года прошло почти одиннадцать лет, и Бертольд Франц Дельбрук прожил их двойной жизнью. На поверхности, с одной стороны, как личина, была скромная трудовая деятельность Павла Ивановича Данилова, добросовестного служащего небольшого предприятия местной промышленности, чудаковатого холостяка, любителя рыбной ловли, загородных прогулок и лыжных походов, активиста профсоюзного комитета, а с другой стороны, протекала тайная жизнь германского профессионального военного разведчика, специализировавшегося на сборе секретных материалов о Советской Армии, главным образом на ее вооружении, на новых образцах оружия.

Он был хитер и предельно осторожен. Не заводил компрометирующих связей. Никогда не пользовался дважды одним и тем же тайником. Не шел на личный контакт со связными. Выходил на двухстороннюю радиосвязь очень редко и в исключительных случаях, только когда требовалось срочно передать очень важные сведения. У него имелись надежные люди среди железнодорожников, летчиков гражданской авиации и моряков, которые, ничего не подозревая, за скромную плату охотно выполняли пустяковые просьбы и перевозили небольшие продовольственные посылки из столицы нуждающимся «дальним родственникам» и «знакомым», проживающим в приграничных городах или крупных портах. В тех вроде бы открытых посылках всегда имелись тайники, в которых Бертольд и отправлял добытую секретную информацию. А «родственники» и «добрые знакомые» по своим каналам переправляли их дальше, через границу. Бертольд следил за прохождением каждой своей посылки. Если она попадала к адресату, то берлинская радиостанция в субботу в ноль часов тридцать минут обязательно передавала эстрадный концерт для немцев, проживающих в Латинский Америке, и начинала его со старинных народных песен. А если в концерте звучала еще и немецкая классическая органная музыка, то она обозначала похвалу высокого начальства.

Бертольд был на хорошем счету у руководства. Он получал очередные звания по службе, был награжден правительственными орденами, крестом с дубовыми листьями. В берлинском банке ежемесячно откладывалось на его личный счет жалованье и денежные вознаграждения за особо ценные сообщения.

Однако в последние годы начало твориться что-то непонятное. Без предупреждения из центра на него вдруг вышли работники посольства. И не представители военной разведки, а имперской службы безопасности, подчиненной непосредственно рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру. Условились о связях, тайниках, Бертольд Франц Дельбрук передал, вернее, положил в тайник, добытые секретные сведения об испытаниях на военном полигоне новых противотанковых орудий. Через некоторое время в условном месте в телефонной будке Главного телеграфа, рядом с телефоном-автоматом с правой стороны на стене он увидел цифры «44», начертанные угольным карандашом вроде бы торопливо и небрежно, отчего они походили на эсэсовский знак, изображающий спаренные зигзаги молний. Условный знак обозначал, что «товар» принят. Бертольд вернулся домой в хорошем настроении. Риска, конечно, больше, зато стопроцентная уверенность, что сведения попали к адресату. Прошла неделя, вторая, месяц, Дельбрук напрасно настраивал ночью свой радиоприемник на волну Берлина. Радиостанция, как обычно, транслировала эстрадный концерт для немцев, проживающих в Латинской Америке, но не только не начинала его со старинных народных песен, но ни в середине, ни в конце они не зазвучали.

Озадаченный Бертольд запросил условным сигналом своих «почтальонов» из посольства о судьбе «товара», и получил утвердительный ответ, что, мол, все в порядке и ждем новых «посылок». Со второй важной военной информацией произошло то же самое. Бертольду с большим трудом и риском удалось узнать, что русские, после поражения в воздушных боях в небе Испании, срочно разработали новый тип истребителя, вооружив его не только, как раньше было, пулеметом, а еще и скорострельной пушкой, Дельбрук, естественно, ожидал похвалы за усердие. Но в радиоконцертах не только не зазвучала классическая органная музыка, но даже не запели народных песен. Обеспокоенный таким положением, Бертольд в условный час ночью вышел в эфир и сам отстучал запрос.

Ответ пришел очень скоро и через тех же людей посольства. Условным знаком они предлагали срочно посетить Донской монастырь и заглянуть в тайник. Бертольд тут же отправился в назначенное место и, соблюдая меры предосторожности, взял из тайника обыкновенную потертую спичечную коробку, внутри которой лежало послание. Дома он развернул послание – крохотную бумажку с рядами цифр, – расшифровал ее. Послание было кратким и начальственно сухим: его просили напрасно не беспокоить пустыми запросами высокое начальство и добавляли, что долг каждого немца, где бы он ни находился, служить родине и фюреру.

Бертольд сжег послание и, разминая пальцами пепел, думал о том, что у могучего абвера появилась не менее могущественная конкурирующая фирма в образе эсэсовской имперской службы безопасности, которая, помимо политической разведки, видимо, стремится прибрать к рукам и сугубо военную. Ему стало тоскливо и одиноко. Потянуло домой, захотелось подышать воздухом родины, увидеть и понять современную жизнь рейха, о которой он имел весьма смутные представления, хотелось во всем разобраться самому. Да к тому же положение его в России становилось небезопасным. Дельбрук, хотя и не имел прямых доказательств, но остро чувствовал, что вокруг него стягивается невидимое пока кольцо, что оно постепенно сужается и вот-вот захлестнет, как веревочная петля. Ночами он просыпался в поту, и ему мерещилось, что за окном мелькают тени людей. Притаившись, сжимая пистолет, ждал, что в дверь забарабанят, требуя отворить...

Бертольд в первое же воскресенье сел на электричку, отправился за город, в лес и, выйдя в эфир, отстучал шифровку с запросом на возвращение «ввиду плохого состояния здоровья». Ответ, к его удивлению, пришел незамедлительно, те же люди посольства снабдили его нужными проездными документами и заграничным паспортом на имя Эрнста Фридриха Кауха, представителя германской торговой фирмы.

Бертольд Франц Дельбрук не был бы Дельбруком, если бы не понимал главного: возвращаться с пустыми руками в свой фатерланд означало для абверовца то же самое, что самому себе подписать приказ об увольнении со службы. А Бертольд мечтал о карьере, поскольку был не лишен тщеславия.

И он возвращался не с пустыми руками. Ему удалось узнать о новом секретном изобретении русских, добыть и снимки этого оружия, принципиально нового и очень грозного...

Бертольд Франц Дельбрук имел все основания быть довольным собой. За окном вагона начинался рассвет нового дня. Поезд все так же спешил на запад, мерно постукивая колесами, отмеряя последние десятки километров до пограничной станции. «Пора вставать, – решил Бертольд и еще раз потянулся на койке, – сделать гимнастику, размяться, потом побриться, умыться и привести себя в порядок». Он снова открыл крышку своих швейцарских часов. Стрелки показывали ровно три часа...

4

В это же самое время посмотрел на свои часы и лейтенант Людвиг Шварцкопф, одетый в форму майора советской армии с черными петлицами инженерных войск, командир диверсионной группы, тайно заброшенной прошлой ночью в тыл к русским. Людвиг знал, что в приграничные районы засланы, кроме его людей, и другие абвергруппы со специальными заданиями: производить диверсии на железных дорогах, нарушать телефонную и телеграфную связь, выводить из строя мосты, водокачки, уничтожать командный состав Красной Армии, наводить панику.

Его солдаты, одетые в красноармейскую форму и тоже с петлицами инженерных войск, уже прилично потрудились: подпилили и свалили телеграфные столбы главной линии связи с центром, обрезали и сняли провода, устроили завалы на шоссе, повалив на него крупные деревья, и заминировали железную дорогу. Однако взрывать ее, начинать активные действия, лейтенант не решался. Он ждал условного сигнала. В лесу, неподалеку от полотна железной дороги, он и его люди дежурили у включенной рации.

– Приближается пассажирский поезд, – доложили наблюдатели.

Но Людвиг Шварцкопф хорошо знал приказ начальства, запрещавший совершать диверсии и убийства до поступления условного сигнала. Он помнил, как печально сложилась судьба его друга, обер-лейтенанта Иоганна Зальца, который поторопился выполнить задание, находясь в тылу французских войск, а срок начала войны, начала вторжения вдруг был перенесен. За свою поспешность Иоганн заплатил жизнью...

В небе послышался гул самолетов. Диверсанты подняли головы, всматриваясь в звездное небо, по которому на большой высоте двигались с зажженными бортовыми огнями, соблюдая дистанию, десятки крылатых машин.

– Наши, – тихо и радостно произнес солдат, стоявший рядом с лейтенантом. – Бомбардировщики двухмоторные.

– Юнкерсы, – добавил второй, – война начинается, гер лейтенант!

Радист поднял руку, призывая к тишине, потом, склонившись над рацией, придавил ладонями наушники. Все разом притихли. Поезд, постукивавший колесами, попыхивавший дымком из трубы паровоза, вынырнул из-за поворота, быстро приближаясь, и, мчался уже по высокой насыпи по рельсам, под которыми таилась взрывчатка.

– Есть сигнал, гер лейтенант! – выкрикнул радист. – Есть сигнал!

– Включай! – резко приказал Шварцкопф диверсанту, застывшему возле «адской машины». – Упустим!

В следующую секунду в середине состава, как раз под спальным вагоном, в третьем купе которого Бертольд Франц Дельбрук, довольный собою, начал взмахивать руками и приседать, выполняя упражнения утренней гимнастики, вспыхнул ослепительно яркий сноп огня, вагон странно дернулся, переломился, затем раздался оглушительный взрыв, потом треск, грохот, скрежет металла...

– Есть первый эшелон! – весело сказал Людвиг Шварцкопф, открывая счет диверсионным актам.

Разве мог командир абвергруппы предположить, что, пуская под откос пассажирский поезд, он наносит урон не только русским, но и своему фатерланду, выбивая из рядов абвера опытного разведчика, перечеркивая его многочисленную работу и уничтожая выкраденный им важный государственный секрет. Ведь опытная установка многоствольной реактивной артиллерии, при испытаниях на подмосковном полигоне первым же залпом заявила о рождении нового могучего оружия... Когда им, немцам, удастся заполучить то, что было так легко и быстро уничтожено лейтенантом Шварцкопфом?

Глава вторая

1

Лес стоял вокруг сумрачно-темный, малознакомый и в то же время спасительно родной. Он укрыл их, приняв в свою чащу, спрятав от врагов. Как они добежали сюда, как забрались в спасительные дебри, Сергей не помнил. Но, главное, добежали, вырвались из огненного кольца. А точнее – прорвались. Даже не верилось, что остались живы. И как будто бы попали сразу в другой мир, в другую жизнь, в прошлую довоенную жизнь. Во вчерашний день. Без грохота артиллерийской канонады, без оглушительных разрывов авиационных бомб и гулкой трескотни пулеметных и винтовочных выстрелов, криков команды и стонов раненых... Все осталось где-то там, позади, словно ничего подобного и не было. Исчезло, словно кошмарный сон. Сергей так и подумал «словно кошмарный сон». Дался ему этот сон!

Сергей криво усмехнулся и мысленно ругнул сам себя. Мальчишкa! Двадцать два года от роду, в зеленых петлицах алеют лейтенантские кубари, вторую неделю находится в сплошном огненном вихре, хлебнул войны, что называется, под завязку и все еще не разучился думать черт знает о чем. Пора, давно пора бы стать серьезнее. Никакого кошмарного сна не было, и он ему никогда не снился. А была самая что ни на есть отвратительная кошмарная явь, о которой и вспоминать не хочется. Но он, Сергей Закомолдин, лейтенант пограничных войск, помнит все, каждый день и каждый час, начиная с того кошмарного июньского воскресного рассвета...

Закомолдин вытер ладонью пересохшие губы. Во рту стояла неприятная горьковатая сухость, чем-то похожая на ту, какая обычно возникала у него к концу долгой напряженной тренировки, или перед финишем на марш-броске, или в последнем третьем раунде боксерского боя. Только здесь не было угла ринга с табуреткою и с подушкою, на которую можно опереться спиною, и каната, толстого белого, на который можно было бы опустить уставшие руки. Не было и тренера, который протянул бы кружку с водою, да вытер бы лицо влажным полотенцем. И дал бы совет, как дальше вести поединок. Как одолеть противника и закончить бой в свою пользу. Ему, тренеру, со стороны виднее, он уловит и сильные и слабые стороны соперника, может быстро оценить обстановку и найти пути к победе...

Сергей заставил себя приподняться с земли. Подтянул ноги и, опершись о мшаник, сел, откинувшись телом на шершавый ствол сосны. Вокруг стояла упоительная тишина, какая только может быть в глухом лесу, и она, после бесконечного грохота разрывов и лихорадочной стрельбы, казалась ему гнетущей и тревожной. Он чутко и напряженно вслушивался, стараясь уловить еле заметные признаки опасности. Но вокруг было тихо, и только изредка перешептывались кроны деревьев, когда поверху пробегал легкий ветерок. Сергей сел ровнее и продолжал нервно вслушиваться. Голова его, отяжелевшая от бессонных ночей, от боя, словно с похмелья, клонилась к земле, глаза сами собой узились, готовые закрыться, и ему очень хотелось снова повалиться на землю и лежать, лежать до команды «подъем». Хотелось, чтобы рядом находился кто-то, старший по годам и званию, чтобы он взял на себя все заботы и командирские обязанности. Но Сергей Закомолдин знал, что рядом нет никого старшего. Нет и тренера. А бой идет не боксерский и не на ринге, а самый настоящий, без перерывов на раунды, и никто ему сейчас не подаст совета и наставлений, всю ответственность надо принимать на себя. Вместе с ним вырвалось несколько пограничников, и они, обессиленные и уставшие, едва он подал команду, вернее, выдохнул слово «привал», попадали на траву, повалились под кусты...

Закомолдин сидел с закрытыми глазами, вслушиваясь в убаюкивающую тишину леса, и в странном полусне, полузабытьи, как в зыбком тумане, воскресало все то, что с ними произошло всего каких-то несколько часов тому назад, когда пограничники пошли на отчаянный прорыв. Их было около двухсот бойцов, измученных боями. Командовал прорывом сам майор Курзанов, командир пограничного отряда. Уже не было у них ни пушки, ни пулеметов, да и патронов осталось несколько сотен, по дюжине на винтовку. Лейтенант Закомолдин со своей группой прикрывал отход. Все, что случилось прошлой ничью, вернее, после полуночи, когда по сигналу майора пограничники ринулись на прорыв, сплошным горячим туманом плыло в сознании Закомолдина, и, по всей вероятности, нужно время, чтобы восстановить в памяти все детали, всю цепь событий, припомнить все пережитые подробности и разобраться в них. Но эти детали и подробности сейчас его мало интересовали. Он счастливо думал о главном: прорыв удался, они вырвались из кольца. Это главное для него было бесспорным. Одолели заслоны, сломили сопротивление и с боем, с ходу преодолев шоссе, по которому нескончаемым потоком двигались фашистские войска, пробились к спасительному лесному массиву, который, как он знал по картам, тянулся на сотни километров на север и на восток. Военное счастье улыбнулось им. В последние мгновения и его, Закомолдина, сильно поредевшая группа прикрытия, успела перемахнуть через шоссе, одолела огненный барьер...

Сергей отчетливо помнит пульсирующие трассы, которые многочисленными линиями перечертили ночную темноту, и ослепительно яркий свет ракет, осветивших все вокруг до мельчайшей травиночки, и безысходное состояние, пережитое им в те критические минуты, пока из последних сил преодолевал заросли кустарника и углублялся в спасительную темноту леса, надеясь за деревьями укрыться от жалящей паутины огненных трасс. Бежал в темноте, как слепой, на ощупь, вытянув руку, падал, поспешно вставал и спотыкался о корни, пни, продирался сквозь заросли жестокого ельника и кусты можжевельника, натыкался на стволы, на колючие ветви. Рядом бежали те, кому удалось прорваться... А сердце бухало в груди, стучало кровью в висках, повторяя одно-единственное слово: жив! жив! жив!.. Спасся!.. Спасся! Не подкосило осколком, хотя вокруг грохотала и дыбилась от разрывов земля, уберегся и от пули, хотя они роем проносились совсем рядом, порой обдавая мгновенной жуткой теплотой разогретого металла... Только радости почему-то он никакой не испытывал, ее было совсем мало, а в его возбужденном сознании жила, заглушая собою, придавливая все другие чувства, одна занозисто острая боль огромного несчастья, одной большой непоправимой беды, которая обрушилась на заставы, на пограничный отряд, на другие отряды и воинские части, а они не смогли удержать границу в неприкосновенности и пустили эту самую большую беду в глубь своей страны... Того, что случилось, почему-то никто никогда даже и не пытался предвидеть.

А надо было бы предвидеть и такое. Но не хотели. Даже мысли не допускали и пресекали возможность обсуждения такого варианта военных действий. Закомолдин никогда не забудет, как его публично, в назидание другим молодым командирам, отчитал комиссар отряда Телужин только за то, что Сергей осмелился на командирских занятиях, по своей наивной простоте, задать волновавший его вопрос: «А как действовать взводу, если противнику все же удастся вклиниться на нашу территорию?» Воевать собирались только на сопредельной стороне, на чужой земле. Об этом говорили, к этому готовились и об этом пели в строевой песне: «И на вражьей земле мы врага разгромим...»

Но судьба распорядилась по-иному. Вторую неделю воюем и все пока на своей земле. Как ни крути, как ни верти, а выходит одно, что самая большая беда именно там и подстерегает нас, людей, где мы ее меньше всего ожидаем.

Только эту простую истину щепетильный в мелочах капитан Телужин никогда не узнает. Он погиб в первом неравном бою. Два часа он сдерживал бешеный натиск гитлеровцев, не подпускал их к мосту, метко поражая врагов очередями станкового пулемета «максим». Подходы к небольшому мосту, да и сам мост был усеян трупами вражеских солдат.

Комиссар считался в погранотряде одним из самых метких пулеметчиков, он и на соревнованиях в округе всегда выходил в призовую тройку. Телужин умел «максимом» не только снайперски поражать цели, но еще и разговаривать, вернее, передавать сведения по азбуке Морзе, как заправский телеграфист: та-та, та-та-та, точка-тире, точка-тире... Он со стрельбища, которое находилось неподалеку от казарм, от дома, где жили семьи командиров, передавал привет Нине, своей жене, называл пограничника, отличившегося в выполнении упражнений, лучше всех поразившего мишени. А когда бойцы возвращались, то их встречала Нина, смуглолицая улыбчивая женщина, красавица и умница, гордость погранотряда, чемпионка Западного округа по кроссу и бегу на средние дистанции, в нее были открыто или тайно влюблены чуть ли не все командиры, а о бойцах и говорить нечего. Нина с приветливою улыбкою встречала и подносила букет цветов именно тому, у кого сегодня был самый лучший результат. Пограничники каждый раз приятно удивлялись. Как она смогла догадаться? Как она узнала итоги стрельб? Тайна раскрылась буквально перед самой войной, когда в отряд прибыло пополнение. Один молодой боец, знавший азбуку Морзе, расшифровал сигналы комиссара, прочел его «письмо»...

Гитлеровцы сосредоточили огонь на пулеметчике. Но пулемет всякий раз оживал, когда они поднимались в очередную атаку, лезли на мост. Комиссар, дважды раненый, руководил боем, бил и бил короткими очередями, прощался со своей женой, приказывал и уговаривал ее, отстукивая очередями только одно слово: У-х-о-д-и... У-х-о-д-и... У-х-о-д-и...

Но Нина никуда не ушла. Она находилась рядом, в соседнем окопе, перевязывала раненых и сама стреляла из винтовки. А когда пулемет комиссара замолк, она, невзирая на опасность, под пулями бросилась к мужу. «Максим» молчал лишь считанные минуты. И заговорил снова, бил по наседавшим врагам, заставляя их откатываться назад, залегать, отползать. Захватить мост через речушку с ходу и выйти в тыл пограничному отряду гитлеровцам не удалось. Мост они взяли только тогда, когда подошла подмога: два бронетранспортера и танк. Немецкий танк, выйдя к мосту, из пушки в упор расстрелял отважную пулеметчицу. Но и танк дальше моста не прошел. Едва он приблизился к окопу, как навстречу ему поднялся истекающий кровью старшина Ефремов, который не раз получал из рук Нины букеты цветов, который вместе с нею защищал честь отряда на окружных соревнованиях по легкой атлетике, поднялся со связкою гранат, торопливо стянутых солдатским ремнем...

Не прорвавшись через мост, гитлеровцы навели переправу на полкилометра ниже по течению и стали наступать на военный городок с севера, на правом фланге от дубовой рощи. Но их встретили и там. Лейтенант Закомолдин находился на чердаке двухэтажного кирпичного здания казармы и оттуда, сверху, простреливал пулеметным и ружейным огнем все подходы к городку. Вначале это давало определенное преимущество пограничникам. А потом немцы подкатили пушки...

2

Сергей Закомолдин с усилием открыл глаза, и воспоминание первого боя исчезло. Его настороженный слух, уже привыкший к робкой тишине леса, различал множество мелких невнятных шорохов и звуков, но они не несли с собой ничего подозрительного. Обычные звуки, порожденные лесной жизнью. Где-то пискнула мышь, сорвалась и упала пересохшая ветка, весело возилась в гнезде птичья мелкота, да в вышине поблизости работящий дятел выстукивал свою морзянку, которая, как казалось Сергею, перекликалась и передавала в глушь леса тревожные телеграммы о далекой, еле слышной, не утихающей стрельбе. Где-то в глубине застучал второй дятел, и Сергею показалось, что тот, приняв сигналы от первого, передавал тревогу дальше, предостерегая лесных жителей об опасности. Эти сигналы об опасности воспринимал и Сергей своим сердцем. Но сколько бы Закомолдин настороженно не прислушивался, стараясь определить характер далекой стрельбы, глухие чуть слышные звуки как-то незаметно сливались в один бесконечно монотонный и ровный шум в вершинах, порожденный волнообразными порывами ветерка. Да и сам перестук дятлов успокаивал утомительным однообразием, ровным и бесхитростным, если к нему повнимательнее прислушаться.

Пограничников со всех сторон обступали высоченные деревья. Внизу простирался узорчатый ярус кленов, лип и вязов. Кое-где мягко голубели гладкие стволы осин. Выше этого яруса поднимались, словно колонны, сосны с прямыми могучими медными стволами, темные ели с пикообразными верхушками, кряжистые дубы с раскидистыми и узловатыми, как натруженные руки, ветвями. Солнце поднялось над лесом, наполняя все вокруг мягким и теплым светом. Утро вступало в свои права.

Надо было что-то предпринимать. Но что именно, Закомолдин не знал. Лес их спрятал, укрыл от врага, но не приносил спасения, а вселял тревогу. Сейчас Закомолдин ясно понимал, что они не догоняли свой отряд, а скорее всего ночью в темноте ушли совсем в другую сторону. В какую именно, он не знал, это еще ему предстояло выяснить. Сергей усмехнулся. А как выяснить, если у него под рукою нет никакой карты и местность совсем незнакомая. Знал он лишь одно: если двигаться прямо на восток, то можно выбраться в соседнюю Гомельскую область, а к северу – в Минскую. Запомнил по административной карте республики, которая висела ни стене в штабе погранотряда. Ни разу, ни на одном командирском занятии они не разбирали возможные военные действия на своей территории, в своем лесном массиве, который раскинулся огромным зеленым пятном на карте, не прорабатывали способы передвижения, не изучали дорог, не обращали внимания на реки и речушки, на возможности наведения переправ, на озера и болота, не интересовался он и названиями сел и лесных хуторов, которые располагались в глубине района, как считалось, в «глубоком» тылу пограничного отряда, уделял основное внимание лишь населенным пунктам, расположенным на границе и в полосе, непосредственно прилегающей к ней. И сейчас Закомолдин, напрягая свою память, пытался мысленно воскресить перед собой карту своего недавнего тыла, но кроме отрывочных и бессвязных воспоминаний, ничего цельного вспомнить не мог.

Да и что он мог вспомнить, если последних два мирных месяца у него пролетели как в тумане, когда каждый день и час спрессован до предела, когда одно мероприятие следует за другим. Много времени отняла и подготовка личного состава к инспекторской проверке по строевой и физической подготовке, когда под палящим солнцем часами общим строем и по группам маршировали по плацу, добиваясь идеальной слаженности и четкости движения подразделений, поворотов, разворотов, с оружием и без него, с полной армейской выкладкой и в парадном построении. Как радовались бойцы и командиры, когда получали высокую оценку! Потом его, Закомолдина, вызвали в округ на тренировочные сборы, затем он принимал участие в личных соревнованиях. Выиграл все бои и к званию чемпиона Москвы присовокупил титул первой перчатки Западного пограничного округа в среднем весе. Закомолдина включили в состав сборной округа и он мог, изъяви только хоть малейшее желание, остаться в Минске и тренироваться к всесоюзному первенству. Но Сергей не остался, несмотря на уговоры спортивного начальства, поспешил в свой погранотряд, к своим бойцам, договорившись, что в первых же числах июля его вызовут на длительный тренировочный сбор. А до начала войны оставались считанные дни. Если б только он знал, что произойдет, если б только и другие знали, то, может быть, первые часы, первые дни сложились бы по-иному...

Впрочем, если уж говорить откровенно, то знали и предполагали. Донесения с границы поступали самые тревожные. С наблюдательных вышек видели, что у границы концентрируются германские воинские подразделения. Участились случаи нарушения границы. Немецкие самолеты почти ежедневно совершали разведочные облеты, углубляясь на значительное расстояние в глубь пограничного округа. Но от пограничников требовали лишь одного: не поддаваться на провокации! Не поддаваться, не отвечать огнем, не сбивать... На политзанятиях зачитывали заявление ТАСС, опубликованное в «Правде» 14 июня, в котором подтверждалось намерение нашего правительства неуклонно соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, подчеркивалось, что слухи о близкой войне распускают враги, которые стремятся столкнуть нас с немцами...

В субботу, в последнюю мирную субботу, когда войска немецкой армии, как теперь стало ясно, делали последние приготовления к нападению, в гарнизоне протекала обычная жизнь по неизменному распорядку. Субботний вечер для Закомолдина был особенным. Его, чемпиона округа, чествовали. Торжество проходило в гарнизонном клубе перед началом киносеанса. Командир Краснознаменного пограничного отряда майор Курзанов, обычно немногословный и начальственно сдержанный, произнес короткую речь о значении физической культуры и спорта для повышения боевой и политической подготовки, сказал много теплых слов в адрес чемпиона округа, каких Закомолдин от него никогда до этого не слышал, и Сергей смущенно покраснел от похвалы. Потом молодого лейтенанта вызвали на сцену, где под аплодисменты майор Курзанов, от имени командования пограничных войск, вручил ему именное командирское оружие, а смуглолицая сияющая Нина, жена комиссара, преподнесла букет цветов, тихо и доверительно шепнув ему:

– Сереженька, так держать! Молодчина ты!..

От этих слов у него голова пошла кругом. Нина ему нравилась. Он был на седьмом небе. Запомнился Закомолдину и фильм, который показывали в тот последний вечер. Назывался он «Ветер с Востока». Название врезалось Сергею в память. На экране наши боевые части, отразив нападение, перешли в наступление, громили врага на его земле. Никто и не подозревал, что через несколько часов начнется «ураган с Запада» и развернутся события, совершенно противоположные бравурному содержанию кинокартины. Но тогда, едва промелькнули последние кадры, на сцену поднялся комиссар и, освещенный лучом прожектора, поднял руку со сжатым кулаком и громко произнес:

– Вот так и только так будем воевать, товарищи!

Его слова потонули в гуле оваций.

Из клуба Закомолдин, окруженный друзьями, двинулся к себе. Но отметить, вернее, обмыть награду не успели. В командирское общежитие, где размещались в основном холостяки, прибежал посыльный:

– Срочно в штаб!

В помещении штаба собрался командный состав. В нервном, возбужденном состоянии ходили из комнаты в комнату, обсуждая вполголоса кризисную обстановку. Из второй погранзаставы поступило тревожное сообщение: с сопредельной стороны появился перебежчик. Около двадцати двух часов пограничный наряд заметил, что к берегу реки подбежал мужчина и, не раздеваясь, в одежде, бросился в воду и поплыл к нашему берегу. Его тут же стали обстреливать, но он, притворяясь убитым, нырнул и благополучно достиг нашего берега. Здесь он был задержан пограничниками. Он потребовал, чтобы его как можно скорее доставили к «пану начальнику». Пограничники вызвали тревожную группу. Перебежчика доставили на заставу. Там он сообщил начальнику:

– В четыре часа утра немцы перейдут Буг. Переправу они будут наводить у старого шоссе, там, где был паром, а другую у Большого камня.

– А ты не врешь? – строго спросил начальник заставы. – Может, тебя специально к нам подослали?

– Убейте меня, пан начальник, если не верите, я в ваших руках. Долго вам ждать не надо, чтоб проверить, правду я сказал или нет. – И перебежчик добавил, что он солдат старой царской армии, воевал с немцами в ту войну, как и все поляки, ненавидит гитлеровцев и потому, как только узнал о времени нападения фашистов на нашу страну – у него в доме расквартировались два офицера, – тут же взял косу, пошел к Бугу. Косцов гитлеровцы не трогали, и он, подойдя к берегу, не раздумывая, бросился в реку.

Перебежчик находился на заставе. Пограничные наряды и наблюдатели на вышках подтверждали, что на сопредельной стороне накапливаются войска. Начальник заставы по своей инициативе поднял по тревоге личный состав и приготовился отразить нападение непрошеных гостей.

Командир пограничного отряда, в свою очередь, тут же доложил по телефону в Минск о перебежчике и важном сообщении дежурному по штабу войск округа и вскоре от него получил короткий ответ:

– Ждите указаний.

Майор Курзанов отдал распоряжение комендантам участков повысить готовность подразделений, а командному составу быть в полной боевой готовности. Затем, в порядке взаимодействия, проинформировал своих соседей справа и слева, а также позвонил в город Кобрин, в штаб четвертой армии.

В два часа стали поступать тревожные донесения из комендатур и прямо с застав о выходе танков и скоплении фашистских войск непосредственно у линии государственной границы. Обстановка накалялась. Но в это верили и не верили. В последние месяцы, начиная с весны, для усиления боевой готовности, часто проводили ночные учения, поднимали по «тревоге», командиры ночевали вместе с солдатами в казармах. Сергею казалось, что, может быть, и сейчас разыгрывается очередная проверка на готовность...

В те последние мирные часы Закомолдин стоял у окна и выжидательно смотрел на майора, который не отлучался от телефона и курил одну папиросу за другой. За его спиной на стене и висела карта округа. Посмотреть бы на нее тогда повнимательней! Запомнить бы рельеф местности, расположение деревень и хуторов, приглядеться к извилистым речкам да проселочным дорогам...

В три часа двадцать две минуты раздался резкий телефонный звонок. Сергей машинально взглянул на свои именные часы и запомнил время. Командир, сунув папиросу в пепельницу, взял трубку:

– Майор Курзанов у телефона, – и, прикрыв ладонью трубку, шикнул на подчиненных, вытянулся по стойке смирно, словно начальство было не на том конце провода, а находилось рядом. – Слушаю, товарищ генерал!

Все разом притихли, насторожились. Из штаба округа сообщали, что в эту ночь ожидается провокационный налет фашистских банд на нашу территорию. Командующий приказывает: на провокацию не поддаваться, бандитов пленить, но государственную границу не переходить!

Майор тут же стал передавать приказания в комендатуры и на заставы, что ожидается налет вооруженных банд с переходом границы, требуя «не поддаваться на провокации», но, главное, «хорошенько проучить фашистских бандитов», однако ни в коем случае «не зарываться и границы не переходить!»

Связь неожиданно оборвалась. Это было странным и удивительным. Такого еще никогда не бывало. Курзанов приказал немедленно проверить линию, восстановить связь, а сам прошел в другую комнату, где располагалась радиостанция.

Дежурный радист доложил, что новых распоряжений из округа не поступало.

– А из комендатур и застав?

– Дублируют те, что передали по телефону. Немцы стягивают войска, видимо, готовятся перейти границу.

– Все?

– Нет. Сообщения от соседей, с юга, из Бреста.

– Читай.

– «В городе возникли пожары. Неизвестными обстрелян патруль. Вышел из строя водопровод. На железнодорожной станции погас свет, авария на электростанции». – И от себя добавил: – Возможно, диверсия, товарищ майор.

– Разберутся, – сухо ответил Курзанов.

– Связь восстановлена, – доложил радостно телефонист.

В штаб вошли два связиста. В грязной форме, словно они лазали не по столбам, исправляя повреждения на линии, а ползали по земле.

– В трех местах, на втором, третьем, пятом километре, вырезаны десятки метров проводов, пришлось натягивать новые. Нас дважды обстреляли.

Майор хотел дать какое-то распоряжение связистам, но не успел. Телефонист протянул трубку:

– Товарищ майор, срочное сообщение!

Из трех погранзастав докладывали, что на большой высоте границу пересекли крупные группы самолетов, главным образом тяжелые бомбардировщики и истребители. О нарушении воздушной границы стали поступать сообщения и из других застав и комендатур. Каждое сообщение майор записывал, цифра получалась внушительная – несколько сот самолетов! Курзанов тут же связался с округом и доложил о нарушении воздушного пространства. Ответа из штаба округа майор не услышал – связь оборвалась на полуслове. Он не знал, что такие данные поступали в штаб округа и от других пограничных отрядов и комендатур, а в Генеральный штаб – от всех западных пограничных округов.

Телефонист все крутил и крутил ручку аппарата, с надеждою, хрипло кричал в трубку:

– Ало, ало!..

Но телефон молчал.

Связисты, которые отправились на исправление линии, не возвращались. Вскоре связь с заставами и комендатурами снова заработала. Курзанов приказал привести все подразделения в боевую готовность, занять оборонительные позиции, а тринадцатой заставе подготовить средства для поджога и взрыва моста через Буг.

А самолеты все летели и летели. С неба в открытое окно доносился басистый, непрерывно надрывный мощный гул. Фашистские летчики, уверенные в своей безнаказанности, двигались боевым строем с зажженными бортовыми огнями, и по ночному темному небу, усеянному звездами, на восток летели и летели светящиеся точки, видны были четкие силуэты машин, под крыльями которых и в бомбовых отсеках таился смертельный груз.

– Сейчас наши их встретят, – услышал Закомолдин за своей спиной бодрый голос комиссара, – дадут прикурить! Поглядим, как будут улепетывать.

Тревожное сообщение поступило от соседей с юга. Пограничный отряд номер семнадцать на радио передал, что заставы подверглись артиллерийскому и минометному обстрелу, атакованы самолетами, которые бомбят Брестскую крепость, город и укрепленные районы. И еще, что гитлеровцы сняли часовых, захватили железнодорожный мост и на нашу территорию прошел немецкий бронепоезд, открыв огонь по крепости и вокзалу... Захвачен автотранспортный мост у Страдич и по нему двинулись танки...

– Неужели война? – невольно вырвалось у телефониста, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение вместе с болью и негодованием. – Мне ж через неделю демобилизоваться... Как же так, а?

– Это провокация, – сухо и твердо ответил комиссар. – Крупная провокация. Японцы на озере Хасан тоже лезли с танками и самолетами, да получили по зубам и успокоились. Теперь фашистам неймется.

И тут посыпались тревожные сообщения из всех линейных застав, комендатур, резервных застав, укрепленных линий: их нещадно бомбят, обстреливают артиллерийским и минометным огнем и атакуют превосходящие силы противника... Сергей взглянул на свои именные часы и на круглые настенные: и его и те показывали одинаковое время – четыре часа ровно. И с беспечной мальчишеской радостью Закомолдин улыбнулся – наконец-то, и на его долю выпало военное счастье, предстоит участвовать в боевых действиях, может быть и крупных, и есть возможность отличиться, проявить себя. До этого дня ему, Сергею, казалось, что он родился слишком поздно, что главные боевые события произошли без него, ведь и война с японцами на озере Хасан и в Монголии, и война с белофиннами, освободительный поход в Западную Белоруссию и Западную Украину произошли без его личного участия. А тут теперь такое разворачивается, что только не зевай! И еще подумал о том, что ему действительно выпало счастье, если он в эти дни находится здесь, на Западной границе... И эта мальчишеская радость отражалась на его лице, покрытом легким загаром, и тихо светилась в глазах. Он преданно смотрел на командира пограничного отряда, готовый по первому его слову броситься выполнять любое приказание. Опасность не пугала, Сергей сам стремился ей навстречу. Ему не верилось, что началась война. Он почему-то был уверен, что боевые действия долго не продлятся, что скоро наше правительство все уладит и на границе настанет тишина.

Над штабом послышался нарастающий рев пикирующего самолета, донесся пронзительный свист, и в военном городке, одна за другой, начали рваться бомбы... А в ответ гулко забухали зенитные пушки, застучали крупнокалиберные зенитные пулеметы...

Связь прекратилась. Несмотря на все старания, майору не удалось связаться ни с округом, ни с командованием соединений Красной Армии, ни с областными советскими и партийными организациями. Тогда Курзанов приказал радисту передавать открытым текстом по волне, установленной для погранотряда, короткую телеграмму:

«Всем, Всем, Всем! Германия начала военные действия. Начальник отряда майор Курзанов».

3

Закомолдин сел удобнее, опираясь спиной на ствол сосны. С неприязнью глянул на свои хромовые командирские сапоги, запыленные, в ошметках засохшей грязи. А еще недавно они блестели, как зеркало, начищенные, отполированные суконкой. Провел ладонью по щекам, ощущая жесткую колкость. Вспомнил, что брился последний раз четыре дня тому назад, в короткие передышки между боями, в подвале казармы при свете огарка. Мельком отметил, что внешний вид у него явно не командирский, но это его не затронуло. Проскользнуло мимо сознания, машинально зафиксировал, как факт, и все. С досадной тревогой подумал о другом. И эта тревога отбросила все иные мысли. Как же они беспечно провели ночь? Сергей ругнул себя последними словами. Лейтенант, да еще пограничник! А не выполнил элементарных уставных требований: не выставил караул, не назначил дежурных. А если бы немцы вздумали их преследовать, тогда что? Перебили бы сонных, как куропаток...

Сергей оценивающе оглядел крошечную поляну, на которой в кустах можжевельника, прямо на траве, под деревьями, не выпуская из рук оружия, спали бойцы. Уставшие, изнуренные бесконечными боями, оглохшие от артиллерийских обстрелов и бомбежек, измотанные бессонными ночами... Позиция была явно проигрышная, для обороны совсем непригодная. А где можно было найти лучшую в лесу, да еще ночью? Закомолдин передвинул с живота на бедро кобуру пистолета. Он знал, что у него еще есть две обоймы. В кармане галифе, выпираясь крупным яблоком, лежала граната-лимонка. Вот и все его оружие. Негусто. А что у остальных? Да и сколько пограничников вышло, вырвалось вместе с ним?

Закомолдин поискал глазами сержанта Неклюдова. Тот в последние часы боя находился рядом, они и по лесу бежали вместе, подбадривая друг друга. Он должен быть где-то неподалеку. Закомолдин помнил, как в темноте они добежали сюда и Неклюдов громко повторил команду лейтенанта:

– Все, ребята, короткий привал. – И добавил от себя: – Чтобы ни звука!

Сержанта поблизости не было. Закомолдин насторожился.

Сухо треснула ветка. Закомолдин рывком положил ладонь на кобуру, пальцами привычно расстегивая ее, вслушивался. Кто-то шел к поляне. Проснувшиеся бойцы схватились за оружие. Клацнул затвор, и этот резкий металлический звук грозно прозвучал в сонной лесной утренней духоте.

– Свои! – раздался голос Неклюдова, как бы предупреждая действия. – Свои! Осторожнее, а то продырявите ни за что!

Раздвинулись кусты, и на поляну вышел рослый сержант и с ним еще трое наших пехотинцев. Один из них был ранен в ногу и шел, опираясь на сучковатую палку, у другого была забинтована голова и сквозь грязный бинт темными пятнами запеклась кровь. Все с винтовками. Третий, самый рослый, под стать Неклюдову, белокурый, нес на плече, взявшись рукой за ствол, ручной пулемет.

– Товарищ лейтенант, – Неклюдов шагнул к Закомолдину. – Свои вот, говорят, что из Бреста топают. Обнаружил я их тут рядышком. Сидят, притаились. Но мы ж пограничники, товарищ лейтенант, дело привычное.

– Обнаружил, говоришь? – насторожился Закомолдин и мысленно еще раз чертыхнулся за свою беспечность, ведь вместо этих своих бойцов могли находиться и фашисты.

– Так точно, обнаружил, – улыбнулся Неклюдов, и улыбка на его усталом, чумазом лице получилась добрая, открытая. – Едва светать стало, товарищ лейтенант, поднялся я, по привычке решил разведку произвести вокруг нашего привала. На всякий случай и чтоб знать, где ж мы заночевали и нет ли какой прямой угрозы нашему привалу. Ну и наткнулся на них, на этих троих, шагах в пятидесяти отсюда в сторону восхода солнца. Думал, что немцы, стрелять приготовился, а это свои.

– А ты нас вовсе не обнаруживал, это мы еще с ночи вас засекли. Тоже подумали, что немцы. Чуть было огонь не открыли, когда напрямик по кустам ломились. Да голоса услышали, матюки ваши, и поняли враз, что свой брат, русские.

Опираясь на сучковатую палку, шагнул вперед раненый в ногу. Он, видать, был у них за старшего. Невысокого роста, крепкий телом. Настороженный взгляд из-под белесых бровей. Лицо чуть скуластое, в веснушках. Только темные круги под глазами да солдатская одежда, порванная и перепачканная, свидетельствовали о бессонных ночах и перенесенных боях.

– Старший сержант Шургалов, – представился он лейтенанту, прикладывая ладонь к пилотке, и, назвав свою воинскую часть, кивнул на своих товарищей: – Пулеметчик, сержант Ляхонович и шофер, рядовой Червоненко. – И грустно закончил: – Вот, кажись, и все, что осталось от батальона...

Закомолдин молча смотрел на Шургалова. Неужели они из Бреста? Воинскую часть, которую тот назвал, лейтенант знал. Она действительно располагалась в самой Брестской крепости, в ее центральной части, в Цитадели, и, как он помнил, занимала угловые массивные двухэтажные кирпичные казармы и полукруглые бастионы, да еще и рукав реки. Там укрепления были серьезные, сделанные давно из камня и бетона, не то что у них, в пограничном отряде. И то они больше недели держались... А в крепости за каменными толстыми стенами, в боевых отсеках, да имея запасы продовольствия и боеприпасов, как думал Сергей, сражаться было легче, чем им, пограничникам. Ему казалось, что крепость невозможно взять штурмом. Там можно держаться до подхода наших. Тем более и войск в крепости имелось достаточно. Закомолдин точно знал, что в крепости располагались две дивизии, каждая из которых насчитывала не одну тысячу штыков, не считая других подразделений, включая и пограничников.

Закомолдин с неприязнью смотрел на пехотинцев. Неужели они из самой крепости? В такое не хотелось верить. И он строго спросил:

– Номер воинской части?

Старший сержант снова назвал свою часть. Назвал фамилию командира и комиссара. Закомолдин про себя отметил, что тот говорит точно.

– А где располагалась ваша часть?

– В Цитадели, где река Муховец впадает в Буг, были наши казармы...

– Почему были?

– Разрушены до бетонных подвалов бомбами и снарядами... Потому и на прорыв пошли. Чтоб к своим пробиваться...

Закомолдин задумался. Он впервые видел перед собой окруженца и отступленца. Он так и подумал «окруженца» и «отступленца». Лейтенант не сомневался, что тот говорит правду. Но в его правду не хотелось верить.

Шургалов по-своему понял молчание лейтенанта. Пограничники, он знал, войска особые. В них не каждого брали. А сейчас тем более, время военное. Только отставать от этого отряда и пробиваться самостоятельно ему никак не хотелось. «Если даже не примут, то все равно не отстанем, будем следом идти, – подумал он, – ни за что не отстанем». И неспешно расстегнул нагрудный карман гимнастерки, вынул красноармейскую книжку и комсомольский билет:

– Вот мои документы, товарищ лейтенант, – и быстро тут же отчеканил: – Поступаю в ваше распоряжение! Вместе со мною еще сержант Ляханович и рядовой Червоненко. В наличии ручной пулемет системы Дегтярева, два диска к нему, три гранаты, еще две винтовки и полторы сотни патронов.

– Ранение серьезное? – спросил Закомолдин, проверив документы.

– Задело осколком, но не до кости, двигаться своим ходом могу, товарищ лейтенант, – ответил бодро Шурналов и добавил: – Я вас знаю, товарищ лейтенант! Вы московский чемпион по боксу. Видел ваш портрет в газете и лично смотрел, как вы проводили показательные соревнования на сцене в нашем клубе. Здорово вы тогда с нашим капитаном Акимовым боксовались! Потом разные приемы боя показывали и поясняли. После того вашего выступления в клубе многие наши бойцы захотели тоже боксом заниматься. Из Минска боксерские перчатки к нам в часть привезли, а мешок сами сделали, набили его опилками, чтоб разные удары на нем разучивать. Да вот война помешала...

Закомолдин чуть улыбнулся. Грустно улыбнулся. Кажется, совсем недавно проходил тот показательный бой на сцене клуба в Брестской крепости. Организовал его капитан Акимов. Он приезжал в пограничный отряд, договаривался с начальством, приглашал Закомолдина, с которым познакомился на соревнованиях. У капитана был всего второй спортивный разряд, он мечтал о первом, мечтал о большом ринге, о всесоюзных соревнованиях. У себя в части он был и тренером, и судьею, и участником. И еще мечтал о том, чтобы каждый боец стал спортсменом, знал приемы бокса, которые, он всегда и везде особо подчеркивал, «очень пригодятся в рукопашной схватке».

Сергей вспомнил, как после того показательного вечера в гарнизонном клубе Акимов чуть ли не насильно повел к себе домой (он занимал небольшую квартиру на втором этаже в доме командного состава) и познакомил со своей милой сероглазой женой и трехлетним сыном, как они с женою угощали его чаем с вишневым вареньем и шутили, что шампанское обязательно разопьют после всесоюзного первенства... У Закомолдина остались теплые воспоминания о том вечере. Сергей невольно вспомнил и о своем обещании обязательно приехать в часть после соревнования на личное первенство пограничного округа и выступить перед бойцами, провести с ними совместное тренировочное занятие... Встретятся ли они теперь когда-нибудь? Все эти воспоминания пронеслись у него в голове, пока он слушал старшего сержанта, и вслух произнес:

– Капитан Акимов настоящий спортсмен, – и тут же поинтересовался о том, когда старший сержант видел капитана последний раз, не решаясь прямо спросить: жив ли тот?

Старший сержант зачем-то расстегнул и тут же застегнул ворот гимнастерки, потом, глотнув воздух, сказал тихо:

– Нету больше капитана... Погиб. Осколком в грудь угодило, – и замолк. Нагнув голову, стал старательно рассматривать носки своих истоптанных грязных сапог. Потом добавил: – Даже похоронить как следует не смогли... Забросали кое-как в лесу, куда его дотащили уже мертвого.

Глава третья

1

Шургалов коротко и сбивчиво рассказал о пережитом, поведал о том, как они из мирной жизни шагнули в войну, как на рассвете проснулись от страшного грохота, звона битого стекла, стонов и криков раненых, восклицаний перепуганных бойцов, как пахнуло гарью и пылью, а казарма неестественно осветилась яростными сполохами огня. Но что он мог нового рассказать этим пограничникам, которые, судя по всему, и сами побывали в пекле хлынувшего через границу огненного смерча, достаточно хлебнули из общей чаши горькой похлебки, может быть, и побольше, чем они, сражавшиеся в крепости за двухметровыми, каменными стенами?..

А Шургалов на всю жизнь запомнил первые минуты страшного пробуждения. Впрочем, если говорить откровенно, они, те первые минуты, не были такими страшными. Просто тогда не воспринимали, не могли воспринять всей трагичности ситуации и своего положения. В те первые минуты подумали, что в крепости возник какой-то грандиозный пожар, что горят бочки с горючим – склад находился неподалеку от казармы. Кто-то сорвал огнетушитель и с ним кинулся к дверям, увлекая за собой товарищей. Но в следующее мгновение, когда услышали характерный свист, а затем оглушительные взрывы, то они-то, эти взрывы, и заставили круто изменить первые предположения. Кто-то крикнул сдавленным голосом: «Война, братцы!» Ему верили и не верили. Что из себя она, эта война, представляет, никто не знал. Но каждый понимал, что нет времени для раздумий. В суматохе и смятении солдаты смотрели друг на друга и недоуменно спрашивали: «Что ж это такое? Почему не объявляют боевой тревоги?» Спешно разобрали винтовки из пирамиды, противогазы, а патронов не было. Вернее, были, да дневальный не решался без командиров раздавать их. Его пытались уговорить, но он был неумолим, никого не подпускал, взяв автомат наизготовку и кричал: «Не подходи!» Тут тяжелый снаряд угодил в угол казармы, взрывом вырвал кусок стены, осколками и кусками кирпичной стены многих поранило.

Бойцы устремились по лестнице вниз, к выходу. Но первых же, кто выбежал из распахнутой двери, встретили автоматные очереди – фашистские автоматчики расстреливали их в упор. Как они очутились перед казармой и в самом центре Брестской крепости, понять было трудно. Живые и раненые попятились назад, но не тут-то было, задние напирали, казарма большая, только в главном помещении полторы сотни двухъярусных коек. Кое-как запахнули дубовую дверь, спешно забаррикадировались кроватями, столами, матрацами. От испуга многие бойцы, особенно из молодых, тряслись, как в лихорадке. Чтоб успокоить себя, Шургалов прижался спиною к толстой кирпичной стене, но и та непрерывно содрогалась от рвущихся бомб и снарядов. А в разбитые окна было видно, как полыхали многие дома в крепости, как вдали взорвался склад с боеприпасами...

И тут в грохоте взрывов под окнами казармы, за дверью послышались частые выстрелы и крики: «Ура! Бей гадов!» Бойцы как-то сразу приободрились. За стеною были свои. Они шли на выручку. По голосу узнали капитана Акимова. Мигом разобрали завал, распахнули двери и в казарму, с винтовками в руках, вбежали красноармейцы. Их было человек десять. Это они смело атаковали фашистских автоматчиков, хотя тех и было значительно больше, отогнали их и пробились в казарму.

Последним, отстреливаясь на ходу, весь в пыли и копоти, с пистолетом в одной руке, с фуражкой в другой, вбежал капитан Акимов. Узнав, что в казарме нет командиров, он первым делом приказал дневальному немедленно раздать патроны и гранаты, а потом стал давать различные задания, повторяя громким командирским голосом: «Без паники! Это провокация, а не война! Как на Дальнем Востоке у озера Хасан, товарищи! Фашистам дорого обойдется эта провокация!» Ему никак не хотелось поверить в страшное слово «война».

От голоса капитана, его уверенности бойцы как-то сразу преобразились, как бы очнулись от оцепенения. По его приказанию быстро организовали круговую оборону. На опасных участках, в оконных проемах установили пулеметы. Открыли огонь по немцам, отбили атаку. Оказывали помощь раненым, сносили их вниз, в подвал, где было более безопасно. Повар направился на кухню, чтобы взять на учет все имеющиеся там продукты. Телефонисту капитан приказал связаться с другими воинскими частями крепости и штабами. Но телефонной связи уже не было. В командирской комнате находилась полевая рация, но она, как доложил радист, не имела своих позывных и шифра, их еще не дали. Капитан Акимов не отважился передавать открытым текстом, памятуя, что это будет разглашением военной тайны. Радист пытался поймать Минск или Москву, но из динамика слышались лишь немецкие бравурные марши. За первым маршем следовал другой, третий, четвертый... Берлинские радиостанции работали на полную мощность, забивая эфир. Потеряв терпение, радист выключил рацию и взялся за винтовку: немцы в который раз за этот день снова пошли на штурм казармы. Но теперь под прикрытием танка. Он прошел в крепость и, стреляя на ходу, приблизился к казарме, к дверям, намереваясь прямым выстрелом разметать и двери и баррикаду за ними. Но тут со второго этажа одна за другой полетели гранаты. Танк вспыхнул факелом. Из него выскакивали танкисты в черных кожаных шлемах и падали под прицельным огнем из окон казармы...

Атака захлебнулась. Отступили фашисты. Площадь перед казармой усеяли трупы в серо-зеленых мундирах. Бойцы ликовали: знай наших! Но радость была недолгой. Над крепостью загудели моторы немецких самолетов. Они опускались низко и, поливая огнем из пулеметов, прицельно сбрасывали бомбы. Возобновила яростный обстрел артиллерия, к ним присоединились и минометы, расположенные на противоположном берегу реки Муховца. Бойцы по команде капитана спустились в подвал. Тяжелые стены, как живые, вздрагивали от каждого разрыва, осыпая цементную штукатурку. К свисту снарядов примешивается пронзительный вой пикирующих бомбардировщиков. Вскоре все звуки слились в один сплошной грохот. Едкая пыль, гарь и густой дым заволокли пеленой амбразуры. В нескольких местах рухнули перекрытия. Бесшумно и страшо расползались, обнажая сердцевину из жженого красного кирпича, площадки под амбразурами. Не слышно стонов и криков раненых. Не слышно и собственного голоса. Оглушенные бойцы, задыхаясь, падая, поднимаясь, переносили в безопасные места раненых, снова возводили площадки у бойниц, разбирали завалы у выхода из подвала...

Шургалов на всю дальнейшую жизнь запомнил те бесконечные часы, проведенные в подвале. Потом ему пришлось переносить и более жуткие обстрелы и бомбежки, но та, почему-то именно та тяжелая бомбежка навсегда врезалась ему в память. Страшно было? Неимоверно страшно, трудно выразить словами охвативший их страх. И в то же время никакой паники он не увидел. Ее попросту не было. Чувство воинского долга помогало бойцам преодолевать и страх, и заставлять себя двигаться, и находить в себе силы выполнять то, что и положено делать солдату.

Улетели бомбардировщики, перестали взрываться и перепахивать руины снаряды. Смолкли орудия и минометы. А в голове все еще стояли грохот и звон. У многих бойцов из ушей и носа вытекали струйки крови. Лица в копоти и пыли. Шургалов помнит, как у него, да и не только у него, дрожали, подкашиваясь, ноги, как слезились глаза, как мучительный кашель раздирал грудь. И несмотря ни на что, бойцы, один за другим, по груде кирпича и бетона, спешно пробирались наверх, карабкались по лестницам, занимали свои места в оконных проемах и у амбразур. Каждый понимал – немцы снова пойдут в атаку.

Капитан Акимов приказал Шургалову и пулеметчику Ляхоновичу забраться на уцелевшую часть чердака и там оборудовать наблюдательный пункт. Капитан убежденно верил, что с часа на час должны прибыть наши воинские части и они вышибут гитлеровцев из крепости.

– Держись, ребята, – говорил он хриплым голосом, – как только в Москве узнают, что крепость в окружении, такие силы двинутся, что от врага и пылинок не останется!

Страшная картина разрушения открылась перед Шургаловым, когда он с пулеметчиком забрался на чердак и через проем посмотрел в сторону центра крепости. Шургалов, долгое время прослуживший здесь, сейчас плохо понимал, где и что было раньше. Все вокруг напоминало огромную каменоломню. Разрушенные здания, глубокие воронки от разрывов тяжелых бомб и снарядов, горящие автомашины, кирпич, куски железа и бетона, трупы своих и немцев, и средь них тела людей в штатском, женщин. Воздух пропитан смрадом и гарью. Но несмотря ни на что, крепость боролась. В разных местах звучали выстрелы, трещали пулеметы, ухали пушки. Крепость жила, сражалась отдельными очагами. Одним из таких очагов обороны была и их угловая массивная двухэтажная полуразрушенная, стоявшая на отшибе казарма... И сознание того, что они не одиноки, что и другие сражаются, обороняя свои участки, придавало силы, рождало уверенность. Будем держаться! Держаться до конца, дорого продавая свои жизни. И в то же время давило щемящее чувство обреченности, возникли как-то сами собой и острые вопросы, которые задавали солдаты в первые минуты внезапного нападения, они снова вставали со всей своей страшной обнаженностью: почему гитлеровцы оказались в самой крепости? Почему даже не объявили боевой тревоги? Почему проспали нападение? Как же так все это могло произойти? Вопросы, вопросы, вопросы... И ни на один из них не было ответа. Только жуткая действительность, страшные разрушения, неимоверные страдания, потоки крови и безжалостное дыхание смерти...

Разве мог он, старший сержант, даже в самом кошмарном сне предположить, что война начнется именно так, обрушится внезапно и губительно. Для чего же они тогда тренировались и готовились, проводили стрельбы, марш-броски, учения, часто поднимались среди ночи по учебной тревоге, одевались в считанные секунды и, схватив свое штатное оружие, занимали места в общем строю, выполняя приказы своих старших командиров? Все выполняли, как и положено Уставами и Наставлениями, за сноровку получали поощрения и благодарности, подразделение числилось в передовых. И вдруг – такое!

Брестская крепость с ее центральной мощной Цитаделью, расположенной на острове, образованном рукавами реки Муховец при ее впадении в Западный Буг, была серьезным военным объектом. Сама Цитадель с двухэтажными оборонительными казармами (кирпичные стены их, которые кольцом опоясывали остров, толщиною почти в два метра) еще имела, как слышал Шургалов от старших командиров, более пятисот укрытых от огня артиллерии казематов, не говоря уже о других инженерных сооружениях. А вокруг Цитадели, прикрывая подступы к ней, располагались Волынское, Корбинское и западное Тераспольское укрепления, также сооруженные из кирпича и бетона, окаймленные рвами с водой и нешироким рукавом Буга. Таким образом, вся крепость располагалась на четырех островах. Да еще были предместные укрепления с земляными валами и оборудованными огневыми точками, гнездами и узлами. И размещались в крепости полки двух дивизий, несли службу пограничники Краснознаменного отряда, дислоцировались спецчасти, спецслужбы, штабы, школы... Тысячи людей, главным образом кадровых военных, с оружием, артиллерией, танками, складами боеприпасов и продовольствия. Огромная сила, и эту силу Шургалов ощущал сам, особенно в дни празднований и общих построений, когда вместе с другими стоял в строю или маршировал перед трибуной, на которой находились военачальники. И как могла эта отлаженная крупная воинская часть, располагаясь в такой солидной крепости, в первые же минуты нападения врага, на борьбу с которым готовились давно, растерять свои боевые возможности, перестать быть единым боевым организмом, крепостью, и превратиться в отдельные очаги отчаянного сопротивления...

От грустных размышлений его отвлекли радостные крики. Могучее «ура!» потрясало воздух, перекрывая грохот боя. Шургалов с чердака видел, как в разных местах крепости восторженно махали руками, взлетали вверх пилотки, фуражки. Шургалов тоже чуть было не сорвался с места и не закричал восторженно и радостно.

Наши! Над крепостью пролетели на небольшой высоте пять бомбардировщиков с красными звездами на крыльях и хвостовом оперении. Самолеты одним своим появлением укрепили надежду в сердцах защитников крепости.

Бомбардировщики, сопровождаемые разрывами снарядов и трассирующих пуль, улетели на Запад, в тыл врага, наносить удары по каким-то важным объектам. А в крепости короткое затишье сменилось яростным шквалом огня. Гитлеровцы со всех стволов стали палить по ее защитникам. Снова заухали разрывы тяжелых снарядов, с треском разрывались мины, строчили пулеметы, автоматы, беспорядочно стреляли винтовки, и все эти звуки слились в один сплошной грохот. Шургалов увидел, как на площадь выползли два немецких танка. Один из них остановился, наткнулся на что-то, из-под гусениц взметнулся фонтан взрыва, и танк вспыхнул факелом, зачадив густым черным дымом. А другой двигался по площади и гусеницами стал давить раненых. Шургалов, сжав зубы, смотрел на это тупое варварство. Страшно было сознавать свое бессилие. Он знал, что гранаты кончились, вернее, они еще были, но к ним не имелось запалов. А танк, расправившись с ранеными, приблизился к казарме и вдруг выпустил по амбразурам слепящую струю огня. Там за амбразурой что-то вспыхнуло. У Шургалова похолодело в груди.

– Огнемет! – выкрикнул, матерясь, Ляхонович и выпустил по танку длинную очередь из пулемета.

Шургалов схватил его за плечо:

– Стой!

Навстречу танку, выбежав из-за укрытия, бросился боец. Танк плеснул струей огня. А боец размеренно, как на учениях, занес руку. Шургалов увидел, что гранаты с длинными ручками: немецкие! Боец размахнулся и рывком бросил связку гранат. Сделав еще несколько шагов и чуть качнувшись, он упал одновременно со взрывом, объятый пламенем. Из горящей машины выскочили два танкиста и тут же повалились, скошенные пулями...

– Ложись! – крикнул Ляхонович, в грохоте с трудом уловив свист снаряда.

Едва Шургалов плюхнулся рядом с ним на перекрытие чердака, как с треском, ломая черепицу и балки крыши, влетел снаряд и молнией взметнулся взрыв...

2

Очнулся Шургалов в полутемном сумеречном каземате на цементном полу. Вокруг стонали и охали раненые, матерились, просили пить... Их было много. Перевязанные кое-как и часто не бинтами, а разорванными простынями или рубахами, сквозь повязки у многих сочилась кровь. Дышать нечем. В каземате, похожем на бетонный подвал с низкими сводчатыми потолками, лишь одно окошко, схваченное решеткой. Стекла выбиты, с улицы проникает лишь гарь, да дым и пыль... Пол каземата, от близких взрывов, то вздрагивает, то колыхается, как детская люлька.

Шургалов, придя в себя, торопливо подвигал сначала одной ногой, потом второй, затем руками. Убедившись, что они на месте, ощупал руками голову, грудь, живот. Облегченно вздохнул: цел! Значит, его просто оглушило. Мысленно поблагодарил Ляхоновича – это он, а не кто другой, спас его и стащил сюда, в каземат. Жив ли он?

– Очухался?

Шургалов повернулся на голос. Рядом сидел раненый, прислонившись спиною к стене, с забинтованной головой, на повязке темнели сгустки засохшей крови.

– Ага, – отозвался Шургалов, с трудом приподнимаясь.

– Лежи, лежи, – посоветовал сосед слева, голос его показался знакомым, – храни силы... Мать-перемать этих фашистов!..

Шургалов узнал бойца. То был высокий красноармеец из соседнего батальона. Лучший бегун на дальние дистанции и заядлый танцор. Сейчас он лежал какой-то странный, укороченный, приглядевшись, Шургалов увидел, что тот без ног. Пониже колен у него намотаны груды кровавых бинтов. Ему стало не по себе. И чтобы не молчать, спросил:

– Давно я тут?

– Двое суток... Не, третьи пошли. Мертвяк не мертвяк, живой не живой. Хорошо, что очухался. – И снова длинно выматерившись в адрес фашистов, красноармеец потянулся к Шургалову: – Товарищ старший сержант, у тебя оружие какое-нибудь имеется?

– А что? – не понял тот.

– Будь человеком, прикончи меня, – зашептал тот. – Прикончи! Мне все одно не жить, избавь от мучений... Не могу, понимаешь ты, не могу, не могу так... Без обеих...

И он, схватив свое лицо ладонями, беззвучно зарыдал.

– И меня прикончите... Прикончите!.. Кишки вылазят наружу, – стонал неподалеку какой-то боец. – Не жилец я больше!..

– Пить! Воды! Дайте воды! Хоть глоток! – неслись просьбы со сторон каземата вперемежку со стонами, выкриками и руганью.

Шургалов смотрел по сторонам, в голове у него еще стоял какой-то гул, перед глазами плыл бледный туман, и он не мог поверить, воспринять окружающую действительность, такой она показалась ему кошмарной, не реальной, словно это все происходит в каком-то страшном сне и стоит только проснуться, как все вокруг изменится. Пока он воевал, Шургалов, конечно, видел и убитых и раненых – их старались перевязать и вынести из опасного места, переправить вниз, в казематы. Но он не представлял, в каких жутких условиях они там находятся: лежат вповалку, в темноте, на цементном полу, где еще недавно хранили картофель, от которого остались гнилые клубни, нет никаких медикаментов, даже простого йода, чтоб обработать раны, нет бинтов. Отсутствуют и медицинские службы – ни врача, ни санитаров. Лишь несколько легко раненых бойцов выполняют роль и тех и других. И главное, нет пищи, нет ни капли воды.

Она, вода, находится рядом, за кирпичной стеной в нескольких метрах течет река. Но как достать ее, если на любую попытку высунуться к реке тут же с того берега обрушивается ливень свинца. Несколько смельчаков пытались ночью добраться и наполнить фляги, но гитлеровцы все ночи жгут осветительные ракеты и смельчаков перебили. Правда, одному удалось все же вернуться, но впопыхах он не завинтил пробкой свои четыре баклажки и они, пока их тащил на веревке, оказались почти пустыми... Капитан Акимов запретил рисковать ради воды. Попытались продолбить пол, но и из этой затеи ничего не вышло. Цементный пол с трудом продолбили, но сколько ни копали, никакой воды не нашли, лишь мокрый песок... Шургалов, как другие, сунул в рот влажный песок, надеясь высосать хоть каплю влаги, но она оказалась горькою... Он выплюнул песок.

Снова начался ожесточенный артиллерийский обстрел. Он длился более часа.

А потом как-то сразу наступила тишина. Самолеты улетели, мины и снаряды перестали рваться. Медленно рассеивался дым, и над руинами крепости засияло жаркое июньское солнце, как бы напоминая о радости жизни, о знойном лете. И в оглушающей тишине зазвучали репродукторы. Мощные динамики передавали бравурную музыку, словно концерт был специально заказан для мужественных защитников бастиона. Шургалов, прислонившись спиною к кирпичной стене, нагретой солнцем, недоуменно слушал музыку, не понимая, что же за нею кроется. От солнца и свежего воздуха у него кружилась голова.

– Счас начнется, – сказал боец с забинтованной головой, скручивавший из полос разорванных рубах самодельные бинты.

– Что начнется? – спросил Шургалов.

– А ты что, с луны свалился?

– Не, я из каземата, где валялся без памяти, – сказал ему Шургалов без обиды.

– Понятно. Я тоже почти сутки ничего не слышал и не видел. Меня об пол грохнуло этой самой воздушной силой, когда бомба рванула, – понимающе согласился боец и добавил: – Агитация начнется. Чтоб бросали сопротивляться и воевать.

И как бы в подтверждение слов бойца из радиоусилителя начали передавать «последние известия» на русском языке. Диктор говорил чисто, без акцента. Он сообщал, что доблестные немецкие войска овладели Минском и Каунасом, перечислил еще десяток городов, взятых накануне, рассказал, что передовые германские полки выходят на подступы к Смоленску, что взяты многие тысячи пленных, что советские войска полностью уничтожены или окружены и путь на Москву открыт, что в России повсюду паника и анархия. А затем снова полилась музыка, торжественная, радостная. Диктор заговорил снова, теперь уже обращались к защитникам крепости:

– Рядовые бойцы! Доблестные русские солдаты! Вы храбро воевали, но дальнейшее сопротивление – бессмысленно! Немецкие войска под Смоленском! Вы обречены! Убивайте комиссаров и евреев, вяжите командиров и переходите к нам! Обещаем в плену хорошую жизнь и каждому сохраним жизнь до конца войны!..

В ответ из разрушенной казармы загремели выстрелы. Несколько пуль попало в репродуктор, он смолк на полуслове и странно зашипел. Кто-то из защитников весело выкрикнул:

– Что, не нравится? Поперхнулся свинцом?

Но вскоре уже с того берега заговорил более сильный радиоусилитель и тот же голос, чеканя слова, передал ультиматум немецкого командования: если не прекратится сопротивление, то казармы будут стерты с лица земли, а ее защитники обречены на смерть.

– Даем час на размышление! В знак согласия о сдаче в плен вывесьте белый флаг. Мы пришлем солдата, который укажет, куда направляться без оружия. Все!

По цепочке бойцы передали приказ капитана Акимова: «Всем коммунистам собраться в большой казарме первого этажа». Когда Шургалов добрался туда, то не узнал казармы. Сквозь рухнувшие в двух местах потолочные перекрытия виднелось небо. Солнечные лучи высветляли красный кирпич разрушенных стен второго этажа, темными змеями застыли скрученные странными узлами арматурные железные прутья...

В казарме собрались не только коммунисты, пришли и комсомольцы и беспартийные, – все, кто мог.

– Вы слышали ультиматум, – Акимов молча обвел взглядом по осунувшимся лицам, по впалым глазам бойцов. – Давайте будем решать вместе. Положение наше тяжелое. Раненых много, продуктов нет никаких, воды ни капли, а боеприпасы на исходе. Продержимся еще несколько дней, неделю от силы. А немцы нам обещают жизнь в плену. Что предлагаете? Жить в плену – или умереть в бою?

Бойцы потупились. Каждый понимал, что положение безвыходное, что помощи ждать неоткуда. Два дня тому назад, когда Шургалов лежал в каземате, к казармам пробился наш броневик, приезжал комиссар Фомин, заместитель командира соседнего стрелкового полка по политической части. Он привез несколько ящиков с патронами, ящик гранат, ящик с консервами и, собрав бойцов и командиров, сообщил о том, что создан штаб и единое командование обороной во главе с майором Гавриловым, командиром 44‑го стрелкового полка, и, похвалив защитников крайней казармы за мужество и стойкость, сказал, что ничем помочь не могут. И посоветовал, если удастся, попытаться вырваться из крепости, пробиваться к своим, идти на Восток на соединение со своими войсками.

– Среди нас предателей нет, – вперед выступил сержант с медалью на изорванной и замызганной гимнастерке, награду он получил за бои с финнами. – Все мы одну присягу принимали, и коммунисты и некоммунисты, и Родина у нас одна, общая для всех. Мы солдаты, приказывайте, товарищ капитан!

– Ставлю на голосование, – сказал Акимов. – Кто за то, чтобы продолжать сражаться, – выходи в левую сторону, а кто за принятие ультиматума – вправо.

Бойцы, как по команде, быстро, не сговариваясь, перешли в левую сторону. Каждый решил драться до последней капли крови. Других мнений не было.

– Спасибо, товарищи! – сказал капитан и устало улыбнулся.

– Служим Советскому Союзу! – громко и дружно ответили бойцы, как еще совсем недавно они отвечали на торжественных построениях, но тогда полностью не осознавая весомую значимость этих слов, а поняли их ценность лишь сейчас, в дни тяжких испытаний, когда пришло к каждому высокое понимание личной ответственности служения Родине.

– Нам дан всего один час, – продолжал Акимов, – и мы уже усвоили с вами немецкую точность. Не будем терять времени зря. Еще раз нам в ближайшее время вряд ли удастся собраться. Ставлю на обсуждение второй вопрос. Мы, товарищи, продержались здесь, сколько могли, оттянули на себя крупные силы. Настало время идти на прорыв. Но шансов вырваться из кольца врагов нет почти никаких. Поэтому я не приказываю, а предлагаю: на прорыв пойдут только добровольцы.

Добровольцев оказалось много – почти все, кто мог двигаться, решили идти на прорыв. Капитан отобрал около двухсот человек, наиболее крепких и выносливых: надо вплавь преодолевать реку, пробиться сквозь кольцо врагов, орудуя, главным образом, штыком и гранатой, и, держа направление на северо-восток, попытаться добраться до спасительных лесных чащоб Беловежской пущи. Конечная цель – выйти к своим войскам, соединиться с ними и продолжать воевать.

– Время прорыва и места форсирования водной преграды объявлю дополнительно, – сказал Акимов. – А сейчас по местам, через десять минут начнется обещанный артналет.

И точно, едва прошел час, как снова загрохотали пушки и минометы. Вновь появились немецкие самолеты. Такого ожесточенного обстрела и бомбежки еще не было. Десятки тонн металла и взрывчатки кромсали и рвали, долбили и громили все вокруг. Шургалов вместе с другими бойцами спрятался в каземат. Там встретил пулеметчика Ляхоновича. Но говорить не могли, объяснились жестами, поскольку вокруг грохотало и гудело, слова тонули в страшном гуле. Казалось, что казематы оседали под тяжестью непрерывных взрывов, и стены, исполосованные трещинами, которые возникали на глазах, росли и ширились во все стороны, вот-вот рухнут, не выдержат, рассыплются, как картонные домики. Клубы пыли и серого дыма удушливым смрадом заволокли все вокруг. Чудилось, что все зло, рожденное беспомощностью перед стойкостью защитников крепости, фашистское командование стремилось излить сотнями снарядов и тоннами бомб... Вдруг что-то особенно сильно грохнуло, все вокруг закачалось. Тяжелая бомба, пробив остатки крыши и перекрытия этажей, вонзилась в бетонный настил над соседним казематом и разворотила его, похоронив под обломками многих раненых, оружие и часть боеприпасов...

Артиллерийский обстрел и бомбежка длились почти три часа. Бомбами и снарядами перепахали остатки казарм и все вокруг. Едва перестала бить артиллерия и улетели самолеты, как пошла в атаку пехота.

Шургалов с группой бойцов, по приказу капитана, занял оборону в той части казармы, которая тянулась вдоль реки Муховец. Распределив людей, старший сержант занял вместе с пулеметчиком удобную позицию на втором этаже, вернее, на остатках второго этажа. Едва установили среди развалин станковый пулемет «максим», как сразу же пришлось включиться в бой и вести огонь по гитлеровцам.

Они шли в полный рост, нагло и уверенно, веря в то, что под развалинами, после такой ожесточенной бомбежки и артобстрела, наверняка никто не уцелел, а если кто и выжил, то потерял способность к сопротивлению. А их, подпустив поближе, встретили таким дружным и прицельным огнем, что гитлеровцы растерянно заметались. Многие остались лежать на камнях перед казармами. Атака захлебнулась.

Пять раз в тот день фашисты шли на приступ, и все пять атак были отбиты. Последнюю отражали уже в наступивших вечерних сумерках. С наступлением темноты гитлеровцы снова яростно обстреляли защитников крепости, не давая им передохнуть. Лишь к полночи утихла канонада.

Над развалинами крепости опустилась короткая летняя ночь. Но защитникам было не до отдыха. Но приказу капитана начали скрытно готовиться к прорыву. С собой брали самое необходимое. Помимо винтовок и автоматов подготовили ручные пулеметы, а бойцы запасались ножевыми штыками, чтобы в рукопашных схватках смять передовые цепи врагов. Выставили в оконных проемах и у бойниц станковые пулеметы, помогли многим раненым, способным лежа вести огонь, занять боевые позиции – они должны поддержать атаку из всех видов имевшегося оружия.

Глубокой ночью, скрытно и бесшумно приблизившись к берегу, сто двадцать бойцов опустились в воду и, кто на чем мог: на связанных досках, чемоданах, бревнах, а то и просто вплавь, двинулись к противоположному берегу. Отвлекая гитлеровцев, в эти же минуты, небольшая группа бойцов отчаянно атаковала мост, надеясь прорваться там, и ее прикрывали стрельбой из нескольких пулеметов. В небо взлетели ослепительные ракеты, заливая ярким светом и мост и развалины казармы. По смельчакам гитлеровцы открыли ожесточенный огонь.

Но именно в это же самое время бойцы основной группы вскарабкались на крутой берег, подползли к позициям врага и, вслед за капитаном, с криками «ура!» дружно и дерзко бросились вперед, прокладывая себе путь гранатами и штыками. Прорвали первое кольцо осады и, наводя на немцев панику, с боем двинулись берегом Муховца в северо-восточном направлении, сбивая на пути огневые точки фашистов. В небе запылали десятки ослепительных ракет. Затрещали пулеметы и автоматы. Гулко рвались гранаты. Но ничто уже не могло остановить яростного натиска. В жестокой рукопашной схватке прорвали второе кольцо осады, созданное гитлеровцами на внешнем валу. Здесь полегли многие бойцы. И все же добрая половина отряда к рассвету вырвалась за пределы крепости.

Шургалов находился в числе первых и все время старался быть рядом с капитаном, готовый грудью прикрыть своего командира. Отряд двигался все время бегом, проводя стремительный марш-бросок по тылам. Впереди, за синей кромкой далекого леса, на востоке, расплескав по небу огненную зарю, выплывал ярко-малиновый диск солнца. На открытой местности светилась лента Московского шоссе. По ней темными силуэтами двигались автомашины.

Вдруг несколько грузовиков резко затормозили, из них высыпались солдаты. Подошли три бронетранспортера, и под их прикрытием немцы пошли в атаку.

– Занимай круговую оборону! – подал команду Акимов.

Бойцы моментально залегли и открыли ответный огонь. Патронов и гранат оставалось очень мало. По цепи передали приказ капитана: «Будем прорывать штыками! Беречь патроны!»

И именно в те минуты на шоссе показалась танковая колонна. Утренние лучи солнца осветили на головной машине знамя. Оно было красным. Никто не обратил внимания на белый со свастикой круг в центре раздуваемого ветерком алого полотнища. Никто не обратил внимания и на то, что танки идут на восток, а не с востока.

– Наши! – раздался радостный крик. – Наши!

То была роковая ошибка. Уставшие, измученные боями и голодом бойцы с радостными криками бросились к танкам. А те, развернувшись на шоссе, открыли огонь, и стремительно двинулись навстречу бежавшим к ним красноармейцам.

Когда опомнились, было уже поздно. Начался неравный бой, да и боем его нельзя было назвать. Началось уничтожение почти беззащитных. В тот отчаянный момент, спасаясь от пуль и гусениц-танков, оставшиеся в живых кинулись к недалекому спасительному лесу.

Среди них был и Шургалов. И тут он услышал отчаянный возглас Ляхоновича:

– Капитан ранен!

Шургалов, не раздумывая, повернул назад. Вместе с Ляхоновичем, Червоненко и еще одним бойцом они подхватили Акимова и потащили к лесу. Как они добежали до опушки, он не помнит. Но на опушке его хлестануло осколком по ноге. Упал и незнакомый боец. Пуля попала ему в затылок и вышла у переносицы.

– Не отставай! – крикнул Ляхонович.

Шургалов, превозмогая боль, спешно ковылял следом. Лесная чаща прикрыла их. Сзади гремели выстрелы, а они все углублялись и углублялись в лес. Двигались до тех пор, пока окончательно не выбились из сил. И только тут, когда остановились, обратили внимание на то, что капитан не подает признаков жизни.

– Вывел нас, а сам... – Ляхонович не договорил, шмыгнул носом. – Какой человек был!

– Похоронить бы, – сказал Червоненко, оглядываясь по сторонам, словно выбирая место для могилы.

– Верно, – согласился Шургалов.

– А копать чем? Даже лопаты нету. – Червоненко грустно вздохнул.

– Штыки ножевые есть, – сказал Шургалов.

– И то верно, – поддержал его Ляхонович.

Они выбрали место под сосною, разгребли слежалые прошлогодние иглы и стали торопливо рыть кинжалами сырую податливую землю. Положили в неглубокую могилу тело капитана, наспех засыпали. Постояли молча, склонив головы на прощание, и пошли в глубь леса, держа путь на восток.

3

Борис Степанов не ожидал в такое раннее время застать столько людей перед военкоматом. Еще издали он увидел оживленную толпу. Казалось, что чуть ли не все мужское население огромного Дзержинского района Москвы собралось возле этого строгого кирпичного здания. Громко обсуждались сообщения с фронтов. Было много и женщин, особенно молодых. А люди все прибывали и прибывали. Мелькали знакомые лица. Попасть не только к самому начальнику, а даже протиснуться в коридор оказалось не так-то легко. Сновали дежурные с красными повязками. Присмотревшись, Степанов увидел, что возле военкомата люди собираются по группам. И у него спросили:

– Командный состав или рядовой? – Мужчина с повязкою, окинул оценивающим взглядом Бориса. И пояснил: – Командный у окна, а рядовой состав возле подъезда справа.

– Я... Я добровольно. – Борис растерянно замялся и тут же, ругнув себя, спросил уверенно: – Где собираются добровольцы?

– Не знаю. Вас тут много таких, – ответил мужчина с повязкою. – В первую очередь проходят те, которые по мобилизации.

Мобилизованные шли потоком. Пожилые и солидные, люди среднего возраста и много молодых, тридцатилетних, в свое время уже отслуживших в армии. Кое-кто пришел в своей военной форме. Но еще больше толпилось молодежи, еще не служивших сверстников Бориса. Везет же людям! Всего на один год старше, а уже мобилизованы, по Указу Президиума Верховного Совета СССР. Согласно тому указу, мобилизации подлежали военнообязанные с девятьсот пятого по восемнадцатый год рождения включительно. А у него, у Бориса Степанова, всего каких-то полгодика не хватает. Появился он на свет в девятнадцатом, в июне. Надо же было ему угораздить родиться на шесть месяцев позже!

– Все, которые не по мобилизации, просим отойти в сторону и не мешать! – выкрикивал молоденький лейтенант в распахнутое окно. – Проходят только мобилизованные! Саперы и танкисты в первую очередь. И прошу не нарушать порядка!

Дежурный с повязкой вывел, держа за руку, двух мальчишек лет пятнадцати, не больше. Они шли с красными лицами, видимо их крепко отчитали.

– Если еще раз появитесь в военкомате, в школу сообщим!

– Не берете, так не надо, – громко говорил белобрысый, – мы все равно своего добьемся!

– Сами на фронт убежим, – поддержал своего товарища второй, высокий и курносый со значком ГТО на синей рубашке. – Сами!

– И оттуда вернем, – пригрозил дежурный, – да еще накажем за нарушение режима военного времени.

– А ну, вояки, давай, проваливай! – ругнул их крупнолицый, рослый молодой мужчина в серой косоворотке, в распахнутый ворот которой проглядывала татуировка на груди. – Лезут! Мы и без вас справимся!

Борису было откровенно жаль пацанов. He так ли он сам несколько лет назад надоедал военкому, пытаясь попасть в далекую Испанию? А в позапрошлом и прошлом году, когда шла война с Финляндией, Борис много раз подавал заявления и, получив отказ, пробился на прием к самому военкому. Но и там Степанов получал отрицательный ответ. Он был краток: «Молод еще! Не имеем права».

И вот Борис снова здесь, в военкомате. Чуть ли не весь день он протолкался возле здания, прежде чем ему удалось, наконец, добраться к кабинету самого военкома района.

– А, это ты, – устало произнес военком, который за день принял очень многих, через его кабинет прошла не одна сотня людей, и, не поднимая головы от бумаг, махнул рукой, – заходи.

Борис обрадовался: его узнали! И тут же смутился, не почувствовав в равнодушном усталом голосе, в приветствии «а, это ты», ничего для себя – утешительного, обнадеживающего.

– Ну, что стоишь в дверях? Раз вошел, то проходи, – это сказал другой военный, высокий, с седыми висками и тремя шпалами в петлице. – И давай покороче, у нас времени в обрез.

– Если не подхожу по мобилизации, то хочу добровольцем, – выпалил Степанов, шагая к столу.

– Заявление принес?

– Принес, товарищ военком. – Борис обрадовался такому повороту и поспешно вынул из кармана исписанный лист, вырванный из школьной тетрадки. – Вот оно.

– Давай сюда, – военком взял и, не читая, положил его в пухлую синюю папку, постучал по ней ногтем указательного пальца. – Тут одни заявления. Понял? Будем разбираться. А ты, Степанов, – так кажется твоя фамилия?

– Так, товарищ военком, – подтвердил Борис.

– Иди и работай. Ты, насколько я помню, на кабельном?

– На кабельном.

– И бронь наверняка на тебя распространяется, – произнес военком, подписывая какие-то бумаги. – А заявление разберем в обычном порядке и сообщим.

– Прошу, товарищ военком, направить меня в действующую армию! Вы же хорошо знаете, что я ворошиловский стрелок, лыжник, первый разряд у меня! Шоферские права. И еще плавание, бокс, десять прыжков самостоятельных с парашютом, – запальчиво выпалил Борис. – Я ничуть не хуже, чем те, кого призвали по мобилизации! Только на полгода младше! Всего на каких-то шесть месяцев.

– Через шесть месяцев мы тебя и призовем, – сказал военком тоном, не требующим возражений.

– Так война ж закончится. – Борис не хотел уходить.

– Еще навоюешься. – Военком сложил одни бумаги и взялся за другие.

– Вы и тогда, в финскую, так же мне говорили, а она так быстро закончилась, – вздохнул Борис.

– Тут, брат, дело посерьезнее, – вставил свое слово военный с седыми висками, все время присматривавшийся к Степанову. – Так, значит, ты с кабельного?

– Да.

– Специальность?

– Электрик.

– Электрослесарь, что ли?

– И электрослесарь тоже, – закивал Борис, не понимая, с какой целью тот допытывается. – Электрик широкого профиля.

– Говоришь, что водить машину умеешь?

– У меня шоферские права.

– Грузовые водил?

– Водил. И права сдавал на «ЗИСе».

– Образование?

– Среднетехническое, окончил электротехнический техникум.

– Партийность?

– Комсомолец, – Борис отвечал быстро и четко, где-то в глубине сердца радостно предчувствуя, что не спроста командир интересуется им, так выспрашивает.

И не ошибся. Командир прошелся по кабинету, что-то обдумывая, потом подошел к письменному столу и, положив руку на синюю пухлую папку с заявлениями добровольцев, сказал негромко:

– Мне парень откровенно нравится. К тому же он и по специальности подходит. Давай-ка его к нам.

Борис стоял ни живой ни мертвый. Сейчас решалась его судьба. Ему хотелось крикнуть военкому: «Я согласен! Согласен! Не отказывайте!» Хотя толком и не знал, куда его берут и что ждет впереди. Главное то, что предлагал ни кто-нибудь, а командир с тремя шпалами в черных петлицах. А черные петлицы у артиллеристов. Но почему им там его специальность нужна? На этот вопрос ответа не было, сплошная военная тайна. Борис был согласен куда угодно, лишь бы в армию.

– К вам идут по особому набору и после спецпроверки, – ответил военком командиру и добавил: – Он же взрывное дело не знает.

– Обучим, не боги горшки обжигают. – Командир уже принял решение и сказал определенно положительно: – Выдай-ка ему все бумаги, пусть сядет и заполняет анкеты.

– А характеристики? – спросил военком. – Без них и рассматривать не будут.

– Два дня хватит? – командир в упор смотрел на Бориса. – Нужны характеристики от райкома и с завода.

– Одного хватит, товарищ полковник. Завтра утром они будут у вас на столе, – сказал Борис и пояснил: – В райкоме они лежат в моем личном деле. Я ж готовился поступать в пограничное училище.

Военком по телефону кого-то вызвал. Через пару минут в кабинет вошел невысокий военный с двумя кубиками на петлицах. Военком указал на Степанова и приказал:

– Возьмите к себе и пусть заполняет все анкеты.

– Спецгруппа полностью укомплектована, товарищ военком, – сказал лейтенант. – Вы сами кандидатов отбирали.

– Там пока все являются кандидатами, – сказал командир с седыми висками. – Комиссия будет рассматривать каждого персонально.

– Ясно, товарищ полковник. – Лейтенант повернулся к Степанову и позвал его с собой: – Идемте.

Через пару часов, заполнив анкеты, ответив на многочисленные вопросы письменно и, как требовал лейтенант, «хорошим разборчивым почерком и подробно», счастливо улыбаясь, Борис вышел из здания военкомата, возле которого все еще бурлила возбужденная толпа.

– Чего лыбишься? – спросил его парень в красной спартаковской футболке со значком ГТО-2 на груди. – Взяли?

– Ага! – ответил Борис.

– Ну, везет же! – воскликнул парень, не скрывая откровенной зависти.

– И куда ж? – поинтересовался молодой мужчина в костюме интеллигентного вида. – В пехоту?

Борис хотел было выпалить, что его берут в важную спецгруппу особого назначения, которую пошлют в тыл, сбросят с самолета, – не зря же полковник интересовался и что с парашюта прыгал, и про специальность, чтоб, наверное, связь врага парализовать, и про взрывное дело, – но вовремя спохватился, удержал слова, которые зависли на кончике языка, готовые сорваться. Ведь, откровенно говоря, он и сам не знал, что за спецгруппа и для каких целей она комплектуется. Не сказал ему об этом ни командир со шпалами, ни военком, ни лейтенант, требовавший аккуратно заполнять анкеты. Это военная тайна. Вслух он так и произнес:

– Пока это военная тайна. Ясно?

И пошел, не чувствуя от радости под ногами земли. Он не шел, а летел. Так было легко и радостно. Наконец-то свершилось! С утра он ничего не ел, поспешил в военкомат с рассветом, но голода не чувствовал. Увидев на углу киоск с газированной водой, выпил подряд два стакана с сиропом, со своим любимым вишневым и потом апельсиновым. Ноги, казалось, сами несли его. Несли в сторону Сретенки, домой на Малую Сухаревскую. Как встретят его мама, отец, сестра? Но тут спохватился: а характеристики? Забыл?

Борис круто развернулся и, под недоуменными взглядами прохожих, зашагал в обратную сторону.

Возле райкома, в подъезде, столкнулся с Татьяной. Та выходила из райкома счастливая. Это было видно по ее сияющим глазам. Когда Таня радовалась, то глаза ее, темные, как вишни, вдруг загорались и становились похожими на раскаленные огоньки, на яркие звездочки, как ласково говорит Сергей.

– Боренька, все в порядке! – выпалила Татьяна, размахивая листком бумаги. – Направление!

– Сначала давай хоть поздороваемся.

Борис протянул свою пятерню и с удовольствием пожал ее крепкую маленькую руку, невольно ощущая бугорки мозолей на ладонях, эти немые свидетели неустанных тренировок на гимнастических снарядах.

– Можешь поздравить, получила направление на ускоренные курсы медицинских сестер. – Татьяна ласково смотрела на Бориса. – А там, сам понимаешь, может быть, попаду на фронт.

– А учеба в институте?

– Курсы вечерние.

– А тренировки?

– Буду совмещать, – сказала Татьяна твердо, как о давно и навсегда решенном, потом спросила: – Ну, ты-то как?

– Из военкомата топаю, приняли, – сказал Борис без хвастовства, спокойно, как о самом обыденном и простом. – Нужны вот срочно характеристики. В особую спецгруппу берут. – И поспешно добавил: – Но об этом никому, поняла? Тайна!

– Могила, – заверила Татьяна обычным словом беспечной молодежной клятвы и спохватилась, потому что теперь, когда полыхает война, не очень приличествует клясться таким понятием, имеющим сейчас весьма конкретное значение, и добавила уже тише: – Никому и никогда.

– Давай учись скорее, может быть, на войне, в действующей армии и повстречаемся, – мечтательно сказал Борис, – раны нам будешь перевязывать.

– Я сама об этом же думаю, – сказала она и, помолчав, произнесла с нескрываемой болью и тревогой: – Мы только собираемся, а Сережка уже давно воюет. Жив ли он? Как подумаю о нем, так прямо сердце холодеет.

– Не беспокойся! Серега не из таких, под пули зазря башку не поставит, скорее другим свернет, – весело ответил Борис. – Он там геройски воюет, дает прикурить фашистам, мы ж с тобой его хорошо знаем!

Глава четвертая

1

Утро набирало силу. Нудно звенели комары. Настороженно шумела листва. Солнце поднималось над лесом, и его теплые ласковые лучи весело пробивались сквозь темные зеленые кроны вековых деревьев, оранжевыми стрелами пронизывали воздух, ложились светлыми пятнами на мшанник, на корни и стволы, на влажную от росы траву, в которой то там, то здесь поднимали коричневые шляпки грибы, да алыми крапинками призывно рдела созревшая земляника. Два пограничника, лежа на животе, собирали возле себя ягоды и отправляли в рот. Другие – кто лежал, кто сидел, – смотрели на Закомолдина и трех пехотинцев, которых привел сержант Неклюдов, и с пониманием, сочувственно слушали их невеселый рассказ про тяжелые дни боев в крепости и отчаянный прорыв из огненного кольца. Каждый, видимо, думал о своем, о пережитом, о своих горестях и печалях и вынесенных страданиях, о боях и прорыве, которые теперь остались позади и потому уже не казались такими страшными. Пограничники были молоды, здоровы, короткий сон в лесу, в тишине, на свежем воздухе быстро прогонял усталость, восстанавливал силы, и жизнь снова обретала для них свою зажигательную привлекательность, порождая счастливую уверенность в свое предназначение на земле, хотя где-то внутри, в глубине души, у каждого затаилось тяжелым сгустком сознание очевидной опасности, непоправимой беды, которая бурно хлынула, как прорвавшаяся из-за рухнувшей дамбы вода, сметая все на своем пути, перечеркнув навсегда недавнее мирное прошлое, куда нет скорого возврата, а тревожное будущее встает сплошным туманом неизвестности.

Где-то вдалеке, в той стороне, где поднялось солнце, нарушая утреннюю тишь, ухнул взрыв, потом второй, третий, еле слышно донеслись очереди пулеметов и автоматов, чем-то похожих на стрекотание швейных машин, хлопки выстрелов. Бойцы насторожились.

– Бой начался, – обрадованно произнес Шургалов. – Где-то рядом, товарищ лейтенант.

– Не рядом, – сказал Неклюдов, прислушавшись, определяя по звукам расстояние, – километров пять-шесть, а то и все десять, не меньше.

– Товарищ лейтенант, скорее туда, к своим! – вскочил на ноги пограничник Симон Сагетелян, переименованный на русский лад в Семена, и, блестя своими крупными, слегка на выкате темными глазами, передернул затвор винтовки. – Там наши! Погранотряд! Они же первыми вперед ушли!.. Бой ведут! Пробиваются к своим!..

– Да, поможем нашим, – поддержал его Червоненко. – Шарахнем по немцу с тылу!

– Вперед! – Ефрейтор Иван Коршин вынул из-за пазухи фуражку с зеленым околышем и водрузил на свои светлые вихри ее с таким видом, словно надел не головной убор пограничника, а непробиваемую каску особой конструкции, стальной шлем. – Вперед, на помощь! Веди, лейтенант!

Бойцы, в едином порыве, повскакав на ноги, готовы были устремиться в неизвестность, туда, откуда глухо доносились и умножались лесным эхом грохот артиллерийской канонады, угрюмый треск крупнокалиберных пулеметов, слившихся в сплошной гул, стрекот автоматов и торопливый винтовочный огонь. Закомолдин и сам рвался туда, где гремел бой, но что-то его удерживало, хотя он и сам не знал, что именно.

– Отставить! – приказал Закомолдин, удивляясь звонкости и суровости своего голоса. – Отставить!

Бойцы – одни с недоумением, другие с непониманием, третьи с удивлением – смотрели на лейтенанта, застыли на месте, привычно подчиняясь словам команды. Чего это он вдруг? Там же сражаются наши? Нельзя медлить! Дорога каждая минута?

– Сержант Неклюдов, построить взвод, – так же строго распорядился Закомолдин.

– Становись! – тут же последовала команда Неклюдова.

Пограничники и пехотинцы поспешно, хмурясь и ворча, выстроились в одну шеренгу. Впереди пограничников встал сержант Неклюдов, а пехотинцев возглавил Шургалов.

– Равняйсь! – Неклюдов встал перед строем и, выждав секунды, пока бойцы выровняют линию, коротко выдохнул. – Смирно! Пo порядку номеров рассчитайсь!

– Десятый! – закончил счет Червоненко, стоявший в строю крайним.

Неклюдов, взяв под козырек, повернулся к Закомолдину:

– Товарищ лейтенант, в строю вместе со мною одиннадцать бойцов!

– Полная футбольная команда, – шутливо добавил Сагетелян, имевший второй разряд по футболу, отчаянный левый крайний в сборной пограничного отряда, кандидат в команду округа. – Хоть сейчас на поле стадиона.

– Разговорчики! – Лейтенант строго посмотрел на Сагетеляна, прошелся вдоль строя, всматриваясь в лица пограничников, словно впервые видел их, строго оглядел и пехотинцев и грустно усмехнулся: – Вот именно, не воинское подразделение, а футбольная команда!

Он сделал ударение на слове «футбольная» и одно это как-то сразу успокаивающе подействовало на бойцов. Каждый, невольно смутившись, осознал свою опрометчивость. Как они себя ведут? Разве им так положено? Кто они такие? Мальчишки или воины регулярной армии? Пыл угас. Нервное напряжение спало. Привычка к четкому порядку, к строгой воинской дисциплине, выработанная годами службы, взяла верх. Но тревожное состояние осталось.

– Кто знает дорогу туда? – Закомолдин указал рукой в ту сторону, откуда глухо доносились взрывы и выстрелы.

Бойцы молчали. Никто не знал. Местных жителей в строю не было.

– А если за лесом открытое пространство? – Закомолдин и сам уже твердо верил в правоту того, что удержался, не поддался общему настроению, не устремился в неизвестность. – Куда же вы хотели бежать? Не зная местности? Не разведав кратчайшего пути? Не зная, не уяснив даже обстановки? Спешили подставлять под пули свои шальные головы? Или мало на ваших глазах было смертей?

Он говорил спокойно, не повышая голоса, и слова его, словно холодный душ, отрезвляюще действовали на разгоряченные головы.

– Даже у футбольной команды, как вам известно, есть четкий порядок, определены действия каждого игрока, у любого футболиста свое место в общем ходе игры. Есть игроки линии нападения, игроки флангов, левый и правый край, ударная сила центра и защитные линии. И никакой безалаберности, толпы. Правильно я говорю, рядовой Сагетелян?

– Так точно, товарищ лейтенант! В футболе, как и в армии, без строгого порядка никак нельзя.

Бойцы заулыбались. Прав лейтенант. Вдруг послышался рокот моторов, который нарастал с каждой минутой. Все насторожились. Донесся лязг стальных гусениц о мощенные камни дороги.

– Танки! – тревожным шепотом выдохнул Ляхонович.

На его посеревшем лице невольно отразилось внутреннее волнение, даже больше того, нескрываемое отчаяние, обреченность человека, осознающего свое безвыходное положение, перед мысленным взором невольно возникли страшные минуты, которые ему пришлось недавно пережить, когда немецкие танки, свернув с шоссе, устремились на них, на остатки батальона, вырвавшегося из осажденной крепости, расстреливая и давя гусеницами почти безоружных...

– Ложись! – коротко приказал Закомолдин, выхватывая из кобуры свой пистолет. – Приготовиться к бою!

Бойцы залегли, торопливо передергивая затворы винтовок. Ляхонович вместе с Червоненко устанавливал в сторону дороги ручной пулемет. В лесу стало тихо, даже птицы и те умолкли. Только слышался тревожный надсадный гул моторов и глухое тяжелое лязганье танковых траков о камни мостовой.

– Шоссе рядом. Метров сто, не больше, – пояснил Шургалов.

– Без команды не стрелять!

Закомолдин, приподнявшись на локтях, всматривался в ту сторону, откуда доносились рокот моторов и лязг железа. Сердце учащенно билось в груди. Он понимал всю бессмысленность их обороны, вернее, занятой позиции. Что они смогут против танков? Критически огляделся и невольно усмехнулся. Деревья! Лес! Танки-то напрямую не пройдут! Ругнул себя за опрометчивость, за поспешность. А еще командир! Чему тебя учили? Он явственно почувствовал, как жаром полыхнуло его лицо. Надо же так было ему опростоволоситься. Искоса, не поворачивая головы, поглядел по сторонам, на бойцов. Танки есть танки.

– Мимо! – спасительно выдохнул Шургалов, лежавший рядом. – Мимо!

Танки шли, не сбавляя скорости. Двигались походной колонной. Судя по нарастающему рокоту моторов, их было много. За первыми подразделениями катили все новые и новые колонны машин. Своим количеством и огневой мощью они угнетающе давили на психику. Люди сникли. Куда им, небольшой группе, со своими винтовками, ручным пулеметом и дюжиной гранат против этакой стальной махины?

Следом за танками стали двигаться грузовые машины с солдатами. Их отличили по шуму моторов и по песням. Гитлеровские солдаты весело и слаженно горланили популярную фашистскую песенку про Хорста Весселя. И именно это беспечное, победно уверенное пение немецких солдат сняло напряжение.

– Раскукарекались, гады, – тихо выругался Иван Коршин. – Дать бы им счас прикурить! Сразу бы по другому закудахтали!

– По паре бы гранат на каждый кузов, – добавил Сагателян.

– Шарахнуть так, чтоб навсегда заткнулись, – вставил Червоненко.

– Еще шарахнем, – уверенно заверил Неклюдов, лежавший рядом с лейтенантом.

Закомолдин сел. Он снова, в который раз чертыхнувшись, подумал о том, что без карты он, как без рук. Где они находятся? Каковы размеры лесного массива? Где ближайшие населенные пункты? Да и само шоссе, как оно лежит? Конечно, это оно, главное, магистральное, идущее прямым ходом на восток, в глубь страны. Есть же у него и повороты, и спуски в низины, и подъемы, мосты через малые и большие реки. По карте легко определить маршрут, наметить места засад, рассчитать движение взвода. Закомолдин так и подумал, он и в уме продолжал называть свою малочисленную группу взводом, придавая ей весомость и боевую мощь.

Конечно, размышлял он, безвыходных положений не бывает. Хотя положение, в котором он очутился, далеко не из лучших. Можно даже сказать, что хуже и не придумаешь. Война, вернее, первые же дни боевых действий, крест-накрест перечеркнули все его представления о ведении военных действий. Действительность оказалась совсем не такой, какой ее представляли, планировали, отрабатывали на учениях и командирских занятиях. Жизнь поставила такие задачки, о существовании которых раньше и не предполагали. Одна из них, из этих задачек, сейчас и стоит перед ним: «действия взвода в тылу противника, в окружении превосходящими силами». И при том при всем – никаких данных о местности, о противнике, да еще при отсутствии запасов продовольствия, нужного вооружения и боеприпасов. Одним словом, задачка со многими неизвестными и сплошными вопросами. И экзамен принимает самый строгий и безжалостный учитель, имя которому Война. И ставка высока: собственная жизнь и жизнь твоего воинского подразделения. Ошибешься – поплатишься кровью, правильно ответишь – сохранишь себя и людей.

Для себя Закомолдин уже сделал один главный вывод: из окружения необходимо выходить, не медля ни часа. Выходить как можно быстрее. Чем скорее они преодолеют расстояние и соединятся с регулярными частями, тем лучше для них. Если б у него спросили, а чем же лучше, он бы не смог однозначно ответить. Сергей только интуитивно чувствовал, что именно так, только так надо поступать.

Первые дни войны научили его многому. И раскрыли многое. А самое ценное из приобретенного им за эти дни была практика войны, личный боевой опыт. Из необстрелянного романтика-лейтенанта он за какую-то неделю боев приобрел одно из важнейших качеств командира – умение скептически относиться к любой обстановке, которую нежданно-негаданно подсовывала судьба. Может быть, в этом становлении ему помогла и его спортивная профессия. Боксер, выходя на ринг, остается один на один с противником, с прямой опасностью и в бою положиться может лишь сам на себя.

Но в то утро Закомолдин о себе не думал и о боксе не вспоминал. Перед ним вставала одна-единственная конкретная задача, поставленная жизнью, – скорее выйти к своим, – и он искал пути ее решения. Все эти мысли пронеслись в его голове в те считанные минуты, пока бойцы вслушивались в шум моторов, в победное продвижение танков противника по шоссе.

– Нужно знать обстановку вокруг, – сказал Закомолдин, как бы размышляя вслух, и, оглядев бойцов, закончил приказом: – В разведку к шоссе пойдет Шургалов. Обследовать подходы и обстановку на дороге.

– Есть, – ответил Шургалов. – Можно отправляться?

– Выполняйте.

Вслед за Шургаловым, но на восток, в сторону, откуда доносились взрывы и выстрелы, где шел немалый бой, отправились сержант Неклюдов и рядовой Коршин. Им предстояло наметить наиболее безопасные пути для скрытного движения пограничников и, если удастся выйти к своим, получить у старшего командира боевую задачу для действий в тылу. На запад, в противоположную от шоссе сторону, двинулся шустрый Сагетелян.

– Остальным без шума рассредоточиться и, далеко не отклоняясь, отыскать высокое дерево, пригодное для обзора, – дал задание лейтенант.

Такое дерево быстро нашли. Им оказалась сосна. Ствол прямой, как мачта корабля, и лишь вверху огромная шапка зеленой хвои. Закомолдин, сняв ремень, обхватил ствол руками и ногами, и медленно, короткими толчками полез вверх. Он взбирался все выше и выше, спиною чувствуя на себе взгляды солдат. Конечно же можно было бы самому и не лезть, а приказать любому бойцу. Но в данной ситуации лейтенанту очень важно было самому оглядеть окружающую местность, в которую они пробились ночью, понять ее рельеф.

Два раза он чуть было не сорвался, но удержался. Почему-то вспомнился гладкий шест, подвешенный к потолку в спортивном зале, и как на тренировках взбирались лихо до самого верха на одних руках, держа ноги вытянутыми вперед, «углом». Но ствол сосны покорять оказалось сложнее. Толстый, неудобный, шершавый. Вверху он еще и колебался. И все же Сергей влез, ухватился за первую крепкую ветку и, напружинив тело, взобрался на нее. Передохнув, полез выше, к вершине. А там ждало его разочарование.

Сосна действительно была одна из самых высоких, приподнимаясь над вершинами леса. Да только росла она не на возвышенности, а в плоской низине, чем-то похожей на огромную чашу. Всюду, куда не всматривался Закомолдин, он видел вокруг себя лишь одно сплошное зеленое море. Местность, в которой они находились, была явно не выгодной. Лишь с юга, прорезая зеленый массив, лентою тянулась полоса просеки, обозначавшая шоссе. Его не было видно, но над просекой клубился легкий синеватый дымок выхлопных газов, да ветерок явственно доносил шум моторов. По шоссе передвигались какие-то крупные воинские части противника. Закомолдин понимал, что немцы накапливали силы для нового наступления. Да где-то впереди, на востоке, кружило с десяток самолетов, образовав в небе живую карусель, и по очереди они пикировали, отвесно бросаясь вниз к земле, а потом легко взмывали и пристраивались в круг. Немцы бомбили нашу оборону. Там шел бой...

Небо было ясное, бездонно-синее, с редкими белыми хлопьями облаков. Солнце сияло весело и щедро посылало на землю свое тепло. Только у Закомолдина холодела спина, когда он смотрел на далекую карусель из крохотных самолетов. Он хорошо помнил, как еще вчера такая же карусель зависала в небе над их обороной, как самолеты с крестами на крыльях один за другим с воем моторов устремлялись на военный городок, на огневые точки, разбрасывая бомбы и поливая людей свинцовым дождем из пулеметов. А в небе не было ни одного нашего, краснозвездного... И в который раз за дни войны Закомолдин с обидой и злостью думал о нашей военной авиации: куда же она делась?

Он-то хорошо знал, что она была, находилась рядом на ближних аэродромах, имелась в тылу. Сергей и сам видел и тяжелые бомбардировщики и тупоносые истребители. Вокруг ринга всегда собиралось много военных с голубыми петлицами. Куда же они запропастились? Где наша боевая крылатая техника? А еще он думал о сержанте Неклюдове. Закомолдин верил в него. Опытный пограничник, следопыт, снайпер, за плечами четыре года службы на заставе. Он-то наверняка постарается добраться к своим, установить с ними связь. Но сделать это ему будет не так-то легко...

2

Шургалов, вернувшийся первым, ничего утешительного не сообщил. По шоссе сплошным потоком двигалась боевая техника и живая сила врага. Перебраться за дорогу ему не удалось. Лес стеной подступает к самой ленте шоссе, так что мест для засады имеется в достаточном количестве на ближайших километрах, которые он обследовал. Но риск большой. Сил и средств у врага очень много, им не составит труда, тут же прочесать крупный лесной массив. Шургалов предложил устроить засаду с наступлением темноты, тогда движение станет не таким плотным и можно будет успешно нападать на одиночные машины.

– Дельная мысль, – похвалил Закомолдин старшего сержанта, отмечая его наблюдательность и смекалку.

– Подкрепись, старшой, – к Шургалову подошел Ляхонович и протянул пилотку, доверху наполненную земляникой, – мы тут на подножном корму промышляем.

– Угощайтесь, товарищ лейтенант, – Шургалов, осторожно держа на ладонях пилотку, протянул ее Закомолдину.

– Мы уже подкрепились, – ответил тот, беря двумя пальцами несколько ягод, – собрали и разведчикам.

Вскоре явился и Сагетелян. Он привел с собой четырех красноармейцев, усталых, перепачканных сажей. Один из них был танкистом. Низкорослый, плотный. На груди у него висел немецкий плоский автомат и два диска торчали из карманов.

Остальные трое, судя по петлицам, служили в артиллерии. У них имелось две русских винтовки со штыками, да три немецких гранаты с длинными ручками, которых бойцы с первых дней войны прозвали «колотушками».

– Товарищ лейтенант, принимайте пополнение, – доложил Сагетелян.

Танкиста Закомолдин узнал. По лицу, по задиристо-вздернутому носу, по доброй улыбке, хотя имени его и фамилии вспомнить не смог. Виделись они недавно, несколько месяцев назад, в Минске. А кажется, прошла вечность... Закомолдин хорошо помнит те дни. Шли соревнования на первенство пограничного округа по боксу. Проходили они в просторном, переполненном зрителями спортивном зале Дома офицеров. А перед выходом на ринг боксеры разминались в соседнем, небольшом по размерам, с низким потолком душноватом спортзале, в котором тренировались штангисты. Тяжелоатлеты не очень одобрительно встречали боксеров, поскольку те в какой-то мере нарушали их тренировочный ритм. У штангистов буквально следом за боксерскими соревнованиями намечалось личное первенство, боксеры же, часто без спросу, растаскивали их гантели, двухпудовые гири, штанги, металлические блины. Закомолдин как-то сразу подружился с этим танкистом, и тот, в обмен на скакалку, – а у Сергея была личная, плотно плетеная особая скакалка, привезенная им из Москвы, – охотно предоставлял свои гантели и пустотелую гирю, в которую можно было насыпать свинцовой дроби или песку, регулируя нужный вес. В последний день, когда Закомолдин выходил на финальный поединок, штангист снова попросил скакалку. А после победного боя Закомолдин не заглянул к тяжелоатлетам, его, как и других чемпионов, прямо из зала, вернее, из раздевалки, дав лишь переодеться, увезли в ресторан, где командованием заранее был заказан торжественный ужин...

– Привет, – Закомолдин улыбнулся танкисту, как старому знакомому.

– Ты?.. То есть вы? Товарищ лейтенант!

Штангист раньше никогда не видел Закомолдина в полной форме и предполагал, что тот, как и он, рядовой, хотя и служит пограничником. Радостно улыбнувшись, он приложил ладонь к шлему, козырнул:

– Разрешите доложить. Механик-водитель ефрейтор Виктор Батюк вместе с тремя бойцами отдельного дота «Скалистый», оставшимися в живых из всего гарнизона, пробиваются к своим.

3

Рекордсмен республики в легком весе Виктор Батюк буквально накануне войны, в субботу, в порядке шефской взаимопомощи, был откомандирован к соседям для проведения показательных выступлений и, главное, для совместных тренировочных занятий по тяжелой атлетике. Вечером, после показательных выступлений и ужина, Батюка увез к своим бойцам капитан Постовайлов, любитель «железной игры», как он сам говорил, заядлый гиревик и гимнаст.

Постовайлов командовал отдельным батальоном, который располагался в дотах пограничного района. От него Батюк узнал, что доты еще до конца не построены, многие по-настоящему не замаскированы, стоят оголенными серыми громадинами, не оснащены должным вооружением, а четыре так вообще пустуют – нет ни штатов, ни орудий. Капитан очень переживал по этому поводу. Он рассказывал, как вместе с бойцами они своими силами, помогая строителям, спешно приводили огневые точки в боевую готовность. И для поднятия духа, зная, что бойцам гарнизонов придется большую часть службы проводить в бетонных подземных казематах, капитан страстно пропагандировал среди личного состава и поощрял занятия физической культурой. Он требовал, чтобы в каждом гарнизоне имелся набор спортивных принадлежностей, и обязательно были бы гири и любые пригодные для занятий тяжести.

Капитан привез Виктора Батюка в гарнизон нового дота «Скалистый». Здесь в воскресенье намечались спортивные соревнования. Командиры жили на частных квартирах в ближайшей деревушке, а личный состав временно располагался в землянках, вырытых поблизости от огневых точек, и в палатках. Гостю отвели место в просторной палатке, где жил младший лейтенант Есин, недавно прибывший из училища. Есин с гордостью показал ему свой новенький значок ГТО второй ступени, который он получил перед выпускными экзаменами, и поведал танкисту, что сам он увлекается гимнастикой, имеет третий спортивный разряд, готовится по программе второго и надеется, что к осени выступит на соревнованиях.

Спать не хотелось, было душно, досаждали комары. Они проговорили чуть ли не до рассвета. Есин ворчал на строителей, которые затягивают ввод огневых точек, так что дот «Скалистый» представляет собой одну лишь слабо замаскированную железобетонную коробку, врытую в землю. Водоснабжение, освещение, подземная связь со штабом батальона и соседями еще не установлена, в стенках дота зияли отверстия для кабеля. Да и положенная по штату рация отсутствует, не хватает даже перископов. С вооружением тоже не ахти как. Лишь одна противотанковая пушка «сорокопятка», да станковые пулеметы. Еще личное оружие у командиров и винтовки у солдат. Боекомплект, который до вчерашнего дня держали при доте, приказано снова законсервировать, смазать маслом и свезти на склад. Он, Есин, увез лишь половину боеприпасов и за это получил утром нагоняй, так что ему будет в воскресный день не до спортивных соревнований, хотя, честно говоря, очень хочется попробовать свои силы в конкурсе гиревиков.

Проснулся Виктор от грохота разрывов. Ничего понять не смог. Крики, стоны. Что-то тяжелое и горячее шмякнулось Батюку на подушку, обдав щеку жаром, и тут же противно запахло горелой ватой. Палатка во многих местах порвана, в дыры проглядывали небо и частые всполохи огня.

– Скорее в дот, – закричал ему младший лейтенант и, на ходу одеваясь, сам же побежал к своим красноармейцам.

Над расположением части кружили самолеты, бомбили и поливали сверху пулеметным огнем, по всей площади гулко рвались артиллерийские снаряды.

– Фашисты перешли границу, – крикнул пробежавший рядом боец, – занимаем оборону!

Через четверть часа дот был готов вести боевые действия. Раненых укрыли в нижнем этаже. Сержант, который по приказанию Есина поехал на полуторке за боеприпасами, успел совершить лишь одну поездку. На втором рейсе он был расстрелян сверху самолетами, а потом прямым попаданием бомбы грузовик со снарядами и патронами взлетел в воздух. Связи со штабом так и не было. Никто из старших командиров не мог добраться к доту, лишь техник-лейтенант по приборам, дважды раненый, весь в грязном, мокрый приполз к огневой точке. Ему тут же оказали первую помощь, перевязали. Он, чертыхаясь, рассказал с том, как едва лишь загремели выстрелы и начали рваться первые бомбы, командиры, быстро одевшись, выскакивали из домов и гуськом спешили к мостику через речку. А там их уже ждали диверсанты и расстреливали в упор из автоматов. Он бежал одним из последних и, вместе с другими, бросился в сторону и кинулся преодолевать мелководную речушку с топкими илистыми берегами, густо поросшими кустарниками...

Посланные к штабу батальона связные не вернулись. Есин своим приказом задержал в доте Батюка, не рискуя отправлять именитого гостя.

– Что ж мне тут делать? – взволнованно спросил Батюк, который рвался скорее добраться к своей части.

– Воевать, – ответил Есин. – Будем держаться все вместе, ожидая подкрепления. Но доты не оставим!

Гитлеровцы ожесточенно обстреливали весь укрепленный район, обрушив на него лавину огня. После яростного обстрела и бомбежки, показались вражеские танки, пехота на бронетранспортерах и мотоциклисты. Несмотря на внезапность и численное превосходство, гитлеровцам не удалось не только прорвать, но даже сколько-нибудь вклиниться в полосу нашей обороны. От метких выстрелов запылали три вражеских танка и один тупоносый бронетранспортер. Но враг, несмотря на потери, все лез и лез вперед. Бой принял нервный и затяжной характер.

Маленькая крепость не сдавалась. К вечеру отбили восемь атак. Дот «Скалистый» располагался на самом краю линии обороны, и ему доставалось больше, чем другим. В первый день боев Батюк находился в подземной казарме, помогал перевязывать раненых и набивал патронами пулеметные ленты.

Ночью по приказу младшего лейтенанта трое добровольцев ползком трижды добирались до речки и с полными канистрами возвращались обратно. По пути из разбитой столовой прихватили два ящика с банками сгущенного молока. В самом доте имелся небольшой запас сухарей и концентратов. Продуктов не хватало, но в первый день боев никто не помышлял о еде. Главной заботой была вода. Ее требовали не только люди, но и пулеметы. Вода закипала в кожухах. У многих пулеметчиков оказались ошпаренными ладони и пальцы. Едва у раскаленного пулемета отвертывали пробку выливного отверстия, как из стального кожуха со свистом вылетали клубы пара и брызги кипятка...

Помощь все не приходила. А гитлеровцы наседали и наседали. Им удалось вклиниться в нашу оборону в полосе соседей. Дот оказался полностью отрезанным. Не было связи ни со штабом, ни с соседними огневыми точками. Ближайшая воинская часть стояла в лесу за деревней, недалеко от штаба батальона. Два дня бойцы видели, как над лесом висела авиация, бомбила расположение части и обстреливала из пушек. А на третий день там бои затихли.

Младший лейтенант Есин собрал в просторной подземной казарме всех бойцов. Огня не зажигали. Блеклый свет луны проникал через амбразуру. Коротко обрисовал безвыходное положение, которое каждый и сам отлично понимал, он сказал и о том, что, возможно, помощь в ближайшее время к ним не придет, поскольку фашистским войскам удалось далеко проникнуть на нашу территорию, что боеприпасы на исходе, продукты все вышли. И спросил:

– Что будем делать дальше?

Мнения бойцов разделились. Одни предлагали оставить дот и пробиваться лесами к своим. Другие говорили, что их «перебьют в лесу, как котят», и настаивали на том, чтобы держаться в доте до последнего.

– Кто хочет, может уходить. А я остаюсь здесь, – твердо сказал Есин, – приказа на отступление я не получал. Не для того построены эти укрепления, чтобы мы, бойцы Красной Армии, имея в руках оружие, покидали их.

Уйти решили лишь двое.

– Будем пробиваться к своим.

Есин не возражал. Он велел им, чтобы они, как только выйдут к нашим, доложили командованию о героических защитниках дота «Скалистый», попросили срочно прислать боеприпасов и продукты, сбросили бы их с самолета. Если днем нет возможности, то хотя бы прилетели ночью, защитники дота через трое суток будут зажигать условные три костра.

Двое бойцов ушли в ту же ночь. Кое-кто им тайно завидовал. Не прошло и часа, как в той стороне, куда удалились двое бойцов, взмыли вверх сигнальные ракеты, потом осветительные, которые повисли в небе, как фонари, высветляя на земле каждую травинку и ложбинку, послышались трескучие автоматные очереди. Бойцы дота насторожились.

– Неужели напоролись?

Но вскоре все затихло так же внезапно, как и началось. Погасли ракеты, умолкли автоматы. Вокруг стало тихо и спокойно, словно никакой войны и не было. Где-то далеко замычала корова, да послышался тоскующий пронзительный вой собаки, оплакивающей чью-то горькую судьбу...

Бойцы долго вслушивались в ночь. Кто-то тихо вздохнул:

– Кажись, прошли... Счастливые!

А утром, едва взошло солнце, увидели два бронетранспортера. На каждом из них возвышались громкоговорители. Гитлеровцы предложили гарнизону дота прекратить сопротивление и сложить оружие.

– Если через час не поднимите белый флаг, – чеканил слова лающий голос, – укрепление будем ровнять с землею, как все другие доты. Пленных брать не будем. На размышление дается только один час. Это есть ваш последний шанс быть живыми!

Дот затих, притаился. О добровольной сдаче в плен никто не помышлял.

– Чем дольше мы продержимся здесь, удерживая полки гитлеровских солдат, тем легче будет нашим войскам одолевать захватчиков, – сказал Есин, – и тем скорее они пробьются к нам. А мы еще повоюем! Нас не так-то просто выковырнуть с родной земли!

По его приказу, используя часовую передышку, бойцы подземного гарнизона готовились к отражению очередного натиска.

В эти минуты затишья защитники дота отчетливо слышали глухой грохот близкой пальбы и гул взрывов. А некоторые, выбравшиеся наверх, видели, как в утреннем небе, в той стороне, где находился главный и самый крупный дот, с символическим названием «Утec», имевший на вооружении кроме пулеметов и скорострельных пушек еще тяжелые орудия, кружили немецкие самолеты и поочередно пикировали вниз. По всему было видно, что «Утес» не покорен, он сражается! Бойцы как-то сразу воспряли духом.

– Слышите? – Есин призвал бойцов вслушиваться. – «Утес» воюет! А мы чем хуже?

Есина, казалось, ничто не могло сломить, вывести из себя. Он был примером для всех. Его мужество и отвага передавались другим. Он не знал, что такое страх и опасность. А пули и осколки пролетали мимо, не задевали его. Но и он за дни обороны осунулся, почернел, под глазами появились черные круги, но голос, слегка охрипший, оставался таким же твердым и громким, а глаза светились все тем же синим ясным огнем.

Гитлеровцы были пунктуальными. Ровно через час налетели самолеты, и все вокруг загрохотало. Немцы, не приближаясь, выкатили две пушки и начали прицельным огнем бить по бетонному укреплению. С другой стороны показались три танка, и они тоже открыли пальбу из своих пушек. Земля заколыхалась, тяжелый железобетонный дот заходил ходуном, словно стал утлою лодкою, потерявшей рулевое управление в бурном море. Погасли фонари. Стали отваливаться от стен и потолка куски бетона, обнажая толстые ребра стального каркаса. А наверху горела маскировка. Она была сооружена из сухих деревьев, досок, кустов.

– Все вниз! – Есин старался перекричать сплошной гул и грохот.

Наверху остались наблюдатели. Но и в нижнем этаже было не легче. На нарах стонали раненые. Стояла жуткая духота, и воздух, смешанный с пороховыми газами, драл горло. Многие надели противогазы.

Артиллерийский обстрел и бомбежка длились почти два часа, и они казались вечностью. Наступившая вдруг тишина длилась не долго. Защитники едва успели занять свои боевые места, как немцы пошли на штурм. И дот снова ожил. Загремели пулеметы, заговорила пушка. Метким выстрелом подбили танк, который приблизился почти вплотную. Батюк приник к пулемету. Гильзы сыпались горохом под ноги, рассыпались по бетонному полу, мешали. В тесной рубке стало нестерпимо душно, скопились пороховые газы, дым ел глаза. Пришлось надеть противогазы.

Атаку вскоре отбили. Гитлеровцы, теряя убитых, отошли.

– Передышка, – сказал Есин и, сняв противогаз, велел Батюку: – Иди в правый каземат, мы тут сами управимся.

Едва Батюк добрался в правый отсек, как гитлеровцы снова открыли артиллерийский огонь. Опять налетели самолеты. Все слилось в одном сплошном грохоте.

– Командир ранен! – закричал боец через отверстие, которое соединяло отсеки. – Осколком!.. В грудь!..

А через несколько секунд от прямого попадания снаряда в командирском отсеке раздался оглушительный взрыв. В отверстие, как в трубу, дохнуло жаром и противным перегаром тола, чем-то похожего на пережженый чеснок. Командирскую рубку разворотило. А снаряды и бомбы все рвались и рвались. Замолчал левый капонир, потом и правый...

Под прикрытием огня, вражеская пехота и саперы стали подбираться к самому доту. Внезапно артиллерийский обстрел прекратился. Самолеты улетели. В наступившей тишине отчетливо зазвучала немецкая речь.

– Что они задумали? – спросил кто-то.

– Подорвут нас, – ответил из угла другой голос и вдруг запел хриплым басом: – «Прощайте товарищи, все по местам, последний парад наступает...»

– Помирать, так с музыкой! – схватив ручной пулемет, он устремился наверх.

За ним кинулись трое с гранатами в руках. Следом поспешили другие. Потянулись и раненые, способные держать оружие. Каждый понимал, что идут последние часы, последние минуты жизни огневой точки и, следовательно, их собственной.

Гитлеровцам удалось блокировать дот. Они подорвали запасной выход. В пробитые дыры, в амбразуры, в вентиляционные каналы полетели гранаты, затрещали автоматные очереди. Отстреливаясь, Батюк и с ним несколько красноармейцев, укрылись в нижнем этаже. На нарах стонали раненые. Кто-то бредил, кто-то звал врача, а один умоляюще просил:

– Воды!.. Воды!..

К вечеру фашисты применили огнеметы. Слепящие оранжевые струи полоснули огнем, поджигая все, что могло гореть. Люди задыхались от дыма и пороховых газов. Вдруг раздался сильный взрыв. То ли немцам удалось подложить фугас, то ли взорвались остатки боеприпасов. Бронированную раскаленную докрасна дверь вышибло, огонь и черный едкий дым ворвались в нижний этаж. Много бойцов и раненых погибло. Противно запахло жженой резиной. Дым повалил из всех щелей, пробоин и амбразур...

Батюка оглушило. Он не помнит, как его перетащили в агрегатное помещение, как там забаррикадировались оставшиеся в живых пятеро бойцов.

Двое суток немцы не отходили от дота. Заливали отверстия и люки горючим веществом, забрасывали гранатами... Двое суток все, что могло гореть, – горело и превращалось в пепел. На третий день фашисты ушли, решив, видимо, что с защитниками дота покончено.

А пятеро бойцов и танкист были живы. В агрегатном отсеке сохранился небольшой подземный проход, вернее, узкий круглый канал для отвода газов и отработанной жидкости. Им-то и воспользовались.

Ночью ползком выбрались на свободу. Вытащили и танкиста. На свежем воздухе он очнулся, закашлял. Ему тут же ладонью зажали рот. Он, понимающе, закивал.

Направились к темнеющему лесу. Но по пути у всех началась рвота. При свете луны было видно, что изо рта выплевывали одну сажу. С трудом добрались до леса. Нашли ручей, напились свежей воды, которая показалась очень вкусной. Умылись. Страшно ломило в висках, очень хотелось есть. Голодные дни давали о себе знать. Двое бойцов отправились на разведку в сторону сожженного села, надеясь там заодно и раздобыть чего-нибудь съестного. Огороды и погреба, может быть, уцелели от пожара. Все произошло в считанные секунды. Всплески автоматного огня, чем-то похожие издалека на чирканье спичек о коробок в темноте, и все.

4

– Мотоциклисты покатили по дороге прямо к лесу, где мы находились, – невесело закончил свой рассказ Батюк. – Мы их и ухлопали.

– Да, досталось вам, – сказал Закомолдин и обратился к остальным защитникам дота: – А вы пытались пробиться туда? – он показал рукой в ту сторону, откуда глухо доносились взрывы и гул пальбы.

– Пытались, да неудачно, – грустно ответил худощавый солдат с чуть раскосыми глазами.

– Там держится подземный гарнизон многоамбразурного дота «Утес» – пояснил второй, с двумя гранатами-колотушками за ремнем. – Обложили их фрицы таким плотным кольцом, с пушками и танками, что сквозь него не пробьешься.

– Да если и пробьешься, что толку? Разве там откроют неизвестно кому бронированные двери? – ответил третий, с винтовкою за плечом.

Эти слова подтвердил и Неклюдов, возвратившийся из разведки. Он вместе с Коршиным, как ни старались, а приблизиться к доту не смогли.

– Все вокруг кишит немецкими войсками, – закончил Неклюдов, – только на север, по лесным тропам, еще можно выйти. Тропы мы разведали.

– Добро, – кивнул Закомолдин.

Он снова построил бойцов. Разбил их на два отделения. Первое, состоящее из пограничников, возглавил сержант Неклюдов, а командиром второго стал старший сержант Шургалов. Соблюдая предосторожности, выслав вперед разведку и боковое охранение, по едва приметной тропе отряд тронулся в путь.

Глава пятая

1

Тихо днем в лесу. Лишь изредка подаст голос какая-нибудь птица, пискнет зверек, и снова сонное оцепенение охватывает глухие чащи. Солнце зависло в зените, а тягучая знойная духота копилась под кронами деревьев. И в этой тишине, пугая птиц и зверье, глухо доносились издалека канонада и нервная дробь стрельбы.

Лейтенант Закомолдин вел своих бойцов по еле приметной лесной тропе. Ему неизвестно было, когда и кем она была протоптана, неизвестно, откуда она брала свое начало и куда в конце концов приводила. Только видно было пограничникам, что ею пользовались и люди и звери. По этой самой тропе, соблюдая предосторожности, цепочкою и двигалась основная группа. На открытых крохотных полянах их щедро поливало зноем высокое полуденное солнце, а в чащобах бойцы скрывались в тени, становясь в зарослях почти невидимыми друг для друга.

Закомолдин шел и думал о том, что родной лес, укрывавший их, для всех одинаково щедрый, для всех одинаково добрый, спасительно густой и бесконечно просторный, встречал их, своих людей, открыто и нараспашку, предоставляя тень и прохладу, давая укрытие, тепло и свежесть, родниковую воду и ягоды, одним словом, отдавал все, что имел, ничего не требуя взамен.

Сергей шел в голове колонны, шел, как его учили ходить по лесу, молча и бесшумно, поднимая ноги выше обыкновенного, чтоб ненароком не зацепиться за что-нибудь. Справа в зарослях петляла речушка. Неожиданно Неклюдов, шагавший впереди, остановился и поднял руку, давая знать об осторожности, и чуть слышно произнес:

– Смотрите, лейтенант.

Закомолдин повернул голову направо и, присмотревшись, за ветвями, метрах в тридцати, увидел возле куста орешника, освещенного солнцем, лося. Тот пил воду. Был он крупным, темно-серого цвета, с раскидистыми рогами, шерсть мягко лоснилась по бокам, которые мягко ходили в такт дыханию. Закомолдин зачарованно смотрел на лося. Тот стоял на высоких, жилистых ногах, уходивших до колен в воду. Напившись, лесной великан поднял голову, настороженно вслушиваясь. С губ его и щек стекали серебристые капли воды. Кто-то из бойцов не выдержал, клацнул затвором. Лось потянул раздувшимися темными влажными ноздрями воздух и, почуяв опасность, уловив тревожные запахи и звуки, одним прыжком очутился на берегу и тотчас скрылся в зарослях.

– Эх, сколько мяса ушло! – с нескрываемой горечью произнес Ляхонович, шедший следом за лейтенантом.

– Таких красавцев жалко лишать жизни, – сказал осуждающе Закомолдин.

Тропа углубилась в чащу и, извиваясь, через некоторое время снова вывела к той же речке и затем к обширной березовой роще. В глаза ударил ослепительно белый свет. Издали березы казались чисто белыми, но вблизи можно было разглядеть на их стволах и черные пятна, и поперечные темные полосы. У одних берез поперечных полос было больше, у других меньше, но чистых белых стволов не было ни у одного дерева. Кое-где меж берез тянулись молодые дубки, и их тонкие, вытянутые вверх крепкие стволы на фоне берез казались густо-темными, прямо-таки черными.

«Красота какая!» – невольно подумал Закомолдин, вспоминая, что и в Подмосковье, за станцией Голицыно, когда зимою выбирались на лыжные прогулки, в лесу попадались такие же светло березовые чащи, только там березы стояли более кучно и были они молоденькими, тонкоствольными, не такими величавыми, как здесь.

За березняком начался темный густой лес, состоящий в основном из вековых лохматых елей и прямоствольных осин, сразу же повеяло влажной прохладою и сумрачностью. Под елями то там, то здесь вздымались бугры муравьиных куч, похожие на брошенные на землю меховые шапки, давно отжившие свой срок, выгоревшие на солнце, только вместо меха топорщились коричневые хвоинки да мелкие веточки, принесенные лесными тружениками. Редкие лучи солнца, пробившись сверху сквозь хвою крон, падали на жухлую траву, на мшастые валежины, на старые шишки. «Привал бы пора делать», – подумал Закомолдин и решил, что, как только выберутся из сумрачного ельника или попадется на пути родничок да ягодная полянка, объявит о коротком отдыхе.

Вдруг где-то впереди послышалось ровное кукование. Следом ответила другая кукушка, уже ближе. Бойцы остановились, насторожились – сигнал тревоги. Оповещала разведка. Закомолдин глазом окинул местность, пригодна ли она для боя, для обороны. Не очень. Вокруг стоял густой смешанный лес, скрывавший бойцов, а заодно и подходы к ним. Но выбирать не приходилось. Впереди – опасность, враг.

Послышалась трель соловья, и опять подала голос кукушка.

– Танки, – шепотом произнес Неклюдов, стоявший рядом с лейтенантом.

– Сколько? – спросил Закомолдин.

Возглавлял разведку Иван Коршин, бывший пограничник. Он и подавал сигналы.

– Шесть, – сосчитав кукование, сказал Неклюдов, потом добавил: – Там дорога и мост через реку, мы утром его проходили, когда разведывали пути. Танки остановились, кажется, у моста. Километра два отсюда.

Танки – это не пехота, в лесу они не страшны, потому что пройти не смогут. Но оставалось загадкой: почему они остановились? Встречаться с танками не входило в планы лейтенанта, однако не торчать же в лесу. Закомолдин жестом подал команду: вперед.

Лес вскоре стал редеть, угадывалась опушка. Бойцы остановились. Закомолдин с Неклюдовым вдвоем двинулась по тропе. Возле куста орешника их встретил Коршин. Он коротко доложил:

– У моста шесть средних танков. Купаются, гады.

– Что? – не поверил Закомолдин.

– В речке купаются, – ответил шепотом пограничник, тихо ругнулся. – Чувствуют себя как дома. Шарахнуть бы по ним, товарищ лейтенант, да так, чтобы чертям стало тошно!

Закомолдин и сам подумал о том, чтобы «шарахнуть» по танкистам. Только ему не верилось, чтоб гитлеровские вояки так беспечно вели себя в чужой стране, пренебрегая опасностью. Или, может быть, они уже торжествуют победу, как до этого чувствовали себя победителями в покоренной ими Европе, может быть, они уже ни во что не ставили наших бойцов, которые группами и в одиночку, скрываясь по тылам, шли упрямо на восток, на соединение со своими?

Как бы там не было, а факт оставался фактом. Гитлеровские танкисты беспечно и шумно плескались в реке. Загорелые, счастливые. А танки – шесть боевых машин, с распахнутыми люками, стальными громадами, стояли возле деревянного моста. Темно-серые, с белыми крестами. С царапинами и вмятинами, следами боев. Закомолдин никогда еще не видел так близко немецкие танки. Может быть, эти самые танки утюжили их военный городок... Волною подкатила к горлу ненависть к счастливым, загорелым, спортивного вида парням, которые так беспечно и шумно плескались в воде, валялись на песчаном берегу, подставив спины и животы знойному летнему солнышку, шутили, смеялись, подтрунивали друг над другом. В общем, вели себя так, как городские парни с какого-нибудь завода или фабрики, выехавшие в воскресенье в лес, на речку, поближе к природе. Только вместо автобуса стояли танки. Стальные, угрожающие. И никак не верилось, что именно эти обнаженные, загорелые, счастливые, смеющиеся парни, такие тренированные, с которыми хорошо бы играть в футбол, посоревноваться в беге, в плавании, в метании копья, а потом посидеть у костра, попеть песни, поесть печеной картошки, что именно эти самые парни, надев свою черную форму, которая вместе с оружием аккуратно разложена на траве, именно они на своих железных машинах вторглись в нашу страну, неся горе и страдание, разрушили мирную жизнь, подожгли дома, стреляли в упор из пушек и пулеметов. И Закомолдин не мог, не имел права щадить их. Только сердце его, Сергея, еще не очерствело от ненависти, и он чувствовал где-то в глубине своей души горечь несправедливости, поскольку привык встречаться с противником, готовым к бою, чтобы в равных условиях бороться за победу. До сегодняшнего дня ему не приходилось нападать на голых и, по существу, беззащитных людей. Но этот внутренний голос не мог удержать его от конкретных действий. Закомолдин – командир, и он не мог поступать иначе. Они бы, немцы, в подобной ситуации нисколько бы не миндальничали, даже и не задумывались, а радовались бы такой удаче: вывести из строя боевые экипажи и захватить танки!

Все эти мысли пронеслись в голове Сергея за какие-то считанные секунды, пока он, соблюдая предосторожность, оглядывал местность, определял характер внезапной атаки и давал шепотом приказы Неклюдову и Шургалову. Немцев и по количеству было больше, чем бойцов во взводе Закомолдина, да и по вооружению они значительно их превосходили, плюс танки.

– Наша сила – это внезапность! Основная задача – отсечь немцев огнем от машин, не дать им возможности воспользоваться своей техникой.

Закомолдин умышленно не произносил слова «танки», поскольку даже один вид пустых боевых машин внушал каждому из бойцов опасение. Еще бы! Если в танке окажется хоть один вражеский танкист, то нашим бойцам, откровенно говоря, будет не сладко.

– Сигнал к бою – крик петуха, – закончил Закомолдин.

Отряд разделился, и каждая группа во главе со своими командирами с разных сторон поползла к дороге и реке. Притаились за придорожными кустами. До немецких танков рукой подать. От них несло запахом бензина. Вдруг сбоку, на опушке леса, отвлекая внимание немцев, послышалось квохтанье кур и веселый звонкий петушиный крик:

– Ку-ка-реку!

Дальнейшие события разворачивались быстро.

Трое немцев, загоравших на солнце, чуть приподнялись и стали вслушиваться. Крик петуха, судя по выражению их лиц, показался им подозрительным. Двое других, схватив автоматы, направились туда, к кустам, откуда донесся голос петуха. Их подзадоривали веселыми выкриками товарищи.

А в следующую секунду все вокруг преобразилось. Лес ожил. Гулко заработал ручной пулемет Ляхоновича, звонко застрочили автоматы, и, грохнув нестройным залпом, началась винтовочная стрельба. В гитлеровцев полетели гранаты.

– Бей гадов!

– Кроши!

Фашисты в панике заметалась по берегу. Одни выскакивали из воды, бежали к одежде, к оружию, другие, наоборот, бросились в воду, надеясь переплыть на тот берег и там скрыться, спастись. Многие падали, скошенные пулями и осколками. Послышались отчаянные крики, вопли, стоны раненых. Нескольким немцам все же удалось добраться до оружия, и они, отстреливаясь, стали отходить к танкам. Весь огонь нападающих был невольно сосредоточен на них. А тем временем другая группка, выбравшись из воды, как были голышом, под пулями бросились со всех ног к боевым машинам. Некоторым из них все же удалось добежать к танкам, нырнуть в открытые люки. Два танка взревели моторами.

Закомолдин растерялся. Лишь на мгновение растерялся. Случилось то, чего он больше всего опасался. Бойцы, разгоряченные успешной атакой, опьяняющим азартом своего торжества, в запарке боя допустили прорыв гитлеровцев к двум машинам. Обстановка требовала немедля, как можно скорее, вывести эти танки из строя. Они развернутся, ударят из пушек и пулеметов, и тогда ситуация резко изменится в пользу гитлеровцев.

– Танки! Выводи их из строя! Гранатами! Под гусеницы! – Закомолдин, размахивая пистолетом, выбежал на открытое пространство. – Выводи из строя танки!

Но гранат ни у кого из красноармейцев не было. Те несколько штук, которые имелись, швырнули в гитлеровцев в первые же минуты боя. По танкам пульнули из винтовок, грохнули автоматные очереди. Пули звонко защелкали по броне, сбивая краску. Да разве винтовочными и автоматными пулями броню пробьешь, разве танки остановишь?

Тут произошло то, что Закомолдин и его боевые друзья даже и не ожидали. Боевые машины, пыхнув голубоватым дымком, одна за другой как-то нервно, рывковато, подали назад, развернулись и, к удивлению оторопевших красноармейцев, спешно набирая скорость, поддавая газу, стремительно покатились прочь, грохоча стальными гусеницами о мощенную камнями мостовую...

– Ха! И немцы драпают! – весело выкрикнул Иван Коршин, снимая общее напряжение. – Ну, дают же, гады! Вперед, ребята!

Оставшиеся в живых гитлеровцы долго не сопротивлялись. С ними было покончено в считанные минуты. Перестреляли и тех, которые находились в реке, и тех, что выбрались на противоположный берег. Лишь один уцелел и, спасаясь от пуль, бежал зигзагом по цветущему лугу в сторону леса.

– Червоненко, давай спину! – заорал Ляхонович, поднимай ручной пулемет.

Червоненко встал, нагнул голову, расставил ноги и уперся руками в колени. Ляхонович положил пулемет ему на спину и, стоя, дал несколько очередей. Бежавший как-то неестественно дернулся, упал, потом вскочил и, сделав неуверенно пару шагов, снова повалился лицом вниз...

– Готов! – Ляхонович, возбужденно сверкая белками глаз, развернул пулемет на двух раненых немцев, истекавших кровью у самой воды и моливших о пощаде. – Добивай поганцев!

– Отставить! – заорал Закомолдин и, подбежав, рукою снизу поддел дуло ручного пулемета, оно вздернулось вверх, и короткая очередь ударила в безоблачное небо. – Раненых не трогать! Приказываю, не трогать!

– Так они ж, мать их перемать! Наших своими танками! В Бресте гусеницами давили, товарищ лейтенант! – Ляхонович дышал тяжело и с надрывом, как после длительного бега. – На моих глазах! Гусеницами! Может, это они были там, поганое отродье!

– Отставить! – Закомолдин угрожающе потряс пистолетом перед его лицом. – Раненых не трогать!

– Они ж подлечатся и снова на нас пойдут, – пытался оправдать своего друга Червоненко. – Пойдут, товарищ лейтенант?

– Не успеют, – все так же громко, но уже без злости, а скорее с улыбкой в голосе ответил Закомолдин. – Не успеют! Пока залечат раны, уже война закончится.

Он был убежден, что боевые действия долго не продлятся. Ну, еще несколько недель, несколько месяцев от силы, не больше. Закомолдин еще не знал о том гигантском размахе, который приняло вторжение бронированных германских полчищ в нашу страну, и судил лишь по своему участку, по части западной границы, где нашим войскам пришлось отступить. Ему и в голову не могло прийти, что на всем громадном протяжении границы, от берегов сонной и хмурой Балтики до ласковых волн Черного моря, наши армии терпят поражение и стремительно откатываются на восток под давлением во много раз превосходящих сил врага.

– Они ж люди, – сказал Закомолдин. – И есть международная конвенция, по которой раненым надо оказывать помощь.

– Нет, лейтенант, они нелюди! – Шургалов сделал акцент на последнем слове. – Ты б только видел, как они наших давили гусеницами!.. Что-то тогда они о той самой международной конвенции не вспоминали! На моих глазах было! От всего батальона лишь трое осталось.

– Лейтенант, два танка берем. Один поведет Батюк, а второй Убайдулин. Он трактористом работал до призыва, – докладывал быстро Неклюдов, которому было поручено заняться боевыми машинами. – Боекомплекты полные. А те два подрываем.

– Лады, – согласился с ним Закомолдин и снова потребовал: – Карту! Мне карта нужна. Ищите!

– Карты есть, лейтенант! Четыре планшета. И документы.

Разгоряченные боем бойцы шумно переговаривались, собирали оружие, еду, курево, одежду, обшаривали танки. Лица их горели, сердца были переполнены радостью победы. Первой победы. Даже не верится, что справились с такой силой, захватили танки, не потеряв ни одного человека. Только Сагетеляну не повезло. Рванулся, горячая голова, раньше времени в атаку и получил пулю в ногу.

– Кость цела? – спросил Закомолдин.

– Пуля прошла навылет, кости не задела, – сказал со знанием дела Иван Коршин, перевязывавший Семена.

– Почему мне так не везет, товарищ лейтенант? Почему? – Сагетелян старался улыбкою скрыть острую боль, но это у него плохо выходило.

– В танк его, – распорядился Закомолдин, захватив два пакета, направился к раненым танкистам и по-немецки спросил: – Какой части?

Услышав родную речь, немцы притихли. Один из них, белобрысый, узколицый, зажимавший рану на бедре, из которой хлестала кровь, снова запричитал, слезы обильно струились по его лицу.

– Моя бронзовая нога!.. О, святая Мария!.. Моя бронзовая нога!..

– Какой части? – повторил Закомолдин, бросая каждому по индивидуальному пакету.

– Данке шен! Спасибо!.. – ответил с дрожью в голосе второй, плотнотелый, загорелый, мускулистый, и, превозмогая боль, быстро отрапортовал: – Первый батальон пятого полка сорок седьмого корпуса второй танковой группы, которой командует генерал-полковник Гудериан...

– Куда направлялись?

– Под Смолевичи... Да, да, под Смолевичи, – ответил раненый.

– А ты не врешь? – нахмурился Закомолдин. – Это же за Минском.

– Минск наши взяли еще в субботу, двадцать восьмого, а сегодня с утра была среда, – ответил немец.

Несколько бойцов обступили их, прислушиваясь и гордясь, что лейтенант знает язык, допрашивает гитлеровцев. Двое помогли им перевязать раны, потуже затянуть бинты. Немцы с недоумением и страхом смотрели на них. Странные эти русские! Пять минут назад они безжалостно палили по ним из винтовок и автоматов, а вот сейчас как ни в чем не бывало запросто оказывают помощь. Ни злобы, ни ненависти.

– Что он говорит? – поинтересовался Неклюдов и, не услышав ответа, спросил лейтенанта: – Все готово, поджигать?

– Давай, – ответил Закомолдин, – раненый утверждает, что немцы еще в субботу взяли Минск. Они двигались на Смолевичи.

– Врет, лейтенант! Слушай ты их!

Немец, уловив в словах Неклюдова резкость и недоверие, быстро заговорил:

– Минск взяли еще в субботу, и там парад был. А наш корпус дислоцируется сейчас в Смолевичах. Я не лгу, у вас наши планшеты с картами и пакеты с приказами.

Закомолдин верил и не верил. В том, что немец не врет, он не сомневался. Но неужели они так далеко вклинились в нашу страну? Неужели наши так далеко отступили? Он на мгновение представил себе цветущие улицы Минска, столицы Белоруссии, спортивный зал Дома офицеров, где стал чемпионом округа... Неужели там немцы? Не хотелось в это верить.

– Товарищ лейтенант, пора уходить, – вставил слово Шургалов. – Все в сборе.

– Действуй!

– Поджигай! – скомандовал Неклюдов, махая рукой Закомолдину. – Товарищ лейтенант, сюда! На первую машину!

Огненными факелами вспыхнули два танка, и черный дым столбом поднялся в небо. А две другие машины с бойцами на броне и внутри, быстро перебирая траками камни мостовой, покатили по дороге. Внутри каждой стальной коробки втиснулось по пять человек, остальные разместились сверху на броне, цепляясь, за что придется. Не успели и полкилометра отъехать, как сзади послышались взрывы.

– Снаряды рвутся, – пояснил Неклюдов.

– Как Убайдулин? Не отстает? – спросил Закомолдин, не отрывая взгляда от немецкой карты, помеченной цветными карандашами, и стараясь понять значение нанесенных на ней знаков и определить маршрут движения.

– Чешет следом на близкой дистанции.

– Батюк, прибавить можешь?

– Запросто, товарищ лейтенант, уже освоился.

– Жми на полную.

– Есть жать на полную! – отозвался Батюк и, поддав газу, прибавил обороты.

Танк рванулся вперед, убыстряя ход. Закомолдин понимал, что нужно как можно дальше уйти от места нападения, куда с минуты на минуту могут нагрянуть гитлеровцы. Вступать с ними в бой ему никак не хотелось. Все преимущества на их стороне. Раздавят, как пить дать. Даже фамилии не спросят. Тут и рассуждать нечего. Закомолдин взглянул на свои командирские часы. Стрелки показывали четверть первого. Сергей улыбнулся: с начала боя прошло всего шестнадцать минут. Но каких минут! Теперь-то его взвод уже не тот, что был утром. Победа она всегда окрыляет. И у бойцов появилась уверенность в себе, в свои силы, в боевой коллектив.

Закомолдин смотрел в карту, нашел и речку и мост, где захватили танки и так удачно побили гитлеровцев. Нашел и наш многоамбразурный дот «Утес». Странно было читать наименование дота, написанное немецкими буквами. И еще подумал о том, что разведка у немцев поставлена отменно, если смогли нанести на карту и эти оборонительные узлы. Теперь-то можно попробовать и шарахнуть с тыла по немецким подразделениям, штурмующим «Утес», да деблокировать гарнизон. А нападать надо как можно скорее, пока гитлеровцы не очухались и не сообщили всем ближним войскам об этих танках. На нашей стороне сейчас главное преимущество – стремительность и неожиданность. И еще подумал с горечью о том, что зря поторопились и пожгли немецкую форму. Надо было бы ее прихватить и сейчас переодеть бойцов. Тогда смогли бы приблизиться к позициям фашистов вплотную, на дистанцию ближнего боя.

– Товарищ лейтенант, перекусите, – Иван Коршин протянул кусок шоколадной плитки. – Всем по половинке досталось и еще дюжина в запасе. – И тут же спросил: – Можно задать один вопросик?

– Давай, – ответил Закомолдин, беря шоколад.

– Бойцы вот интересуются, где вы так научились по-ихнему, по-немецкому, то есть разговаривать?

– А! – Закомолдин улыбнулся. – Еще в школе. Мать у меня учительница.

– Тогда понятно, – Коршин вздохнул. – А меня батя ремнем бил, но не помогало.

Бойцы дружно засмеялись.

– Мало бил!

Шоколад оказался с горьковатым привкусом, чувствовалось, в нем добрая часть примеси сои. Сергей вспомнил плитки нашего шоколада, который совсем недавно получал на сборах боксеров, на соревнованиях, вспомнил и названия «Серебряный ярлык», «Мокко», «Сливочный»... И с обидной горечью вспомнил ответы немецких танкистов. Неужели на самом деле гитлеровцы в Минске? Как далеко придется топать по вражеским тылам, пока не выйдут к фронту, не пробьются к своим.

2

Отмахав несколько километров по большаку, танки свернули на пыльную проселочную и углубились в лес. Там остановились. Бойцы наломали веток и ими замели, затоптали следы танковых траков. Особенно старались пограничники. Они знали цену свежему следу и потому проверили тщательно каждый метр, убирая свежие мелкие веточки от самодельных веников.

– Порядок, лейтенант, – доложил Неклюдов. – Даже с собаками не обнаружат, куда мы свернули.

– Покатили дальше, – повелел Закомолдин, намечая путь на карте, – через пару километров болото, еще дальше озерцо. Там короткий привал и устроим.

Пограничники срубили молодые березки и их стволы приторочили к танкам. При движении боевых машин, они, словно веники, заметали следы на пыльной дороге.

Танки остановились на солнечной поляне возле озера. Красноармейцы соскакивали на землю, прыгали, разминались. Несколько человек побежали к озеру.

– Вода, как слезинка чистая! Искупаться бы, а?

– Немцы уже накупались, забыли, что ли? – сурово произнес старший сержант Шургалов, прохаживаясь возле танка.

Бойцы притихли.

Закомолдин, стоя на броне, оглядел окрестность. Вокруг озера темнел зеленой стеной лес. Дорога, огибая озеро, ныряла в сумрачную чащу. А эта полянка, на которой остановились, поросшая с одного краю белоствольными березками, а с другого вековыми соснами, казалась уютным гнездышком, залитым солнечным светом. Красотища! Лейтенант потянулся, разминая затекшие мышцы спины и рук. Еще раз огляделся вокруг. Что-то ему не нравилось тут, а что именно, не мог понять. Озеро притягивало чистой голубизной, отражая в своей глубине бездонное небо и деревья, перевернутые вниз верхушками. Поляна манила цветущим и душистым многотравьем. Вокруг все тихо и мирно. И тут Закомолдина как бы кольнуло что-то внутри: да они ж со своими трофейными танками на этой поляне открыты со всех сторон, как горошины на ладони!

– Батюк, заводи! – повелел он. – Полный вперед!

Следом за первой машиной с места медленно тронулась и другая. Бойцы, чертыхаясь, вскакивали на танки уже на ходу. Закомолдин оглянулся. На цветущей поляне оставались четкие следы, оставленные стальными траками.

– Выруливай на дорогу! – крикнул Закомолдин водителю. – Двигайся только по дороге!

Когда объехали озеро и нырнули в густоту сумрачного леса, лейтенант повелел свернуть с дороги в тень сосен и заглушить моторы.

– Старший сержант Шургалов, возьми своих людей и нарубите, наломайте веток, замаскируйте машины. Да побыстрее! – Закомолдин повернулся к пограничникам. – Сержант Неклюдов! Вернитесь с бойцами своего отделения скрытно назад и уничтожьте следы, так глупо оставленные нами на поляне. – Сделав паузу, закончил: – Общий приказ всем. На открытые места не выходить, держаться только в тени, шума не производить!

Пограничники во главе с Неклюдовым поспешили вдоль дороги, огибающей озеро, назад, на поляну. Пехотинцы, тихо чертыхаясь, стали ломать крупные ветки, подрубать саперными лопатками и ножевыми штыками молоденькие березки и ими обкладывать разгоряченные стальные громадины. Кругом никого, а им работенку подсунули! Вдруг послышался прерывистый гул самолета.

– Воздух! – подал сигнал раненый Сагетелян, который устроился на танке возле люка. – Воздух! Закройте меня ветками!..

Едва на него положили ветку, как в следующую минуту над озером и поляною показался немецкий самолет. Сделав один, второй круг, самолет-разведчик снизился и летел почти над самыми верхушками деревьев. Бойцы затаились в тени, прижимаясь к стволам. Самолет пролетал низко, был виден прозрачный колпак и летчик в шлеме. Некоторые подняли вверх винтовки, трофейные автоматы. Защелкали затворами. Очень уж соблазнительно было сбить летящий низко самолет!

– Отставить! – крикнул Закомолдин. – Не стрелять!

Покружив над озером, разведчик удалился.

3

Борис Степанов радовался и гордился: зачислен в спецгруппу! Наконец-то осуществляется его мечта! С повесткой военкомата на руках не поспешил, а буквально полетел к себе на завод, быстро рассчитался, получил заработанные деньги, простился с друзьями, с дядей Мишей, ему одному по секрету сказал о том, куда зачислен, и помчался домой, собираться в путь.

Дома была одна мать. Отца мобилизовали в первые же дни войны, и от него пришло лишь одно письмо с дороги. Сестра находилась в школе. Мать, всплеснув руками, беззвучно залилась слезами.

После проводов отца в армию она чуть ли не каждую ночь надрывно всхлипывала на своей постели, и у Бориса, который спал в простенке за шифоньером, в той же комнате, нудно ныло под сердцем и жалость к матери заливала все его существо. И сейчас, чтобы как-то ее успокоить, он вынужден был признаться, что его мобилизовали не на фронт, не в действующую армию, а в отдельную спецгруппу, в которую брали только электриков и шоферов, хотя в душе верил совсем в другое.

– Там только одни электрики и шофера, – повторил он, шепча ей на ухо свой секрет. – Это же лучше, сама понимаешь.

Он настоял, чтоб его не провожали. Мать лишь поохала, что на дорогу-то сыну почти ничего нету, а бегать покупать некуда, близкий Сухаревский рынок строгие власти закрыли, и милиция не допускала никакой торговли с рук и лотков...

– Да я в магазине куплю, не беспокойся, мама, – сказал Борис, отдавая ей полученную заработную плату и выданные вперед увольнительные. Себе он оставил несколько рублей.

– И чего ж ты накупишь? Опять сухой колбасы?

– Почему одной колбасы? – улыбнулся Борис, чувствуя свою самостоятельность. – Сахару пиленого возьму пачку и конфет. Ну и печенья, конечно.

– Горюшко ты мое луковое, старшой ты мой ненаглядный... Да в путь-дорогу, окромя колбасы и сахару, еще надо брать хлебушка, да рыбки копченой, да огурчиков, соли щепотку... В дороге-то дальней питаться надо, а не сластиться.

– Какая ж тут тебе дальняя дорога, когда в повестке написано просто и ясно: еды взять на двое суток, – веско и со знанием дела произнес Борис. – Двое суток всего, мам...

Мать все же вышла провожать. Соседи по квартире, по двору главным образом пожилые женщины – день-то рабочий! – пожимали Борису руки, горестно вздыхали, сочувствовали матери, высказывали Борису пожелания вернуться домой живым и здоровым и со скорою победой.

На углу Сретенки и Малого Сухаревского они простились.

Борис окинул взглядом родной переулок, который ничуть не отличался от другого, расположенного по ту сторону Сретенки, но почему-то называвшегося Большим Сухаревским, хотя там многие дома были ниже, чем в Малом. Посмотрел на церквушку, которая уцелела, отстояли ее московские старики и богомольные старушки. Вспомнил, как несколько лет назад ломали высокую в своей строгости и красивую Сухаревскую башню, которая замыкала улицу по выходе ее на Садовое кольцо, как они, шустрая комсомолия, в пыли и грязи, помогали рабочим грузить на машины побитый кирпич, да толстые квадратные тяжелые бревна межэтажных и чердачных перекрытий, швыряли с хохотом и песнями в кузов кованные оконные решетки, били стекла на строгих вытянутых окнах, разрушая старый, уходящий навсегда мир, чтоб на его месте, как поется в главном гимне, самим построить скорыми темпами мир новый, в котором «кто был ничем, тот станет всем!». Борису и его друзьям, молодым и полным сил, хотелось, очень хотелось поскорее «стать всем», добиться своего утверждения на земле. Вспомнил, как тогда заодно чуть было не сравняли с землей и эту старинную церквушку Троица в Листах, которую, как рассказывала учительница по истории, возвели московские стрельцы полка Сухарева, откуда и пошли все названия...

Теперь он смотрел, прощаясь, на обновленную открытую Сретенку, которая уходила вдаль, пересекая Садовое кольцо, и дальше, под другим названием, расширяясь и становясь величественнее, пролегала к Рижскому вокзалу, бежала дальше за железнодорожный мост, превращаясь в загородное Ярославское шоссе...

Сердце у Бориса сжалось, потому что и он вдруг ощутил острое чувство горечи расставания, но высказать его не захотел, и торопливо обняв мать, сказал коротко:

– Ну, я пошел, мам!.. – Добавив оправдательно: – Опаздывать никак нельзя!

– Боренька, пиши... Сразу же дай знать, слышишь? – Мать вздыхала, утирая углом серого платка глаза. – Ненаглядный ты мой!..

– Ладно, мам! Обязательно, мам!

Подошел спасительный трамвай, и Борис вскочил на подножку. Помахал рукою и, подталкиваемый пассажирами, скрылся внутри вагона. В окно было видно, что мать стоит на тротуаре, не уходит, горестно смотрит на трамвай, утирая углом платка слезы, не замечая, что платок сполз на шею. Борис хотел крикнуть ей что-нибудь хорошее, обнадеживающее, да не успел. Трамвай дернулся и покатил по рельсам вперед, к сборному пункту, увозя Бориса Степанова в неизвестное будущее.

Сборным пунктом оказалась обыкновенная школа. К ней шли в одиночку и группами. У подъезда стояли двое мужчин в штатском с красными повязками на рукаве. У входящих они тщательно проверяли документы, сверялись с фотографией на паспорте и, лишь после этого, разрешали проходить внутрь. Борис подал свои бумаги. Один из дежурных показался знакомым. Среднего роста, плотный такой, чем-то похож на циркового борца, скуластое загорелое лицо и острые, с прищуром глаза. Но где они встречались, Борис так не мог припомнить. А мужчина сразу узнал его.

– А, Степанов! Поздравляю, в хорошую команду попал, – почти не глядя, лишь мельком зыркнув по документам, тут же вернул их. – Проходи!

Шагнув внутрь подъезда и открывая вторую высокую застекленную дверь, Борис за спиною услышал:

– Не узнал? Так это Борис Степанов с кабельного, лучший лыжник столицы, чемпион нашего района. Молодцы в военкомате, кадры подбирали, что надо!

Борису сразу в душе стало тепло от таких слов. Хорошо, когда тебя узнают.

В просторном фойе, на стене, где красовалась школьная стенгазета «Комсомолец» и фанерная доска объявлений, висел пришпиленный кнопками военный плакат, который Борис видел во многих местах: на улицах, на площадях, в метро, в автобусах, троллейбусах, у себя на заводе. С плаката смотрела строгая женщина с седыми волосами в красной одежде, подняв призывно руку вверх, а за спиной ее вставали, защищая гранеными штыками, невидимые бойцы. Во второй руке, протягивая ее вперед, женщина держала лист бумаги с текстом военной присяги. Вверху по всему плакату призывно алела крупная надпись: «Родина-мать зовет!» Сейчас этот плакат, это обращение Борис воспринял так, словно к нему лично обращалась Родина и ее облик был чем-то неуловимым похож на его мать, у которой тоже вот так же сполз на плечи платок, только не такой красный, а старенький, серый с цветами, купленный Борисом еще пять лет назад в свою первую получку.

Здесь же в фойе, сидя за столом, двое военных отмечали по списку прибывающих на сборный пункт, и отбирали документы, за исключением партийных и комсомольских билетов, да шоферских прав, и направляли в актовый зал.

В зале оказалось полно народу. Не одна сотня мужчин, главным образом молодых. Борис даже опешил. Какая же это особая спецгруппа? Тут в наличии добрый батальон. А люди все прибывали и прибывали. В зале было душно, хотя окна распахнуты настежь, плавали сизым облаком клубы табачного дыма, от которого першило в горле.

– Борис! – услышал вдруг за спиной. – Боря! Топай к нам!

Голос показался знакомым. Степанов оглянулся и увидел Эдика Томашевского, своего ярого соперника на лыжне, правда, с первого взгляда он его не признал, поскольку на голове Эдика отсутствовала густая смолисто-черная шевелюра. Но лицо, слегка вытянутое, с крупным, как тот утверждал, римским носом и ямкою на округлом подбородке, да веселые черные глаза оставались теми же, и не признать их Борис не мог.

– Ты? – радостно произнес Степанов. – Вот здорово!

– Топай к нашему шалашу! – повторил Эдик и повернулся к товарищам, с которыми уже успел познакомиться: – Это ж Степанов! Тоже лыжник, первый разряд, как и у меня. Мы вместе в сборную столицы включены, готовились на тренировочные сборы.

– Не беспокойтесь, сейчас нам зададут такие тренировочные сборы, так погоняют, что даже позабудешь, как зовут маму родную, – вставил, обнажая в улыбке крупные зубы, рослый плечистый парень в военной гимнастерке, с отпоротыми петлицами, чем-то похожий на киноартиста Андреева. – Это как пять дать!

– Не хнычь, нынче военное время и все обучения пройдем ускоренным курсом, – сказал второй, чернявый, как и Эдик, только курносый и старше лет на пять по годам.

– Знакомься, Боря, – сказал Эдик и представил ему своих новых товарищей. – Служить и воевать нам вместе.

Рослый и плечистый крепко стиснул в своей крупной пятерне руку Бориса:

– Виталий Гонтарь, как говаривали в старь, забияка и бунтарь.

– И приличный звонарь, – добавил в рифму Эдик Томашевский. – Это точно!

– Юлий, но не Цезарь, а Царин, – назвал себя чернявый, – механик по электрооборудованию с завода Калибр.

– Я тоже электрик, – обрадовался Борис. – Что кончал?

– Электромеханический.

– И я там же учился.

– Знаю. Ты был на первом курсе, а мы в выпускном. Ты еще тогда, кажется, дружил с боксером, который потом чемпионом Москвы стал. Сергеем, его звали, а фамилию забыл.

– Закомолдин. Но его больше Сережка с Арбата звали…

– Внимание! Тише! Внимание! – раздался зычный голос военного с бумагами в руке, и шум в зале как-то сразу угас, стало тихо-тихо. – Объявляю состав повзводно. Кого вызову, те выходят строиться в коридор. Первый взвод!

Он зачитывал фамилию, и тут же кто-то вставал и со своими вещами выходил. Борис Степанов и Эдик Томашевский попали во второй взвод, а Юлий Царин и Виталий Гонтарь – в третий.

Потом было общее построение, и строем двинулись к Комсомольской площади. По дороге гадали: на какой вокзал? Ленинградский или Ярославский? Оказалось на Казанский. Разместились в вагонах электрички и, с редкими остановками, не впуская посторонних пассажиров, они прибыли поздним вечером на конечную станцию за Коломну. Там, выгрузившись, сложив свои пожитки в кузов полуторки, двинулись строем по пыльной проселочной дороге, которая пролегала через лес. К рассвету пришли к военному городку, спрятанному в гуще соснового бора.

– Добрались, кажется, до мест временной приписки, – устало пошутил Эдик, прислоняясь плечом к кирпичной стене казармы. – Был, так сказать, наш первый раунд.

– А после первого раунда положен законный перерыв, – сказал Борис, усаживаясь рядом на земле.

– Хорошо бы этот перерывчик продлить минут на шестьсот, – мечтательно произнес кто-то сбоку.

– Да и не мешало бы в зубах поковыряться поросятиной или утятиной, – добавил другой.

– Вопрос вполне резонный, друзья, – оживился Томашевский. – Свой гражданский жирок мы вытрясли за один переход, так что подкрепиться очень даже бы не мешало.

– Разговорчики! – раздался уже знакомый им голос молодого лейтенанта Патанина, командира второго взвода. – Встать! Построиться!

Повели в баню, вернее, в летний душ. После помывки каждый получил комплект новенького солдатского обмундирования, потом размещались в казарме, где стояли впритык сбитые из досок двухъярусные койки, похожие на спальные места в плацкартных вагонах, только без перегородки. Койки стояли рядами вдоль стен, были одинаковыми и заправлены одноцветными серыми одеялами. Борис подумал, а как же он будет находить свою постель? Именно об этом же размышлял вслух и Томашевский, занявший верхний этаж.

– Может быть, какую-нибудь метку сделаем, а?

Борис вышел в проход и, осмотревшись, сказал:

– Запоминай, наша от входа пятая. Пятая, запомнил?

Эдик успел лишь кивнуть. Звонко затрубили горнисты, послышалась команда:

– Выходи строиться!

Борис и Эдик, как другие прибывшие из Москвы, поспешили к выходу из казармы.

Начинался первый день службы.

4

Военная фортуна переменчива. Впрочем, легче всего сваливать любые свои промахи и неудачи на фортуну, дескать, если не повезло, то не повезло. На войне, как и в любом ином деле, прежде чем действовать, нужно хорошенько обмозговать каждый свой шаг, взвесить возможности и свои и противника, да заодно приготовиться к любым неожиданностям.

Война чем-то отдаленно похожа на бой на ринге, размышлял Закомолдин, когда выходишь на поединок с неизвестным противником и можно в любой миг ожидать такие неожиданности, от которых из глаз искры посыпятся. Только на войне нет ни раундов, ни судей, ни зрителей. Одни действующие лица. А самих неожиданностей полным-полно, особенно когда находишься в глубоком вражеском тылу, где опасность тебя подстерегает на каждом шагу и именно с той стороны, где ты меньше всего предполагаешь ее встретить.

Теперь, спустя время, а точнее, часы, Закомолдин мог сердцем понять и оправдать решительные действия уставших и измученных непрерывными боями героических защитников многоамбразурного дота «Утес». Их к тому времени там оставалось, судя по всему, не так и много. Как ни как, а десятые сутки беспрерывно и день и ночь дот вел трудный бой, неравный поединок и удерживал около своих бетонных стен значительные силы врага. Сколько тонн металла и взрывчатки обрушили из пушек и самолетов немцы на казематы и куполообразные башни, чтобы сокрушить стойкость его защитников и превратить в груду обломков эту долговременную огневую точку с символическим названием «Утес»! Опрокидывая все кабинетные расчеты германского командования, выдерживая жестокие бомбежки и артиллерийские обстрелы, дот держался и вел губительный огонь. Держался из последних сил. И все эти десять суток сквозь оптические прицельные приборы и просто амбразуры защитники видели лишь атакующих немцев, их танки, их бронетранспортеры, которые выкатывали и били прямой наводкой, всаживая снаряд за снарядом в развороченные взрывом проемы, трещины и пробоины, разрушая и уничтожая все живое...

Да как же они, защитники дота, могли представить себе, поверить в то, что долгожданная помощь к ним пришла в образе двух фашистских танков и малочисленной группки солдат, одетых в красноармейскую форму, кричащих по-русски – «ура!», но и с немецкими автоматами в руках. Ну что из того, что они с ходу опрокинули пару пушек, разбили бронетранспортер, заставили разбежаться на фланге пару десятков врагов? Не чистый ли это маскарад, чтобы как-то усыпить бдительность, проникнуть в дот и ликвидировать его защитников?

Об этом ни Закомолдин, ни его бойцы и думать не могли. Они были страшно удивлены и раздосадованы, когда ударила в упор противотанковая пушка и пулеметы хлестнули длинными очередями. Напрасно бойцы размахивали руками и надрывно кричали: «Свои!»

Дот отвечал огнем. Пули градом застучали по броне танка. Трое красноармейцев, бежавших рядом с машиной, с немецкими автоматами в руках, были срезаны наповал пулеметной очередью. Закомолдин видел, как на их лицах, в их широко открытых глазах застыло удивление.

– Разворачивай машину! – запоздало подал команду лейтенант, понимая, что с защитниками дота им не встретиться. – Разворачивай!

– Танк горит! – закричал Неклюдов. – Подбили!

– Чей танк? Немецкий? – не понял Закомолдин, все еще где-то в душе сомневаясь в своих действиях.

– Да наш! Второй! Подбили свои своего! Надо же, а? – Неклюдов чертыхнулся, а потом закричал: – Стой, куда же ты? Стой! Назад!

К доту, изрыгающему огонь из пушки и пулеметов, перебежками и ползком, прячась в выемках и воронках, направились два бойца. Закомолдин узнал их – из тех, которые пришли вместе с Батюком, из гарнизона дота «Скалистый». Они наверняка кого-то знали там, в «Утесе», и намеревались предупредить защитников дота, чтобы не били по своим.

Танк, который вел Убайдулин, запылал крупным костром, чадя в небо густым черным дымом. Бойцы выпрыгивали из стальной коробки и попадали под огонь своих из дота и немцев, которые тоже повели интенсивный обстрел танков и красноармейцев.

– Отходим! – крикнул Закомолдин, стремясь перекричать выстрелы. – Отходим!

Виктор Батюк, матюкаясь, двигал рычагами управления. Он опасался, как бы не влепили свои же снарядом по корме, где находился мотор, рывком дал задний ход, стараясь поскорее выйти из сектора обстрела.

Закомолдин видел, как двое наших все же благополучно достигли дота и скрылись в проеме, пробитом снарядами. Он облегченно вздохнул. Сейчас все выяснится, огонь прекратится. Своих-то там должны узнать! Но в следующее мгновение там, в проломе бетонного колпака, куда нырнули два бойца, ослепительно блеснула молния. Тяжелый взрыв потряс воздух, и, даже сидя в танке, Сергей ощутил, как колыхнулась земля. А над дотом взметнулся гигантский фонтан, поднимая вверх темные куски бетона, железа, комья земли...

– Отходим! – повторил команду Закомолдин. – Отходим!

Глава шестая

1

Сергей Закомолдин родился и вырос в центре Москвы, на Арбате, в тихом переулке с домашним названием Скатерный. Название переулка ему никогда не нравилось. Было в нем что-то такое, как ему казалось, приниженное и обидное. Неужели раньше, в старину, тутошние люди ничего лучшего придумать не смогли? Мальчишки из соседних переулков только и дразнятся:

– Переулок скатерный, а народ матерный!

– Эй, ты, пацан, скатертью дорога топай от порога, шлепай отсюда!

Одним словом, радости мало слышать подобное. Чувствуешь себя без вины виноватым. И в ответ сказать нечего. Помалкивай в кулак и топай стороной. Впрочем, если быть откровенным, весь район Арбата, район старой Москвы, напичкан такими не очень понятными названиями: переулок Мерзляковский, где все жители вроде бы зимою только и делают, что мерзнут, да еще Собачья площадка, где детская музыкальная школа расположена, Сивцев Вражек и тому подобное. Никакой звонкости и значимости. Деревенские названия, да и только. А соседствуют они с переулками и улицами, площадями и бульварами, красиво звучащими и знаменитыми: Тверской бульвар, Никитские ворота, Волхонка, Моховая, Большая и Малая Бронная, площадь Восстания. Сергею казалось, что именно они и создают славу Арбату. Ему было приятно, что и он является частицей этого района. И с детства, когда спрашивали у него, как зовут, отвечал коротко:

– Серега с Арбата! – свою личную фамилию он произносил с трудом.

Любовь и понимание Арбата пришли попозже, когда он, став подростком, изучил все ближайшие проулки и закоулки, спускался в шахту строящегося метро и знал наизусть одевающуюся в бетон набережную Москвы-реки. Москву он переплыл впервые, когда ему было всего двенадцать лет, переплыл на спор и выиграл, рискуя утонуть, петушок – десятикопеечный леденец на палочке, которыми торговали на набережной в киосках. Обратно плыть не отважился, топал до моста, а там, прицепившись к трамваю, покатил к дому. И было приятно ему сознавать свою значимость в глазах подростков, когда слышал из уст таких же, как и сам, пацанов:

– Серега с Арбата переплыл Москву-реку, он один не сдрейфил! Больше никто не решился!

А дома была нахлобучка от матери. Она преподавала немецкий язык в школе, в которой учился и Серега. Девчонки, естественно, наябедничали. А может быть, она услышала сама, как кто-то из его товарищей хвастливо рассказывал о Серегином подвиге. Мария Герардовна не находила себе места. Серега еще никогда не видел ее такой возбужденной.

– А если б ты утонул, тогда бы что было? Ты хоть подумал об этом? Подумал? – И закончила угрозой: – Погоди, вот придет отец, он тебе выдаст сполна!

До прихода отца с работы оставалось еще уйма времени, и мать засадила Серегу делать уроки и учить дополнительно правила немецкой грамматики и положенные ежедневные пятнадцать слов.

Константин Сергеевич, отец Сереги, пришел с работы поздно, даже слишком поздно, когда Серега уже находился в постели. Пришел в хорошем настроении. Серега еще не спал. Сейчас отец начнет «выдавать сполна», как пообещала мать. Ремень у Константина Сергеевича был широким, армейским. Но отец, выслушав взволнованный рассказ жены, вдруг радостно и весело воскликнул:

– Да ну? Не может быть?

Мария Герардовна повторила свой рассказ, украшая его своими переживаниями.

– Он же утонуть мог, Костя! Там же пароходы плавают!

– Неужели переплыл? – в вопросе отца Сергей не уловил угрозы.

– Вот именно, о чем тебе толкуют, – в голосе матери звучала тревога. – Нельзя допускать такие вольности. Знаешь, куда они могут завести?

Сергей знал, что отец никогда не перечил матери. В доме она задавала тон, особенно в вопросах воспитания ребенка. Как ни как, а у нее педагогическое образование, да и не первый год учительствует. Отец всегда соглашался с ее доводами и принимал ее сторону. Сергей затаился под одеялом и ждал, что сейчас отец поддержит мать и... Но на этот раз отец прошелся по комнате, обдумывая что-то свое, а потом вдруг произнес слова, которые Серега запомнил на всю свою дальнейшую жизнь. Он сказал просто и веско:

– За смелость не наказывают.

Потом подошел к кровати и Сергей сквозь одеяло почувствовал, как отцовская ладонь легла ему на плечо.

– Спишь?

– Угу, – отозвался Серега и, высунувшись из-под одеяла, спросил: – А что?

– Это правда, что мать говорит?

– Ага, – кивнул утвердительно.

– Сам?

– Ага.

– А еще кто с тобой?

– Они сдрейфили... Повернули назад...

Отец ласково потрепал его за вихры. Несколько лет тому назад он сам учил Серегу плаванию, умению держаться на воде. Но разве он предполагал, что сын рискнет самостоятельно одолевать Москву-реку, да еще в таком неудобном для плавания месте! И вслух сказал, придавая голосу строгость:

– В одиночку больше не плавать, договорились?

– Договорились, – кивнул Сергей, довольный отцовской справедливостью.

– А в выходной поедем в Серебряный бор, будем вместе плавать.

– Как здорово! – вырвалось у Сергея.

– Теперь спать, – сказал отец, накрывая его одеялом. – Большой ты у меня становишься, взрослеешь.

Сергей слышал, как отец говорил матери, утешая ее, что парень вырос как-то незаметно и теперь с ним уже надо бы держаться, как со взрослым, он все понимает. Мать энергичным шепотом возражала, доказывала, что подобное либеральничание ни к чему хорошему не приведет, что он, отец, мало вникает в воспитание сына, целыми днями и даже все выходные торчит в своей захудалой мастерской, почему-то именуемой опытным цехом научно-исследовательского института, а дома сыну нужна отцовская рука, иначе он окончательно отобьется от рук и тогда будет поздно воспитывать...

Отец в ответ весело смеялся, соглашался с нею, что-то шептал, она утихала, и ее голос становился тише и спокойнее. Сергей сквозь сон, смутно, ловил обрывки фраз, тоже улыбался и гордился своим отцом. Пусть у Вовки отец полковник, а у Гарика важный ученый, у него, у Сереги, отец что надо! Моряк Черноморского флота, плавал механиком на военном корабле, воевал на Гражданской войне, был два раза ранен и в госпитале познакомился со своей женой, ставшей Серегиной матерью. Она была тогда очень молодой и после института не пошла работать в школу, а добровольно отправилась на фронт медицинской сестрой. Учительницей она стала потом, когда закончилась война. Отец же пошел в мастерскую и, как утверждала мать, «застрял там на всю жизнь». И еще она говорила, когда в доме остро ощущалась нехватка денег на жизнь, обидное слово о том, что в той мастерской «такие взрослые люди гоняются за детской мечтой», и с грустью добавляла, что они там уже много лет мастерят ракеты, которые не то чтобы летели на Луну, а даже для праздничных дней для фейерверка непригодны, поскольку взлетать не могут. Лучше бы чинили, как раньше, примусы, все ж живая копейка в карман ложилась бы.

Что же касается Сергея, то он гордился своим отцом и верил всем своим детским сердцем, что в той засекреченной лаборатории, где по документам числился младшим научным работником бывший черноморский моряк и судовой механик (фактически он был мастером на все руки, поскольку все там приходиться делать и мастерить своими руками), когда-нибудь все же сделают ракету, она взлетит в небо, и в ней, как в кабине самолета, за рулем будет его отец и рядом бородатый начальник лаборатории...

Сергей вскоре заснул и не слышал, как отец рассказывал матери о том, какой у них сегодня был замечательный день, что к ним приходили из штаба Красной Армии, что были среди них маршалы Тухачевский, Ворошилов и Буденный, что они очень интересовались новым усовершенствованным медленно горящим порохом, который придумали и изготовляют у них в опытном цеху. Большую шашку такого пороха поднесли наркому Ворошилову. Он взял ее в руки, осмотрел, взвесил на ладони и недоверчиво спросил:

– Будет гореть и не взорвется?

– Да, Климент Ефремович. – И начальник повернулся к своим сотрудникам: – Дайте-ка спички?

Закомолдин стоял неподалеку и, шагнув ближе, протянул спичечную коробку. Он видел, как у многих прибывших вместе с народным комиссаром глаза стали большими. Каждый из них отлично понимал, что из себя представляет бездымный порох, да еще в такой большой шашке. Взрывом разметет все вокруг. Но сам Ворошилов отнесся к эксперименту вполне спокойно. Он даже улыбнулся и пошутил:

– Только, чур, не сожгите усы товарища Буденного!

Семен Михайлович, стоявший рядом с наркомом, двумя руками расправил свои пышные усы.

Шашка пороха, вспыхнув от спички, ярко засветилась, чем-то напоминая бенгальский огонь, и с шумом стала гореть, тая в руках наркома.

– Это и есть наш усовершенствованный медленно горящий порох на нитроглицериновом растворителе, – пояснял сам директор научно-исследовательского института, заметно волнуясь при таком высоком начальстве, – этим порохом будем начинять ракеты и они, имея такое горючее, смогут летать по заданным нами маршрутам.

– Даже на Луну? – спросил Буденный.

– И дальше, к планетам и звездам нашей галактики.

– На Луну и к звездам, это очень хорошо. Заманчивая перспектива! Но это наше будущее, – проговорил Ворошилов, отдавая горящую шашку сотруднику института, и сказал, как бы подводя черту: – Надо подумать о том, как использовать ваше достижение в оборонных целях.

– Главное артиллерийское управление, наши прямые хозяева, уже дали нам задание разработать и сконструировать осветительные, сигнальные и зажигательные ракеты, – доложил руководитель института.

– Этого мало, – произнес Ворошилов, наблюдая, как двое сотрудников с трудом гасили пылающую шашку, потом повернулся к представителю артиллерийского управления: – Надо подумать, как использовать эти ракеты, эти реактивные снаряды в боевых целях.

– Будем стараться, товарищ нарком! – отчеканил артиллерист и добавил: – Только пока есть одна начинка, а самих-то разработанных, проверенных и испытанных образцов ракет еще нет в натуре.

– Если нет, так будут, – уверенно закончил нарком и посмотрел на директора, на сотрудников института. – Верно я говорю, товарищи?

– Ракеты будут, товарищ нарком! – утвердительно ответил за всех руководитель института.

2

Ахиллесовой пятой ракеты многие десятилетия, а то и столетия, было ее топливо. Им являлся порох. Дымный, а потом бездымный. Не раз в ракетных заведениях гремели взрывы. Порох вспыхивал по разным причинам: от неосторожного удара, от нагревания воздуха в момент набивки ракеты и просто от небрежного отношения к взрывчатке, а порох не терпит такого отношения и не прощает никому. А сколько раз взрывалась ракета еще на земле, не оторвавшись от нее ни на метр, причиняя много неприятностей изобретателям и испытателям...

Ракетный век еще ждал своего времени.

Зато начиная с прошлого столетия стала бурно развиваться ствольная артиллерия. Ее несомненный успех был обусловлен изобретением и применением нарезных орудий. Снаряды заменили ядра. Артиллерийские снаряды летели дальше, чем ядра, – на десятки километров, они несли в себе более мощный разрушительный заряд и, главное, резко повысилась точность поражения цели, возросла меткость стрельбы. Одним словом, нарезная артиллерия оставила далеко позади все достижения ракет прошлых веков.

Казалось, что в обозримом будущем торжество артиллерии бесспорно. Промышленность научалась производить специальные марки металла, качественно изготовлять орудия и снаряды, армии всех стран мира пополнялись новыми и новыми образцами пушек: дальнобойных, гаубиц, мортир, полевых, противотанковых, зенитных, авиационных, танковых, больших и малых по размерам, длинноствольных и короткоствольных, автоматических и скорострельных. Однако у всех орудий имелся один общий недостаток, который старались не то чтобы не замечать, не обращать на него внимания, просто его заранее учитывали в научно-обусловленных расчетах, поскольку он лежал в самой основе артиллерии: громоздкость и тяжесть установки – пушки и ее ствола. Чем дальнобойнее она была, чем мощнее по заряду ее снаряды, тем крупнее и с более толстыми стенками изготовлялся сам ствол, производство которого обходилось дорого и требовало, помимо большого количества высококачественного металла, еще и большой трудоемкости...

А для пуска ракеты такой громоздкой установки не требуется! Нет надобности ни в тяжелых стволах, ни в других сложных металлических деталях, составляющих основные компоненты современного орудия. Все это так, однако для успешного пуска ракет изобретатели должны были в первую очередь решить главное – проблему топлива. Для полета реактивного снаряда нужен порох, способный гореть долго и ровно, равномерно используя свою «тяговую» силу.

Над решением пороховой проблемы в начале века стал работать русский ученый-химик Николай Иванович Тихомиров. Накануне Первой мировой войны талантливый ученый представил морскому министру описание своего реактивного снаряда. Проект длительное время мариновали в различных канцеляриях, не отвергая и не принимая... Ничего не добившись, ученый покинул царскую столицу.

Лишь через годы, после великой революции и тяжелой Гражданской войны, идея Тихомирова создать «самодвижущийся снаряд» была по достоинству оценена и получила одобрение в Совете Народных Комиссаров. Ученому выделили средства для создания лаборатории, а в помощники рекомендовали «знатока пороховых ракет», бывшего царского офицера, пиротехника Владимира Андреевича Артемьева, который еще в годы Первой мировой войны, на свой страх и риск, без «высокого дозволения начальства», будучи заведующим снаряжательной лаборатории Брестской крепости, самостоятельно проводил опыты по созданию боевых и осветительных ракет, используя в качестве топлива не традиционный дымный, а более «сильный» бездымный порох.

Так началось многолетнее содружество двух людей, неповторимых и самобытных, увлеченных одной мечтой, – ученого-исследователя и неутомимого изобретателя-практика. На окраине Москвы, возле знаменитой Бутырской заставы в доме номер три на Тихвинской улице, на задворках, в кирпичном старом строении разместилась лаборатория «по реализации изобретения инженера Тихомирова», практическое применение которого будет способствовать, как значилось в документе, подписанном руководством Совнаркома, «укреплению и процветанию Республики».

Оба энтузиаста верили в счастливое будущее. Но даже в самых радужных мечтах Тихомиров и Артемьев в тот трудный и голодный двадцать первый год представить себе не могли, что ровно через два десятилетия грянет первый залп реактивной батареи, а через четыре, на картах невидимой с Земли обратной стороны Луны, которую облетят и сфотографируют советские космические корабли, засияют их имена, появятся кратеры Тихомирова и Артемьева...

На появление новой лаборатории никто не обратил особого внимания. В те времена на окраине Москвы, где в основном проживал народ мастеровой, мелких предприятий имелось несчетное количество. Одни появлялись, другие закрывались. Да и само научное предприятие по малости своей и незаметности в обиходе называлось вовсе не звучным именем «лаборатория», а скромно и попроще: «механическая мастерская».

В эту механическую мастерскую и поступил слесарем Константин Закомолдин, который вместе со своей молодой женой Марией и малолетним сыном Сережкой на первых порах снимал неподалеку комнату в частном доме. Мария работала учительницей в ближайшей школе, расположенной в конфискованном доме купца. А Серега учился познавать окружающий большой мир именно на этой же Тихвинской улице, под ее старыми липами, на ее горбатой булыжной мостовой, изучал окрестные дворы, палисадники перед домами, крылечки под навесами, вникал в шум и гомон Минаевского рынка, слушал мелодичный колокольный звон старинной церквушки с золочеными луковками куполов, видел пьяный разгул в чайной, размещавшейся в том же доме номер три, где на задворках находилась папина мастерская.

В те трудные и голодные годы молодая советская республика не могла полностью обеспечить лабораторию и ее сотрудников всем необходимым. Да они и сами, сознавая экономические трудности страны, стремились не особенно обременять ее просьбами, довольствовались минимальным и по вечерам «несли вторую нагрузку», выполняя частные заказы – ремонтировали примусы, разные спиртовые и керосиновые горелки, паяли и клепали, зарабатывая себе на жизнь. А когда приходилось особенно туго, в мастерской изготовляли немудреные металлические детские игрушки, которые сами же и продавали на ближайшем рынке... Некоторые из этих игрушек, если на них не находилось покупателя, дарили сыну слесаря любознательному Сергею... Трудностей было много, но энтузиасты – а в мастерской приживались лишь энтузиасты, ибо все иные мастеровые, жаждавшие побольше заработать, загребать «живую копейку», лабораторию покидали, – страстно верили в будущее, в свои ракеты, и эта вера придавала им силы, помогала преодолевать все: и неудачи, и голод, и холод, и бедность.

Напряженный творческий поиск, бесконечные эксперименты принесли наконец долгожданные плоды. Через несколько лет, когда мастерская еще не перебралась в новое, более благоустроенное помещение и еще не стала называться экспериментальным цехом, но когда семья Закомолдиных уже жила на Арбате в небольшой квартире в старом доме по Скатертному переулку, Тихомиров и Артемьев получили первый ощутимый результат. Им удалось создать первую толстосводную шашку бездымного, медленно, параллельными слоями горящего пороха. Это была победа!

Порох не взрывался, а горел. Горел интенсивно, искристо и шумно, выделял ту самую энергию, которая так нужна ракете!

А они стояли возле примитивной колченогой клепаной треноги, как возле древнего светильника, и не отводили глаз от своего творения, которое уменьшалось с каждой секундой. Высокий, с окладистой густой белой бородой и веселыми цыганскими глазами Тихомиров улыбался и повторял, что за долгие почти шестьдесят лет, прожитых им на земле, кажется, это была самая важная и счастливейшая минута в его жизни. Он радовался искренне и открыто. Его помолодевший раскатистый бас весело гудел и переливался под сводами низкого бревенчатого прокопченного потолка.

Рядом с ним – намного моложе по годам – стоял, застыв в немом напряжении, Артемьев, и его серое выбритое лицо нездорового вида, с твердыми, резкими складками, его сосредоточенные глаза, припухшие от бессонных ночей и бесконечных раздумий, казалось, таили тревогу. Ему верилось и не верилось. Этот медленно горящий порох не давал ему покоя ни днем ни ночью. Неужели он не спит и видит свой порох не в мечтах, а наяву?

Константин Закомолдин и еще двое рабочих мастерской тоже радовались успеху, поскольку никому из них никогда не приходилось не только видеть, а и слышать о таком чуде, чтобы порох, бездымный и грозный порох, горел. И к этому чуду они имели самое прямое отношение, принимали непосредственное участие в его создании. Они, как и Артемьев, стояли в некоем напряжении: а вдруг сейчас, не догорев до конца, шашка полыхнет огненным взрывом? Сколько раз так бывало...

А эта – горела. Ровно и напористо.

Но пороховая шашка – не механическая смесь сухих порошков, спрессованных меж собою, а однообразный затвердевший раствор. Тихомиров и Артемьев разработали новый способ получения заряда. Они не прессовали шашку из мелких готовых элементов, как делали до этого многие, а создали, с добавкою компонентов, единую тестообразную массу, из которой и сформировали эту самую шашку. Высохнув и затвердев, такой цилиндрический монолит пороха приобретал новые качества. Он становился настолько прочным, что уже не боялся ни ударов, ни сотрясений при перевозке, ни, как выяснилось впоследствии на испытаниях, перегрузок в полете, ни высокого давления в ракетной камере сгорания.

Именно о таком порохе, как о возможном топливе для пилотируемых ракет, для ракет с экипажем, первым сообщал еще в конце прошлого века революционер Николай Кибальчич. Он писал свой знаменитый проект в камере внутренней тюрьмы Петербургского жандармского управления в конце марта 1881 года, в последние часы своей жизни, уже зная о смертном приговоре. Он спешил выложить на бумагу то, что вынашивал в сердце. Он составил чертежи и дал описание ракеты. «Какая же сила применима к воздухоплаванию? – спрашивал он в проекте и сам давал ответ. – Такой силой является, по моему мнению, медленно горящие взрывчатые вещества».

Проект Кибальчича после казни его автора тридцать семь лет пролежал в пыльном архиве департамента полиции и был обнаружен только после свержения царской монархии, после революции. Его опубликовали в апреле 1918 года на страницах журнала «Былое». Открытие Кибальчича, которое получило высокую оценку Циолковского, к тому времени уже было вновь открыто, однако публикация проекта имела огромное пропагандистское значение и, несомненно, сказалась на судьбе Тихомирова и Артемьева, на судьбе их идеи.

И вот им, первым и единственным в мире, удалось получить это самое «медленно горящее взрывчатое вещество».

Был сделан первый шаг.

3

Теперь надлежало шагнуть дальше. В успехе никто не сомневался. Многим казалось, что до окончательной победы – создания ракеты – оставалось совсем близко. И в своем итоговом заключении, после всестороннего испытания пороховой шашки, руководство Научно-технического комитета Артиллерийского управления, помня указания наркома, записало кратко и категорично: все работы – проектирование и изготовление опытного образца «безотказного газодинамического орудия с пусковым устройством в виде простой ажурной трубы» – лаборатория должна выполнить в кратчайший срок.

А что означало понятие «в кратчайший срок»? Слово-то какое-то уж очень неопределенное, явно не из научной лексики, не техническое и не конкретное. Представляли ли тогда руководители Артиллерийского управления и сами сотрудники лаборатории, что на самом деле скрывалось за столь привлекательной и, казалось, очень простой идеей? По всей видимости, тогда никто этого не представлял. Ажурная труба, поставленная вместо ствола пушки, как будто бы ничего сложного ни технически ни теоретически в себе не таила. Создать возможно. А сам снаряд, эта самая ракета? В общем, казалось, тоже... В общем. Главное-то в ней – двигатель, то есть топливо, а оно в принципе уже готово. Оставался, казалось, пустяк, нужно засучить рукава и за работу... Сколько на это потребуется времени? Пожимали плечами, но смотрели вперед весьма уверенно. Месяцев шесть-семь, ну год. От силы – годика полтора!

А в действительности долгих девять лет пришлось штурмовать эти, казалось бы, простые вопросы. Девять лет напряженной и неослабной работы всего коллектива от начальства и теоретиков до рабочих. А потом еще два года ушло на доводку.

Все на первый взгляд простое оказалось далеко не простым!

Сотрудникам лаборатории предстояло решить целый ряд сложных технических проблем, с которыми до сих пор нигде, никому не приходилось сталкиваться. Это и понятно, поскольку в мире еще не существовало реактивной техники. Ни у нас, ни в других странах. Приходилось идти в потемках неизвестности на ощупь. Все было впервые. Не с чем было сопоставлять и сравнивать. Сами рассчитывали, создавали теорию, сами проектировали и строили. Были на этом трудном пути и неудачи, но не катастрофические, были и успехи, но не ошеломляющие. Шла обычная работа, творческая и напряженная, бок о бок трудились теоретики и практики, прояснялись многие неясные вопросы, в том числе и в таких направлениях реактивной техники, которые потом стали главными, основополагающими. Много сил уходило и на второстепенные, даже, как выяснилось впоследствии, ненужные вопросы, только тогда, в те времена, никто не мог определить главное от второстепенного, ненужного. Этот отбор сделала потом сама жизнь, но до этих дней нужно было еще дожить. Для того чтобы армия взяла на вооружение боевые ракеты, творческая мысль ученых, практиков-инженеров должна была пройти долгий и сложный путь поисков и экспериментов.

Не так-то просто оказалось создать сам реактивный снаряд. Одно дело – ракета, запущенная в неопределенное «воздушное пространство», а совсем иной вопрос, когда потребовалось «стрелять по целям». Нужно сделать снаряды «послушными», чтоб они летели устойчиво, чтобы ложились кучно. Как в артиллерии. На первых порах конструкторы, опираясь на опыт артиллерии, пытались придать ракете в ее полете вращение, подобно тому, как вращались снаряды. Были и другие варианты, навеянные артиллерийской практикой, в том числе попытки нанести на реактивном снаряде нарезы. Но за первой неудачей следовали вторая и третья... Для устойчивости полета сооружали различные типы оперения из дюралюминия и стали, самых замысловатых форм – и кольцевые, и Т-образные, со стабилизаторами, отнесенными далеко за сопло. Однако все эти варианты не давали главного – устойчивого полета, хорошей кучности, точности. Снаряды «рыскали» по всему полигону, словно сознательно избегая цели...

Умер, не дождавшись торжества своих ракет, мудрый Николай Иванович Тихомиров, ушли из жизни и другие энтузиасты реактивного снаряда: Борис Сергеевич Петропавловский, талантливый исследователь и инженер, разработавший конструкцию осколочно-фугасных ракетных снарядов; Георгий Эрихович Лангемак, который в дни революции был командиром форта в Кронштадте, а после окончания Военно-технической академии пришел в институт главным инженером, увлек людей, организовал исследования горения шашек бездымного пороха, построил графики и таблицы, позволявшие определять «заданную мощность топлива», занимался проектированием ракет; умер и Иван Терентьевич Клейменов, великолепный администратор и творческий работник, в недавнем прошлом авиационный инженер. Он первым увидел всю бесплодность «ажурной трубы», так радовавшей глаза артиллеристов своей похожестью на ствол обычной пушки, и предложил установить на ракетах мощные хвостовые оперения и производить пуски ракет с прямого станка-штыря, с открытого рельса. Не стало и маршала Тухачевского, который с самых первых шагов лаборатории и института не только следил за успехами, но и всячески помогал, одобрял, вдохновлял, понимая значимость ракет, их будущее.

А время шло, интерес военного ведомства к ракетам постепенно остывал. Может быть, из-за того, что слишком растянулись сроки воплощения идеи в жизнь, может быть, из-за того, что слишком долго изживались недостатки. Осенью 1937 года в институте произошла смена руководства, во главе его стал Б.М. Слонимер, вернувшийся из сражающейся Испании, а главным инженером был утвержден А.Г. Костиков. В ряды пионеров ракетостроения влились новые творческие силы. Опытные образцы реактивных снарядов заинтересовали авиационных специалистов. Пороховыми ракетами – в порядке эксперимента, – вооружили самолеты.

Стрельбу решили вести с помощью прибора ЭСБР – электрического бомбосбрасывателя. На проведенных испытаниях ракеты, поднятые самолетами в небо, метко поражали цели. На заводе изготовили партию новых снарядов. Начало ответственных испытаний наметили на лето 1939 года. Но их пришлось провести в боевой обстановке. Японские войска нагло вторглись в пределы дружественной Монголии. Начались бои под Халхин-Голом. Советская Армия пришла на помощь своим монгольским друзьям. На рассвете 20 августа 1939 года пять истребителей под командованием летчика-испытателя Звонарева вылетели на боевое задание, неся под крыльями ракеты.

Им навстречу шли японские истребители. За километр до цели советские летчики нажали на пусковые кнопки. Огненные трассы стремительно полетели навстречу вражеским самолетам. Два японских истребителя взорвались в воздухе. Остальные японцы, не приняв боя, повернули назад. Реактивные снаряды открыли свой боевой счет!

Японцы так и не сумели разгадать секрет нового оружия, не смогли сбить ни одного нашего истребителя, вооруженного ракетами. Не сумели разгадать тайну нового оружия не только летчики, но и японские военные эксперты. Изучив осколки, попавшие к ним в руки, они сделали вывод, что русские применяют «артиллерийские снаряды калибра около 76 миллиметров». В оценке калибра они ошиблись всего на шесть миллиметров, но верно определили, что сила тех таинственных снарядов равнялась силе противотанковой пушки.

Успешное применение ракет в боевой обстановке, в воздушных боях с японскими захватчиками в небе Монголии, доказало преимущества нового вида оружия. Ракетные снаряды были приняты на вооружение. В конце того же года промышленность начала изготовлять партии реактивных снарядов по заказу военного ведомства. А реактивный институт, ободренный успехом, стал форсировать разработки применения ракет в наземных условиях. Усовершенствованием снарядов занялась группа, которую возглавил Леонид Эмильевич Шварц, а созданием пусковых установок – группа Ивана Исидоровича Гвая. Творческому коллективу ракетчиков оставалось сделать еще один решающий шаг – перенести пусковую установку с самолета на автомашину. Ракета спускалась с неба на землю.

Судьба нового оружия во многом зависала все от того же Главного артиллерийского управления. А там многие специалисты все еще весьма скептически относились к ракетам, преувеличивая их недостатки, и не видели их несомненных достоинств. Воздушные бои на Халхин-Голе показали, что ракеты можно применять не только для специальных целей, что они смогут решать и те задачи, которые до сих пор выполняла только классическая артиллерия. События на международной арене торопили, по Европе бряцал оружием фашизм. Каждый понимал, что война может вторгнуться и в наши пределы. Институт получил срочный заказ: изготовить наземную установку для стрельбы реактивными снарядами.

Первую пусковую наземную установку сконструировали и изготовили с одной направляющей, похожей на трубу. Она напоминала одноствольную пушку. Ее перевозили на грузовом автомобиле, снимали с кузова, устанавливали для стрельб на земле. Однако на все это уходило много времени и не достигалось главного – скорострельности. Заказчик отказался принять пусковую установку.

Срок выполнения заказа истекал. На производственном совещании в институте стоял лишь один вопрос: как улучшить конструкцию и повысить скорострельность.

Решение было принято простое и, как показала практика, правильное: пусковую установку с кузова не снимать, на это тратятся слишком дорогие в бою минуты, а применять для запуска ракет «флейту» – направляющую с Т-образным пазом, уже испытанную в воздушных боях, да не одну, а несколько, чтобы решить проблему скорострельности. Создать своеобразный ракетный «оркестр».

4

Константин Сергеевич Закомолдин, как и другие рабочие опытного цеха, не жалея ни сил ни времени, старался поскорее превратить чертежи проектов в металлические конструкции. Закомолдин-старший работал, как говорили в институте, на группу Гвая. А конкретнее – работал по чертежам конструктора Александра Сергеевича Попова, которого понимал с полуслова.

В Европе полыхала Вторая мировая война. Ракетчики спешили дать стране новое оружие. В пусковое устройство Попов внес много усовершенствований. Убрал квадрант и заменил его обычным прицелом от мощной гаубицы. Чтобы осуществлять повороты установки по горизонтали, создал платформу, на которую поставил раму, поворотную ось и по концам – салазки. По ним ходила рама. Всю установку расположили на машине «ЗИС-5», обладавшей высокой проходимостью.

На первом официальном испытании сухопутной установки, укрепленной на автомобиле, присутствовало высокое руководство наркомата обороны во главе с Ворошиловым. Дали залп из двадцати четырех снарядов. Огненными стрелами полетели ракеты, заряженные краской. Уже по первым «мазкам» чувствовалась необычная сила боевой машины, не похожей ни на пушку, ни на миномет. Вместе с тем кучности недоставало, снаряды ложились вразброс.

Конструкторы, да и военные видели и недостатки нового оружия. Пусковое устройство, направляющие которого располагались поперек кузова машины, имело короткие «рельсы,» и ракета не успевала набрать нужную скорость, необходимую для устойчивого полета. Да и сама автомашина при начале залпа – а снаряды уходили по очереди, один за другим, – закачалась на рессорах и тем самым непроизвольно «раскидала» ракеты по всему полю.

На эти недостатки тут же обратили внимание военные специалисты, особенно артиллеристы, упирая на значительное рассеивание снарядов. Попутно «лягнули» и внешний вид установки, которую не так-то просто им будет маскировать на огневой позиции. Их поддержал и начальник артиллерии Красной Армии Воронов.

Все ждали, что скажет нарком. Ворошилов подозвал к себе конструкторов и руководителей института.

– Попробуйте создать установку для стрельбы осколочно-фугасными снарядами, – сказал нарком и в этих словах, подводящих итог спорам, заключалась положительная оценка.

Вместе с тем это было и ценное указание, которое выводило проектирование оружия на столбовую дорогу.

И снова закипела работа. В опытном цехе, параллельно с первой установкой, сооружалась и вторая. Но она отличалась от первой тем, что направляющие «рельсы» располагались не поперек, а вдоль машины. Эту установку и взяли за основу. Удлинили до пяти метров «рельсы», чтоб снаряды могли набрать нужную скорость. Машину оборудовали специальными опорными домкратами, которые делали ее неподвижной и жесткой во время стрельбы. Правда, число направляющих пришлось сократить до шестнадцати. На пробных пусках установка показала себя с самой лучшей стороны: она не раскачивалась, и снаряды кучно поражали цели.

Было решено построить первую партию машин, чтобы провести войсковые испытания. Их делали в опытном цехе института. Вместе с конструкторами трудились сборщики, механики, мастера. Закомолдин был среди них. Первые семь машин были готовы к началу 1941 года. В марте восемь ведущих сотрудников института получили Государственную премию за ракетное оружие для самолетов. Большая группа работников, в том числе и рабочих, была награждена орденами. Орден «Знак почета» получил Константин Закомолдин.

В середине мая на одном из подмосковных полигонов состоялись долгожданные войсковые испытания. В тот день Маршалы Тимошенко и Буденный знакомились с образцами новой артиллерийской техники. Ракетчиков оттеснили на задворки: артиллеристы все еще неодобрительно относились к новому оружию. Они готовились показать высокому начальству новые образцы пушек и минометов, чтобы скорее получить одобрение и запустить их в серийное производство. А с ракетами еще далеко не все ясно и понятно, и неизвестно, когда что-либо путное, пригодное для ведения боя, получится. Потому с ракетчиками и не церемонились. С трудом разрешили пригнать на полигон свою «технику», да и то с оговорками, чтоб не «путались под ногами и не совались на глаза начальству». В список показа техники записали последним пунктом и, соответственно, отвели на полигоне самое дальнее место, на отшибе, в сторонке. А вот мишенную обстановку обставили самым наилучшим образом, постарались во всю, насытив ее настоящими оборонными укреплениями, старыми пушками, а не деревянными макетами, даже ржавеющий французский танк времен Гражданской войны притащили трактором. Дескать, стреляйте да попадайте, если, конечно, на сей раз что-то путное сконструировать смогли... Оценивают-то по итогам стрельб, по пораженным целям!

Константин Закомолдин прибыл на полигон вместе с Александром Ильичом Гаврюхиным, старым опытным механиком, мужчиной видным, неторопливым. Александр Ильич сам повел машину, а рядом с ним в кабине сидел конструктор Алексей Петрович Павленко и всю дорогу нервно теребил коричневую папку с документами. Ящики с ракетами везли на другом, крытом, грузовике.

Константин Сергеевич и Александр Ильич на полигоне не теряли времени зря. Они вместе с конструкторами, под руководством Ивана Исидоровича Гвая, перепроверили каждый винт, каждую гайку и заклепку, смазали еще раз машинным маслом подвижные части установки. Владимир Андреевич Артемьев, внешне оставался спокойным, лишь посерел лицом и морщины стали более резкими. Но и он не стерпел и носовым платочком вытер артиллерийский прицел. Леонид Эмильевич Шварц хлопотал у снарядных ящиков, велел открыть их и проверял ракеты, доставленные с завода. Внешне спокойным оставался лишь Александр Сергеевич Попов. Он, казалось, так был уверен в успехе, что даже улыбался, находил слова для шуток. Словно бы они выехали за город на прогулку, а не находились на ответственных испытаниях.

У каждого из присутствующих на испытаниях были и свои вторые роли, они выполняли обязанности расчета боевой машины: конструкторы стали командирами и наводчиками, а сборщики и механики – заряжающими и подносчиками ракет...

Целый день прождали ракетчики под палящими лучами солнца своей очереди. К вечеру многие засомневались, а будут ли уставшие маршалы смотреть их установку? Солнце уже почти опустилось за дальний лес, когда наконец черные автомобили затормозили у огневой позиции установок БМ-13 (это обозначало «боевая машина» и сокращенно цифрами калибр снаряда – 132 миллиметра). Из машины вышли нарком Тимошенко и Буденный. Маршалы заметно устали. Они уже несколько часов подряд знакомились с новой техникой. Устали и их сопровождающие.

– Последняя? – спросил Тимошенко у начальника артиллерии.

– Да, товарищ маршал, – и тихо добавил, что все основные образцы уже осмотрены и испытаны.

Маршалы и сопровождающие их генералы, скользнув усталыми глазами по установкам, внешне не броским, чем-то похожим на недостроенные понтоны, поднялись на блиндаж за огневой позицией. Оттуда им хорошо была видна оттененная багровым закатом мишенная обстановка. Подняли бинокли и осмотрели искусственные оборонные сооружения, укрепления, макеты солдат, старые пушки, неуклюжий танк... После проведения стрельб едут к мишеням, осматривают, оценивают, изучают, прикидывают вероятность попадания в цель, степень рассеивания, разрушительное действие снарядов... Что-то окажется разрушенным, поврежденным, что-то поваленным, пробитым, оцарапанным, помятым... А что-то и уцелеет, останется нетронутым.

У боевых установок заняли места сами конструкторы: Артемьев, Шварц, Гвай, Попов...

– Разрешите, товарищ маршал? – спросил начальник артиллерии.

– Пали, – кивнул Тимошенко и, сняв фуражку, вытер платком вспотевшую бритую голову.

Грянул залп. Необычный залп. Одна за другой огненные стрелы с гулом срывались и уносились вдаль. Секундный непривычный вой летящих ракет покрыл грохот множества одновременных разрывов. В розовом вечернем небе взметнулись черные фонтаны земли, закувыркались обломки, куски металла... Когда пыль улеглась, все наблюдавшие подняли бинокли, стремясь «по живому» рассмотреть мишенную обстановку. Но там рассматривать было нечего. Мишенной обстановки не стало. Совсем не стало. Словно она и не существовала. Нечего было ни рассматривать, ни изучать. Через окуляры биноклей виднелась лишь изрытая и обожженная земля...

Маршалы и генералы начали совещаться прямо на блиндаже. Сонное оцепенение как рукой сняло. Все были возбуждены. Такого никто из них никогда не видел. Даже старые артиллерийские начальники, которые еще так недавно иронически посматривали на «железки» и громко утверждали, что «зазря тратятся государственные деньги на детские игрушки», притихли и присмирели. Они-то сразу поняли ту убийственную огневую мощь, которую несли ракеты. Новая реактивная установка значительно превосходила самые мощные из существующих артиллерийских батарей.

Несколько минут спустя вниз сбежал офицер штаба, чтобы передать участникам стрельб личную благодарность наркома Тимошенко.

A caм нарком в это время давал приказ начальнику артиллерии: держать новое оружие в строгом секрете; быстро совершенствовать его, но на массовое изготовление поставить лишь непосредственно в преддверии войны; а реактивные снаряды немедля запустить в производство.

Никто из них в тот майский вечер не знал, что до войны оставалось ровно тридцать пять дней...

Глава седьмая

1

В боксерскую секцию Серегу Закомолдина привел Борис Степанов. Это произошло еще на первом курсе, когда они только-только начали заниматься в техникуме, в те осенние дни, когда лишь начинала складываться их дружба. Они как-то сразу потянулись друг к другу, хотя до этого никогда и не встречались, даже не были знакомы. На лекциях всегда садились рядом, на перемене были вместе и в библиотеке брали одинаковые книги, а если не имелось в наличии двух экземпляров, то читали по очереди.

Сергей был удивлен, когда Борис, по окончании занятий складывая книги и тетради в потрепанный портфель, сказал:

– Не, в кино сегодня не могу.

– Мы ж договорились? – напомнил другу Сергей.

– Так получилось, понимаешь, – и Борис стал объяснять, что утром, когда ехал в трамвае в техникум, случайно встретил Анатолия Булычева и тот сказал ему о тренировке. – Сегодня первый день, понимаешь, после летних каникул.

– Какой Булычев? – спросил Сергей, разглядывая друга, словно видит его впервые. – Который боксер?

– Он самый, – кивнул Борис и добавил со знанием дела: – Чемпион всего Советского Союза в тяжелом весе. Только в прошлом году ему не повезло, проиграл в финале Николаю Беляеву из Ленинграда. Так Булычев говорит, что обязательно возьмет реванш у ленинградца. И тренируется, как зверь! Вот он и сказал мне в трамвае, чтоб не опаздывал.

– Теперь понятно, – произнес с легкой завистью Сергей, – все правильно, опаздывать нельзя.

– Вместе пойдем! Я про тебя Булычеву все рассказал, что ты и плаваешь хорошо, и на коньках, и про футбол, что в техникуме учимся вместе и крепко дружим. Так он сказал, чтоб я тебя обязательно привел.

Сергей опешил. Конечно, было приятно, что о нем друг рассказал самому чемпиону страны Анатолию Булычеву, о котором пишут в газетах. Но Сергей немного и побаивался. Бокс это тебе не плавание и не футбол! Там все же лупят, да еще как, и по телу, и по лицу, а драться он не особенно горазд, хотя за себя всегда постоять умеет, как Павка Корчагин из книги про закалку стали. А в то же время неплохо бы разок и попробовать. У Бориса получается, значит, и у него получится. На будущее пригодится, когда в армии служить станет, да если вдруг война, и он в рукопашной без винтовки окажется.

Борис его молчание понял по-своему. Он хлопнул его ладонью по плечу и подмигнул:

– Ты не дрейфь, – и чистосердечно признался, что сам туда, в боксерскую секцию, попал лишь весною и тренировался всего-навсего пару месяцев, что ничего страшного там нету и никто с синяками и фингалами не ходит, потому что боксерские перчатки мягкие и даже не больно, когда бьют, терпеть можно.

– А где эта самая тренировка ваша проходит? – спросил Сергей, решивший наконец сходить туда, посмотреть и подучиться драться по-боксерски.

– Как где? На «Динамо»!

– На самом стадионе?

– Не, в спортивном зале «Динамо», что на Цветном бульваре. Там и гимнасты, и борцы тренируются. – И успокаивающе добавил: – Там много таких ребят, как мы, которые еще мало чего умеют, а только начинают тренироваться. Даже совсем слабаки, а хотят научиться и стать боксерами.

Однако в раздевалке, когда они заглянули туда, Сергей никаких «слабаков» и «таких, как мы» не заметил, а увидел крепких телом спортсменов, среди них и знаменитых боксеров, таких как Андрей Тимошин. Они раздевались, облачались в спортивную форму. Шутили. Друзья засмущались и застыли на пороге, не решаясь войти. Вся их смелость враз улетучилась. Разговорчивый Борис онемел.

– Что застряли? Проходите, – раздался за спиной приятный мужской голос, и незнакомец легко подтолкнул друзей. – Смелее!

Ребята невольно оглянулись. Сзади стояли два спортсмена, лица их Сергею показались знакомыми. Где-то он их видел. Скорее всего, запомнил фотографии в газете. Особенно один из них, смуглолицый, черноволосый с густыми бровями. Он-то и подтолкнул их ладонью.

– Раздевайтесь, да поживее, – подбодрил он новичков, словно они давно знакомы и тренируются не первый год вместе. – Сейчас начнем.

– Мы быстро, Яша, – отозвался, наконец, Борис, расстегивая синюю рубаху-косоворотку, и локтем подтолкнул друга: – Давай-ка, Серега, разоблачайся.

На длинной скамье у окна они нашли свободное место и туда положили свою верхнюю одежду. Борис шепотом сообщил другу, что того, смуглолицего, зовут Яковом Брауном, он чемпион Советского Союза в среднем весе, а второй, блондинистый, так это Константин Бирк, полутяж, главный соперник самого Виктора Михайлова.

Сергей немного растерялся, не зная, как себя вести. Никогда еще ему не приходилось быть рядом с такими именитыми спортсменами. Одно дело наблюдать их издали и совсем другое, когда вот так запросто находишься рядом. Он заметил, к своей радости, что и Борис старается не показать своего волнения, а все же как-то сразу стал собраннее и не таким смелым. И еще обратил внимание на то, что раздевались не только знаменитые боксеры, но и щуплые парни, примерно одного с ним возраста и, как определил на глаз Сергей, «не сильнее его». А все же неприятное чувство растерянности, скорее робости, не покидало его. Он смутно предчувствовал опасность, которая, как ему казалось, таится где-то близко, приготовился к тому, что его сейчас начнут «дубасить» по всем правилам и, стиснув зубы, шагнул вслед за Борисом в спортивный зал.

Боксерский зал поразил его своей необычностью. Это было длинное помещение с низким потолком, с окнами на одной стене, а вдоль другой, словно деревянные лестницы, были прикреплены гимнастические шведские стенки. На этих лестницах, ухватившись руками, раскачивались и подтягивались парни. Сергей про себя тут же отметил, что и он сможет выполнить «угол», поскольку в школе, где учился, в спортивном зале тоже имелись шведские стенки. И такие же толстые канаты и прямые шесты, укрепленные к потолку, по которым он умеет без помощи ног взбираться до самого верха. Но на этом знакомые ему спортивные снаряды кончились. Остальные он видел впервые. Около шведской стенки, словно козырьки, торчали деревянные щиты, а под ними свисали продолговатые кожаные мячи, по которым боксеры быстро наносили руками удары. По всему залу разносилась густая дробь звуков. То были «боксерские груши». Такие же «груши» свисали и с потолка на тонких веревках. Только эти не имели резиновой камеры внутри, а, как он потом узнал, были наполнены кукурузой, но их почему-то называли «груши с горохом». И еще привлекли его внимание плотные, тяжелые кожаные мешки, свисавшие с потолка. Вокруг тех мешков подпрыгивали боксеры и кулаками, обтянутыми в маленькие варежки, наносили удары.

В самом конце зала три ряда канатов огораживали квадратное пространство. В каждом углу была прикреплена продолговатая подушка. На полу, поверх войлока, натянут брезент. Сергей сразу догадался: это ринг! Сколько раз видел в кино, на фотографиях, а вот так, вблизи, впервые. На ринге две пары боксеров, в пухлых перчатках, наносили друг другу удары и защищались, странно припрыгивая на носках. На канатах, что были ближе к стене, попарно висели на шнурках кожаные пухлые рукавицы.

– Привел дружка?

Сергей обернулся и рядом увидел стройного, рослого, хорошо сложенного боксера, который, словно девчонка, лихо прыгал со скакалкой.

– Привел, – отозвался Борис и подтолкнул Серегу. – Вот он, Серегой зовут.

– Будем знакомы, – спортсмен кивнул и, перестав подпрыгивать, подошел к ребятам. – Анатолий.

– Булычев ваша фамилия? – спросил Сергей, пожимая крепкую руку.

– Булычев, – улыбнулся спортсмен, и улыбка у него получилась открытая, добрая, и в свою очередь спросил: – А у доктора побывали?

– Конечно, – ответил Борис, – и в техникуме, при поступлении, медицинскую комиссию проходили.

– Тогда идемте, покажу вас Михайлову, он у нас главный, – сказал Булычев.

Виктор Павлович Михайлов, известный боксер, многократный чемпион страны в полутяжелом весе, абсолютный чемпион СССР, неоднократный победитель многих международных встреч и турниров, оказался с виду не таким могучим, как предполагал Сергей, хотя и довольно высоким, крепкотелым, с длинными руками. Чувствовалась в нем недюжинная сила, хотя мышцы не выпирали, они были эластичными, мягкими. И лицо у него было открытое, русское, доброе. Никаких шрамов, следов «грозной кулачной физкультуры». Встретишь такого на улице и ни за что не подумаешь, что шагает знаменитый боксер.

Михайлов, выслушав Булычева, разрешил обоим друзьям тренироваться. Потом громко захлопал в ладоши и, как только наступила тишина, коротко повелел:

– Становись!

Все, кто находился в зале, выстроились в одну шеренгу, опытные боксеры и новички, взрослые и юноши. Встали в ряд Сергей и Борис. На возрастные группы тогда не разбивали, по разрядам спортсменов не делили, тренировались все вместе. То было время, когда советская школа бокса только еще складывалась, создавались ее основы и многое из того, что делали на тренировках в те годы, потом легло в методику обучения и стало широко применяться в учебной практике. Авторы будущих учебников и наставлений, научных разработок и пособий еще сами были молоды, занимались любым видом спорта и больше помышляли о турнирах, чемпионатах, чем о страницах еще ненаписанных ими книг.

– Смирно! – подал команду Михайлов, выждав секунду, отчеканил по-военному: – На пра-во!

И потом, сам встав во главе группы, взмахнул рукою:

– Пошли!

Сергей был несколько удивлен. Вместо кожаных перчаток, которые висели рядами на канатах ринга, вместо «драки по правилам», ради которой он и пришел, началась долгая и вроде бы несложная, чем-то похожая на игру, гимнастика на ходу. Михайлов шел впереди, показывал упражнение. То он взмахивал руками, и все махали, то делал, раскачиваясь, повороты корпусом и все дружно раскачивались. И так без перерыва, без остановки, в темпе. Шагали просто и делали пробежки, двигались то одним плечом вперед, то другим. Подпрыгивали и приседали, выбрасывали обе руки сразу и попеременно. Шли гусиным шагом и, с легкого разгона, перескакивали через «козла».

Упражнения вроде бы самые простые, каждое в отдельности Сергей знал, повторял за Михайловым легко, без напряжения, как бы играючи, однако сам не заметил, как с непривычки, довольно быстро выдохся, вспотел, задышал тяжело. А Михайлов все шел и шел, как заведенный, показывая все новые и новые гимнастические упражнения, казалось, что им не будет ни конца ни краю. Серега, хватая воздух открытым ртом, еле передвигал ноги. Не в лучшем состоянии был и Борис, да и другие, такие же, как они, молодые парни. Залоснились потом и опытные боксеры, хотя они и выглядели свежими.

Вслед за гимнастикой на ходу, стали проделывать различные упражнения на месте. Стоя, лежа, сидя. Сергей никогда не думал, что носки его ног находятся так далеко, он, сгибаясь пополам, с трудом до них дотягивался руками, кончиками своих пальцев. Потом занимались на шведской стенке, подтягивались, перебрасывались тяжелыми мячами, прыгали со скакалкой. Простая вроде бы веревка, Сергей с неохотой, даже смущаясь, взял ее. Но прыгать легко и ритмично, на носочках, на одной ноге, как это проделывали другие опытные спортсмены, у него не получалось. То прыгал раньше времени, то скакалка цеплялась, застревала между ног. А Булычев, который оказался рядом, проделывал чудеса с этой самой скакалкой. Он прыгал то на одной, то на двух ногах, успевал, подпрыгнув, трижды прокрутить скакалку, она прямо свистела у него в руках, послушная и быстрая.

– Научитесь, – подбадривал он Серегу и других новичков. – Главное, не напрягайтесь! Мягче, мягче работайте, на носочках.

У Бориса упражнения со скакалкой получались лучше. Конечно, не так, как у Булычева, но все же быстро он ее крутил и подпрыгивал ровно, мягко, пружинисто, как мячик.

– Профессор пришел, – сообщил Булычев, – он предупредил, что опоздает.

Сергей увидел, как в середину зала вышел молодой человек в тренировочном костюме. Лет двадцать пять, не больше, определил Серега. Какой же это профессор? Ученые, по мнению Сергея, должны быть старыми и седыми. А этот на вид даже моложе Михайлова, или одних с ним лет. Подтянутый, поджарый. И такой же светловолосый, сероглазый. Ниже ростом и тоньше, стройнее. Однако одно его появление в зале как-то сразу внесло оживление, многие потянулись к нему. Михайлов, как солдат перед командиром, вытянулся в струнку и коротко доложил о присутствующих, о проделанной работе, о разминке и упражнениях.

Молодой человек показался Сергею знакомым, очень знакомым. Когда тот улыбнулся, Сергей сразу узнал его. Кино! Он видел его в кино! И сразу припомнился фильм, замечательный фильм «Боксеры», который они с Борисом смотрели три раза, и холодный, расчетливый иностранный чемпион... И фамилию артиста вспомнил: Градополов! Знаменитый непобедимый чемпион и киноартист! Неужели это он? Недоуменно посмотрел на Булычева, который уже стоял возле Градополова. К чему тот назвал его «профессором», когда можно было киноактером?

– Градополов пришел, – подсказал Борис со знанием дела, словно он с ним давно лично знаком. – Константин Васильевич главным тренером тут.

– А почему Булычев назвал его профессором?

– Так его прозвали боксеры между собой. Профессор ринга! Звучит, а?

Градополов сам продолжил тренировочное занятие. Одни боксеры разбились по парам и по заданию тренера начали отрабатывать различные комбинаций атак и защит. Другие запрыгали вокруг мешков, нанося по ним удары. С новичками занялся Булычев. Он показал боксерскую стойку, элементы передвижения по рингу и прямой удар левой. Сергей, Борис и другие новички стали в ряд, подняли руки в боевое положение, стали двигаться на носочках вперед и назад, выбрасывая вперед левую руку, нанося удар по воображаемому сопернику.

– Мягче, мягче двигайтесь, как кошка на лапках, – пояснял Булычев и сам показывал, как надо правильно передвигаться. – На носочках! Пружинисто!

А потом, разбившись на пары, этот самый «прямой левой в голову» наносили друг другу в полсилы, голыми кулаками, и защищались от него подставкой раскрытой ладони у подбородка. Повторяли сотни раз одно и то же, добиваясь, чтоб удар был правильным, быстрым и точным. У Сергея вскоре устали руки, но он старался не подавать вида. Его напарником был Борис, и тот все время старался опередить, первым нанести, вернее обозначить, удар, но Сергей успевал увидеть начало движения руки и спешно выбрасывал вперед свой кулак.

– Хорошо, хорошо, – подбадривал их Булычев. – Только наносите без силы, за счет резкости и скорости. Больше, больше двигайте корпусом. Удар начинается с пружинистого толчка ноги и движения корпуса, а рука идет в последний момент!

Сергей и сам старался начинать удар «с пружинистого толчка ноги» и, к его радости, это ему удавалось. Потом включались сами собой мышцы спины, плеча, и они как бы сами толкали вперед руку. Выходило одно слитное движение.

А в самом конце тренировки им, новичкам, разрешили взять перчатки. В них уже поработали боксеры, матерчатые внутренности, подкладка, были влажные от пота. Сереге достались перчатки побитые, одна рукавица, порванная у большого пальца, и оттуда торчала жесткой щетиной внутренняя набивка. Такая же колючая щетина колола изнутри. Но он этого не замечал. Натянул на руки и принял боевую стойку. В перчатках сам себе казался грознее и сильнее. И опять отрабатывали тот же самый «левый прямой в голову» и защита от него подставкой. Только теперь каждый норовил стукнуть посильнее, попасть в лицо. Новички запрыгали, как петухи, наскакивая друг на друга.

– Меньше силы, больше резкости, – наставлял Булычев. – Шаг вперед и удар!

А потом по парам выходили на ринг! Рядом с Булычевым стоял сам Градополов. Новичкам разрешили подраться по одному раунду. Степанов пробоксировал довольно легко и, как казалось Закомолдину, грамотно разделался с длинноруким парнем, который был весьма напористым и, тыча кулаками, лез вперед, получая каждый раз по лицу. Булычев после боя похвалил Степанова, но тут же сказал, что он действовал очень прямолинейно и в следующий раз соперник может проучить его за примитивную однообразную тактику.

Наконец, настала очередь и Сергея. Он бодро, не показывая своего волнения, перелез через канаты на ринг и встал, подняв руки в боевое положение. Перчатки почему-то показались тяжелыми, руки в них, как чужие. Сергей напрягся, напружинился, готовый к любой неожиданности. Драться ему приходилось, он умел постоять за себя. Но тe «стычки» происходили в подворотнях, на задворках, свидетелями были свои же ребята. Дрались по уличным правилам: до первой крови и лежачего не бить. А тут Серега лишь первый раз на тренировке, первый раз в настоящих боксерских перчатках и смотреть будет сам Градополов и с ним Булычев. Есть от чего замандражировать.

Сергей быстрым оценивающим взглядом оглядел соперника. Чуть выше ростом, жилистый, но на вид, кажется, ненамного сильнее. «Отмахнуть», – промелькнуло в голове.

– Стоп! – подал команду Булычев и сказал Сергею: – Завяжи шнурки.

– Они у меня без шнурков, – ответил Закомолдин и протянул к тренеру обе перчатки.

– Сменить, – коротко повелел тренер.

Сергею протянули другую пару пухлых рукавиц. Они тоже были старыми и разбитыми, но со шнурками. Борис помог ему натянуть их на руки и завязал шнурки, пряча концы внутрь перчаток.

– Витька не новичок, – шепнул он Сергею, предупреждая о сопернике, – он до меня еще тренировался тут. Смотри не нарывайся!

По команде тренера они сошлись близко, пожали друг другу руки и тут же сделали по шагу назад. В чуть прищуренных глазах соперника Сергей уловил самоуверенность и открытое превосходство: сейчас, мол, я тебя, салага, проучу! Серега стиснул зубы. Оказаться побитым на глазах у таких знаменитых боксеров он никак не хотел. Но отступать уже было поздно. Ринг не случайно огородили канатами.

– Внимание! Начали! – сказал Булычев. – Сначала левой! Только одной левой!

Сергей напрягся, ожидая наскока соперника. Начинать первому ему не хотелось. Он помнил, как минуту назад Борис тыкал перчатками по лицу новичка, который все наскакивал и норовил подцепить Степанова размашистым ударом. Однако на ринге долго раздумывать не приходится. Это Сергей понял в первые же секунды. Витька начал первым. Он как-то мгновенно подскочил и, дважды тыкнув перчаткой в лицо Сергею, отпрыгнул назад и стал снова готовиться к очередной атаке. В прищуренных глазах светилось самодовольство и даже бахвальство: вот, мол, как я тебя!

Сергей, озлившись, кинулся вперед и сам быстро нанес удары. Но противника там, где тот только что находился, почему-то не оказалось. Он отпрянул назад, и кулаки Сергея рубанули по воздуху. Он потерял равновесие и еле удержался, чтоб не упасть. А соперник опять подскочил и снова ударил. В голове зазвенело. Сергей никогда не представлял себе, что эти пухлые перчатки могут оказаться такими жесткими и твердыми, как деревяшки. Но ему было не столько больно, как обидно, что его бьют на глазах у всех, а он в ответ ничего сделать не может.

Соперник, уверовав в свое превосходство, налетел снова. Только на сей раз Сергей был начеку. Он успел заметить начало удара. Этого оказалось достаточно, чтоб защититься. Отскакивать было некуда, позади, за спиной, находилась ограда ринга. В последнее мгновение Серега инстинктивно отклонился в сторону, и кулак соперника проскочил мимо. Сергей обрадовался: промах! И тут же, каким-то чудом уловил начало второго удара, успел отпрянуть назад, и кулак соперника не достал каких-то считанных сантиметров до его подбородка. Сергей обрадовано вздохнул: опять мимо! И тут же толчком от себя выбросил вперед руку и почувствовал, как ткнулся во что-то твердое. Попал!

Соперник тут же отскочил назад и тяжело засопел. В покрасневших глазах его уже не светилась былая уверенность, а сквозила откровенная растерянность. Он удивленно и с опаской смотрел на Сергея.

– Стоп! Стоп! – захлопал в ладоши Булычев. – Бой окончен!

Время поединка истекло удивительно быстро, Сергей только-только вошел во вкус, только начал осознавать свои действия. Ну ничего, в другой раз станет тоже напористым и не будет выжидать! Он с грустью подумал, что бой все-таки проиграл, поскольку соперник больше нанес ударов. И еще заметил, что Градополов и Булычев о чем-то переговариваются между собой и поглядывают на него.

– Подойди-ка сюда, – позвал его Градополов. – Как зовут?

– Сергей, – Серега стоял тяжело дыша, растерянно глядя на тренера. – Сергей Закомолдин.

– Закомолкин? – спросил Булычев.

– Не, Закомолдин, – поправил Сергей.

– Зовите его, Константин Васильевич, просто Серега с Арбата, – подсказал Степанов. – Так мы все его зовем.

– Почему с Арбата? Это что же, кличка у него такая? – Градополов строго посмотрел на Бориса. – Я кличек не терплю.

– Нет, совсем не кличка, Константин Васильевич! Это правда! Серега на самом деле с Арбата. Он живет там, – торопливо пояснил Степанов. – Потому его все так и зовут, и он сам нисколько не против.

– Это верно, Сергей? – Градополов теперь смотрел на Закомолдина.

– Ага, – кивнул Сергей. – Так все привыкли.

– Хорошо! С Арбата так с Арбата. – Градополов пристально посмотрел на Закомолдина и строго спросил: – А теперь признайся сам, Сергей с Арбата, где и у кого ты до этого тренировался?

Сергей опешил. Никогда и нигде до этого он не тренировался. Зачем же на него возводят такую напраслину? Он ответил обоим тренерам, что первый раз в жизни пришел в спортивный боксерский зал и впервые надел эти самые перчатки, которые видел до этого только в кино и на снимках в журнале.

– Нехорошо обманывать, – сказал Градополов и назидательно продолжал: – Мы никогда и никого не переманиваем к себе в секцию, но тебе должно быть стыдно изменять своему учителю. Мы же не слепые, мы хорошо видим, что ты не новичок, что у тебя отработана защита уклонами в стороны и отклонами назад за счет движения корпуса. Так где ты тренировался?

– Нигде! – ответил Сергей запальчиво и отчаянно. – Честное слово! И никаких таких наклонов-отклонов не знаю и делать не умею... Первый раз про них слышу, – и тут же добавил, торопясь пояснить, что он просто защищался как мог, как в драке, чтоб еще раз не схлопотать по мордасам.

Тут за друга вступился и Борис Степанов, который подтвердил, что знает Сергея давно, добавив от себя, что дружат они тоже давно, что Сергей любит плавание и футбол, а боксом никогда не занимался, и что именно он, Борис, уговорил его и привел сюда в секцию на тренировку.

– Парню я верю, – сказал Булычев.

– Драться, выходит, ты любишь? – допытывался Градополов.

– Не, но когда заденут, спуску не даю, – признался Сергей.

– Тогда, выходит, у него прирожденная реакция, – сказал Градополов уже Булычеву, – удивительная реакция! Не каждый так может защищаться движением корпуса! Далеко не каждый сможет, даже после многих лет тренировок.

Сергей стоял, слушал разговор тренеров и никак не мог понять, почему они так восхищаются этими «наклонами-уклонами», когда в них ничего мудреного и нету. Он просто-напросто увидел летящую прямо в лицо перчатку, встречаться с которой еще раз ему не очень-то хотелось, ну и отклонился...

2

Всю мудрость защиты одними движениями корпуса Сергей понял значительно позже, когда освоил азы, прошел первые классы в школе мастерства кулачного боя и стал постигать высшую премудрость боксерского искусства. Но до тех дней ему предстояло пройти обычный путь от новичка до мастера ринга. И начинал он тот путь, как многие другие его сверстники, с самого простого и в то же время самого главного – умения передвигаться на ринге. Не прыгать, не скакать, а именно передвигаться. Вперед-назад, влево, вправо. Передвигаться мягкими, скользящими шагами, передвигаться свободно и легко, на носочках, чуть оторвав пятку от пола, как в танце. С ударом и без удара. Готовя атаку и защищаясь. Перенося вес тела с одной ноги на другую.

– Класс боксера определяется прежде всего работой ног, – любил говорить Градополов. – Посмотрите, как он передвигается. У настоящего мастера ринга нет ни одного лишнего движения, все подчинено единой цели. А как он наносит удар! Он зарождается в ногах. От легкого толчка, потом плавно включаются мышцы бедра, плеча и спины, с поворотом туловища, как заключительный аккорд, вперед стремительно выбрасывается рука и в самый последний момент, уже достигая цели, крепко сжимается кулак, цементируя усилия и концентрируя силу в одной точке! И сила эта состоит из тех скоростей, с которыми производятся все эти слитные движения. Секрет, как видите, очень прост! Нужно только уметь сложить воедино, в одно целое, все эти разные движения, начиная от плавного и пружинистого толчка ноги.

Для большей наглядности и убедительности Градополов вызвал двоих новичков из строя и подвел их к свисающей на шпагате «груше».

– Ну-ка встаньте прямо, – ноги вместе и обеими руками сразу нанесите удар. Да как можно сильнее!

Парни напружинились и что есть силы ударили обеими руками... Один ударил и тут же упал на пол, а второй тоже, потеряв равновесие, еле удержался на ногах. В строю засмеялись: такой простой вещи не смогли! Градополов предложил желающим попробовать свои силы. Вышел и Сергей. Ему, как и другим, не удалось не только нанести сильного удара, но и удержаться на ногах.

– Секрет прост, – сказал Градополов, – вы тратите много энергии, тратите бесцельно, а сила удара мизерна. Да к тому же еще и ваши ноги, главная опора, выключены из игры, они не принимают участия в ударе.

Градополов, приняв боевую позицию, мягко заскользил вокруг «груши», с ходу нанося по ней резкие и хлесткие удары. Настоящие удары, а не толчки. Спортивный снаряд, чуткий на любое прикосновение, не отлетал, не раскачивался, а только вздрагивал.

Потом тренер медленно, начиная от толчка ноги, размеренно переключая группы мышц тела, показал, как происходит удар, раскрыл механику его нанесения.

– Боксерский удар, любой удар – прямой, боковой, снизу, короткий или длинный, – это единая цепь взаимосвязанных движений тела. Думаю, нет необходимости пояснять, что тем выше техника, чем лучше отработана механика движений, и тем легче путь к победе. Любой боксерский прием вы должны не только понять и разучить, а многочисленными тренировками довести до автоматизма. В стремительном поединке на ринге любое ваше движение, будь то атака или защита, обманное движение или просто перемещение, должно производиться быстро, без долгих размышлений, легко и красиво, логично и свободно.

Все, что говорил Градополов, было просто и понятно, но вот добиться этих самых слаженных движений, передвигаться по рингу легко и непринужденно, отработать до автоматизма каждое свое движение, оказалось не так просто. Начался долгий и трудный путь освоения мастерства. На первых порах в замедленном темпе, а потом, убыстряя их и усложняя, разучивал Сергей премудрости сложной боксерский науки. И все в движениях, все на ходу. Двигаясь то одним плечом вперед, то другим, по многу десятков раз он наносил каждый из ударов – прямые, сбоку, снизу...

Отработку и постановку механики движений Градополов окрестил «уроками чистописания», и Анатолий Булычев, его правая рука в обучении новичков, зорко следил за выработкой правильного «почерка» у молодых боксеров.

Особое внимание наряду с разучиванием ударов тренеры уделяли отработке техники защитных приемов. Перед Сергеем, Борисом и другими начинающими спортсменами открывался захватывающий мир искусства кулачного боя, где на каждый удар есть не одна защита, на каждый прием – ответная комбинация.

– В бою на ринге лучше провести три-четыре удара и не получить в ответ ни одного, чем нанести тридцать и в ответ получить сдачу из пятнадцати, – наставлял Булычев и требовал от каждого собранности, целеустремленности.

Каждый удар, каждую серию и комбинацию разучивали сначала медленно, повторяя по сотне раз одни и те же движения, потом отрабатывали в парах, без усилия, постепенно убыстряя темп, и закрепляли в учебных поединках, по очереди атакуя и защищаясь.

Отработке защитных средств уделяли много времени. Учились защищаться с помощью рук, подставляя под удары раскрытые перчатки, «ловили» удары. Осваивали различные варианты подставок плеча, предплечья. Разучивали разные приемы отбива руки соперника. Учились защищаться самыми эффектными приемами – движениями корпуса: наклонами в сторону, отклонами назад и «нырками», приседанием под летящую руку.

Из разнообразного арсенала защит Сергею больше всего нравились именно эти защитные действия, они и получались у него легко, непринужденно. Да к тому же и обе руки оставались свободными. Тут важно не просто защищаться, а делать это таким образом, так переносить вес тела, чтобы любой наклон или «нырок» служили основой для ответной атаки. Сергей про себя называл их «ответами». И эти свои «ответы» он искал, находил и применял всюду. Каждый удар, каждую серию он обязательно дополнял защитой и «ответом». В бою с тенью, когда мысленно видел перед собой соперника и его действия, защищался и тут же проводил контратаку. В работе на «груше», на мешке не просто наносил удары, совершенствуя на них технику движений. Он одушевлял эти спортивные снаряды, видя перед собой живого противника, и, проведя серию, тут же защищался «нырком», уклоном или отклоном, защищался так, чтобы чуть спружинить ноги и, используя эту «пружину», мгновенно, одним слитным движением от защиты перейти к атаке.

Приобретенные навыки Серега спешил закрепить в учебных поединках. Да и не только в поединках. Что бы он не делал, обязательно старался свои движения связать с тренировкой. Улица с прохожими, лестница, коридоры, комнаты стали у него спортзалами. Шагая по улице, Сергей значительную часть пути проходил на носочках, не касаясь пятками асфальта, и резкими поворотами уступал дорогу встречным пешеходам. Поднимаясь по лестнице, использовал каждую ступеньку для переноса веса тела с одной ноги на другую и, подняв руки, двигал корпусом, словно наносил удары в ближнем бою. По коридору, как бы играя и дурачась, передвигался лишь скользящими боксерскими шагами. Все у него было продумано, и каждая мелочь служила одной главной цели: совершенствованию боксерской техники. Закомолдин не знал, удастся ли ему стать чемпионом, звездою ринга, но Сергей был убежден в одном – хорошим мастером он станет. Обязательно станет. У него хватит и характера и воли, чтобы добиться своей цели.

Дома, к удивлению Сергея, его увлечение боксом встретили одобрительно. Мать заявила, что он правильно поступил, записавшись в спортивную секцию, и добавила, что это намного лучше, чем пустое провождение времени на улице. А отец сказал коротко:

– Так держать, сынок! Вырабатывай мужской характер!

3

Именно в это время и произошло еще одно знаменательное событие в жизни Сергея. Да и не только в его, а и Бориса. Они познакомились с Татьяной. Познакомились совершенно случайно и стали друзьями. Даже больше, чем друзьями. Оба, и Сергей и Борис, оказались неравнодушными к гимнастке.

Татьяна занималась гимнастикой в том же динамовском физкультурном центре на Цветном бульваре в старинном здании гимнастического общества «Турнферейн», выстроенном еще в конце прошлого века. Кроме гимнастов, у которых был самый крупный зал, и боксеров, здесь же проводили свои тренировки гиревики и борцы. В гимнастическом зале часто устраивались спортивные вечера, на которых выступали именитые спортсмены, здесь же проводились соревнования гимнастов, боксеров, борцов и штангистов. На одном таком спортивном вечере впервые вышел на ринг и Сергей Закомолдин. После показательных выступлений гимнастов и тяжелоатлетов началась товарищеская встреча динамовцев с боксерами «Спартака».

Динамовцы одерживали одну победу за другой. Это было неудивительно, поскольку в то время динамовская секция считалась одной из самых сильных в Москве. Вместе с именитыми боксерами на ринг выходили и новички. Настала очередь и Сергея. Взяв полотенце, Степанов вышел секундировать друга.

Соперник Закомолдина оказался рослым, длинноруким парнем, по его вполне рельефным мышцам можно было без труда определить, что тренируется он не первый год.

– Какой же это новичок? – удивленно произнес Борис, мысленно ругая тех, кто допустил встречу таких неравных по подготовке боксеров.

– Ладно, отмахнемся, – сказал Серега. Он понимал, что отказ от боя на ринге будет воспринят товарищами и тренером значительно хуже, чем проигрыш, поражение, чего доброго, его примут за обыкновенную трусость. Мол, испугался, да и только, нечего огород городить. А Сергей никогда не считал себя трусом.

Бой сложился с первых же минут явно не в пользу Сереги. Длиннорукий парень, словно пулемет, осыпал его градом прямых ударов. Руки его мелькали, как крылья ветряной мельницы, и он, беспрерывно наступая, буквально подавлял Закомолдина безудержным темпом. Сергей даже растерялся, поскольку, по своей молодости и неопытности, еще не мог ничего противопоставить этому потоку ударов с дальней дистанции. Защита oтклoнaми и уклонами, «нырками», которая до сего времени давала ему преимущества в вольных боях, не приносила желаемого результата. Сергею в течение длинного первого раунда лишь дважды удалось приблизиться к сопернику на среднюю дистанцию, провести несколько ударов, однако длиннорукий тут же выскальзывал из опасной зоны и снова издали засыпал его колючими прямыми. Да вдобавок ко всем неприятностям, кулаки соперника несколько раз прорвались сквозь защиту, достигли лица Сергея. Боли он не почувствовал, но неприятная влага забила нос, затруднила дыхание и тонкая струйка скользнула по верхней губе ко рту. «Нос расквасил!» – со страхом подумал Сергей, и еще о том, что теперь на тренировке Булычев да и товарищи по секции станут над ним потешаться: какой же ты боксер, если простейшую защиту не смог применить, позволил разбить себе нос!

В каком-то отчаянии, скорее инстинктивно, чем сознательно, стремясь уйти от града прямых, Закомолдин неожиданно для соперника, снова ринувшегося вперед, вдруг шагнул в сторону. Длиннорукий, двигаясь по инерции, проскочил мимо. Сергей оказался сбоку и с этого выгодного положения, разворачиваясь всем корпусом, нанес резкий и хлесткий боковой удар по туловищу. Один-единственный удар, попавший точно в солнечное сплетение или, как говорили парни между собой, в «поддых».

Длиннорукий на мгновение замер, удивленно взглянул на Сергея, а потом как-то странно, мягко рухнул на помост ринга. Закомолдин стоял над ним, ничего не понимая, и, шмыгая носом, с тревогой смотрел то на судью, то на лежащего соперника.

– Брэк! – крикнул судья на ринге и сердито посмотрел на Сергея.

Закомолдин, как бы оправдываясь перед рефери, беспомощно развел руками, всем своим видом говоря, что, мол, я случайно, я не хотел, просто так вышло.

– В угол! – повелел судья, взмахнул рукой, открывая счет. – Раз!

Сергей поспешил в свой угол, где находился Борис Степанов. Тот торопливо вытер полотенцем кровь с его лица.

– Серега, ты молодчина!

– В нейтральный угол! – крикнул судья, останавливая счет.

Только тут до Сереги дошло, что он нарушает правила соревнований, что обязан отправиться не в свой угол, а в нейтральный. Закомолдин почти бегом поторопился в дальний по диагонали угол ринга.

– Три, четыре... Пять... Шесть, – считал судья, взмахивая рукой над лежавшим спортсменом. – Семь!

При счете «девять» длиннорукий поднял голову, странно посмотрел на судью, на взмах его руки и, сообразив, что он находится на полу, попытался встать. И встал, шатаясь, как под ветром, поднял руки в боевое положение. Продолжать бой он явно не мог.

– Десять! – выдохнул судья и, не обращая внимания на длиннорукого, который все так же шатаясь, неуверенными шагами двинулся в свой угол, подошел к Закомолдину и, схватив его за кисть руки, поднял ее вверх. – Победил нокаутом!

Когда Сергей, мокрый от пота, усталый и счастливый, перелез через канаты ринга, Борис кинулся его обнимать.

– Здорово припечатал!

Сергея поздравляли и товарищи по команде. Анатолий Булычев, который сам готовился к выходу на ринг, издали показал ему большой палец, как бы говоря: молодец! Именно в этот момент и появилась Татьяна. Она выступала в группе молодых гимнасток и осталась в спортивном зале «болеть» за своих, за динамовских боксеров. Увидев, как Сергею разбили нос и губу, она кинулась к аптечке, схватила бинты, вату и пузырек с йодом. Тоненькая гимнастка энергично растолкала боксеров.

– Что вы лезете с поздравлениями, когда ему медицинскую помощь оказать надо! – И приказала Сергею: – Подними голову! Выше!

Татьяна вытерла кровь ватой и, смочив тампон в настойке йода, приложила к вспухшей губе.

– Не шевелись! – И добавила ласково: – Потерпи немножко.

Из спортивного зала они вышли втроем. Сергей и Борис проводили Татьяну до самого дома.

Глава восьмая

1

Отходили с боем. Немцы, придя в себя, открыли бешеный огонь по смельчакам. Особенно их выводил из себя тот факт, что русские шли на выручку своего дота на их, германских, танках, с немецким оружием. Этого они им простить не могли. Палили изо всех стволов и, не жалея боеприпасов, стремились смять, уничтожить дерзкую группу пограничников. А когда те с трудом и потерями все же вырвались из опасной зоны боя, немцы тут же организовали преследование. Над лесом появилась пара разведывательных самолетов, и они сверху контролировали движение группы. Лишь к вечеру, когда зашло солнце и опустились сумерки, пограничникам удалось оторваться от преследователей и углубиться в чащу. Не останавливаясь, отмахали еще несколько километров по проселку.

У небольшой речушки, петлявшей по лесу, застопорили танк. Бойцы сидевшие на броне, державшиеся за скобы, разжали занемевшие пальцы и неуклюже пососкакивали на землю. Вслед за ними из люка вылезли и остальные. Бросились молча к речке и, черпая пригоршнями, жадно пили студеную воду. Кто же мог предположить, что так по-глупому все обернется?

Закомолдин вытер тыльной стороной ладони губы, оглядел в сером сумраке вечера наличный состав, остатки недавнего взвода. Надо же такому случиться!

– Сколько ж нас осталось?

– С вами девять, товарищ лейтенант, – ответил Неклюдов, затыкая пробку в баклажке.

– Ровно девять, – подтвердил Шургалов. – Двое легко ранены. Иван Коршин в левое плечо навылет, кость не задело, да Червоненко пулею чиркнуло ребро. Оба воевать могут.

– С Сагетеляном, значит, трое. – Закомолдин прошелся, разминая затекшие ноги, хмуро произнес: – Повоевали! Ничего не скажешь! Половину людей потеряли.

– Так кто ж мог предполагать, что наши так нас встретят? – зло выдохнул Неклюдов.

– Думать надо бы этим мозговым аппаратом, – Закомолдин постучал сам себе пальцем по лбу, – война идет, а не учения полковые. Другими категориями пора научиться мыслить.

– Что вы так, товарищ лейтенант, – сочувственно произнес Шургалов. – На ошибках своих сами же и учимся.

– Дорого платить приходится за науку, – отрубил Закомолдин и вдруг остановился, прислушался. – Вроде ветка хрустнула?

– И мне послышалось, – Неклюдов насторожился и схватился за автомат.

– Атанда! – подал сигнал тревоги Сагетелян, сидевший на броне танка, и нервно передернул затвор винтовки.

Бойцы кинулись врассыпную, прячась за деревьями. Торопливо защелкали затворы. Виктор Батюк метнулся к танку и в одно мгновение, вскочив на него, нырнул в открытый люк. Закомолдин с пистолетом в руке, прижавшись к стволу сосны, всматривался в темную чащу, откуда послышался хруст ветки.

– Без команды не стрелять!

Несколько минут стыла гнетущая тишина. Потом снова, уже рядом, захрустели ветки и, раздвинув кусты, на проселочную дорогу вышли трое. В красноармейской форме и трехлинейными винтовками за спиной.

– Свои мы! Русские! Понапрасну не продырявьте! – сказал громко один из них и торопливо добавил: – Пограничники мы!

– Не стреляйте! – крикнул второй. – Нас трое!

– Товарищ лейтенант! Лейтенант Закомолдин! – подал голос третий. – Это я, посыльный штаба ефрейтор Силиков? Силиков я!

Силикова знал не только Закомолдин, но и другие пограничники. Он входил в состав лучших спортсменов погранотряда, хорошо плавал и бегал, особенно на четыреста метров. На окружных соревнованиях неизменно входил в группу финалистов.

– Вася, ты? – вперед вышел сержант Неклюдов, хорошо знавший ефрейтора.

– Я, Петя! – обрадовано произнес Силиков и кинулся обнимать сержанта. – Здорово! Живой! Мы-то вас поначалу за немчуру приняли. Чуть гранату было под танк не пульнули, да разговор ваш русский услыхали. Лейтенанта Закомолдина я сразу узнал! Свои выходит, хотя и на немецком танке.

– Трофей! – с гордостью произнес Иван Коршин, пожимая руку посыльному штаба. – А меня чуть продырявило. И еще Семена Сагетеляна. А где наши?

Троих пограничников окружили. Посыпались вопросы. Увидев Закомолдина, ефрейтор вытянулся и взял под козырек:

– Товарищ лейтенант, разрешите доложить! – голос его звучал радостно и звонко. —Ефрейтор Силиков, рядовой Чернов и артиллерист Вакулин прибыли к вам! – И тут же добавил: – Мы-то вас считали того... ну, геройски погибшими. Всю группу! Вы ж оставались прикрывать, когда мы на прорыв пошли.

– Батя живой? – спросил Закомолдин.

– Был жив до вчерашнего боя, – ответил Силиков, – а сейчас не знаю, где майор Курзанов и что с ним.

Силиков рассказал, как тогда они успешно вырвались из окружения и все эти дни шли на восток, по пути делая засады на дорогах, подорвали один танк, ухлопали три грузовых машины, в кузовах которых находились вражеские солдаты, и одну штабную легковушку с офицерами. Майор Курзанов часто вспоминал лейтенанта Закомолдина, а когда в руки попали штабные документы, очень сожалел, что того не было рядом, чтобы разобраться в тех штабных бумагах.

– А вчера днем нас выследили самолетом, – продолжал рассказ Силиков, – повис, стервец, над лесом в небе, прямо над нами. Мы открыли по нему пальбу, да сбить не удалось. А потом и началось. Налетели «юнкерсы», стали бомбить. Подкатили на грузовиках солдаты и пошли цепями прочесывать лес. Отряд собрался в кулак, и майор Курзанов сам повел бойцов на прорыв. Да неудачно. Сначала вроде бы шло хорошо, прорвали вражескую цепь, одолели и шоссейку. А потом, когда добрались до железной дороги, напоролись на фрицев. Они словно бы поджидали нас там. Целый бронепоезд жахнул огнем. Тогда майор и приказал рассредоточиться и самостоятельно небольшими группами пробиваться на восток. Нас было сначала пять человек, да один подорвался на мине, а второго сразили наповал, прямо на насыпи, когда железную дорогу проскакивали.

Во время рассказа Силикова лейтенант Закомолдин вопросительно посмотрел на Неклюдова, как бы спрашивая: помнишь вчерашний самолет-разведчик? Тот понимающе кивнул. Быстрая маскировка и принятые меры предосторожности спасли их. Самолет-разведчик их не обнаружил, но случайно наткнулся на основную группу пограничников. Майор Курзанов, как теперь стало ясно, с главными силами пограничного отряда находился где-то рядом, всего в нескольких километрах от озера. А немцы искали Закомолдина и его бойцов, чтоб отплатить за разгром танкистов. Они действовали быстро. Обложили лесной массив, и весь удар пришелся на пограничный отряд. Так показалось Закомолдину. Он об этом и сказал вслух.

– А может быть, вовсе и не так, – сказал Неклюдов, – пограничники же подбили штабную машину с офицерами. Может быть, за ту легковушку и озверели немцы.

– Товарищ лейтенант, давайте отойдем в сторону на минутку, – понизив голос, произнес Силиков и многозначительно посмотрел на Закомолдина, – я должен еще что-то сказать вам важное.

Закомолдин позвал с собой Неклюдова и Шурганова. Вместе с ефрейтором они отошли от дороги, углубились в чащу.

– Это мои заместители, – представил Закомолдин ефрейтору своих спутников. – Старший сержант Петр Шургалов вырвался из Брестской крепости, а сержанта Неклюдова знаешь сам. У меня от них нет секретов.

– Понятно, – кивнул Силиков.

Он, остановившись, снял ремень и поднял гимнастерку. Под ней, поверх нательной рубахи, была намотана на тело плотная густо-вишневая ткань.

– Знамя отряда, – чуть слышно пояснил Силиков. – Майор Курзанов приказал уходить самостоятельно и спасти знамя. Вынести его к своим через линию фронта.

– А твои товарищи об этом знают? – спросил Закомолдин.

– Нет, – ответил Силиков, – знают только, что у меня важное донесение и они обязаны сопровождать и охранять меня, что бы ни случилось.

Закомолдин невольно вспомнил, как по праздничным дням, в торжественные построения личного состава пограничного отряда на плацу, при звуках духового оркестра особо отличившиеся пограничники выносили знамя. Ассистенты шли по бокам с обнаженными шашками. Весь строй держал равнение на них, на знамя. А в обычные дни оно, покрытое чехлом, покоилось в штабе и возле него, на посту номер один, неотлучно находился пограничник с заряженным карабином. И вот теперь это же самое знамя, без древка, без золоченого наконечника в виде пятиконечной звезды, тайно обмотано вокруг туловища ефрейтора Силикова.

– О знамени пока никому ни слова, – сказал тихо Закомолдин.

Неклюдов и Шургалов согласно кивнули. Они конечно же доверяли своим бойцам, верили в их преданность, однако в такой ситуации, в какую попал их отряд, лучше, чтобы о знамени знали как можно меньше людей.

– Силиков будет со мной рядом. Назначаю его своим ординарцем, – сказал Закомолдин и добавил негромко, положив руки на плечи Неклюдову и Шургалову: – А если со мной что случится, знамя спасать вам.

2

Летняя ночь коротка, и Закомолдин торопился использовать каждую минуту темного времени. Они успели отмахать на танке по лесной проселочной дороге не один десяток километров. Где-то впереди занималось утро, и ночная темнота редела, таяла. Капризно-прихотливо петлявшая дорога вела на восток, туда, где в блеклом небе полыхала утренняя заря и вот-вот должно было всплыть большое, огненно-круглое солнце. Танк, натужно урча мотором, отмерял своими стальными траками километр за километром. С предосторожностями, заранее разведав дорогу, объезжали стороной населенные пункты.

Внутри танка стояла неприятная духота. Пахло машинным маслом, бензином, железом, потом. Тепло шло волной от разогретого мотора и от стиснутых мужских тел. Стальную коробку основательно перенаселили, внутрь влезло столько бойцов, сколько смогло уместиться, тесно прижавшись друг к дружке. Встречный воздух врывался в распахнутые люки освежающей струей, но не приносил облегчения. Люди устали, сказывались бессонная ночь и теснота, когда не сделаешь лишнего движения, не побеспокоив соседа.

Тяжело тесниться внутри танка, но не легче было и тем, кто находился снаружи, на тряской броне, цепляясь за скобы и все иное, за что только можно ухватиться. Да еще донимали выхлопные газы, которые порой так забивали дыхание едкой гадостью, что невольно выступали слезы.

Но как бы там не было, а бойцы чертыхались, но радовались, что есть у них этот железный конь, который везет их на своем горбу, и не приходится топать своими двумя по этой самой проселочной дороге в предрассветной темноте.

Закомолдин держал на коленях раскрытый немецкий планшет и сверял карту с местностью. Карта, как он с удивлением убедился, была выполнена безукоризненно. Она наглядно свидетельствовала, что германская разведка поработала дотошно и основательно.

– Где мы? – спросил Неклюдов, отжимаясь от лейтенанта к железной стенке, чтобы дать ему хоть малейший простор.

– Скоро подкатим к Слониму, – сказал Закомолдин. – Только сначала нужно через речку Щара перемахнуть.

– Стало быть, надо брод искать.

– Мост обозначен на карте, – Закомолдин в сиреневом утреннем свете всматривался в карту, читая условные знаки. – Около моста пометки карандашом сделаны. Два ромбика.

– Это хорошо, что мост. – Неклюдов спиной чувствовал какой-то железный выступ на борту танка, и тот надсадно давил под лопатку. – Проскочим с ходу и потом рванем его к чертям собачим!

– С ходу уже один раз напоролись, – невесело произнес Закомолдин и, всмотревшись в карту, добавил: – Тут небольшая высотка одна помечена в лесу, недалеко от реки. Возле нее и застопорим машину. А как разведаем пути-подходы, да что за охрана у моста, тогда и двинем, сержант! Чтоб наверняка!

– Разрешите, лейтенант, я сам пойду?

– Действуй, – согласился Закомолдин, не отрываясь от карты. – Только сначала нам место для привала выбрать надо и, как положено, соорудить полную маскировочку.

Яркий луч утреннего солнца, ворвавшийся неожиданно в распахнутый люк, резко и неприятно полоснул по глазам. Закомолдин невольно зажмурился. Заныло сердце. Почему-то вспомнилось, как такие же яркие лучи утреннего солнца радостно встречал он прошлым летом. На поросшем кустарниками и редкими деревьями склоне Воробьевых гор. Встречал не один, а с Татьяной...

3

После выпускного бала они группой выпускников, недавних курсантов, а теперь молодых командиров, махнули ночью на Воробьевы горы встречать рассвет, утреннее солнце, начало первого дня своей новой жизни. Она ему, эта жизнь, тогда казалась радужной и счастливой, полной каких-то скорых достижений и будущего торжества. Лейтенантские кубики в петлицах вселяли уверенность и надежно обеспечивали радостное будущее. А еще рядом находилась Татьяна, такая обворожительная в своем легком светлом платье, что у Сергея не столько от выпитого шампанского, сколько от ее близости, от прикосновения ее рук, от ее глаз, которые сияли звездочками, от ее улыбки бесшабашно колотилось сердце и кругами, в каком-то сладком тумане, плыла голова...

У Татьяны тогда тоже был счастливый день. Пока он сдавал выпускные экзамены, она участвовала в соревнованиях по гимнастике на первенство столицы. Татьяна, уже перворазрядница, выступила очень успешно и заняла неожиданно для всех третье место, опередив многих именитых московских гимнасток. Это был большой успех.

Молодые лейтенанты, остановив три машины такси, шумно втиснулись внутрь и помчались через весь город по пустынным улицам столицы на Красную площадь, где постояли у Мавзолея, а потом по Садовому кольцу рванули к Киевскому вокзалу и далее по набережной к Воробьевым горам. Темные воды Москвы-реки отражали огни фонарей. Одинокий катерок тянул две баржи к Южному порту. От катера и барж длинными усами разбегались волны, они дробили отражения фонарей и далеких звезд. От реки веяло прохладой. На востоке занялась заря, и на фоне розового неба чернел, словно нарисованный тушью, ажурный железнодорожный мост окружной дороги.

– Штурмуем высоту? – подал команду Василий Селезнев, отличник курса, заводила, который выбрал службу на Дальнем Востоке. – Встречаем древнее ярило на вершине горы!

Дружно бросились на склон, продираясь сквозь кусты и по росной траве. Компания как-то незаметно распалась на парочки. Татьяна, схватив Сергея за руку, увлекала его вверх.

– Давай, давай, лейтенант! – подбадривала она весело. – Не отставай!

А он и не думал отставать. Сергей не чувствовал под собой земли. Ему было хорошо с нею, очень хорошо, и в то же время он никак не мог побороть до конца в самом себе какое-то запоздало появившееся чувство собственной вины, хотя никакой вины и не было. Впрочем, нет, была. Она заключалась в том, что он впервые один находился с Татьяной, без закадычного друга Бориса Степанова. Так получилось. Тот не смог прибыть на выпускной вечер из подмосковного спортивного лагеря, где находился на тренировочных сборах, прислал поздравительную телеграмму. Сергей же испытывал двойственное чувство. Его охватывала радость, что он с Татьяной, и в то же время испытывал он какую-то неловкость за свое счастье, за свои намерения, хотя никаких намерений у него не было. Он просто пьянел от радости жизни и смущался своей радости. А Таня, как ни в чем не бывало, весело смеялась и, судя по всему, чувствовала себя свободно и раскованно.

– Вперед, мой лейтенант!

Татьяна каким-то чутьем в темноте выбирала дорогу, вернее, угадывала чуть приметную тропу, и они карабкались по ней. Сергей следовал за девушкой в каком-то сладком радужном тумане и продолжал чувствовать необъяснимую скованность, которая не только не проходила, а как будто бы все больше и больше овладевала им. Да еще некстати он невольно подумал о своем парадном новеньком мундире и блестящих зеркалом хромовых выходных сапогах, сшитых на заказ. А Татьяна подбадривала его из темноты и сама лезла куда-то вверх по росной траве, сквозь колючие кусты.

– Давай сюда, Серега!

Сергей рывком, напрямик, одолел крутой подъем, измазав коленки и поцарапав руку, взобрался к узкой площадке, где около ствола дерева светлело платье Татьяны. Вокруг было тихо и темно. Товарищи с подругами не подавали голосов. Они или уже вскарабкались на самый верх, или попритихли на полпути. Только какая-то ночная пичуга, видимо потревоженная людским вторжением, попискивала откуда-то сбоку. Да по черному ажурному месту, монотонно постукивая колесами на стыках, прокатил грузовой состав...

– Как красиво, а? – Татьяна стояла, прижавшись к его плечу.

– Да!.. Красотища!

Перед ними в розово-сиреневой дымке рассвета расстилался огромный город. Блеклые огни фонарей вычерчивали знакомые улицы и проспекты. Вырисовывались силуэты многоэтажных зданий, и в окнах зажигались огоньки. Далекие трубы дымили порозовевшим красивым дымком. А прямо перед ними, на фоне алого неба отчетливо поднимались островерхие, увенчанные рубиновыми звездами башни Кремля, ослепительно отливали золотом луковки древних соборов и стрельчатой колокольни Ивана Великого, ранее других встретившего первые солнечные лучи.

На их глазах преображалась и Москва-река, становясь величественно торжественной. Она розовела, и ее воды, доселе темные и невзрачные, превращались в расплавленный металл, который плавно струился и двигался в свое будущее. Чуть слышно доносился приятный сладковатый запах дыма, послышались далекие гудки машин, мерное дыхание пробуждающегося большого города. А здесь, на склоне Воробьевых гор, они невольно ощущали благостный покой родной природы, которая жила по своим извечным законам, казалось, неподвластным никому на свете, утверждая само существование жизни.

Татьяна стояла рядом, прижавшись доверительно к его плечу, обхватив его за талию. Сергей легонько обнял ее за плечи и чувствовал тепло ее тела, проникавшее сквозь тонкую материю платья, ощущал ее близкое дыхание, непонятный, волнующий запах волос. Он стоял в нерешительности, блаженствуя в радости, и вся неловкость, непонятная и донимавшая его натянутость, чувство неясной вины окончательно исчезли, и мир новой жизни открывал перед ним свои необозримые просторы. Он чувствовал прилив сил, ощущал себя уверенным и беспредельно счастливым.

– Через год я за тобой приеду, – шепнул Сергей, словно боялся, что их могут подслушать, сам удивляясь своей смелости, своему предложению.

– Я буду ждать, – так же тихо ответила она, не поднимая головы, а только еще ближе прижавшись к нему.

– И мы придем сюда встречать рассвет.

– Обязательно, Сережа...

– Чтоб никогда больше не расставаться...

– Да, Сережа... Чтоб никогда не расставаться...

Сергей, не открывая глаз, печально и грустно улыбнулся, вспоминая тот сладостный рассвет. Прошел год. Как все неузнаваемо изменилось! Обидно и надсадно заныло сердце, полынной горечью томилась душа. Удастся ли им когда-нибудь вообще свидеться? Останется ли он в живых? Сергей тряхнул головой, как бы сбрасывая с себя минутное оцепенение, видение далекого теперь прошлого, и вырываясь из сладкого забытья в суровую действительность. Живительные утренние лучи солнца влетали в распахнутый люк танка и утверждали начало нового трудового дня большой и нелегкой войны, наполненной опасностью и неожиданностями.

4

Отсюда, с небольшой вершины, поросшей деревьями и кустарниками, хорошо просматривалась пойма реки, сама река, спокойная, широкая, отливавшая серебром в утренних лучах, и мост. Добротный, в два пролета, сооруженный из кряжистых бревен, опиравшийся на массивный бык, вставший посередине реки. Две дороги – одна выбегала из лесной пущи, чуть приметная, проселочная, по ней они ехали на танке, и другая – магистральная, соединялись почти перед самым мостом, чтобы снова разбежаться в разные стороны уже на той стороне реки.

Закомолдин в трофейный бинокль рассматривал подходы к мосту и его охрану. Настораживали его два немецких танка. Теперь ему было ясно, что обозначали два ромбика, нарисованные карандашом на карте. В бинокль отчетливо было видно, что в танках открыты люки, и капельки росы серебрились на закамуфлированной броне. Танки стояли у самого моста по обеим сторонам дороги. Танкисты беспечно толпились на берегу, оглядывая реку.

– Никакой другой охраны нету, – пояснил Неклюдов, быстро вернувшийся из разведки. – Густые кусты доходят до самого моста. Можно скрытно пробраться почти вплотную к танкам, чтоб забросать их гранатами.

Закомолдин смотрел на танкистов и пытался понять, что же так их заинтересовало в реке. Тут он увидел, как один из них поспешил к танку, скрылся в люке. Вскоре немец вылез, держа в руках какой-то мешок с двумя палками. Присмотревшись, Сергей увидел, что в руках у фашиста обыкновенная рыбачья сетка. «Рыбки свеженькой захотели отведать», – угадал Закомолдин. Танкисты оживились. Четверо стали быстро раздеваться, складывая на берегу форменную одежду. Двое других начали разматывать сеть. А еще трое пошли вверх по течению, видимо, стремясь попугать рыбу, погнать ее на сеть.

– Пусть хоть немного наловят, – сказал Неклюдов, понимая намерения Закомолдина, – а то у нас со жратвою совсем плохо. Сутки воюем не емши.

– Время не терпит. Надо спешить, пока на шоссейке не началось движение. Тогда и не сунемся.

Закомолдин тут же, на высотке в кустах, изложил план атаки, вывода из строя танков и уничтожения моста. Распределил обязанности между усталыми от бессонной ночи, голодными бойцами. Группу по захвату танков возглавил Неклюдов, а вторую, для отсечения и уничтожения танкистов, повел Шургалов.

– Устроим им рыбалочку с фейерверком, – сказал он.

– Только сетку не рвите, она еще нам пригодится, – напутствовал их Сагетелян, который оставался вместе с другими ранеными в танке.

Через полчаса, когда по плану обе группы должны уже были находиться около моста, Закомолдин дал команду Батюку:

– Заводи!

– Горючее на исходе, товарищ лейтенант, – доложил Батюк, включая двигатель.

– Будем добывать.

Немцы глушили рыбу трофейными русскими гранатами и, увлеченные ловлей, не заметили приближения танка. Они спохватились лишь тогда, когда машина подкатила на близкое расстояние. Но было уже поздно. Впрочем, фашисты и не подозревали, что в машине германского производства могут находиться русские. Они опасались появления своего начальства, а одиночный танк с белыми крестами на борту их не смущал. Танкисты, весело гогоча, дружными усилиями вытягивали из реки сеть, в которой трепыхалось живое серебро рыбы.

В тот момент, когда сеть уже вытянули на берег, а одинокий танк достиг моста, грянули дружные винтовочные выстрелы и автоматные очереди. Это бойцы во главе с Шургаловым начали атаку.

Они торопливо выскакивали из придорожных кустов и с торжествующими криками в упор палили по немцам, которые растерянно заметались возле обильного улова.

– Бей гадов!

– Дави паразитов!

Танкисты кинулись было к танкам, но, сраженные пулями, попадали замертво. Залегли и живые, растянувшись на траве у берега. Двое бросились в реку и стали удаляться. А один, рыжий немец, глушивший рыбу, издали запустил, словно камень, нашу «лимонку», и она, не долетев, шлепнулась между пограничниками и распластавшимися солдатами. Шургалов и еще трое бойцов мгновенно плюхнулись на землю, и тут же гулко ухнул взрыв. Немец швырнул вторую «лимонку». Воспользовавшись этим, гитлеровцы повскакивали на ноги и кинулись к прибывшему танку, надеясь найти за его броней спасение. Однако Сагетелян, сидевший у пулемета, дал длинную очередь, скосив их, потом полоснул по рыжему солдату, бросавшему гранаты, но не попал. Согнувшись, тот нырнул в лес. Оставшиеся в живых, едва грохнул второй взрыв, в панике бросились в рассыпную...

А группа Неклюдова тем временем захватила оба танка.

Бой длился всего несколько минут. Возбужденные успехом бойцы собирали оружие, боеприпасы, документы, притащили и сеть, полную рыбы. А Батюк осмотрел захваченные боевые машины. Оба танка имели серьезные повреждения и самостоятельно двигаться не могли, требовали ремонта. Их, видимо, немецкое командование и оставило у моста вместе с экипажами для охраны переправы. Но в баках имелось немного горючего, и в гнездах лежал полный боекомплект снарядов и коробки пулеметных лент. Батюк повеселел. Горючее тут же переправили на свой танк.

– Живем, командир!

Закомолдин, не теряя времени, сам руководил минированием моста. Заложили взрывчатку – снаряды, гранаты и две мины, взрыватель, – а потом Неклюдов по деревянному настилу расплескал канистру бензина.

– Будет фейерверк что надо! – и стал разматывать шнур, прикрепленный к взрывателю.

Но дальнейшие события развивались совсем не так, как планировал Закомолдин. На войне судьба капризна и изменчива. Увлеченные легким успехом, пограничники проморгали приближение крупной вражеской колонны. Первым фашистов заметил Сагетелян, высунувшийся из люка.

– Атанда! Немцы!

Из-за дальнего пригорка вынырнули на шоссе один за другим три танка, а за ними, соблюдая порядок и дистанцию, двигались две легковые, штабной автобус и следом катили грузовые машины, в кузовах которых рядами сидели солдаты. В лучах солнца блестели их каски.

Закомолдин, едва взглянув на шоссе, понял явную невыгоду своей позиции. Он замер на мгновение, и грудь его стало распирать от нехватки воздуха. Сергей ждал выстрелов. Сейчас начнется. Замерли и бойцы, всматриваясь в приближающуюся колонну. Но танки шли с той же ровной скоростью, а вокруг стыла прежняя напряженно-зловещая тишина. Лейтенант снова всмотрелся вперед. Он недоумевал, как это они могли прозевать появление немцев, хотя еще до начала нападения на мост заранее предполагал, что те могут появиться. Сергей смотрел на немцев, обеспокоенный одним-единственным вопросом: заметили или нет?

– Неужели хана нам? – выдохнул Неклюдов, бросая ненужный шнур.

Но выстрелов все не было. Значит, еще не заметили. Есть еще несколько секунд. Утреннее солнце спасало их. Оно слепило глаза немцам. И лейтенант, вдруг ощутив в себе новый порыв риска и удачливости, с дерзкой решимостью рванулся вперед, распределяя обязанности и давая короткие ясные приказы. В каждом вражеском танке, поставленном для охраны моста, быстро разместились по три бойца. Командиром одного танка стал Иван Коршин, а второго – артиллерист Вакулин, прибывший вместе с Силиковым.

– Прут, гады, по-нахальному, – ругнулся посеревший лицом Вакулин, торопливо загоняя снаряд в пушку. – Попробуем продырявить фашистскую броню ихними же снарядами!

Остальные бойцы по приказу Закомолдина быстро перебежали по мосту на противоположный берег и там попрыгали в скопы, загодя вырытые немцами, мысленно благодаря покойных гитлеровцев за добрую услугу. На левом фланге спешно разместились бойцы во главе с Шургаловым, а на правом – группа Неклюдова. Окопы были неглубокими, сухими и пыльными. Закомолдин, проскочив на танк, крикнул Батюку:

– Жми на ту сторону!

Все это произошло в считанные секунды. Немцы, естественно, заметили торопливые передвижения на мосту, но ничего не могли понять: они видели свои танки и вроде бы своих солдат. Заподозрив что-то неладное, с переднего танка вверх взметнулась зеленая ракета. Что она обозначала, Закомолдин не знал. Важно было выиграть время. Не долго думая, он взял немецкую ракетницу, сунул туда красную ракету и выстрелил через открытый люк. «Пусть теперь загадку решают сами фрицы», – подумал он, понимая высокую цену выигранных секунд. У моста в окопах закреплялись бойцы. Батюк успел вывести танк на шоссе. Немцы, в ответ на красную ракету, выпустили две зеленые.

– Сворачивай на просеку и разворачивайся! – крикнул водителю Закомолдин, снова выстреливая из ракетницы красной ракетой.

Батюк свернул с шоссейки и тут же круто развернулся на сто восемьдесят градусов, срывая траками травянистый покров до земли. Закомолдин, прильнув к прицельному устройству, наводил перекрестие на головную машину. Мысленно чертыхнулся, что горючим подзаправились, а вот снарядами не запаслись. Но тут же спохватился, подумав о том, что снаряды нужны и бойцам, оставшимся на том берегу в неподвижных немецких танках. Сейчас важно было выиграть время и подпустить вражескую колонну как можно ближе, чтобы бить наверняка.

Но тут движение колонны застопорилось. Закомолдин сквозь увеличительные линзы прицельного устройства отчетливо увидел, как из леса на дорогу выбежал, размахивая руками, немецкий солдат. Лейтенант сразу узнал его. Это был тот самый рыжеволосый, который отчаянно швырял наши «лимонки», а потом, бросив своих товарищей, драпанул в лес. Ждать дальше не имело смысла. Закомолдин уже успел усвоить простейший, а может быть, и главный закон войны – первые выстрелы могут стать решающими.

– Огонь!

Лейтенант, не отрываясь от прицельного устройства, нажал спуск, и тут же грохнул пушечный выстрел. Снаряд угодил как раз в то месте, где на дороге находился рыжеволосый фашист. Взрывом его разнесло на куски. Но не по солдату же палил Закомолдин. Бил по переднему танку. Недолет. А точнее – позорно промазал, хотя расстояние небольшое, каких-то триста метров, не больше. Не играя с судьбой, он повернул механизм и чуть поднял ствол орудия.

– Готово! – доложил заряжающий Силиков, и послышался щелчок орудийного замка.

Опережая Закомолдина, Коршин и Вакулин дружно выстрелили из своих неподвижных танков. Сквозь увеличительные стекла прицела лейтенант видел, как оба снаряда стеганули по передней боевой машине, дырявя ее. Она еще двигалась, но как-то странно, завалившись на бок, на котором белой краской был выведен крест. Из танка повалил дым, и он вспыхнул, запылав ярким факелом.

– Молодцы! – похвалил Закомолдин своих бойцов, словно они находились рядом и могли услышать. – Бить по второму!

А сам, еще подняв ствол, ловил в перекрестье прицела серый штабной автобус, который давал задний ход, стремясь развернуться. За автобусом затормозили грузовики, и, под пулями, – пограничники открыли огонь по немцам изо всех стволов, – вражеские солдаты выпрыгивали на дорогу, падали убитые, сноровисто разбегались живые, стреляя наугад из автоматов в сторону моста. Два танка, поводя стволами пушек, выплескивая вспышки огня, стреляя на ходу, объезжали стороной пылающую боевую машину. А в небо снова взлетела целая пачка ракет: немцы, недоумевая, сигналили, мол, свои!

Закомолдин выстрелил в автобус и с радостью увидел, что попал. Снаряд угодил в кабину и разорвался внутри, автобус дернулся, как живой, из него повалил густой черный дым.

– Есть, – деловито отметил Сергей удачное попадание.

– Давай, давай, подходи ближе! – кричал Сагетелян, стреляя из пулемета короткими очередями по солдатам. – Зачем прятаться?

Первые минуты боя внесли сумятицу и подняли переполох в колонне. Но только первые минуты. Материальные силы, перевес и в огневых средствах и людском составе, был на стороне фашистов. Да и опыта ведения войны у немцев имелось больше. Воюют не первый год и победно. Растерянность прошла быстро. Гитлеровцы рассредоточились и под прикрытием танков и двух бронетранспортеров повели наступление на мост по всем правилам.

В пылу боя, в грохоте пальбы Закомолдин искал в перекрестье прицела черную легковую машину, но ее почему-то нигде не было. Вероятнее всего, она шмыгнула в лес. Закомолдин, досадуя на себя, что упустил такую важную цель, стал наводить ствол пушки на двигающийся бронетранспортер, делая поправки на скорость и опережение, и выстрелил. Попал! Бронетранспортер дернулся, словно напоролся на каменную стену, и пошел юзом, подставляя под удары свой борт. Из бронетранспортера выпрыгивали солдаты в серых мундирах и с касками на головах и попадали под пулеметный и автоматный огонь.

– Готово! – крикнул хрипло Силиков, загнав новый снаряд и закрыв замок.

В танке от пушечной пальбы и стрельбы пулемета стало нечем дышать. Пороховой перегар смешивался с запахом машинного масла и синтетического бензина, на котором работал мотор, и вся эта смесь противно царапала горло, забивала дыхание. Но открывать люки никто не думал.

Выстрелить по бронетранспортеру Закомолдин не успел. Вражеский снаряд, видимо, выпущенный из танка, наотмашь стеганул по стальной башне. Раздался такой грохот, словно сидишь в закупоренной железной бочке, а по ней ударили тяжелой кувалдой. К счастью, снаряд срикошетил, оставляя крупную вмятину. Но оглушил всех основательно. Да по броне горохом застучали пули. Закомолдин понимал невыгодность своей позиции. Танк открыт со всех сторон, как орех на столе. А лес рядом, там можно укрыться и вести стрельбу.

– Отходи к лесу, – приказал он водителю. – Задним ходом!

А сам стал целиться в немецкий танк, который обошел справа горящую машину и стрелял по Закомолдину с ходу. Нажал на рычаг спуска. Пушка дернулась назад, покачнув слегка весь танк. Сергей слышал, как из казенника выпала гильза. Вдыхая резкий запах пороховой гари, Закомолдин сквозь запотевшие стекла линзы видел, как под башней вражеского танка вспыхнул ослепительный голубой огонек разрыва и башня с пушкой, словно шапка с головы человека, чуть подпрыгнула и слетела на дорогу. Танк остановился, из переднего люка выпрыгнул сначала один, а потом и второй немец, оба в темных комбинезонах. Второй, хромая, побежал к краю дороги и плюхнулся в кювет.

Но Закомолдин не успел порадоваться своему удачному попаданию.

– Наш горит! – вдруг закричал Батюк. – Подбили!

В смотровую щель хорошо было видно, как танк, в котором находился Иван Коршин, пылал факелом и конвульсивно содрогался от взрывов внутри стальной машины. Густые снопы огня и искр выскакивали в разные стороны сквозь щели и пробоины. В танке рвались снаряды боекомплекта. Закомолдин инстинктивно по командирской привычке отметил, как не раз отмечал на полигоне, что немецкие танкисты стреляют довольно метко, поражая цели с хода. И тут же содрогнулся от сверкнувшей молнией догадки – танки у моста отвлекали внимание и принимали весь огонь на себя! Надо скорее этим воспользоваться.

– Жми задним ходом! – приказал он Батюку, стараясь перекричать грохот пальбы. – Скорее! К лесу!

Батюк и сам понимал всю отчаянность своего положения. Бросая танк из стороны в сторону, срывая на крутых поворотах траками травяной дерн, он зигзагами отступал, вернее, уводил машину к спасительной опушке.

Там, на шоссе, – откуда только они брались! – выползали все новые и новые вражеские танки. Стреляя с ходу, они катилась к мосту, стремясь овладеть переправой. Закомолдин выпустил подряд четыре снаряда, два из которых угодили в цель, – он видел, как один немецкий танк закружился на месте, разматывая гусеницу по дороге, а второй, словно его подтолкнули, завалился боком в кювет, обнажив днище. В утренних лучах солнца блестели отполированные сотнями километров дорог стальные траки, непрестанно двигавшиеся живой лентой.

– Бронебойный! – крикнул он заряжающему и с какой-то неуемной злой радостью увидел, как посланный им снаряд, пробив днище, взорвался в немецком танке, круша и разворачивая все внутри стального корпуса.

– Что, съели? Знай наших!

Но радость была горькою. Два немецких снаряда один за другим угодили в танк. Первый, гулко стукнув по броне, отскочил рикошетом от верхней части башни, а второй, чиркнув по макушке, сорвал тяжелую крышку люка с шарниров и отбросил ее куда-то в сторону. Оглушенный грохотом Закомолдин, подняв голову вверх, увидел кусок синего неба и край белого пушистого облака. В танк дохнуло свежим воздухом.

– Дышать легче! – мрачно пошутил бледный Силиков, из уха которого тонкой струйкой вытекала кровь. – Воздуха больше!

А там, у моста, отчаянно сражался танк артиллериста Вакулина, его поддерживали огнем из пулемета и автоматов бойцы Неклюдова и Шургалова, обосновавшиеся в немецких окопах. На этот неподвижный танк гитлеровцы и обрушили весь огонь.

– Воздух! – хрипло закричал Силиков, выглянувший из танка, чтобы осмотреться.

С северо-запада заходили на бомбежку две тройки самолетов. По двойному излому крыльев и шасси, что торчали, как хищные лапы коршунов, он опознал немецкие пикирующие бомбардировщики. Отходящий танк Закомолдина они могли уничтожить лишь прямым попаданием, но для бойцов, оборонявших подходы к мосту, появление «юнкерсов» означало смертный приговор. Спасало лишь низкое солнце, которое едва поднялось над лесом, оно ослепляло летчиков и снижало точность стрельбы и бомбометания...

«Юнкерсы» к удивлению и неописуемой радости пограничников, не разобравшись в обстановке у моста, – да и что они сверху могли увидеть: везде лишь одни немецкие танки и машины! – прошлись над колонною, сбросив бомбы и стреляя из пушек и пулеметов по своим же солдатам. С земли тут же полетели вверх опознавательные ракеты, но разноцветные огоньки тонули в клубах дыма. Нещадно чадили подбитые танки, бронетранспортер и автобус.

Закомолдин, поняв смысл сигналов, сам спешно выстрелил в сторону самолетов из ракетницы, выпустив, как и те, из колонны, зеленую и красную ракеты. Он вводил летчиков в заблуждение: мол, и тут свои, не бомбите, не стреляйте. Важно было выиграть время, отойти к спасительному лесу, укрыться в его зелени.

А потом по броне начали хлестать ветви деревьев, и Закомолдин с облегчением понял, что они все же успели, что Батюк молодчина, смог, двигаясь задним ходом, бросая машину из стороны в сторону, выбраться из опасной зоны, вывести танк из-под обстрела и бомбежки.

Только радоваться было нечему. Дело оборачивалось, в общем и целом, явно не в нашу пользу. Там, у моста, все еще продолжали героически сражаться пограничники, и вел огонь израненный, но все еще действующий, огрызающийся огнем танк артиллериста Вакулина.

Немецкие самолеты, так и не разобравшись в обстановке, не поняв, где свои, где чужие, улетели в ту сторону, откуда появились.

Силы защитников моста таяли, а немцы все наседали и наседали. Положение становилось все более безнадежным. Гитлеровцы стремились во что бы то ни стало захватить мост, который, видимо, был им крайне необходим для переброски войск к фронту. На штурм шли новые и новые танки, волнами двигались солдаты.

– Переправу наводят! – сообщил Силиков.

– Где?

– Ниже по течению.

Закомолдин посмотрел туда, куда указывал Силиков, и увидел, как с противоположного берега отчаливали три большие резиновые лодки, в которых находились немцы. Надо дать знать Неклюдову, он-то ближе к ним, начавшим переправу. И как бы читая мысли лейтенанта, из окопа, с фланга, длинными очередями хлестнул пулемет. По его ровному таканью Закомолдин узнал «почерк» Ляхоновича. Живой, значит, пулеметчик из Бреста! Пули веером легли возле правой лодки, поднимая фонтанчики брызг. А потом попали и в надувную лодку. Она странно, как проколотая футбольная камера, быстро стала терять свои округлые формы, опадать и оседать в воду. Солдаты соскакивали в реку и, подняв над головой автоматы, плыли в разные стороны. Одни назад к берегу. Другие вперед. А в это же самое время вдали, еще ниже по течению, в зоне недосягаемости для пулеметного огня, от берега отчалили сразу четыре крупные надувные лодки, в каждой из которых находилось по десятку солдат. Им никто не мог помешать переправиться через реку. Закомолдин, скрежеща зубами, навел на лодки прицельное устройство и дважды пульнул из пушки. Снаряды подняли высокие фонтаны воды, перевернули одну лодку.

– Черт побери! – ругнулся Закомолдин, понимая, что зря тратит последние снаряды на такую далекую цель, когда тут, под боком, на той стороне ждут его огня, его поддержки.

Когда Сергей взглянул на танк Вакулина, то сердце его сжалось от боли и сострадания. В танк один за другим угодили три снаряда, и он, дергаясь от разрывов, печально задымил. И этот дым, набиравший силу, черный и густой, сносимый легким ветерком назад, к мосту, словно дымовая завеса, укрывал защитников переправы.

Закомолдин облегченно вздохнул, когда из танка выскочил боец и перебежками, падая и вставая, бросился по настилу моста к своим. Одежда горела на нем. В руках он держал гранату. Лейтенант узнал артиллериста и облегченно вздохнул: жив, герой!

Сагетелян, тоже увидевший Вакулина, стал прикрывать его пулеметными очередями. Помогали ему своим огнем и бойцы из окопов. Но добежать до спасительных окопов Вакулину не удалось. На середине моста – то ли сраженный пулей, а может быть, и сознательно, зная, что именно там заложена взрывчатка и мост полит бензином, – артиллерист упал, и в тот же миг ярко взметнулось огненное пламя мгновенно вспыхнувшего горючего. Раздался оглушительный взрыв, и оба пролета моста, сорванные с опорного бетонного быка неведомой силой, вздыбились вверх и, рассыпаясь на куски и пылающие бревна, рухнули в реку...

Мост перестал существовать.

Из окопов, стреляя на ходу, выскакивали оставшиеся в живых бойцы Неклюдова и Шургалова и перебежками отходили к лесу, откуда бил и бил по врагам из пушки и пулемета еще живой танк Закомолдина.

Глава девятая

1

Конструктор Александр Сергеевич Попов прямо с вокзала, не заезжая домой, прибыл в институт. Он был доволен командировкой в Воронеж, где на заводе имени Коминтерна в срочном порядке начали выполнять важное правительственное задание: в предельно сжатые сроки приступили к производству ракетного вооружения по чертежам института. Война заставила наверстывать упущенное время.

В Воронеже отнеслись к заданию со всей ответственностью. Секретарь обкома ежедневно бывал на заводе и каждый вечер встречался с конструктором, внимательно выслушивал его заявки, просьбы, пожелания, к производству ракетных установок привлекли многие воронежские предприятия, распределив на них срочные заказы. Однако головным предприятием стал мощный завод имени Коминтерна. В самом крупном цеху его приступили к созданию поточной линии сборки установок.

Во главе с директором завода была создана руководящая группа из опытных конструкторов и технологов, знавших свое производство и его технические возможности. Работая над чертежами института, эта группа внесла много новшеств в конструкцию ракетной установки, стремясь упростить изготовление деталей и узлов. Попов без возражения, а скорее с радостью встретил предложение заводских умельцев заменить трудноизготавливаемые из полосовой стали «стволы» установки на обыкновенные двухтавровые балки. Те самые, которые применялись при строительстве зданий. Эти балки имелись в достаточном количестве да и производство их не составляло большого труда, оно давно отлажено. Так появились на установках «рельсы». А попутно были заново, с учетом простоты изготовления и серийного производства, разработаны и детально проработаны чертежи казенной части, крепление фермы, внесены изменения в поворотную раму, в механизмы вертикальной и горизонтальной наводки и многие другие «мелочи», которые так хорошо были видны практикам, людям завода, которым и предстояло в срочном порядке налаживать производство, еще невиданного нового ракетного оружия.

2

Москву Александр Сергеевич не узнал. Он отсутствовал чуть больше недели – выбыл в срочную командировку в первый же день войны, но за это время столица неузнаваемо изменилась. С улиц исчезло беспечное веселье, движения прохожих стали строже, люди – подтянутыми, да и самих москвичей значительно поубавилось. Лица людей все так же по-московски приветливы, но в них появилась новая черта всеобщей озабоченности и сосредоточенности, какая бывает в большой семье, когда нежданные неприятности не разбивают дружный коллектив, а сплачивают, мобилизуют каждого члена и всех вместе на преодоление беды общими усилиями.

Изменились и дома. В каждом окне на стеклах появились жирные белые полосы, наклеенные крест-на-крест. Попов знал, что эти бумажные наклейки являются мерами предосторожности, увеличивающими прочность стекол. При бомбежках и артиллерийских обстрелах, при возникновении взрывной волны стекла, естественно, не могут ее выдержать, но, рассыпавшись, они повиснут на этих полосках и принесут меньше вреда людям.

Жирные белые кресты на окнах как бы перечеркивали недавнее прошлое, спокойную мирную жизнь.

В проходной института знакомый пожилой охранник уже не улыбался, как раньше, в довоенные мирные дни, услужливо не распахивал двери. Теперь он был при оружии и, лишь тщательно проверив документы Попова, сличив фотографию с личностью, пропустил внутрь:

– Проходите, Александр Сергеевич!

Попов намеревался побывать у директора института, доложить о результатах командировки, о проделанной работе. Но в коридоре встретил главного инженера. Тот с неизменным портфелем куда-то торопился. Увидев Попова, он обрадовался:

– Мне вас, Александр Сергеевич, как раз не хватает! Жду вас со вчерашнего вечера! – взяв его под руку, увлек к выходу. – Едемте со мной.

– Помилуйте, Андрей Гаврилович! Мне ж сначала надо отчитаться о командировке, сдать документы, – Попов взглядом показал на свой портфель, в котором он привез копии чертежей с новинками и усовершенствованиями, внесенными в конструкцию ракетной установки на заводе имени Коминтерна.

– Очень хорошо, что они с вами, – обрадовался главный инженер. – Вы из дома? Я звонил на квартиру вашей жене и просил, как только вы появитесь, немедленно прибыть в институт.

– Я еще не был дома, – сказал Попов. – Поезд прибыл с опозданием, пропускали воинские эшелоны. Так что я прямо с вокзала в институт.

– Очень хорошо, – повторил главный инженер, и Попов не понял, что же «очень хорошо»: то, что не заезжал домой или что прибыл прямо с вокзала. – Машина нас ждет.

– Мне б к директору хоть на минутку.

– Его нет. Час назад он уехал в ГКО.

– Куда? – не понял Попов, еще не привыкший к таким буквенным сочетаниям.

– В ГКО, – повторил главный и пояснил, расшифровывая буквы: – В Государственный Комитет Обороны, созданный вчера, в понедельник.

Попов вспомнил, что по дороге на одной из долгих остановок слушал сообщение радио о том, что ввиду создавшегося чрезвычайного положения и в целях более быстрой мобилизации всех сил народов страны для организации отпора врагу, Президиум Верховного Совета СССР, Центральный комитет партии и Совет Народных Комиссаров приняли совместное постановление об образовании Государственного Комитета Обороны, в руках которого сосредотачивалась вся полнота власти в государстве. Решения и распоряжения ГКО должны беспрекословно выполняться всеми партийными, советскими, военными, профсоюзными и комсомольскими организациями, а также всеми гражданами СССР. Попов знал, что председателем Государственного Комитета Обороны стал Сталин.

– Время сейчас военное, но я все же позволю себе полюбопытствовать, – сказал Попов, когда видавшая виды институтская «эмка» выехала из ворот. – Куда же мы направляемся, если, конечно, это не секрет?

– Секрета от вас нет, – ответил главный инженер. – Едем на завод «Компрессор».

– Куда? – переспросил Александр Сергеевич.

– На завод «Компрессор». Там нас ждут.

– Очень любопытно! – Попов уселся поудобнее и посмотрел на усталого главного инженера. – Не поясните ли вы мне, Андрей Гаврилович, популярным языком, какая существует связь между холодом и огнем?

– В данном случае связь самая прямая, Александр Сергеевич, – сказал без тени улыбки главный инженер, понимая намек конструктора. – Коллектив завода, который до недавнего времени имел дело с производством холода, отныне переквалифицируется и ему предстоит производить установки, извергающие самый жаркий огонь.

– Как в Воронеже?

– Да, именно так. Фронту нужны наши флейты!

Попов понимающе улыбнулся. Это была приятная весть. «Флейтами» еще пару лет назад, когда конструкторы колдовали над первыми наземными реактивными установками, окрестили те изначальные металлические одноствольные трубчатые конструкции. Название пришлось по душе сотрудникам института и в обиходе установки так и стали называть, хотя теперь, по правде говоря, это вовсе не одиночные «флейты», а скорее целые «оркестры».

Как бы там ни было, а известие с том, что в Москве крупный завод приступает к изготовлению «флейт», не могло не радовать сердце конструктора. Попов был в числе тех, пока еще немногих военных специалистов, которые не только понимали значение нового грозного оружия, но сами не раз на различных испытаниях и стрельбах убеждались в его небывалой мощи.

Завод «Компрессор», расположенный на восточной окраине столицы на шоссе Энтузиастов, жил по нормам военного времени. Ответственные работники Наркомата общего машиностроения – начальник главка, секретарь парткома и заместитель наркома – перебрались из светлых кабинетов в Театральном проезде, где располагался Наркомат, на завод, поближе к производственным мощностям и рабочим.

Выбор на этот завод пал не случайно. Для сборки нового оружия требовалось промышленное предприятие с большими производственными площадями, с крановым оборудованием. В цех должны свободно въезжать грузовые машины. Нужны были металлообрабатывающие станки, на которых можно было бы обрабатывать крупногабаритные детали. Все это имелось на заводе «Компрессор». Там, где еще несколько дней назад в жаркую летнюю погоду создавались мощные компрессоры, где можно было увидеть стерильно белый снег, облепивший резервуары с жидким аммиаком, теперь предстояло выпускать совсем другую продукцию.

Выбирали цеха, определяли станки, намечали линии сборки, комплектовали кадры. Нужны были рабочие разных специальностей, но, главным образом, сварщики и слесари-сборщики. Смелым, самоотверженным людям, которые да войны имели дело с низкими температурами, отныне предстояло спознаться с огнедышащими установками.

На заводе был крепкий рабочий коллектив, укомплектованный кадровыми специалистами, и славный инженерный корпус, свое конструкторское бюро, способное решать самые сложные задачи.

– Конечно, вы понимаете, Александр Сергеевич, что ни один завод, даже такой высокоорганизованный, как «Компрессор», в одиночку не сможет решить задачу, поставленную Государственным Комитетом Обороны, да еще в такие предельно сжатые сроки, – пояснял главный инженер. – Но тревожная обстановка на фронтах заставляет нас круто перестроиться. На нашу боевую машину будут работать многие предприятия столицы.

– И в Воронеже так, – кивнул Попов.

– Заказы уже размещены на станкостроительные заводы, на автозавод, на «Красную Пресню», Пресненский машиностроительный, завод трикотажных машин, часовые заводы, – перечислял главный инженер, вводя Попова в курс дела, – завод пожарных машин станет производить лонжероны направляющих, а мастерская Всесоюзной сельскохозяйственной академии – конусные болты. Задействовали многие предприятия Подмосковья. И весь этот поток будет стекаться на «Компрессор», в главный сборочный цех, где налаживается поточная линия.

– Как я уже сообщал по телефону, воронежцы внесли ряд весьма ценных предложений в нашу установку, – в свою очередь рассказывал Попов, пока «эмка» добиралась по лабиринту улиц до шоссе Энтузиастов, до проходных завода. – Мозговитые там ребята собрались в конструкторском.

– И здесь очень дельные конструкторы, схватывают на лету, понимают с полуслова, хотя, казалось, всю жизнь они занимались сугубо мирными делами, даже касательно не приближавшимся к военным проблемам.

3

С чертежами разбирались почти до вечера. Институт передавал свое детище в надежные руки заводских конструкторов. Иван Исидорович Гвай и Александр Сергеевич Попов подробно разъясняли на рабочих чертежах значение каждого узла, каждой детали, принципы сборки и установку на автомашину ракетной установки, как теперь значилось в документах БМ-13.

Александр Сергеевич, выложив свои, привезенные из Воронежа чертежи, тут же по ходу дела пояснял, какие усовершенствования уже внесли конструкторы завода имени Коминтерна, чтоб облегчить технологию изготовления и сборку боевых машин. Эти новшества тут же принимались и включались в основные чертежи.

– Вовремя подоспели вы, Александр Сергеевич, со своими кальками, – благодарили заводские конструкторы Попова, – теперь нам не надо будет заново изобретать велосипед. Мы быстро разработаем свои рабочие, серийные чертежи и, как только установят станки и наладят поточные линии, начнем работать по ним уже в цехах. A работать будем, не считаясь ее временем!

– Когда приступите к сборке первой боевой машины, поставьте нас в известность, мы в помощь подошлем наших сборщиков и механиков, – сказал Иван Исидорович, – они опытные мастера и помогут вашим специалистам побыстрее освоить принципы сборки.

– Спасибо.

– А времени уже без четверти шесть, неплохо бы чего-нибудь поесть, – в рифму скаламбурил Попов и, закрывая свой портфель, добавил: – Если, конечно, в столовой что-либо съедобное есть.

Все дружно засмеялись.

Стенные часы действительно показывали без четверти шесть. Неделю назад это время считалось концом рабочего дня. Конструкторы, служащие, инженеры и технологи складывали бумаги, запирали свои письменные столы и торопливо собирались домой. А сейчас никто никуда не спешил с завода. Рабочий день продолжался и в кабинетах конторы, и в цехах.

– А мы сейчас узнаем, что имеется в столовой, – пообещал главный технолог завода, – она у нас тоже перестроилась на новый ритм работы.

Пока технолог звонил по внутреннему телефону, Попов взял трубку городского, позвонил жене. По его расчетам, она должна уже быть дома, вернуться с дежурства.

– Сашенька, ты откуда звонишь? – в голосе жены он уловил тревогу.

– Я здесь, в Москве.

– Приехал? Как хорошо! Я так о тебе беспокоилась! Утром ждала, уходила на дежурство, записку оставила. Так и знала, что поезд опоздает. Но не представляла, что на столько часов!

– Я утром приехал и, не заходя домой, отправился в институт.

– Куда? Куда?

– В институт. А оттуда на завод «Компрессор», где и нахожусь, – прикрыв ладонью трубку телефона, объяснял жене Попов, и только теперь, много часов спустя, он понимал, что надо было бы раньше, много раньше, позвонить и жене и в институт. – Алло, ты меня слышишь?

Жена молчала. Слышно было лишь ее дыхание. Потом она заговорила.

– Я не знаю, на каком или под каким компрессором ты сейчас находишься, и меня это мало интересует. Понимаешь, мало интересует! – голос у нее звенел открытой обидой и огорчением, всем своим тоном она давала понять, что не верит его словам. – Но тебя с самого утра разыскивают из института! Несколько раз звонил сам директор!

– Хорошо, я ему сейчас же позвоню, – как можно спокойнее сказал Попов, и добавил, оправдываясь: – Я на заводе «Компрессор», в конструкторском бюро. Здесь и Иван Исидорович, Андрей Гаврилович и другие товарищи. Если меня будут разыскивать, сообщи, где я нахожусь. Мы, видимо, здесь еще задержимся.

Попов опустил трубку на рычаги. Настроение было испорчено. Бессонные ночи в конструкторском бюро завода имени Коминтерна, трудная и нудная обратная дорога, да и сегодняшний далеко не легкий денек, все это как-то сразу превратилось в один крупный ком, который навалился ему на плечи, давя и пригибая своей тяжестью. А тут еще невеселый разговор с женой. Он ее любил, любил давно и преданно, но за все годы совместной жизни так и не смог привыкнуть к ее женской логике, к постоянной ревности, то скрытой, то открытой. Она ревновала его к работе, к товарищам, к знакомым и, естественно, ко всем женщинам земного шара. Иногда эта ревность льстила его мужскому честолюбию, иногда забавляла, иногда раздражала. Но никогда не оставляла равнодушным.

В столовой, обыкновенной заводской столовой, где каждый брал в руки поднос и сам себя обслуживал, а потом относил грязную посуду, пахло чем-то вкусным, жареным и пареным, вызывая аппетит, на полках прилавка лежали тарелки с овощными холодными закусками, бутерброды с красной икрой, с осетриной, копченой колбасой, маслом, сыром, стояли стаканы со сметаной и кефиром, а в раздаточном окне румяные, щекастые молодые поварихи в белых халатах и колпаках, похожих на береты, деловито орудовали черпаками, наполняя тарелки то борщом, то окрошкой, то супом, подавали на второе котлеты, жареную рыбу или запеканку. В столовой было светло, чисто, уютно. Никакой сутолоки, хотя народу много.

– У нас на обед рабочие тратят не более двадцати минут, – с гордостью пояснял гостям, подсевшим рядом, секретарь парткома, человек солидный с Орденом Боевого Красного Знамени на лацкане серого пиджака. – Половину стоимости обеда оплачиваем из профсоюзных фондов, потому блюда выходят такими дешевыми. – И добавил: – Правда, так было. А сейчас даже трудно представить, что будет, как пойдет снабжение, но твердо знаю, что рабочий человек голодным не останется.

Справа за соседним столиком сидели двое пожилых рабочих.

– Говорят, карточки введут, – сказал один, седой, статный, расправляясь с котлетой. – В магазинах, как дочка написала из Ленинграда, люди скупают спички, соль, мыло, консервы.

– А у нас в Москве? Думаете не так? – сказал его сосед, заворачивая в газету пару бутербродов с копченой колбасой. – Но наши снабженцы пока выкручиваются, где-то что-то достают.

За другими столиками обсуждали положения на фронтах, последние сообщения информбюро. Наши войска откатывались назад. Это явилось большой неожиданностью. Известия ошеломляли, как гром среди ясного неба. Враг добился серьезных успехов, овладел важными экономическими районами. Воюем каких-то десять дней, а потеряли половину Прибалтики, чуть не всю Белоруссию и Молдавию, да добрую часть Украины, оставили две столицы, Вильнюс и Минск, немцы подступают к Риге, там прямой путь к Пскову, к Ленинграду. А на главном, на Западном фронте? Бои под Бобруйском, под Могилевом. Если не остановят гитлеровцев на Западной Двине и Днепре, то они выйдут и к Смоленску, а там, чего доброго, дойдут и до Москвы.

В дверях столовой показался главный инженер института в сопровождении ответственных работников наркомата. Попов помахал ему рукой:

– Андрей Гаврилович, прошу к нашему шалашу!

Главный инженер подошел к столику и, не усаживаясь на поставленный стул, сказал:

– Разыскивают вас, Александр Сергеевич. Зачем-то вы срочно понадобились в институте. Моя машина у проходной. Директор вас ждет.

– А вы, Андрей Гаврилович?

– Остаюсь на заводе.

– Сядьте с нами, хоть перекусите.

– Мы только из-за стола, наркомовские товарищи подзаправили основательно, – улыбнулся Андрей Гаврилович, – мою машину сразу же пошлите сюда, на завод.

– Хорошо.

Александр Сергеевич встал и, прощаясь с конструкторами завода и секретарем парткома, сказал им «до завтра», поскольку не сомневался в том, что и завтра, и послезавтра, и в последующие дни ему придется находиться на заводе.

4

В небольшой приемной, несмотря на поздний час, находилось несколько человек, своих, институтских. Как понял Попов, все они пришли к директору с неотложными делами. В приемной обычно редко толпились люди. Борис Михайлович любил порядок и заранее каждому назначал часы и минуты приема. «Рабочее время принадлежит государству, и никому не положено напрасно транжирить его», – любил повторять он, требуя от своих подчиненных такой же точности и исполнительности.

Борис Михайлович директором стал четыре года назад, когда вернулся из сражающейся Испании, где выполнял ряд важных заданий по налаживанию ремонта и производства оружия для бойцов республиканской армии. Он был из числа тех немногих, которые воочию и с близкого расстояния видели лицо фашизма.

К новому и рациональному порядку в институте скоро привыкли и уже не мыслили жить по-иному. Поэтому-то Попов и удивился, увидев, столько людей в приемной.

– Борис Михайлович отсутствовал почти весь день, а дела наши не ждут, – тихо за всех ответил на немой вопрос Попова коллега-конструктор Леонид Эмильевич Шварц, теребивший в руках потертую коричневую папку с бумагами.

– Товарищ Слонимер не отсутствовал, а находился в ГКО и на заседании в наркомате вооружения, – сухо поправила Алла Семеновна, секретарша директора, женщина молодая и приятной наружности.

Она открыто недолюбливала надоедливых и беспокойных конструкторов, годами создававших свою установку, из-за которых ее патрону часто доставалось от вышестоящих инстанций, и не раз слышала Алла Семеновна в их адрес далеко не лестные отзывы, особенно от солидных генералов Главного артиллерийского управления, которые даже новую боевую машину презрительно называли «железной арбой».

– А вас, Александр Сергеевич, целый день никто не может нигде разыскать, – с многозначительной улыбкой сказала она, оглядывая с ног до головы конструктора, словно могла на его костюме обнаружить какие-то компрометирующие следы, и, сложив губы дудочкой, иронически закончила: – Даже и ваша собственная жена.

Приглушенно зазвонил внутренний телефон. Секретарша сняла трубку, и лицо ее преобразилось, стало приветливо ласковым:

– Да, да, Борис Михайлович! Он здесь!.. К вам? Хорошо! – телефонной трубкой она указала на дверь в кабинет директора, обитой коричневым дермантином. – Товарищ Попов, вас ждут! Проходите.

Открывая эту тяжелую дверь, обитую гвоздями с медными круглыми шляпками, Попов не предполагал, что открывает новую страницу в своей судьбе, что, проходя в знакомый директорский кабинет, попадает в неизвестное, полное опасности и тревог будущее, делает первый шаг в действующую армию, на Западный фронт. Никакого предчувствия у Попова не было, ни хорошего, ни плохого. Просто он был рад тому, что наконец-то их детище, которому отдано столько душевных сил и здоровья, нервов и годы жизни, вышло крепким и могучим, получило признание и пошло в производство, пусть опытное, но уже заводское производство. Это радовало, давало силы и помогало преодолевать тяготы.

– Проходите, Александр Сергеевич, – директор вышел из-за стола, коренастый, как всегда аккуратный, при галстуке, только лицо его посерело за эту неделю, да за очками, под глазами, от бессонницы появились темные обводья. – Проходите.

– Разрешите доложить коротко о командировке в Воронеж, – начал Попов и тут заметил, что в кабинете они не одни, там находятся посторонние люди, двое военных.

– О командировке вашей и о проделанной там работе мне хорошо известно, – сказал директор, подводя его к письменному столу, возле которого сидели военные. – Звонили из дирекции завода имени Коминтерна и благодарили, выражал благодарность сам первый секретарь обкома. И наш Андрей Гаврилович передал на словах все то, что вы ему докладывали. Так что я в курсе дел. Мне известно и то, как вы сегодня успешно поработали на «Компрессоре». Думаю, что там теперь и без вас отлично пойдут дела.

Это короткое «без вас» сразу же насторожило конструктора. Что за этим кроется? Новая командировка? Он догадался, что не случайно в кабинете присутствуют и двое неизвестных ему военных. Попов быстро окинул их взглядом. Один помоложе, с орденом на груди, артиллерийские петлицы и четыре капитанских «кубаря» на них. Второй постарше, посолиднее, с двумя «шпалами» в петлицах, подполковник.

Военные, как по команде, встали.

– Знакомьтесь, товарищи. Это и есть Александр Сергеевич Попов, один из авторов нашей боевой машины, – представил им конструктора директор.

– Капитан Иван Флеров, – отчеканил артиллерист с орденом на груди, молодцеватый, подтянутый, – командир первой экспериментальной батареи особого назначения.

– Подполковник Кривошапов, – назвал себя второй военный. – Назначен представителем командования при батареи.

– А теперь к делу, не будем терять времени, – сказал Слонимер и жестом пригласил всех к своему столу.

Директор взял из папки бумагу, на которой Попов краем глаза прочел гриф «совершенно секретно», и ознакомил с ее содержанием присутствующих. По лицам военных Попов уловил, что они с распоряжением Главного Командования уже знакомы, директор зачитывал бумагу специально для него. Командование предписывало создать первую экспериментальную батарею резерва Главного командования из имеющихся семи опытных установок Научно-исследовательского института, временно прикомандировав к ней инструкторов для обучения личного состава и проведения испытаний в боевой обстановке действующей армии.

Расспрашивать не имело смысла. Все и так было ясно. Попов лишь поинтересовался:

– А кто из ракетчиков?

– Дмитрий Шитов.

Шитова он знал. Он из группы Шварца. Молодой, способный, энергичный. В первый же день войны подал заявление с просьбой направить на фронт.

– Кто из механиков? – спросил Попов.

– А кого бы вы хотели? – задал вопрос директор.

– Гаврюхина, – сказал конструктор.

– Его очень просит завод «Компрессор» и руководство института пошло им навстречу.

– Тогда Закомолдина, – не задумываясь назвал Попов.

– Константина Сергеевича? – Директор на минуту задумался, что-то прикидывая в уме, потом, заглянув в папку, утвердительно кивнул. – Уже включили. Хотя он очень нужен был здесь, в нашем цеху, мы намерены еще собрать несколько установок, но, думаю, обойдемся оставшимися силами. Мы его заранее включили в группу.

– Срок командировки? – уточнил Попов.

– Испытания должны быть проведены непосредственно в боевой обстановке, иными словами, на фронте. Мы направляемся в распоряжение штаба Западного фронта, – пояснил подполковник, представлявший командование. – А там, по результатам стрельб будет видно.

– Ясно, – сказал конструктор, хотя ему ничего не было ясно, но он понимал, что уточнять здесь, в кабинете директора, сроков нахождения на фронте не имело смысла. – Еще один вопрос? Последний.

– Слушаю, – сказал директор.

– Когда выезжаем?

Борис Михайлович в свою очередь посмотрел на Кривошапова. Полковник, как понял Попов, был главным в созданной экспериментальной батарее. В его подчинение он и поступал.

– Батарея полностью укомплектована и готова выполнять свою задачу. В ее состав вошли лучшие артиллеристы, имевшие боевой опыт войны и прошедшие, как вы сами понимаете, специальный отбор. Командиром батареи назначен капитан Флеров, грамотный командир, отмеченный правительственной наградой за войну с белофиннами, выпускник артиллерийской академии имени Дзержинского. С ним вы уже знакомы, – ровным голосом доложил подполковник и добавил: – Материальную часть комплектует институт. Я имею в виду сами боевые машины. Маскировкой их сейчас занимаются наши товарищи. Выступаем сегодня. В двадцать ноль-ноль голова нашей автоколонны подойдет к Поклонной горе и там в это же время должны присоединиться ваши боевые машины. Вместе с вами, товарищ Попов, и механиком Закомолдиным.

– А Закомолдин знает? – задал вопрос Попов и тут же устыдился его, поскольку понимал, что механика, наверное, давно предупредили, и он, не в пример ему, смог и дома побывать, и собраться в такую необычную ответственную поездку.

– Закомолдин знает, домой не отлучался, лишь жену предупредил по телефону, что срочно выезжает в краткосрочную командировку, – сказал подполковник и добавил тоном не требующим возражения: – Вы сами понимаете, что командировка ваша на фронт очень ответственная и строго засекречена, как и вся наша экспериментальная батарея. Никто не должен знать о том, когда мы выезжаем и куда направляемся. Вашей жене уже сообщили, что вы отбыли в краткосрочную командировку. С ней разговаривал директор института, если не ошибаюсь, в шестнадцать ноль пять.

При этих словах подполковника Борис Михайлович утвердительно кивнул.

Попов слушал и грустно размышлял о том, что его жена черт знает что подумает с нем, ибо не более как час тому назад он с ней разговаривал с завода «Компрессор» и уловил такие нотки в ее голосе, от которых ему и сейчас не по себе. Оказывается, уже тогда она знала, что он отбыл в ответственную «срочную командировку», а его звонок домой одним махом перечеркнул всю созданную искусственно маскировку и дал ей пищу для всевозможных предположений и догадок, на какие только была способна женская логика. Говорить об этом вслух здесь, при посторонних военных Попов не решился и, полностью доверившись судьбе, мысленно на все махнул рукой – что будет, то и будет.

– У вас, Александр Сергеевич, есть в распоряжении тридцать пять минут, – сказал подполковник, посмотрев на свои ручные командирские часы, – за это время необходимо сменить штатский костюм на военный. Форма ваша находится здесь, в парткоме. Вам присвоено звание майора инженерных войск.

– Что можно брать с собой?

– Ничего брать не надо, кроме партийного билета. Все остальное сдайте секретарю партийной организации. Воинские документы вам выписаны, и они находятся у меня.

5

Автоколонна, которая двигалась по Минскому шоссе, не привлекала к себе особого внимания прохожих. По этому шоссе уже больше недели шли и шли потоком на фронт войска, двигались танки, на конной тяге катила артиллерия, тягачи, пофыркивая сизым дымком, тянули тяжелые пушки.

Еще одна обычная колонна. Несколько десятков тяжелых грузовиков с солдатами, с поклажей под брезентом, санитарная машина, полевая кухня. У Поклонной горы колонна притормозила, как бы пропуская другую, которая вышла из соседней улицы и вливалась в общий поток. А на самом деле она заняла место в голове колонны.

На семи новеньких грузовиках «ЗИС» с кузовами без бортов возвышались квадратные конструкции, чем-то напоминающие обыкновенные понтоны, наглухо закрытые брезентом. То двигались первые семь установок. Коллектив института передавал в действующую армию свое изобретение, созданное творческим усилием теоретиков и конструкторов, претворенное в жизнь умельцами в опытном цеху без нужного заводского оборудования, когда каждый узел и деталь по многу раз видоизменялись и переделывались. Коллектив института, как и вся страна, жил лозунгом, родившимся в цехах столичных заводов и фабрик: «Все для фронта! Все для победы!». Шла вторая неделя войны, но Москва, а с нею и вся страна работали для фронта.

За этой семеркой двигались полсотни грузовых «ЗИСов», их кузова также были тщательно укрыты обычным брезентом. Под ним рядами лежали массивные деревянные ящики, в которых, упакованные со всеми предосторожностями, находились продолговатые ракеты. За грузовиками следовал тягач, тянувший за собой 122‑миллиметровую гаубицу. Эта пушка не только маскировала колонну: артиллеристы еще не верили в новое оружие, они взяли с собой обычное, привычное, испытанное в боях орудие, на которое в трудный час могли положиться. Артиллеристы знали – гаубица не подведет. А формально ее взяли для пристрелки.

На Поклонной горе стояла группа мужчин. Военных и штатских. Отсюда хорошо просматривалось Минское шоссе, которое широкой лентой уходило за Москву, тянулось к Кунцеву, к Можайску, Бородинскому полю и дальше на запад, в сторону заходящего солнца. Летний день давно закончился, и вечерний закат, багровый и тревожный, похожий на зарево далекого гигантского пожара, полыхал вдали над горизонтом по краю неба, бросая отблески на редкие темные облака, подпалив огнем их края. Там, где горел закат, полыхал, гудел и скрежетал железом, дыбился взрывами Западный фронт, шло, не затихая ни на минуту и днем и ночью, неравное единоборство. Туда и направились войска. Туда двигалась и эта обычная с виду воинская автоколонна.

Впереди ехала обычная черная легковушка. Рядом с водителем сидел капитан Флеров. На заднем сиденье устроились подполковник Кривошапов и – в новенькой форме – майор Попов и капитан Шитов. А во втором «ЗИСе» в кабине, справа от шофера, расположился механик, а ныне старшина Закомолдин.

Дмитрий Шитов, опустив стекло на дверце, вытянул руку и, не высовываясь, это не позволялось – а вдруг его кто случайно узнает? – неизвестно кому адресуя, помахал прощально ладонью. Казалось, военный человек прощался не с кем-либо отдельно, а со всей столицей, родной Москвой.

Это было так и не так. В небольшой группе мужчин, стоявших на Поклонной горе, увидели прощальный жест. На горе находились руководители института: директор, главный инженер, секретарь парткома, создатели ракет и установки. Они пришли проводить своих товарищей и свои боевые машины. Без лишнего шума, без оркестра. Просто и скромно, как того требовали обстановка и секретность предприятия. Борис Михайлович, не сдержавшись, в свою очередь высоко поднял руку и помахал в ответ:

– Возвращайтесь с победой!

Помахали руками и остальные его спутники, хотя каждый знал о том, что делать этого нельзя, чтоб не привлечь внимания к обычной с виду воинской автоколонне, чем-то похожей скорее на саперную часть, чем на боевое подразделение.

А машины все шли и шли. Москва сделала все, чтобы оснастить батарею всем необходимым, дать ей лучших своих сыновей. Они стали командирами, боевыми расчетами, связистами, разведчиками, лаборатористами, шоферами, поварами и другими, необходимыми на войне специалистами. Колонна растянулась почти на целый километр, удаляясь все дальше и дальше туда, где кроваво полыхал закат.

Новое реактивное оружие начало свою боевую жизнь. Из номерных опытных установок, как оно фигурировало в документах института и значилось в отделах, оружие получило свое первое официальное наименование: «М-132» – по заводскому обозначению, или, по-военному, «БМ 132—16», что обозначало «боевая машина, калибр 132 миллиметра, 16‑зарядная».

Новое оружие шло к своему будущему. Ему еще предстояло показать и утвердить себя, завоевать уважение и всеобщую любовь, с одной стороны, лютую ненависть и безумный страх – с другой. Этому оружию предстояло еще получить имя всенародное, ласково нежное, как имя любимой, с которой на долгие годы, если не навсегда, разлучила миллионы воинов не нами затеянная, кровавая мировая война.

Опережая колонну, которая только-только выбралась из Москвы и покатила по загородному шоссе, молнией летела из Ставки в штаб Западного фронта шифрованная телеграмма.

Маршал Тимошенко, недавно ставший по распоряжению Сталина командующим Западным фронтом вместе с маршалом Буденным находились в войсках. Телеграмма легла на стол к заместителю командующего – генерал-лейтенанту Еременко. Он, пробежав текст глазами, прочел ее вслух офицерам штаба:

«Предполагается широко применить против фашистов «эрэсы» и в связи с этим испробовать их в бою. Вам выделяется одна батарея БМ-13, испытайте ее и доложите свое заключение».

Офицеры глубокомысленно молчали. Телеграмма была не только загадочной, но и обнадеживающей. Из Ставки к ним посылают новое оружие. Но что оно из себя представляет, никто из них не знал. Начальник оперативного отдела просто спросил:

– А что это за штуковина «эрэсы»?

Никто из находящихся в штабе командиров никогда не слышал такого странного названия. Начальник артиллерии, подумав, сказал:

– Если сказано в телеграмме, что батарея, то ясно, что по нашей части. А как прибудет эта самая батарея, мы конкретно, товарищ генерал-лейтенант, и уясним, что из себя представляют «эрэсы».

Глава десятая

1

О такой удаче Закомолдин и не предполагал. Не гадал и не думал.

Он, конечно, надеялся на спасительную зелень леса, которая надежно их укроет. Сколько не барражировали немецкие самолеты-разведчики, снижаясь чуть ли не до макушек деревьев, а обнаружить отряд им так и не удалось. Чуть ли не весь день летали, кружили буквально над головой, но, видать, сверху не все просматривается так, как снизу. Сплошное зеленое покрывало густой листвы укрывало пограничников.

Закомолдин чувствовал, что немцы не случайно так старательно разыскивают его группу. Они не могут им простить нападение на воинскую колонну, спешным порядком двигавшуюся к фронту, и разрушение важного моста. Но он не предполагал, что своей группой вторгся в засекреченный и тщательно охраняемый гитлеровцами район, о секретном существовании которого пограничники и не подозревали.

Разглядывая трофейную карту, Закомолдин лишь обратил внимание на то, что в этом районе жирными крестиками перечеркнуты несколько мелких деревень и хуторов. Сначала Сергею показалось, что немцы обозначили сожженные, уничтоженные в ходе боев населенные пункты. Да и уничтожить-то их сил много не требовалось. Деревянные срубы, крытые большей частью соломой и дранкой, в знойные сухие дни лета загорались от любой искры, а не только пуль и снарядов. Удивляло лейтенанта лишь то, что за все эти дни в округе ему не пришлось ни разу встретиться с местным населением. Куда ж оно делось? Не могли же все погибнуть. Кто-то же должен был остаться, уцелеть, спрятаться и, естественно, убежать в лес...

Но раздумывать над этими вопросами и строить догадки у него не хватало времени. Лейтенанту, озабоченному своими делами, судьбой своей основательно поредевшей группы, было просто не до них.

А нынче все сразу стало на свои места и – прояснилось.

Почти до вечера пограничники выжидающе таились в густой чаще, не смея из нее высунуться. Голодные, измученные тяжелым боем у моста, где потеряли многих боевых соратников, они настороженно прислушивались к каждому подозрительному шороху. С тревогой вглядывались в небо, где назойливо кружил и кружил самолет-разведчик. Ждали, что немцы бросят крупные силы и наверняка станут прочесывать лес. Вскоре где-то далеко сбоку, едва уловимо, послышались трескотня выстрелов и хлопки взрывов. Не оставалось сомнения, что гитлеровцы с кем-то затеяли бой, кого-то обнаружили. Судя по плотности огня, силы с обеих сторон задействованы не малые. По крайней мере по батальону...

Закомолдину даже показалось, что там сражаются основные силы погранотряда. Но высланная в ту сторону разведка – ходили Неклюдов и Червоненко – вернулась ни с чем. Пробраться к месту боя не удалось. Путь преграждала река, которая делала плавный поворот и отсекала лесную местность, где шел бой. А переправляться днем вплавь разведчики не рискнули. На той стороне сожженная деревушка. Лишь два дома целых. В деревушке фашисты в черной форме, как у наших железнодорожников, и железными бляхами на груди. И ни одного из местных жителей не приметили. Только мычала одинокая телка, а трое немцев, с засученными рукавами до локтей, ловили ее.

На обратном пути разведчики набрели на протоптанную тропу и сделали небольшой крюк, вышли к сторожке лесника. Но и она оказалась пустой. Двери сорваны с петель, окна вышиблены. Самодельная мебель – кровать, стол да скамьи – остервенело порублены, поломаны. Видимо, немцы недавно похозяйничали в сторожке. Ничего съестного найти не удалось. Даже «журавль», стоявший над срубом колодца, срублен и, вместе с помятым ведром, валялся неподалеку.

– За той сторожкой мы натолкнулись на колючую проволоку. А колючка не наша, сразу видать, немецкая, – докладывал Неклюдов о результатах разведки. – Мы скрытно пошли вдоль нее. Что ж, думаю, немцы так огородили? Дальше видим уже в три ряда колючая проволока. Прямо по лесу протянута, к деревьям прибита. Большую территорию, видать, охватили. Присмотрелся с горки и ахнул. Склад немецкий! И по дороге в лесу, что чуть приметна сверху, машины груженые к тому складу идут одна за другой. Что-то свозят, это факт. Потому что обратно движутся порожняком. Но уже другой дорогой, которая выходит с того склада в другом конце.

– По всему видно, товарищ лейтенант, что тот склад немецкий очень даже крупный. Я шоферил до войны и знаю, сколько тонн могут везти на грузовике, а тут они катятся, как муравьи, – добавил Червоненко.

Слова Неклюдова о том, что они обнаружили немецкий склад, сразу всех взволновали. Бойцы повеселели. Конечно же каждый понимал, что склады бывают самые разные – и с техникой военной, и фуражные, и вещевые, и опасные, с химическими веществами и боеприпасами.

– A может быть, с горючим? – предположил Батюк, обеспокоенный тем, что в танке оно кончалось. – Вот было бы здорово! Полные баки заправить бы!

– Иди ты со своим горючим, когда вторые сутки не жравши воюем! – осадил его Шургалов. – Понимать надо!

– Да, танк без горючего – ничто! Пустая железная коробка и все! Вот! А у меня в баках литры крохотные и больше ни капли.

– Литры! А у нас и крошки хлеба нету. И курева давно кончилось!

– Всю пыль махорочную из карманов повытрясли.

– Склад-то там вроде продуктовый, – не утвердительно, но вполне определенно произнес Червоненко. – В кузовах одни ящики. Вроде как с консервами. Глаз у меня наметан, сквозь брезент вижу, что за груз лежит.

– А может, и мешки? – снова вставил слово Батюк. – В мешках и сахар, и муку перевозят, да крупу разную.

– В тех грузовиках, что сам видел, мешков не было, – сказал Неклюдов веско. – Из-под брезента углы ящиков торчали.

– Разберемся! – произнес Закомолдин и оглядел бойцов, мысленно намечая тех, кого взять с собой на более детальную разведку, и вслух закончил: – Со мной пойдут сержант Неклюдов и... старший сержант Шургалов.

– Возьмите меня, товарищ лейтенант! – выставился вперед Батюк, быстро добавляя, что десантом на немецком танке, может быть, удастся с ходу и без потерь ворваться внутрь и захватить тот вражеский склад. – А там и машину горючим подзаправим и нагрузимся продуктами.

Предложение Батюка в основном совпадало с планом лейтенанта, который уже вырисовывался в его сознании. Еще не видя самого объекта, Закомолдин мысленно представлял его перед собой, – военные полевые склады примерно одинаковы у всех армий мира, – и он планировал использовать танк.

– Товарищ лейтенант, поддерживаю просьбу ефрейтора. Ему для пользы дела неплохо бы хоть краем глаза поглядеть дорогу, подступы к складу да и расположение внутри его, – сказал Шургалов, – чтоб потом наверняка вести машину.

– Хорошо, – согласился Закомолдин, – с нами пойдет и Батюк.

2

Первую часть пути прошли скорым шагом. Неклюдов вел уверенно, ориентируясь по своим, ему одному известным приметам. Прошли светлый березняк, спустились в овраг, с ходу перепрыгнули через речушку, которая петляла по низине, заросшая по берегам тальником и осокой, пробрались сквозь густой ельник, а потом снова начался смешанный лес, где рядом с соснами стояли высокоствольные березы и осины, липы да клены, и меж ними, как молодцы среди девушек, возвышались уверенные и крепкоствольные дубы, поднимавшие к небу густые кроны.

– Скоро ли? – спросил Закомолдин, запоминая приметные деревья, чтоб легче было находить дорогу.

– Уже близко, – ответил Неклюдов. – С километр, не больше. Я пойду вперед, а вы за мной.

Дальше продвигались с предосторожностями, короткими перебежками и маскируясь в зарослях. А когда взобрались на небольшую возвышенность, то сержант-пограничник поднятой рукой подал сигнал «внимание! опасность!». Закомолдин и Шургалов застыли на месте, а потом тихо, словно тени, приблизились к Неклюдову. Затаились в колючем кустарнике, что густо рос, подпирая кроны деревьев.

– Смотрите, – шепнул Неклюдов, протягивая вперед руку. – Вот он.

Сквозь листву хорошо просматривался почти весь немецкий склад, во всяком случае, значительная часть его территории. Среди деревьев возвышались, крытые зеленым брезентом ряды из плотно сложенных деревянных ящиков. Видна была и дорога, по которой подъезжали группами по две-три машины, груз в кузовах закрыт брезентом. Закомолдин с первого взгляда по конфигурации определил – «бьюсинги», тяжелые семитонные грузовики. Что же они свозят сюда?

Лейтенант вынул из чехла трофейный бинокль. Цейсовские линзы сразу же приблизили вражеский склад. Хорошо видно все – и крытые брезентом штабеля и машины, и груз, который выгружали люди в странной военной форме, очень знакомой. Приглядевшись, Закомолдин увидел несколько квадратных фуражек и понял – роль грузчиков выполняют пленные поляки. А чуть в стороне, в тени, оцеплением, торчали фигуры немцев в черных мундирах с автоматами.

И еще лейтенант увидел немцев с собаками. Псы крупные, похожие на волков. Он даже почему-то обрадовался тем собакам. Немецкие овчарки!

– Вот это подфартило нам! – выдохнул радостным шепотом Батюк. – Складище какой, а?

– Что ж они возят сюда? – так же шепотом спросил Неклюдов, оглядывая склад.

– Может быть, взрывчатку, боеприпасы, – предположил Закомолдин и, еще раз посмотрев на штабеля, на пленных, на немцев и на собак, протянул Шургалову бинокль. – Взгляни-ка.

Шургалов, чуть раздвинув рукой ветки, навел бинокль. Хорошо ему стало видно, как пленные поляки разгружали машины. Ящики, окрашенные в оранжевый цвет, были тяжелыми. Каждый несли по четыре человека и складывали их в длинный ряд. Тут же тянулись ряды, которые складывали из зеленых и полосатых ящиков. Другие штабеля, уложенные раньше, наглухо, до самой земли, закрыты брезентом.

– Что в тех зеленых и желтых ящиках, не знаю, в полосатых – мясные консервы, – сказал Шургалов и пояснил: – За год перед войной в Бресте нам тоже приходилось разгружать и носить такие полосатые ящики. Освобождали армейские складские помещения от старых, польских еще запасов и продукты передавали в магазины и детские дома. Штампы на тех ящиках были десятилетней давности, а мясные консервы что надо! Мы пару ящиков уронили, и солдаты попользовались трофейной тушенкой, кажись, она была не польской, а из другой страны, то ли австрийской, то ли голландской. Командир читал и разбирал надписи, да я не запомнил. А в других ящиках, тоже тяжелых, в банках лежало сгущенное молоко, сладкое, как мед! А в тех, которые полегче, сухие печения, совсем не сладкие, назывались они галетами.

– Может, в тех желтых ящиках чай и курево? Ихние сигареты? – спросил Батюк.

Ему никто не ответил.

В бинокль по очереди посмотрели Неклюдов и Батюк, а потом снова его поднес к глазам Закомолдин. Охрана склада была, по его мнению, слабой. Сторожевые вышки по углам, да редкие посты. Никаких временных казарм, даже палаток вблизи не обнаружили. Следовательно, охрана привозная. Это, конечно, значительно облегчало дело. При складе нет никакого гарнизона.

– Сомнем охрану в два счета, – сказал лейтенант и тут же коротко изложил свой план.

Он был прост. Как только стемнеет, несколько пограничников подберутся к складу с дальней стороны и отвлекут на себя внимание охраны. В это время группа захвата, переодетая в немецкую форму, на трофейном танке подкатывает к складу, вроде как бы спеша на помощь, и, ворвавшись внутрь, уничтожает и вышку у ворот, и охрану. Быстро нагрузив в танк ящики с продуктами, поджигает и уничтожает остальные штабеля. Третья группа – страхует и прикрывает пути отхода.

– Ну и веселенькая будет сегодня ночка! – Шургалов потер ладони. – Устроим грандиозный фейерверк, что надолго запомнится немцам!

– Только б кроме жратвы мне пару канистр с горючим добыть, – размечтался Батюк. – Хоть одна бочка должна же быть там для подзаправки грузовиков.

В том, что им удастся выполнить свой план и они сегодня же ночью возьмут тайный немецкий склад, даже тени сомнения ни у кого не возникло. Голодные и усталые, измученные боями и скоростными переходами, люди смотрели на этот склад, как на лакомый кусок, как на подарок, который им вдруг так неожиданно и очень кстати преподнесла беспокойная и не очень-то щедрая на радости воинская судьба. Потому-то главное внимание Закомолдин и его спутники уделяли изучению окружающей склад местности, сличали ее с картой и намечали не только пути отхода, место сбора группы, но и дальнейший маршрут следования. На всякий случай – а вдруг столкнутся с немцами! – намечали и запасной путь.

– Товарищ лейтенант, разрешите мне повести группу захвата, все организую быстро и чин-чином, – предложил Шургалов, опережая Неклюдова, и добавил: – Я в тех ящиках быстрее других разберусь и нагружу в танк все, что надо, не только одну тушенку. И курево разыщу, и сгущенку молочную.

– Курева бери побольше, – сказал Неклюдов, который уже мысленно согласился с тем, что группу захвата возглавит не он, а Шургалов. – С куревом, когда и жратвы нету, перебиться можно.

– Не промахнусь, – ответил ему Шургалов.

– Хорошо, группу захвата возглавит сержант Шургалов. Подумайте, кого берете с собой, – Закомолдин говорил тихо и четко, словно здесь, в лесу, их могли подслушать, – а ложное нападение начнет сержант Неклюдов. Могу выделить два, ну от силы три бойца. Справитесь?

– Товарищ лейтенант? – в голосе Неклюдова зазвучали обидные нотки. – Мне и двух хватит. Наших, пограничников. Мы втроем такой шум-тарарам устроим, что всю округу на ноги подымем!

– Вот этого делать не следует. Вся округа нам ни к чему, – назидательно сказал лейтенант. – Тут важно без лишнего шума, но привлечь к себе внимание. Проделать ходы в колючей проволоке, но так, чтобы немцы обнаружили, и тогда, отстреливаясь, уходить. Но уходить, заманивая охранников.

– Ясно, товарищ лейтенант. Только чем проволоку резать? Не камнями же ее перебивать?

– В танке, в ящике с инструментами, кусачки есть, – подсказал Батюк и тут же потребовал: – Только чур с отдачей! Тебе даю, ты сам мне и вернешь.

– А то как же! – усмехнулся Неклюдов, довольный тем, что появилось «орудие производства». – Инструмент может еще не раз пригодиться!

– Вернешь мне лично в руки, – повторил Батюк. – Говорю при свидетелях.

– Усек, – кивнул Неклюдов и затих под строгим взглядом командира.

– Все остальные идут со мной. Мы перекрываем дорогу и страхуем группу нападения, – Закомолдин раскрыл трофейный планшет и расстелил немецкую карту. – А теперь последнее. Мы находимся вот тут, – он подчеркнул ногтем на зеленом лесном массиве небольшую высотку, – на этой горке южнее склада. С запада протекает река, а севернее склада железная дорога и магистральное шоссе. До них тут сантиметра три, может, больше. Карта пятикилометровка, в одном сантиметре пять километров, такой масштаб. Получается, что до железной дороги и той шоссейки чуть больше пятнадцати километров.

– Выходит, немцы по железке сюда на разъезд подогнали состав и потом на грузовиках свозят продукты на тайный склад, – читал карту Неклюдов.

– А то как же еще? – в тон ему тихо ответил Шургалов.

– Может быть, наши там, впереди, на всех реках мосты порвали, и ходу немцам по железке нету никакого, вот они и задумали этот тайный склад сделать, – Батюк продолжил мысль Неклюдова. – Это как пить дать! На карте мосты есть, а на деле тю-тю! Вроде того, нашего.

Закомолдин молча их слушал, давая каждому возможность разобраться в окружающей местности. А сам в эти минуты, оглядывая карту, мысленно намечал пути отхода и главное пункт сбора. Наиболее благоприятным местом для сбора группы, судя по карте, являлась крохотная деревушка, скорее всего хуторок, расположенный северо-восточнее склада, в густом лесу, в стороне от дорог, где кругом одни болота. До той деревушки прямиком километров пятнадцать, не больше. И пунктиром отмечена проселочная дорога, значит, и танку пройти можно. Лейтенант ткнул в тот хуторок пальцем.

– Запоминайте, здесь место сбора. Деревня, вернее хутор Новые Выселки. Кругом лес и болота, других населенных пунктов близко нет. Прямиком километров пятнадцать. А по дороге побольше.

– Не далековато, командир? – засомневался Щургалов.

– Это дальнее место сбора, вроде как запасной аэродром, – пояснял Закомолдин, водя пальцем по карте. – А в случае удачи, все три группы сходятся вот здесь, в двух километрах восточное склада. Видите озерцо? И почти рядом проселочную дорогу?

Склонившись к карте, каждый запоминал местность. Внимательнее всех разглядывал ее Батюк. Имея за плечами всего семилетку, он не очень-то разбирался в топографии, но как водитель, которому приходилось вести машины по незнакомым дорогам, запоминал повороты, спуски и подъемы, чтобы потом, впопыхах да в темноте, не сбиться с направления.

3

До вечера отряд пережидал в чаще леса. Шургалов, пользуясь предоставленным ему правом, отобрал в свою группу захвата, кроме Батюка, еще пятерых бойцов, в том числе своих дружков, сослуживцев по Бресту пулеметчика Ляхоновича и Червоненко. Но Ляхоновича с его ручным пулеметом оставил с собой Закомолдин. В десантную группу напрашивался Сагетелян.

– Я же в танке стрелком-пулуметчиком, как же вы без меня обойдетесь?

– Как-нибудь, Семен, перекантуемся, – упрямился Шургалов, кивая на пораненную ногу пограничника. – Ты сам понимаешь, что малоподвижный и потому в группу захвата не годишься.

Но Сагетелян не был бы Сагетеляном, если бы так легко отступил. Настойчиво, несмотря на отказ, он добивался своего. Отчаянно жестикулируя, словно пытаясь руками утвердить значение каждого своего слова, он бросил последний козырь:

– О нашем командире не думаешь, товарищ старший сержант!

– При чем тут лейтенант? – не понимая подвоха, отозвался Шургалов.

– Как при чем? Тебе, видишь, дорогой, не хочется, чтобы я находился в танке, никак не хочется. А нашему командиру, с которым всего три бойца остается, прикажешь меня на руках нести?

Об этом Шургалов не подумал. Он полагал, что раненого оставят в лесу с кем-нибудь из бойцов, а потом, после разгрома склада, их заберут. Но сейчас такое решение никак не подходило и, естественно, не устраивало самого Сагетеляна. Спорить на глазах у всех Шургалов не хотел. Лейтенант хотя и молчал, но его молчание можно понять и не в пользу слишком заупрямившегося старшего сержанта. Почему бы, действительно, не взять раненого, тем более что он уже освоился c ролью стрелка? И Шургалов махнул рукой:

– Оставайся!

– Я тебе очень полезным человеком окажусь! – благодарно заговорил Сагетелян. – Водителя трогать никак нельзя, а я в открытый люк всю нагрузку через свои руки пропущу и внутри танка упакую, так упакую, что весь склад заберем!

В стороне бойцы выворачивали карманы и вытряхивали жалкие остатки курева, собирая по крохам махорочную пыль. Пограничник Чернов, боец-трудяга, исполнительный, ярый курильщик, руководил сбором этой трухи и пыли.

– Хотя б на пару закруток собрать. Курнуть по разу, а там до вечера потерпим, пока немецким табачком не разживемся!

Чернов невысок ростом, узок в плечах, жилист, востер лицом, его маленькие, словно бусинки, карие глазки смотрят на мир зорко и, казалось, буравят взглядом все, что попадает в поле его внимания. И голос у него не из приятных – громкий и резкий, какой-то надтреснутый, словно где-то внутри у него царапают обломком стекла по жестяному листу. Но дело свое он знал. Неклюдов одним из первых назвал Чернова, создавая свою группу, которой предстояло вызвать огонь на себя, отвлекая внимание охраны.

Летний день, как нарочно, тянулся долго и нудно. Давно распределены обязанности, собрали для группы захвата необходимое немецкое обмундирование и бойцы, напялив на себя вражескую форму, привыкали к ношению чужой одежды. Все давно обговорили и обсудили каждую мелочь. А солнце, как нарочно, медленно клонилось к закату. Бойцы, терзаясь от голода, без курева, с нетерпением и тревожным волнением ждали наступления вечерних сумерек, ночной темноты. Каждый из них впервые участвовал в диверсии, все ново и необычно, не то что бой вести. Они целиком полагались на командира.

Как только край солнца опустился где-то за дальним лесом, Закомолдин подозвал к себе Шургалов и Неклюдова.

– Выступаем. Давайте сверим часы, – он вытянул свою руку, на запястье которой поблескивали никелем именные, командирские.

У Шургалова и Неклюдова были немецкие, трофейные, как их называли, «штамповки».

– В двадцать два начинает группа Неклюдова, – давал последние распоряжения лейтенант, уже сам охваченный неясным азартом и какой-то слепой уверенностью в успех, – как зазвучат выстрелы, группа захвата врывается на территорию склада. А дальше, как получится, не будем загадывать.

– Получится, лейтенант, будь спок! – заверил Шургалов.

Неклюдов первым увел свою группу. Никакого прощания не было, они уходили, как идут на работу, деловито и обыденно. Закомолдин проводил их долгим взглядом, пока тройка не скрылась среди деревьев в быстро наступивших сумерках, потом закинул себе за спину немецкий автомат. Запасную обойму сунул в карман брюк.

Труднее оказалось вывести танк на накатанную проселочную дорогу, которая с шоссейки вела к складу. Разведанная днем широкая тропа куда-то пропала с наступлением темноты. Батюк, чертыхаясь, попытался было ломиться напрямую по молодняку, дважды ткнулся в кряжистые сосны и вынужден был отказаться от лихой затеи. Оставалось одно – выбраться, рискуя нарваться на немцев, на шоссейку, и по ней прошпарить до нужного поворота. Чтоб не вызвать лишнего подозрения, с брони танка слезли все, и Батюк повел машину кружным путем. Остальные, вместе с лейтенантом и Шургаловым, двинулись напрямик лесом.

Шли торопливо, без остановок, изредка обмениваясь односложными фразами, не замечая, что в природе готовятся перемены. Темень как-то сразу сгустилась, сливаясь в однообразную массу. С тревожным свистом пронеслась стайка каких-то вспугнутых ими маленьких птичек. Вершины деревьев закачались под порывами ветра, и по звездному небу понеслись темные рваные облака, высеивая из себя, как из решета, крупные холодные капли. Где-то сбоку надсадно и хрипло раздалось карканье вороны, которая, казалось, громко выражала неясную встревоженность.

– Заткнись, стерва! – выругался Шургалов. – Не каркай!

Дождь, редкий, крупными каплями падал и падал, шелестя листвою.

Вера в удачу как-то заметно утихала, и Закомолдин невольно думал о том, что нелепая случайность, заставившая их послать танк кружным путем, вынужденный поход лесом, это карканье вороны и капли холодного дождя, все вместе взятое сплетается в какой-то смутный несуразный ком, который колкой тревогой заставлял его нервы натягиваться до предела. Сергей слышал тяжелое дыхание бойцов, нагруженных оружием и боеприпасами, шагавших безмолвно и монотонно, а на ум пришла, всплыв из памяти, старая народная примета, что дело с неудачным началом редко кончается хорошо, чаще обречено на провал. А у них разве удачное начало? Неясные предчувствия охватывали Закомолдина.

– Лейтенант, – из темноты неожиданно вынырнул Шургалов и, зашагав рядом, вдруг предложил: – Может, махнем разом на склад, а? Посадим всех на броню и ходу.

– Надо сначала выйти на проселок, да тачку нашу встретить, – отозвался сухо Закомолдин и тут же сам себя одернул за излишнюю в данной ситуации резкость.

– Выйдем! – уверенно произнес Шургалов и, как бы излучая в темноте вокруг себя токи бодрости, закончил фразой, вычитанной в какой-то книге: – Главный праздник нас ждет впереди!

Как бы в подтверждение слов Шургалова, впереди и чуть сбоку донеслась трель соловья. Закомолдин повеселел. Сигналили разведчики. Дорога близко, танк на месте.

– Может, махнем все разом? – снова предложил Шургалов.

Закомолдин заколебался. Предложение заманчивое, но от него он отказался еще днем, когда рассматривал немецкий склад и подступы к нему. Потому и сейчас ответил отрицательно и добавил:

– Не зарывайтесь! Сначала нагрузитесь, а потом, отходя, жгите и подрывайте.

– Лады, – как-то вяло согласился старший сержант и, думая о чем-то своем, поспешил к танку.

Танк стоял темной железной громадиной, такой родной и желанный. Бойцы сразу его обступили, тихо выражая свою радость. Группа захвата тут же расположилась на прохладной, влажной от дождя, броне.

Вдруг неожиданно где-то неподалеку бабахнул винтовочный выстрел. Все замерли, вслушиваясь. Все так же монотонно шумели вершины деревьев, больше никаких звуков, словно никого и ничего нет поблизости. Тревожное предчувствие, отпустившее было Закомолдина, снова навалилось глухой волной. Лейтенант рывком поднес к глазам руку с часами. Услышал, как они живо и радостно тикали, сияя фосфоресцирующим циферблатом и стрелками. Было без двух минут десять. Мысленно он находился там, с Неклюдовым. Почему начали раньше условленного времени? Сами пошли, не вытерпев, или напоролись?

Через несколько секунд, оставляя оранжевый след на синем фоне неба, шипя взлетели верх одна за другой три ракеты и, вспыхнув, зависли над лесом, заливая все вокруг ярким светом. А вслед за ракетами густым, пронзительным треском, многократно повторяемым лесным эхом, раздались автоматные очереди.

– Наши задействовали! – выдохнул Шургалов и со злой радостью хлопнул панибратски Закомолдина по плечу: – И мы поехали, лейтенант!

Вскочил на танк и крикнул водителю:

– Жми на полную!

Закомолдин поежился. Ему претила подобная панибратчина. Он командир и не терпел такого отношения между подчиненными и вышестоящими. Надо будет при случае напомнить Шургалову.

Мотор нудно завывал, но почему-то не заводился. Раз за разом Батюк нажимал стартер и включал зажигание, пока наконец враз оживший мотор гулко и весело не затарахтел.

– Поехали!

Танк, сорвавшись с места, рванулся по посветлевшей дороге, стиснутой с обеих сторон лесом туда, где взлетали вверх и зависали ракеты, где грохотали винтовочные выстрелы и выпускали длинные очереди пулеметы и автоматы.

А здесь их осталось трое. Вместе с Закомолдиным находился пулеметчик Ляхонович и Силиков. Вот и вся группа прикрытия. На какое-то мгновение Закомолдин пожалел, что они не поехали вместе со всеми, а остались тут. Но только на какое-то мгновение. Командирская закваска, заложенная в стенах училища, взяла верх. Ориентируясь в блеклом свете зависших в небе ракет, который доходил и сюда, Закомолдин быстро нашел нужный ему поворот дороги и расположил свою группу на небольшом пригорке. Ляхонович с ручным пулеметом, у Силикова и Закомолдина немецкие автоматы и по паре гранат. У лейтенанта еще и личное оружие, пистолет.

– Наша задача, не подпустить ни одной машины к складу, – повторил Закомолдин то, что говорил не раз еще днем.

– Не пропустим, пока живы, – нарочито бодро отозвался Силиков, и по его голосу можно было догадаться, какие черные кошки скребутся у него в душе.

Потянулись тягучие минуты ожидания. Каждый смотрел вперед, на пустынную дорогу, которая ущельем уходила к шоссе, а всем существом прислушивался к тому, что делалось за спиной, на складе. Когда гулко и неожиданно близко ударил пулемет, а трассирующие пули веером взлетели над лесом, Закомолдин, а вместе с ним и бойцы, застыли в напряжении. Среди сухих щелчков выстрелов и автоматной дроби, пулеметной очереди донесся треск сломанного дерева.

– Свалили вышку! – облегченно выдохнул Ляхонович. – Наши ворвались на склад.

Грохот автоматной и пулеметной пальбы как-то сразу стих, так по мановению руки дирижера умолкает оркестр, перестали взлетать ракеты. Лишь доносились отдельные щелчки выстрелов.

– Охрану кокают! – сказал Силиков весело.

Вдруг произошло то, чего никто не предполагал. Ярчайшая вспышка гигантской молнии озарила на миг всю округу, бросая на пустую дорогу длинные резкие живые тени, и в следующее мгновение раздался такой громовой раскатистый взрыв, что, казалось, не выдержат ушные перепонки, и под ногами ходуном закачалась земля. Вслед за первым взрывом тут же снова мелькнула вспышка, и повторился еще более оглушительный взрыв, а за ним еще и еще, превращаясь в сплошной огнедышащий вулкан...

– Там... Там! – закричал Ляхонович, и его голос тонул в гудящем грохоте. – Боеприпасы!!! Склад боеприпасов!!!

У Закомолдина занемели пальцы, которыми он сжимал автомат. Не может быть! Но грохот бесконечных взрывов не оставлял никакого сомнения в том, что они просчитались... Это было так невероятно очевидным, что Закомолдину никак не хотелось в подобное верить. В его смятенном сознании возникла, застряв занозой, и никак не хотела уходить упрямая, колюче протестующая мысль, что произошло какое-то нелепое недоразумение, глупая ошибка, исправить которую уже никак не удастся. Ведь все можно было бы сотворить по-иному!

У него не хватало внутренних сил, чтобы осознать происшедшее и зло порадоваться своей удаче, тому, что им удалось вывести из строя крупный, тщательно замаскированный и строго охраняемый секретный склад взрывчатки и боеприпасов, даже не склад, а крупную перевалочную базу фронтового подчинения.

Он думал о своем промахе. Совершенно обессилев, Закомолдин привалился спиной к шершавому стволу сосны и спиной чувствовал, как дерево живо реагировало на гудящие взрывы и, в такт колебаниям земли, нервно вздрагивало всей своим существом.

Оставаться тут больше не имело никакого смысла. Закомолдин понимал, что вырваться из огня разрывов даже на танке вряд ли кому-нибудь удастся... Не было никакой надежды, что в живых останутся и бойцы, пошедшие с Неклюдовым. Кого же им теперь прикрывать?

А немцы несомненно вот-вот нагрянут. Их можно ждать с минуты на минуту. Стоит ли после всего случившегося вступать в бой, который уже не имеет смысла?

Закомолдин тронул за плечо Ляхоновича, застывшего в оцепенении, поманил Силикова и махнул рукой в сторону от дороги, в лес.

– Уходим!

Те безмолвно двинулись за командиром.

4

Шли быстро, местами, где позволяла тропа, переходили на бег. Закомолдин спешил. Делая крюк, он намеривался обойти стороной гигантский грохочущий костер, а потом углубиться в лесную чащу.

Когда на их пути попалась крохотная лесная речушка, вся заросшая колючими кустарниками и высокой травой, Закомолдин обрадовался ей. Он сам торопливо ступил на ее глинистое дно и властно приказал обоим бойцам, шагавшим по берегу:

– В речку быстро! Прячь следы!

Силиков последовал за лейтенантом. Он, бывалый пограничник, моментально понял своего командира и его приказ. Прятать следы нужно от специально тренированных псов. А немцы несомненно обшарят весь лес вокруг взорванного склада, пустят по следу собак. Встречаться с ними ему не хотелось. Об этом Силиков и крикнул оглохшему от взрывов Ляхоновичу, простому пехотинцу, далекому от подобных премудростей.

– Скорее лезь в воду! Путай след от ищеек!

Хлюпая по воде, которая порой захлестывала за голенищами сапог, неуверенно шагая по неровному дну, то твердому, то предательски вязкому, они прошли нeсколько километров. А потом, выбравшись на берег, снова совершили скоростной марш-бросок, продирались сквозь кусты, которые нежданно преграждали путь. Ветки цеплялись за одежду, хлестали по лицам.

– Скорей! Скорей! – торопил Закомолдин, спеша как можно дальше уйти от злополучного места. – Не отставать!

Звериная тропа, как нарочно, то возникала, то пропадала, и они в темноте ломились напрямую. Шли уже не один час. Спины взмокли, пот градом струился по лицам, и комарье роем носилось вокруг, безжалостно жаля в открытые места.

– Товарищ лейтенант, передых бы сделать... Хоть короткий! – тихо взмолился Ляхонович, держа на плече, как палку, свой ручной пулемет. – Все поджилки дрожат.

– Шевели ногами, втягивайся, – отозвался Закомолдин и посоветовал: – Дыши ровнее! Три шага вдох, три выдох...

– Да как тут дышать, когда воздуху не хватает... Вся грудь разрывается.

Силиков двигался молчком, но его прерывистое шумное дыхание показывало, что и он выбивался из сил. А Закомолдин боялся отдыха, боялся расхолодить себя и бойцов, потерять набранный темп. Летняя ночь коротка, а им надо как можно дальше уйти от взорванного немецкого склада, который остался далеко за спиной и все еще гулом разрывов напоминал о себе...

Глава одиннадцатая

1

Сержант Малыхин, подтянувшись десять раз подряд на руках, доставая каждый раз остреньким подбородком до железной перекладины, спрыгнул на песок. Оглядел свое отделение, усталых от бесконечных занятий солдат, которые еще не втянулись в жесткий ритм армейской жизни, их унылые лица и, гася в себе самом возникшую к ним жалость, выкрикнул привычно и резко:

– Справа по одному! Упражнение – подтягивание на руках!

Сержант, уперев руки в бока, следил за выполнением упражнения. Поджарый, невысокого роста, обнаженный по пояс, в брюках и кирзовых сапогах, как и остальные бойцы его отделения, он, казалось, ничем особенно не выделялся и не отличался от них, может быть, только был более темен загаром, чуть суше и жилистее, да лучше тренирован, поскольку служил не первый год и давно тянет, как сам любил говорить, «армейскую лямку» привычно и легко. И внешностью своей Малыхин ничем не примечателен. Белобрысый, с курносым носом, над которым под сводом русых, словно выгоревших на солнце бровей, то наивно восторженно, то остро весело, смотрят на окружающий мир, голубея родниковой чистотой, слегка округлые маленькие глаза. Ничего примечательного ни в портрете, ни в облике. Обыкновенный русский мужик, старательный и трудяга. Таких, как Малыхин, можно часто встретить в обширной среднерусской полосе в кабине кряхтящего трактора, на какой-нибудь косилке, под сломавшимся грузовиком или в гудящем цеху у немудреного токарного станка. В армии Малыхин служил, как привык с детства трудиться – добросовестно и от души. По своей простоте и наивности именно этого он требовал и от своих подчиненных, не давая им ни в чем поблажки. Раз положено – выполни!

– Рядовой Кирасов!

Кирасов – тридцатилетний электрик, отец двух девочек, жилистый и тощий, тело его еще не приобрело нужного защитного загара и, от нахлынувшего обилия солнечных лучей, пока лишь имело красный цвет, напоминая вареных раков, – вышел из строя и напрямик двинулся к перекладине.

– Отставить! – сержант Малыхин требовал четкого исполнения любой мелочи, а подход к спортивному снаряду мелочью не считался. – Ты не на прогулку в зверинец идешь, а начинаешь выполнять упражнение! Что за походка? Да и как направляешься к турнику?

– Не турник, а перекладина, – поправил сержанта Эдик Томашевский.

Он уже выполнил свой подход и, подтянувшись десять раз не хуже сержанта, стоял в строю и тихо переговаривался с Борисом Степановым.

– Рядовой Томашевский, разговорчики!

– Он же по существу, – поддержал друга Степанов.

– По существу я вот тебя снова заставлю подтягиваться, – незлобно пригрозил сержант и вцепился взглядом в Кирасова. – Начинай!

Кирасов, рубя шаг как на параде, четко выполнял поворот, подошел к перекладине и, застыв под ней, отчеканил:

– Рядовой Кирасов прибыл выполнять упражнение на турнике. Разрешите приступить?

– Приступайте.

Солдат чуть присел, спружинил ноги, прыжком вытянулся вверх и, вцепившись обеими руками «хватом спереди», повис длинной колбасой. Было видно, как на его спине натянулись веревками длинные мышцы. Кирасов пять раз подтянулся, а на шестом, как ни старался, весь напрягаясь и тужась, как ни тянул вверх подбородок, но осилить считанные сантиметры и дотянуться до нагретой железной трубы, укрепленной на двух вкопанных в землю столбах, так и не смог.

– Шесть, – выдохнул он, спрыгивая на песок.

– Не шесть, а пять, – уточнил сержант. – Только пять.

– Ну, пять с половиной, если уж точно говорить.

– Половинки не считаются, – сказал Малыхин и добавил: – Повторить упражнение!

– Есть, повторить упражнение, – уныло отозвался Кирасов.

На втором подходе он смог подтянуться лишь четыре раза. Да и то в последний, в четвертый, еле-еле достиг подбородком заветной трубы.

– Девять, – громко подсчитал Томашевскнй.

– Какие девять? – скривил губы сержант. – Всего четыре!

– Нет девять, – поддержал друга Степанов, – согласно законам арифметики.

– Какие еще тут законы? – недоуменно спросил сержант.

Он нахмурился, пытаясь понять, что они, эти острые на язык москвичи, вкладывают в слово «закон», имевшее для него, Малыхина, большое, можно сказать, магическое значение, поскольку при одном напоминании закона, он робел и тушевался, как перед старшим армейским начальством. Солдаты отделения притихли, ожидая развития событий.

– Самые главные, – отозвался тут же Томашевский, включившись в игру, с полслова понявший мысль Степанова, и наизусть произнес: – Согласно закону арифметических сложений простых цифр сумма их от перестановки слагаемых не изменяется.

– Что, что? – хмурился сержант.

– Сумма их, говорю, не меняется. – И пояснил сержанту, скрывая улыбку, на полном серьезе: – Пять плюс четыре будет в сумме составлять девять.

– Так то ж за два подхода! – нашелся сержант. – За два! А по нормативу как?

– Там, в нормативах, на счет подходов ничего не сказано конкретно. Записано лишь так, – Эдик снова процитировал наизусть: – «Подтягивание на руках. Норматив десять подтягиваний».

– А у Кирасова сколь? А? Опять же ниже нормы?

– Пусть еще раз подтянется и будет норма, – примирительно сказал Степанов.

– Так это ж форменное нарушение!

– Не форменное, а формальное, – опять поправил сержанта Томашевский и, поняв, что переиграл, что сержант сейчас может взорваться и заставить всех отжиматься на руках под его команду, с самым наивным видом спросил: – Разрешите задать один вопрос?

– Только по существу!

– По самому что ни есть существу, – сказал Томашевский в тон сержанту и спросил. – А как понимать в нашей данной обстановке боевую взаимовыручку?

Боевая взаимовыручка – любимый конек молодого лейтенанта Потанина, и сержант, полностью согласный со своим командиром, всячески ее насаждал.

– Боевая выручка есть главный фундамент красноармейской спаянности, основная отличительная особенность нашей первой в мире рабоче-крестьянской Красной Армии, когда каждый ее сознательный боец действует по главному пролетарскому принципу – один за всех и все за одного, – лихо и без запинки, словно это его собственные мысли, отчеканил Малыхин, повторяя слово в слово изречение своего лейтенанта, и далее пояснил, что боевая взаимовыручка состоит в том, что каждый боец должен знать и уметь выполнять обязанности своего соседа и товарища, чтобы в бою, если тот скажется раненым или будет выбит из строя, – он так и говорил «выбит из строя», а не просто «убит», – заменить его и продолжать поражать противника.

– Боевая взаимовыручка, значит, заключается в том, что один боец выполняет свои обязанности и своего товарища, – сказал Томашевский, упрощая содержание понятия.

– Именно, свои и своего товарища, – механически поддакнул Малыхин, смутно подозревая какой-то подвох, ибо рядовой Томашевский всегда что-нибудь каверзное придумывает.

– Тогда пусть рядовой Степанов и проявит эту взаимовыручку к рядовому Кирасову, – предложил Томашевский, – пусть подтянется на турнике и за себя и за Кирасова!

В строю захохотали. Все знали, что Степанов разносторонний спортсмен, перворазрядник, как лучший лыжник включен в состав сборной столицы, запросто справится с такой задачей. Сержант понял, что попался в сети, расставленные Томашевским, но вида не подал. Он ведь тоже лыком не шит! Не первый год служит и не таким рога обламывал. Потому он не стал возражать и согласился, но с добавкою:

– Хорошо! Пусть Степанов проявит взаимовыручку! Подтянется и за себя, и за своего выбитого из строя товарища. Как в бою, когда раздумывать некогда. Одним словом, за один подход к турнику!

– К перекладине, – снова поправил сержанта Томашевский, чертыхаясь про себя, потому как Малыхин все же обвел его вокруг пальца.

Рядом на самодельном стадионе отрабатывали различные упражнения другие подразделения. Одни отделения во главе со своими сержантами разучивали приемы рукопашного боя и старательно кололи штыками мешки, набитые соломой, другие занимались метанием гранат, прыжками в длину с разбега, прыгали через «козла», лазали вверх по канату и в противогазах преодолевали полосу препятствий. У каждого отделения были свои заботы и трудности. Солдатский день с подъема и до отбоя плотно насыщен разного рода занятиями и боевой учебой. Война требовала ускоренного обучения.

– Рядовой Степанов, выполняйте! – сержант самодовольно усмехнулся.

Наконец-то представился случай сбить, как он полагал, «рога» самому именитому солдату не только отделения, но и взвода, поставить его «на место», ибо авторитет и популярность спортсмена больно задевали его сержантское самолюбие и несколько нарушали сложившиеся в его сознании простые и четкие понятия: чем выше командирский чин, тем значительнее авторитет, и не может младший по званию быть авторитетнее своего старшего начальника.

Степанов подтягивался легко и красиво. Каждый свой подъем фиксировал над перекладиной не кончиком подбородка, как сержант, а подтягивался высоко, до груди. Со стороны могло показаться, что в руках у него спрятан какой-то заводной механизм, который плавно и ровно поднимал вверх его загорелое до бронзового отлива, послушное тренированное тело.

– Пятнадцать... семнадцать, – считали хором солдаты, восхищаясь и даже откровенно завидуя Борису. Но подъемы эти давались тому не легко. Лицо покраснело, мышцы, особенно на шее, вздулись, и жилы выделились темными толстыми шпагатами. Закусив губу, Борис напрягался что есть мочи.

– Восемнадцать!

Девятнадцатый давался с большим трудом. Но он его выполнил. Степанов опустился вниз и повис, расслабившись, сколько позволяло висячее положение, стараясь передохнуть и собраться с силами. Руки, казалось, одеревенели. Сделав пару глубоких вдохов и качнув телом, как бы, помогая рукам справиться с тяжестью, начал выжиматься.

– Давай, давай! – подбадривали его друзья.

– Жми, Боря!

И он жал, изо всех сил жал, тянулся вверх, к трубе, отполированной солдатскими ладонями, медленно, сантиметр за сантиметром приближаясь к заветной блестящей на солнце линии. Вот она на уровне лба, он даже коснулся ее, почувствовав кожей теплоту разогретого на солнце металла, стер капли пота, и они предательски скользнули вниз, по щекам, и неприятно защипали в глазах. Труба поползла мимо носа и пошла дальше, до рта, до шеи. Борис ткнулся подбородком вперед, прижался к трубе шеей и замер.

– Двадцать! – дружно выдохнули солдаты.

– Спасибо! – крикнул радостный Кирасов. – Выручил!

– Боря, полный порядок! – закричал Томашевский. – Рекорд!

Степанов с трудом разжал занемевшие пальцы и сразу скользнул вниз, на взрыхленный песок. Ноги привычно спружинили, и он выпрямился. Усталый, довольный сам собой, с радостным чувством исполненного долга.

– Порядок, – повторил вслед за Томашевским сержант и хмуро добавил командирским тоном: – А в свободный час рядовой Кирасов займется отработкой жима на турнике!

– На перекладине! – выкрикнул Томашевский. – На перекладине, товарищ сержант! И как прикажете после этого понимать теперь солдатскую взаимовыручку?

– Это нечестно! – раздались выкрики. – Не справедливо!

– Разговорчики в строю!

– Постой, постой, – Степанов, ничего не понимая, смотрел на младшего и прямого своего командира. – Я же только что за него норму выполнил?

– Да, ты, Степанов, исполнил свой солдатский долг и проявил боевую взаимовыручку, выполнил сполна норму рядового Кирасова. Это факт и все видели, – на лице сержанта не дрогнула ни одна черточка, оно стало непроницаемым, как стена. – А как в бою я могу положиться на рядового Кирасова? На Кирасова, ежели вдруг будет выбит из строи Степанов? А? Он и за себя-то не сможет, не то что за другого.

Суровая правота сквозила в его словах. Солдаты притихли. Спорить с сержантом было делом бесполезным.

– Отделение, равняйсь! Смирно! Что у нас дальше по расписанию? – сержант вынул из кармана брюк сложенную тетрадку и, развернув ее, прочел:– Отработка приемов рукопашного боя. Защита саперной лопаткой от штыковых ударов врага.

Саперных лопаток было всего пять штук, а винтовки – деревянные, грубо струганные болванки. Но сержант знал свое дело основательно. Разбил солдат по парам. Одни атаковали, а другие защищались саперной лопаткой. У Малыхина приемы выходили четко и гладко. Отбив лопаткой удар штыка, сержант делал стремительный шаг вперед и наносил, имитируя, удар ребром лопатки по шее противника. Этот прием Борису показался знакомым. Он напоминал боксерский прием: отбив ребром ладони раскрытой перчаткой прямого в лицо и, с шагом вперед, нанесение бокового в голову. Борис улыбнулся, вспомнив занятие в боксерской секции, тренера Булычева и своего друга Сергея Закомолдина, как они, наскакивая друг на друга, словно молодые петушки, отрабатывали этот самый прием защиты и атаки. Где сейчас Серега? Жив ли он? Вести с фронта приходят самые неутешительные...

– Борис, держись! – Томашевский энергично провел выпад вперед, тыкая прямо в лицо дулом деревянной винтовки.

Степанов, с поворотом тела, ребром лопатки стукнул по направленному ему в голову стволу, отбил его в сторону, да так резко, что выбил оружие из рук соперника. Винтовка отлетела и упала в вытоптанную траву.

– Сдурел, что ли? – обиделся Эдик. – Сила есть, ума не надо?

– Я ж как в бою.

– Вот именно, как! Думать надо!

– Там думать некогда.

– Ну там и лупи на полную силу. А на мне зачем злость срываешь?

– Какую злость? – удивился Борис.

– Не понимаешь, что ли? Не соображаешь? – Томашевский постучал костяшками пальцев себе по лбу. – Побереги ее для фрицев.

– Рядовой Степанов! Рядовой Томашевский! Почему не работаете? – сержант, казалось, видел и спиной.

Томашевский поднял свою винтовку. Посмотрел на солнце, которое зависло над стадионом и никак не желало опускаться, заливая все вокруг знойными лучами. День продолжался бесконечно. Нудно звенели комары, слышались возгласы солдат, удары лопаток о деревянные стволы. Смахнув капельки пота с подбородка краем ладошки, Томашевский взял свое оружие на изготовку.

– Начали, что ль?

– Нападай! – улыбнулся устало Борис и, работая в полсилы лопаткой, спросил: – Ты тоже письмо получил? Что пишут?

– В Москве карточки ввели, – сообщил Томашевский. – На хлеб и другие продукты. Я же говорил. А на стадионе «Динамо» сортируют какую-то особую воинскую группу, принимают только спортсменов. Для работы по спецзаданию, возможно в тылу врага.

В голосе его звучала откровенная зависть. Борис и сам давно думал о том, что они «влопались» и на фронт скоро не попадут.

– У нас тоже своя, особая, секретная, – усмехнулся Степанов и повертел в руках саперную лопатку. – С новейшим вооружением!

Солдаты многого не знали. Да не только солдаты, а и их прямые командиры. Многие из них, в том числе и сержант Малыхин – классный артиллерист, командир орудия, чей бывший боевой расчет считался лучшим в том полку, где он недавно служил, и молодой лейтенант Потанин, тоже артиллерист, писали рапорты с категоричной просьбой направить их на фронт, использовать, как писал Малыхин, «по прямому назначению».

Командир учебного подразделения полковник Егоров, еще недавно командовавший полком, воевавший на финском фронте, громивший своими пушками, выведя их под огнем на прямую наводку, бронеколпаки и мощные огневые точки знаменитой финской линии Маннергейма, складывал эти рапорты в особую папку и строго говорил одно:

– Разберемся. Продолжайте исполнять свои обязанности.

Полковник Егоров и сам рвался на фронт. Он был недоволен своим назначением в особо секретное учебное подразделение, в котором должны, как записано в приказе, «ускоренными темпами обучать боевые расчеты владеть новым артиллерийским орудием». Но пока никаких дальнейших разъяснений не поступало. Нет ни учебных планов, ни инструкций. Нет даже главного: простого описания штатного расписания самого низшего звена, прислуги орудия, не говоря уже о батареях и дивизионах. Сколько солдат и какой специальности – подносчиков, заряжающих, наводчиков – необходимо подготовить, обучить для обслуживания секретного оружия? Из кого составят боевые расчеты? Полковник Егоров пока сам знал лишь одно – новое оружие установлено на грузовиках, передвигается своим ходом.

Он видел это оружие. Правда, издали. Оно не произвело на него, кадрового артиллериста, никакого впечатления. Скорее вызвало разочарование. Пушка не пушка, миномет не миномет. Ни привычного ствола, ни замка... Все было в том оружии странным, каким-то диким и неясным. Полковник так тогда недоуменно и подумал «диким и неясным». Внешний вид не производил эффекта. Металлическая этажерка на колесах, да и только, которая, как ему казалось, к истинной артиллерии никакого отношения и не имела. Офицеры, его друзья из главного артиллерийского управления, даже толком не могли пояснить ему самое простое – какая система, какой калибр, не говоря уже о том, как она ведет огонь и какова дальность поражения... Он знал лишь одно – это оружие проходит испытания на фронте и, в случае успеха, станут спешно формировать отдельные батареи и дивизионы, к чему он, полковник Егоров, и должен готовиться.

3

Спокоен и величав лес под Можайском. Высоко в небо поднялись кроны деревьев. Брошенная дорога, пробегая через небольшую поляну, густо заросла светлой травкой, чем-то похожей издали на зеленый пух. Заячья капуста, мелкая на вид травка, чтоб больше питаться солнечным теплом и светом, взобралась на старый пень и там призывно зеленела. А в кустах можжевельника, неопрятных и корявых, стрелками проросли медуницы и, выбравшись к солнцу, дружно расцвели, отчего казалось, что цветут сами кусты. Чуть в стороне, словно высовываясь из гущи леса на полянку, стояла молодая липа и буйно цвела. Пахло хвоей, сосновой смолой и густым липовым медом. Нудно звенели комары, темными стрелами проносились шмели и пчелы.

В тени деревьев, соблюдая маскировку, стояли грузовики и боевые установки, крытые брезентом. Колонна продвигалась ночью, а с рассветом останавливалась и пряталась в лесу, в заранее облюбованном разведчиками глухом месте.

Солдаты батареи, подобранные из числа самых опытных артиллеристов, понятия не имели, что из себя представляет их автоколонна, что они везут с собой под чехлами на грузовиках. Они радовались лишь одному – едут на фронт! И когда на первой дневке, укрывшись в лесу около Минского шоссе, сняли брезент с боевой установки и показали ее солдатам, то многие из них были откровенно разочарованы. Одни недоуменно пожимали плечами, другие довольно-таки пренебрежительно высказывали свое отношение, разглядывая странные и никогда еще не виданные ими конструкции из металла:

– Какая же это артиллерия? Ни ствола, ни замка...

– Железная тачка на колесах, а не пушка!

– Не орудие, а пугало огородное!

– Слушай, Сергеич, ты мужик серьезный, – обратился к Закомолдину, который помогал конструктору Попову снимать брезент с установки, шофер Иван Нестеров, служивший в артиллерии. – Может быть, ты тоже станешь уверять, что из этой этажерки стрелять можно.

– Еще как! – не задумываясь, ответил Закомолдин.

Многие солдаты, услыхав его слова, засмеялись.

– Не заливай, товарищ!

– Тут дурных нема!

Молча их слушал командир батареи капитан Флеров и хмурился. К боевой машине подошел подполковник Кривошапов. Многие знали его крутой нрав, непреклонный характер, железную выдержку и требовательность. На учениях – а подполковник обычно выступал в роли проверяющего, представляя Главное артиллерийское управление, – никому не давал он никаких поблажек, пресекал любые, даже самые мелкие попустительства, от его придирчивого взгляда не ускользали ничтожные упущения. Он был крупным специалистом в артиллерийском деле и мог на любом уровне – от солдата до командира полка – не только указать на ошибки и упущения, но тут же и сам встать к орудию или, приняв на себя командование, показать на практике, как надо правильно выполнять то или иное действие, подавать команду, располагать дивизион, батарею и вести огонь.

Бойцы и командиры смотрели на подполковника и, естественно, ждали его реакции, его улыбки, реплики. Не мог же и он всерьез принимать эти рельсы на колесах за артиллерию!

Но Кривошапов, к удивлению многих, даже краем губ не улыбнулся. Он внимательно оглядел столпившихся вокруг грузовика бойцов, и те под его пристальным взглядом как-то сразу поумерили свой пыл.

– Все высказались? – спросил Кривошапов, и в его голосе не было и намека на веселый тон.

Бойцы разом притихли.

– Вроде так, товарищ подполковник, – ответил за всех Иван Гаврилов, бывалый воин, воевавший с белофиннами, освобождавший Западную Белоруссию.

– Тогда начнем первое занятие, – сказал Кривошапов и повелел всем рассаживаться на краю поляны. – Будем знакомиться с материальной частью нового оружия, узнаем, с какой стороны заряжать его и как вести стрельбу. Ставлю вас в известность, что Верховное командование доверило нам секретное оружие, такого нет ни у фашистов, ни в каких-либо других армиях мира. Более подробно о новом оружии вам расскажет майор товарищ Попов.

Капитан Флеров увидел, что многие достали блокноты, тетради, развернули планшеты, строго приказал:

– Карандаши и ручки спрятать! Ничего не записывать! Слушать внимательно и запоминать.

Попов вошел в круг и встал рядом с боевой машиной. Он остро ощутил на себе пристально пытливые и откровенно настороженные взгляды бойцов, бывалых артиллеристов, привыкших к традиционным орудиям, овладевшим в совершенстве сложными навыками ведения огня из ствольной артиллерии, и понял всю важность, всю значимость момента. Александр Сергеевич даже чуть растерялся. До сих пор ему и его коллегам приходилось вести научные споры, доказывать и отстаивать это коллективное детище института, эту боевую установку перед учеными-теоретиками, крупными специалистами, в том числе и военными, которые хорошо разбирались и в теории, и в терминологии и формулах. А тут перед ним сидят солдаты и командиры, далекие от науки, артиллеристы-практики, мастера своего дела, но совершенно не подготовленные и явно не разбирающиеся в ракетном деле. Но именно им, этим бойцам первой экспериментальной батареи, и предстоит в ближайшие дни провести испытание в боевой обстановке, провести первые залпы не по мишеням, а по целям, по врагу, и он, конструктор, должен сейчас так доступно им все объяснить, так рассказать простыми доходчивыми словами, чтобы они не только поняли принцип работы реактивной установки, но и захотели овладеть навыками стрельбы, а главное – поверили сердцами в установку, в ее огневую мощь.

– Давайте начнем знакомиться с этой боевой машиной, которая носит сокращенное название БМ 132—16. Это обозначает, если расшифровать буквы и цифры, следующее: боевая машина, калибр сто тридцать два миллиметра, шестнадцатизарядная. Что же представляет собой наше новое отечественное оружие? Из каких слагаемых состоит его сила? – начал Александр Сергеевич и, протянув руку в сторону установки, продолжил. – Перед вами принципиально новый вид оружия, которого на сегодняшний день нет ни в одной армии мира. Посмотрите на эти пятиметровые направляющие, которые кто-то из вас назвал «рельсами». Это, выражаясь вашим, артиллерийским, языком, и есть стволы. К ним крепятся снаряды, но не простые, а специальные, реактивные. Снаряды имеют, как я уже сказал, калибр сто тридцать два миллиметра, а вес каждого более сорока килограммов. Вы, артиллеристы, хорошо понимаете, какую грозную мощь несет в себе каждый такой снаряд. А их на одну установку крепится сразу шестнадцать штук! Представьте себе шестнадцать тяжелых орудий, которые одновременно дают залп. Но для перемещения такого числа обычных орудий с одной огневой позиции на другую требуется немало и сил и времени. А наша боевая машина представляет собой все эти шестнадцать орудий, вместе взятые и смонтированные на одной грузовой машине, для которой сменить огневую позицию не представляет большого труда.

Конструктор Попов простыми словами рассказал об устройстве боевой установки, ее основных составных частях, принципе крепления снарядов, системе электрозажигания и ведении огня. Попова сменил капитан Шитов. Он вкратце поведал о том, чем реактивные снаряды отличаются от обычных, как они стартуют, какова их дальность полета...

Артиллеристы слушали внимательно, доводы конструкторов были убедительны, но все же как-то не верилось, что с этих «рельс» можно вести такой плотный огонь, новое орудие таило в себе много необычного, странного и пока не очень понятного.

– После теоретических лекций приступим к практическим занятиям, – сказал командир батареи, когда выступили оба конструкторa. – Будем учиться заряжать установки, наводить направляющую на цель, включать зажигание.

– Вопрос можно задать, товарищ капитан? – встал сержант Валентин Овсов, крепко сбитый, рослый, плечистый, со значком ГТО.

– Пожалуйста.

– Учебные, тренировочные то есть, стрельбы проводить будем?

– Нет, учебных стрельб не будет, – ответил Флеров и добавил: – Первый залп дадим по врагам!

В тот же день, вечером, головная легковая машина вдруг свернула с шоссе, а за нею потянулась вся автоколонна. По знакомой каждому москвичу, да и не только москвичу, асфальтированной дороге, миновав лесок и селение, выехали на знаменитое Бородинское поле и там остановились.

Далеко на западе, за дальним темным лесом полыхал вечерний закат, край солнца еще виднелся над горизонтом, и его лучи ложились багрово-золотыми отблесками на величественные памятники, воздвигнутые в честь полков и героев великой битвы. Просторное, священное для каждого россиянина поле в эти закатные часы оживало, в воздухе веяло дневной теплотой, и природа вокруг хранила величавое спокойствие. По низинам стлался легкий туман, и казался он не туманом, а серым пороховым дымом, который окутывал неприступные флеши и редуты прославленных батарей.

Воины, выйдя из машин, выстроились возле главного памятника величественного мемориала. Темнели стволы старых пушек, а на остроконечных вершинах каменных стен в закатных лучах горели огнем двуглавые орлы и символы воинских, частей. Выстроились, строго соблюдая равнение, правнуки тех, кто в прошлом веке отстаивал в гигантской битве с иноземцами свободу и независимость России.

Константин Закомолдин, как многие москвичи, не раз бывал на Бородинском поле. Вспомнил, как недавно, с женой и сыном (Сергей уже был курсантом пограничного училища) они выезжали сюда на экскурсию и целый день ходили по священной земле, от памятника к памятнику, мысленно переносились в далекое прошлое, понимая сердцем отчаянность и решительность воинов русской армии, вставших грудью за родную землю, за родную Москву. Мог ли он тогда предположить, что скоро наступит и их черед вставать на защиту Родины?

Прозвучали команды, и строй застыл в строгом молчании.

В центр вышли командиры. В наступившей тишине отчетливо зазвучали слова клятвы, которую зачитывал капитан Иван Флеров:

– Мы, бойцы, командиры и политработники отдельной артиллерийской батареи, на этой священной для каждого советского человека земле даем торжественное обещание и клянемся, что не пожалеем сил, своей крови, а если и потребуется и жизни, чтобы полностью выполнить приказ Главного Командования...

– «Клянемся, что не пожалеем сил, своей крови, а если потребуется и жизни, чтобы полностью выполнить приказ Главного Командования!» – хором, дружным и единым, повторяли вслед за командиром каждую фразу бойцы.

– Клянемся, что никогда и никому не отдадим секретное орудие, вверенное нам Социалистической Родиной! – читал текст капитан Флеров, и голос его звенел металлом, как натянутая струна.

– Клянемся! – дружно вторили артиллеристы.

И вторя бойцам, многоголосо и величаво, отзываясь в дальних и ближних перелесках, повторяло слова клятвы чуткое эхо. Закомолдину казалось, что то звучали голоса тех, кто сражался на этой земле в той великой битве, что они перекликаются с голосами правнуков, которые с оружием в руках ведут неравный бой с немецкими захватчиками, повторяя слова клятвы на разные лады:

– Клянемся!.. Клянемся!.. Клянемся!..

А на следующее утро третьего июля, в глухом лесу, где расположились на дневку, услышали по радио выступление председателя Государственного Комитета Обороны И.В. Сталина, который по поручению Центрального Комитета партии и Советского правительства обращался к народу. Флеров приказал включить громкость на полную мощность. К штабной машине поспешили бойцы. Голос у вождя был необычно взволнованным, как у человека, познавшего вдруг всю тяжесть внезапного горя, и в то же время привычно ровным, внутренне уверенным, каждое слово Сталин выговаривал четко, ясно, с легким кавказским акцентом, таким знакомым и близким. Особенно трогали за сердце его слова:

– Братья и сестры! К вам обращаюсь я...

Было слышно, как Сталин наливал из графина в стакан воду и, отхлебнув ее, продолжал свое обращение.

Многие записали слова речи. Каждый, слушая вождя, может быть, впервые со всей ясностью понимал, какая грозная опасность нависла над страной.

4

Летняя ночь коротка. Не успеет на одном краю неба погаснуть закат, как на другом, на востоке, уже алеет утренняя зорька, возвещая начало нового дня. Всего несколько часов желанной темноты, так нужных Кривошапову и Флерову, которые уводили автоколонну все дальше и дальше на запад.

Под Вязьмою видели самоотверженную работу москвичей. Тысячи и тысячи девушек и подростков, женщин и мужчин, не способных к строевой службе, вручную, лопатами, ломами, кирками долбили землю, выносили ее на носилках и сооружали длинные противотанковые рвы, доты, узлы обороны. Работали днем и ночью. В одном месте даже играл духовой оркестр, музыкой бравого марша подбадривая землекопов. Ветер трепетал алые полотнища, на которых белели призывные слова: «защитим родную столицу», «выроем могилу Гитлеру». За Вязьмой, в сумраке наступающего дня увидели первые воронки, обгорелые, исковерканные кузова автомашин, столкнутые с проезжей части на обочину. Бойцы попритихли, тревожно всматриваясь в обгорелые останки. А под Смоленском стали чаще попадаться разбитые и обгорелые грузовики, искореженные танки, пушки...

– Теперь гляди в оба, Иван, – произнес шофер Иван Нестеров скорее сам себе, чем сидевшему рядом в кабине Закомолдину, – входим в зону действия вражеской авиации, или, попросту говоря, бомбежки.

– Да, радости мало попадаться им на глаза, – сказал Закомолдин, имея в виду гитлеровских летчиков. – Колонна у нас, дай бог! Что круг колбасы для кота.

– Что колонна! Мне в Москве бывалые ребята, вернувшиеся с фронта за грузом, рассказывали, что немецкие самолеты гоняются за каждой одиночной машиной.

– Не может быть, – не поверил Закомолдин.

– Ребята не врали, я их давно знаю, шоферят по десятку лет. Немец, говорят, техникой давит. Танками и самолетами. Настругали, гады фашистские, свою технику, пока мы чухались, да к миру призывали, вот теперь и прут. Но мы их остановим, Сергеич, дай только срок!

– Факт, что остановим. Только вопрос – где, на каком рубеже, и когда?

– Пока вот уже четыреста десять километров от матушки столицы отмахали, – сказал Нестеров, кивнув в сторону километрового столба, мимо которого проехали.

– Скорее бы к лесу добраться, что впереди темнеет, а то тут мы на открытом поле, как на ладошке, со всех сторон видны, – вслух подумал Закомолдин.

– Доберемся, Сергеич, и вздремнем минут шестьсот.

– Шестьсот не дадут, триста хватило бы с гаком.

Едва добрались к лесу и въехали в него, как у моста через небольшую речушку, головную, машину остановил военный патруль. Молоденький лейтенант, усталый, охрипший от ругани и пререканий, в запыленном мундире, с алой повязкой на рукаве, даже слушать не стал ни Флерова, ни Кривошапова и категорическим тоном потребовал срочно рассредоточиться, укрыться в лесу и уступить дорогу танкам, которые своим ходом двигались к фронту.

– Мне некогда разбираться, что у вас за батарея, особая или отдельная! У меня приказ штаба фронта – пропускать в первую очередь танковую колонну, и я его выполняю!

Пришлось подчиниться. Решили стать на дневку, пока окончательно не рассвело. Начали успешно рассредоточиваться. Четыре боевых машины расположились по одну сторону шоссе, отъехав от него сколько позволяла лесная тропа, три другие и гаубица – по другую. Поровну, на две группы, разбили и остальные автомашины.

Едва освободили проезжую часть, как показалась танковая колонна. Грохоча и лязгая, натужно гудя моторами, в облаке пыли она двигалась гигантской стальной гусеницей, тяжелой и грозной.

Танки шли на полной скорости, один за другим, соблюдая дистанцию, задрав кверху длинные стволы пушек, чем-то похожие на хоботы слонов, и земля натужно дрожала под их тяжестью.

После короткого отдыха на дневном привале началась обычная работа. Водители осматривали свои машины, заглядывали в моторы, заправлялись горючим. Повара готовили обед на полевой кухне. А расчеты боевых машин хлопотали около установок. В каждый расчет входил командир, наводчик, пять заряжающих и подносчиков.

Сняв чехлы, бойцы учились выполнять команды, подносить снаряды, заряжать установки, прицеливаться, выносить и устанавливать пульт управления. На каждой машине стояли артиллерийские прицелы – единственный прибор, оставшийся от прежней артиллерии. Он вселял уверенность, поскольку был привычным и понятным, что стрельбы пройдут гладко и точно.

Конструктор, военный инженер Шитов, подготовил исходные данные для стрельбы ракетами, произведя перерасчет артиллерийских таблиц. Эти таблицы вручную размножили в семи экземплярах и дали каждому командиру боевой машины.

У гаубицы был свой боевой расчет, и солдаты-пушкари снисходительно поглядывали на новоявленных ракетчиков. Командир орудия, сержант с пышными пшеничными усами, самодовольно посмеивался и приговаривал:

– Еще не знаем, что там у вас получится и куды полетят ракеты, а наша старушка-гаубица не подкачает!

Вдруг послышался незнакомый, прерывистый гул самолета, который быстро нарастал.

– Воздух! – раздалась команда дежурных. – Воздух!

Над лесом, медленно снижаясь, закружил немецкий самолет. Воины батареи впервые видели вражескую крылатую машину. Они еще не знали, что это самолет-разведчик, что он с высоты высматривает цели. Кто-то из бойцов не удержался и начал стрелять по самолету из винтовки. Дурной пример оказался заразительным. Многим захотелось проявить геройство, сбить вражескую птицу. Защелкали винтовочные выстрелы, хлестнули в небо автоматными очередями. Кто-то радостно закричал:

– Подбили! Подбили!

Самолет, выпуская тонкую струйку дымка, может быть, даже специально газанув, пошел на новый заход.

– Прекратить! – кричал, матерясь, капитан Флеров. – Прекратить пальбу!

Он выбил из рук у одного солдата винтовку, вырвал у другого автомат. Бойцы недоуменно смотрели на рассерженного командира, не понимая причины его недовольства: они ж стреляли по немецкому самолету, а не по своему!

– Прекратить немедленно стрельбу!

Самолет, сделав круг над лесом, удалился. Бойцы с грустью смотрели ему в след, откровенно недоумевая и сожалея о том, что капитан не дал им сбить немца. Но они еще больше стали недоумевать, когда раздался тревожный сигнал горниста:

«По машинам! Выступаем!»

Чертыхаясь и плюясь, бойцы торопливо натягивали брезент, закрывали установки, шофера заводили моторы. Капитан Флеров приказал всей батареи сняться с дневки и срочно перебазироваться на новое место.

На шоссе не выезжали, двигались по заброшенной лесной дороге, не двигались, а плелись шагом. Но все же успели отъехать на несколько километров, когда с неба донесся гул моторов. Тройка легких бомбардировщиков закружила над тем местом, где еще недавно располагалась на дневку автоколонна, и самолеты по очереди пикировали вниз, прицельно сбрасывая бомбы... Только теперь стала понятна бойцам причина внезапного гнева капитана. Своими выстрелами они демаскировали дневку, подвергали опасности секретное оружие.

Флеров приказал выстроиться всей батарее. Молча прошелся вдоль строя, раз, другой. Все ждали грозы, виновные – наказания.

– На первый раз своей властью прощаю нарушителей, – произнес сухо и твердо. – Но в следующий раз каждый, кто осмелится нарушить приказ, пойдет под трибунал!

Глава двенадцатая

1

От лесного озера веяло прохладой. Сквозь стволы деревьев темная вода тускло отсвечивала и скорее напоминала по виду густую нефть, нежели привычную влагу. Далекие звезды отражались в глубине и тихо мерцали.

– Дошли, кажись, – сказал тихо Силиков, шагавший впереди.

– Людьми тут и не пахнет, – произнес Ляхонович, вслушиваясь в тишину, потом добавил: – Может, никто из наших из того пекла, кроме нас, и не вырвался. А задерживаться тут, лейтенант, очень даже опасно.

– Знаю, – ответил Закомолдин, думая о том, как и с какой стороны удобнее обойти озеро.

Силиков тем временем подошел к берегу, опустился на корточки, приложил ладони ко рту и закрякал селезнем. Он подавал условный сигнал, знакомый лишь пограничникам отряда, зная, что, если по близости есть свои, Неклюдов или кто другой из его группы наверняка отзовутся.

Тут же откуда-то справа ответно закрякала утка.

Силиков улыбнулся в темноте и по голосу угадал.

– Кажется, Чернов, товарищ лейтенант. Только он так хрипло крякает.

Силиков не ошибся. Треснула ветка, другая, с шумом раздвигая кусты, приблизилась тень. В темноте, напрягая зрение, бойцы узнали и Чернова. Тот был один.

– Ты что же прешь напролом? – встретил его сердитым вопросом Ляхонович. – А вдруг тут немцы, а не свои?

– Я вас давно заприметил, когда еще вы к озеру только подходили. Думал, что немцы, притаился. А Силиков как подал сигнал, сразу в душе потеплело, – в голосе Чернова звучало откровенное волнение. – Значит, думаю, подфартило, не один я в живых остался. Лейтенант с вами?

– С нами. Тут он.

– Вижу.

Громкий и резкий голос у Чернова, казалось, был слышен и на другом берегу. Ляхонович не удержался и шикнул на него:

– Не ори ты! Тише разве не можешь?

– Так я и так тихо говорю, – беззлобно отозвался Чернов.

Он подошел к Закомолдину. В темноте было видно, что одежда на пограничнике порвана во многих местах, словно его покрутили через гигантскую мясорубку, и был он без оружия. Даже не верилось, что этот исполнительный и дисциплинированный боец, трудолюбивый стойкий воин вдруг сможет оказаться без своего оружия. Бросил он его или потерял?

– Где остальные? – в упор спросил Закомолдин, стараясь побороть в себе вспыхнувшую неприязнь к этому человеку.

– Нет никого больше, – тихо и виновато ответил тот.

– И сержанта?

– И его тоже...

Закомолдин помнил, как сержант Неклюдов именно его, Чернова, назвал одним из первых кандидатов в свою группу, обещая устроить «тарарам на всю округу». И действительно они его устроили. Ценой своей жизни. Кто бы мог об этом заранее предположить? Закомолдин даже не попрощался с Неклюдовым, не сказал ни слова напутствия, лишь проводил долгим взглядом. Они ушли в ночь, к складу, уверенные в своей удаче, даже и не подозревая, что идут к своей смерти, что она уже касалась их мрачной тенью.

И все же Закомолдин никак не хотел верить в гибель Неклюдова, всем существом противился такой жуткой несправедливости, хотя за эти недели он хорошо успел узнать, что война беспощадна ко всякому, что она удивительно слепа к людям, изменчиво капризна и не всегда по заслугам распоряжается человеческими судьбами. Горечь от этой, казалось ему, нелепой утраты не давала покоя и щемящей болью проникала в глубину сердца, заставляя опять и опять сопоставлять и прокручивать в памяти прожитые часы, ища крохотные зацепки, дававшие возможность воспротивиться коварным силам обстоятельств, и он не находил их. Уничтожение склада не радовало. Стольких хороших людей лейтенант уже потерял навсегда за это короткое время войны; казалось, что мог бы и свыкнуться с потерями и их неизбежностью, но вот привыкнуть-то он никак и не мог, не получалось такое привыкание, поскольку оно было противоестественно всему его человеческому существу.

– В последний момент сержант передумал и никому не дал кусачек, решил пойти первым. Он еще сказал, что лучше его никто из нас проволоку не пройдет, а он сделает проходы тихо и чисто, – рассказывал Чернов, шагая рядом с Закомолдиным. – А меня оставил в хвосте, чтоб прикрыл их огнем, в случае чего...

Сам Чернов устроился в кустах на краю оврага, что пролегал вдоль колючей проволоки. Он видел, как мелькнули две тени и скрылись в кустарнике. Потом чутким ухом пограничника, привыкшего находиться в засаде и слушать ночь, уловил легкие, еле слышные звуки и по ним определил, что пройдена первая линия колючей ограды, вторая, третья... Мысленно Чернов был с товарищами, представлял себе, как они проползли под проволокой, подбирались к складу, и откровенно им завидовал, поскольку изнывал от томления в груди, надсадного желания закурить, а там, за проволочной заградой, как ему казалось, нагромождены ящики с табаком и сигаретами.

Из ночной темноты Чернов вдруг услышал какой-то странный звук, короткий приглушенный вскрик. Мгновенно радостно подумал, что Неклюдов с напарником уложили часового. Но тут бешено залаяла собака, за ней вторая, донесся шум борьбы и, не успел Чернов что-либо подумать и оказать подмогу своим, как предательски бабахнул гулкий винтовочный выстрел. Сейчас же с вышки метнулся луч прожектора, за ним второй, прорезая желтым светом ночь. В темное небо, шипя змеями, взлетели ракеты, заливая все вокруг неестественно ярким холодным светом. А с вышки ударил очередью пулемет, ему вторил второй с другой вышки. Чернов видел, как трассирующие пули скрещивались в том месте, где должны были находиться Неклюдов с напарником.

Тогда Чернов стеганул из автомата по ближайшей вышке. Он открывался и, привлекая огонь на себя, надеялся помочь Неклюдову, прикрыть их отход. Чернов, меняя позиции, бил короткими очередями. С патронами было туго, всего два рожка, и он экономил. Он ждал развязки, ждал дальнейших событий. Шли томительные минуты, а в самом складе никаких звуков.

Ракеты одна за другой, фыркая и шипя, взлетали в небо и, зависая над лесом, озаряли всю местность. А там, где таилась база, было темно и тихо. Но вдруг глухо донесся желанный гул мотора, раздался громкий треск, и дальняя вышка исчезла. Погас прожектор, и перестал бить пулемет. Чернов с радостью понял, что Шургалов танком сбил ту вышку и ворвался на территорию склада. На какое-то мгновение и немцы опешили, перестали палить из пулеметов и автоматов. Только гулко бабахала танковая пушка.

Чернов вскочил, выбрался на край оврага, намериваясь бежать к складу. В свете горящих ракет думал быстро обнаружить проделанные Неклюдовым ходы. Все произошло в считанные мгновения. Не успел он встать и сделать шаг вперед, как ослепительная молния полоснула светом по глазам и тугая волна огненным жаром дохнула в лицо, вырвала из рук автомат, забивая дыхание, приподняла и швырнула его назад, к краю обрыва. Чернов смутно помнил, как он полетел в овраг, обдираясь телом о колючие кусты, как шлепнулся на дно, в илистую грязь речушки, а поверху, над оврагом, огненным смерчем проносились ударные волны, свистели осколки, срезая как бритвой стволы молодых деревьев и кустов, вырывая с корнями столетние великаны леса... Неимоверной силы взрыв потряс всю округу. Земля под ним заходила ходуном, словно пружинный матрац, и продолжала качаться в такт взрывов, которые следовали один за другим, сливаясь в один сплошной гул...

Чернов, придя в себя, проклиная злосчастный склад, оглохший и помятый, на четвереньках поспешил вдоль оврага, который освещался сполохами огня, прочь от злополучного места... Лишь одно было для него сейчас ясным и бесспорным, порождая радость и заглушая все другие чувства, – он уцелел, по странной случайности не очутился в огненном пекле взрывов, чудом спасся от верной гибели.

Перед самым рассветом, отмахав за ночь с десяток километров, Закомолдин со своими бойцами нежданно вышел на дорогу, которая прорезала лесной массив. Пограничники притаились за деревьями, всматриваясь и вслушиваясь. Дорога в этот ранний час была пуста. Но над нею витал, еще не развеянный, знакомый запах отработанного бензина и солярки. Совсем недавно по дороге двигались автомашины.

– Войска и технику, видать, по ней гонят, – сказал Силиков.

– Переходим? – спросил Ляхонович.

Закомолдин раскрыл планшет с немецкой картой, нашел дорогу. Она вела на восток, нанизывая на тонкую нить кругляшки населенных пунктов. А по ту сторону, севернее, расстилался крупный лесной массив, сплошное бездорожье, изрезанное речушками да пятнами крупных болот. Закомолдин подумал, что следует перейти дорогу и двигаться дальше на восток по той стороне, так будет более безопасно. Об этом он и сказал вслух.

Пригнувшись, словно их могли подсмотреть, они дружно перебежали дорогу и нырнули в кусты. Но не успели отойти от шоссейки, как в утренней тишине послышался ровный стрекот мотоцикла. Закомолдин, а вместе с ним и трое бойцов, остановились. Стрекот приближался.

– Везет нам, – тихо сказал Ляхонович и глянул на лейтенанта.

Тот молча кивнул.

Быстро вернулись назад и притаились в придорожных кустах. Ждать пришлось недолго. Вскоре мотор застрекотал близко и на пригорок выкатил мотоцикл с коляской. Гитлеровцев было трое. Они, видимо, эту дорогу считали безопасной, иначе не решились бы ехать такой малой группой.

Мчались на полной скорости. Тот, который находился в коляске, заинтересовал Закомолдина. Он увидел офицерские погоны.

– В коляске не трогать, берем живьем, – приказал Сергей, наводя автомат.

Три ствола выстрелили почти одновременно.

Мотоцикл по инерции прокатил еще несколько метров, вильнув, пошел боком и завалился в кювет, задрав вверх переднее колесо. Оно по инерции продолжало вращаться. Два немца не подавали признаков жизни. Они упали рядом со своей машиной. А третий, сидевший в коляске, пытался выбраться из-под мотоцикла.

Силиков и Ляхонович выскочили на дорогу и, наставив оружие, скомандовали:

– Хенде хох!

Немец послушно поднял руки. Фуражка слетела с его головы, и в утреннем свете было видно, как от страха перекосилось и вытянулось его узкое, чуть сплюснутое лицо и дрожала нижняя губа. Подталкивая в спину дулом автомата, повели пленного в лес.

Подбежал Чернов. Быстро обыскал немца, забрал пистолет. Потом пошарил в коляске мотоцикла, вынул портфель. Силиков тем временем оглядел убитых. Снял с них автоматы, забрал запасные рожки с патронами, документы, фляжки и длинные округлые, похожие на небольшие бидоны, металлические емкости, в которых гитлеровцы хранили свой «HЗ» – продовольственный запас.

– Убрать тела с дороги, – приказал Закомолдин, сам тем временем стал поднимать мотоцикл.

Чернов подхватил убитого за ноги, поволок сначала одного, а потом и второго подальше в лес. Вдвоем с Силиковым закидали их ветками.

– Уходим! – Закомолдин, держась за руль, повел мотоцикл по тропе в глубь чащи.

Немец, подталкиваемый в спину, шел молча и покорно.

– Давай, давай, Европа, топай!

Когда удалились от дороги на значительное расстояние и набрели на родник – крохотное, не больше метра в ширину, живое озерцо, из которого вытекал шустрый ручей, – решили сделать короткий привал.

– Товарищ лейтенант, последние патроны я высадил на дороге и мой пулемет с пустыми дисками, что простая дубина, – Ляхонович держал в руках РПД, с которым не расставался от самого Бреста, и с сожалением смотрел на него. – Что делать с ним? Может, бросить? У меня ж теперь немецкий шмайссер с тремя запасными рожками.

– Оружие не бросают, а прячут, – сказал Закомолдин, понимая, что таскать с собой по вражеским тылам тяжелый ручной пулемет, не имея к нему ни одного патрона, действительно бессмысленно, и добавил: – Или передают в надежные руки.

– Усек, – ответил Ляхонович, – в первом же хуторе найду кому доверить.

Чернов, с автоматом на груди, тем временем отвинчивал пробки в баклажках и, пробуя содержимое, плевался:

– Вода! Одна вода! От, гады, до чего ж додумались, а?

Силиков находился рядом с командиром и, положив руки на трофейный плоский автомат, не сводил глаз с немца. Тот сидел на траве, поджав ноги, подобострастно смотрел на Закомолдина и отвечал на его вопросы. Голубоглазый, светловолосый, гладковыбритый, лет двадцати пяти, не больше, чистенький, в добротном новеньком походном мундире, на груди, как свидетельство храбрости, висел железный крест. Погоны унтер-офицера.

– За что наградили? – спросил Закомолдин.

– За Варшаву, – охотно отвечал унтер-офицер, в душе радуясь тому, что русский попался вполне интеллигентный – офицер, знающий язык.

Он попросил, чтоб открыли портфель и вынули оттуда пакет с сургучами.

– Там важное сообщение из штаба армии, – пояснил унтер-офицер Закомолдину. – Я вез его в штаб двадцать четвертого механизированного корпуса, который расположился в городке Слуцке.

Слуцк находился на довольно приличном расстоянии от границы. Но после того, как Закомолдин узнал, что пал Минск, что в столице Белоруссии немцы, он уже ничему не удивлялся.

– Что за сообщение?

– Русские забросили крупный десант, – унтер-офицер рассказал, что в штабе армии очень обеспокоены этим десантом, его дерзкими нападениями и смелыми действиями в тылу немецких войск. Десантники переодеты в немецкую форму, хорошо владеют немецким оружием, у них даже есть немецкие танки. Они уничтожили группу офицеров-танкистов, вывели из строя важную переправу, сорвав стратегическую переброску войск, и сегодня ночью взорвали крупный склад, вернее, перевалочную базу боеприпасов и взрывчатки.

Закомолдин, слушая унтер-офицера, и сам было поверил тому, что где-то поблизости действуют наши десантники, но, когда тот упомянул про склад, удивленно хмыкнул. Так это ж его отряд немецкое армейское командование приняло за десант! И про танки, и про оружие, все точно. Надо об этом сейчас же сообщить бойцам, пусть и они узнают, как высоко оценили враги их боевые действия! Приняли за десантников!

– В том пакете сообщение о русских десантниках, – продолжал унтер-офицер, – примерные координаты их возможного расположения и приказ о том, что два пехотных полка и полевая жандармерия завтра проведут операцию по прочистке окружающего лесного массива и ликвидации русских.

– Когда начинается операция?

– Завтра в восемь ноль-ноль.

Закомолдин слушал унтер-офицера, думал о той опасности, которая грозит им, и понимал, что надо поскорее выбираться из этого опасного лесного района, уходить как можно дальше на восток.

Встречаться с армейскими подразделениями и полевой жандармерией ему не очень-то хотелось. Такая встреча ничего хорошего им не сулила. А еще Закомолдин прикидывал, что делать с пленным? Неужели вести с собой? Отпускать его опасно, он тут же приведет немцев, а убивать не поднималась рука. Унтер-офицер так доверительно заглядывал в глаза, так чистосердечно выкладывал важные сведения, словно давно жаждал выложить их русским.

Вдруг послышался грубый треск ломаемых ветвей, из-за деревьев и кустов дружно выскочили вооруженные люди, одетые в маскировочные комбинезоны, наставили винтовки и стволы автоматов:

– Сидеть и не двигаться! Хенде хох! Руки вверх!

Закомолдин и трое его бойцов не успели и глазом моргнуть, как были окружены. Как глупо попались!

– Бросай оружие! – последовала команда на родном русском языке с добавлением крепкого мата.

Эта грубая команда обрадовала Закомолдина. Сергей облегченно вздохнул: свои! Кто же еще может так матюкаться? Он попытался встать:

– Кто старший?

– Сидеть, гад! – дуло винтовки ткнулось ему в спину под лопатку. – Не рыпайся!

– Не тыкай лейтенанта! – зло крикнул Чернов.

– Заткнись и не дергайся, а то продырявлю!

В том, что это были свои, не оставалось никакого сомнения. Под маскировочными комбинезонами виднелась красноармейская форма: защитные гимнастерки, петлицы. На головах у многих – пилотки с красными звездочками. У двоих – фуражки, с теми же звездочками.

– Да вы что, ребята! – Ляхонович удивленно оглядывался на вооруженных людей. – Своих не признаете, что ли?

– Бросай оружие! – и снова приказ сопровождался матом. – Кому говорят!

Закомолдин первый кинул на траву трофейный автомат. Его примеру последовали остальные. Ляхонович бросил и ручной пулемет.

– Берите и его, только ни одного патрона, диски пустые...

– Гранаты? Пистолеты? – грубо командовал невысокого роста военный.

На алых петлицах пехотных войск Закомолдин увидел «шпалу», длинный красный прямоугольник, знак отличия капитана. Свои, выходит. У Сергея все внутри клокотало. Что ж они, в самом деле, слепые?

– Товарищ, капитан! – начал Закомолдин. – Тут недоразумение получается.

– Сидеть! Сдавай пистолет! Кому говорят?

Закомолдин вынул из кобуры свой ТТ и в сердцах швырнул его к ногам капитана.

– Вот мое личное оружие! – вывернул карманы. – Больше нет ничего.

Капитан, злорадно усмехнулся, крикнул пленному унтер-офицеру:

– А ты что? Ждешь особого приглашения?

– Он пленный, – пояснил Закомолдин. – Мы его разоружили.

– Еще на рассвете, товарищ капитан, мы на шоссейке вывели из строя мотоциклетку, двух ухлопали, а энтого в плен живьем взяли, – добавил Силиков и продолжал: – Мы пограничники! Семнадцатого краснознаменного! Вырвались из кольца!

– Склад с боеприпасами ночью подорвали, – не без гордости вставил Чернов.

– Молчать! – капитан, казалось, пропустил мимо ушей сказанное, уставился на унтер-офицера. – Где твое личное оружие? Сдать!

– Он по русски не тумкает, – засмеялся Чернов. – Это ж пленный немец!

Закомолдин спешно расстегнул нагрудный карман гимнастерки, вынул красную книжицу и протянул ее:

– Товарищ капитан, вот мое командирское удостоверение! Ознакомьтесь. Сверьте с фотокарточкой! Я лейтенант пограничных войск Закомолдин.

– Давай сюда, – капитан взял удостоверение и, криво усмехнувшись, пробежал глазами записи, бросил взгляд на Закомолдина и произнес, процедив сквозь зубы: – Чисто сработано! Почти как и наши.

– Да ты... Да вы? За кого принимаете? – задохнулся Закомолдин, обожженный страшной догадкой.

– За тех, кто вы и есть на самом деле. Нечего перед нами комедь ломать, – и капитан сказал, как отрезал: – За немецких диверсантов!

Закомолдин оторопел. Притихли разом и бойцы.

Если бы вдруг рядом раздался взрыв, загрохотал гром, забил фонтан из-под земли или образовалась под ногами гигантская трещина, обнажая глубокую пропасть, наверное, меньше бы они вызвали удивления и тревоги, чем оскорбительное подозрение капитана.

– А ху-ху не хо-хо! – ругнулся Ляхонович и сунул капитану свою красноармейскую книжку. – Протри зенки, прочитай, кто я!

Чернов и Силиков тоже вынули свои документы.

Документы у них отобрали. Капитан, даже не читая, сложил их и протянул рослому бойцу в фуражке:

– Старшина, спрячь-ка их, в штабе разберемся.

Дула винтовок и отечественных автоматов ППШ с круглыми дисками все так же сурово были направлены на Закомолдина и его бойцов. Дело приняло очень крутой поворот. Силиков тихо ругался. Ляхонович обомлел. Чернов звонко рассмеялся:

– Ну и даете!.. Ну и даете!..

– Заткнись! – оборвал его старшина. – А то прошью пулями!

Капитан прошелся по полянке. Невысокого роста, плотный, жесткие черты лица, светлые, чуть выцветшие глаза, смотрят прямо и строго.

– Свои? – передразнил он и, скривив губы, тронул носком сапога трофейные плоские автоматы. – А это что? Табельное оружие? Или мы тут ослепли? А это что? Тоже табельное красноармейское имущество? – он пнул немецкие пустые баклажки и круглые емкости с продуктами. – Кому мозги вправляете? А это что? Командирский планшет? – он указал на трофейный планшет, взятый у немецких танкистов. – И карта русская? Еще факты? Пожалуйста. Я пока не оглох, могу разобрать и отличить русскую речь от немецкой. Своими ушами слышал, как якшались любезно эти двое, эти ваши так называемые красные командиры! – И вдруг взорвался, переходя на крик: – Сволочи вы! Звери! Вот кто! Немецкие диверсанты, переодетые в нашу форму! Не будет вам никакой пощады!

2

Как не теснятся деревья, обступая дорогу, а все равно то там, то здесь мелькают в зеленой густоте светлые пятнышки, которые порождают в душе надежды на выход из этого темного и нудного царства глухого ельника и сосняка. Автоколонна двигалась всю ночь до самого рассвета, до момента, когда край солнца еще не поднялся над вершинами деревьев, но его лучи уже пронизали почти насквозь глухоту леса, и только тогда встала на дневку.

От дороги в лес далеко не углублялись, а расположились по обе ее стороны, наскоро замаскировав машины. В лесу было тихо и приятно, лишь издали доносилось какое-то глухое рокотание, словно где-то далеко бегают обутыми ногами по гулкой железной крыше. В этом неясном звуке слышалась тревога, и она невольно захватывала и волновала бойцов отдельной артиллерийской батареи. Каждый из них понимал, что там, впереди, где-то за краем леса с раннего утра уже начался бой, а может быть, он не затихал и всю ночь, просто они были еще далеко и в шуме своих моторов не улавливали посторонних звуков.

– Слышь? – спросил Закомолдина шофер Нестеров, помогая ему крепить в кабине своей боевой машины пульт управления стрельбой. – Кажись, где-то рядом?

Он не произнес слова «фронт» и «бой», поскольку и так все было понятно. Константин Сергеевич, завинчивая гайку, согласно кивнул:

– Близко.

На душе у механика с самого первого дня, как только узнал о фашистском нападении, лег черной глыбой камень большого горя. Закомолдин непрестанно, что бы ни делал, думал о сыне, о своем Сережке. Что с ним? Где он? Жив ли? На многочисленные запросы вразумительного ответа пока не было. Даже в штабе пограничных войск, куда по просьбе Закомолдина обращался сам директор научного института, ничего ясного не ответили, лишь сказали, что погранзаставы и погранотряды первыми приняли бой и сведений о личном составе, в том числе и командном, пока не поступало. Да и от кого они могут поступить, горестно думал Константин Сергеевич, если почти вся Белоруссия вместе со столицей уже в руках у гитлеровцев? Думы роились в голове, надсадно болело сердце, а руки делали свое дело.

– Придержи-ка, Иваныч, планку, пока я завинчу шуруп.

Нестеров послушно выполнял просьбу механика.

Так уж вышло, что на первых же тренировках многие командиры боевых машин, бывалые артиллеристы, высказали серьезное замечание: стрелять в боевой обстановке с помощью выносного пульта управления очень неудобно, да к тому же стоит ли напрасно подвергать лишней опасности этот важный узел, который может быть перебит случайной пулей и осколками. А на войне случайностей, не предусмотренных и не учтенных, хоть отбавляй. И тогда конструктор майор Попов, посоветовавшись со своим коллегой капитаном Шитовым, по рекомендации тех же командиров машин, принял решение: закрепить в каждой кабине пульт управления. Это давало возможность производить залп быстрее и непосредственно из кабины.

Приняв решение, Александр Сергеевич с надеждой посмотрел на механика:

– На заводе конечно же учтут наши поправки. А как здесь, Константин Сергеевич, сможем ли своими силами?

– Своими силами, значит, вот этими руками, – ответил Закомолдин, поднимая свои крупные, натруженные ладони с костистыми бугорками мозолей, в темных крапинках въевшейся в кожу металлической пыли и пороховой гари. – Раз надо, так сотворим. Все установки вручную делали, чего говорить-то. Не зря ж инструмент с собой везем.

Помощников у механика оказалось много. Начал Закомолдин с последней, седьмой, машины, а не со своей, первой, в которой ехал с Нестеровым. Подумал механик просто, по-рабочему, что свою-то он и при любых обстоятельствах обеспечит пультом управления, а вот на остальных надо его смонтировать в первую очередь.

– Сергеич, глянь-ка на дорогу! – Нестеров с плоскогубцами в руках смотрел в просвет между деревьями на шоссе. – Танки наши катят в обратную сторону.

– Куда? – спросил Закомолдин, не поднимая головы, завинчивая шуруп до упора.

– В обратную, говорю, – и добавил с нескрываемой тревогой: – Не драпают ли?

– Иди ты! – недовольно произнес Закомолдин, не веря в такое предположение.

Вслед за танками показалась бронемашина. Она вдруг притормозила в том месте, где близко от дороги стояли гаубица и грузовик.

В раскрытую дверцу высочил командир. Весь в коже: кожаные брюки, куртка, фуражка и сапоги. На петлицах две «шпалы». А лицо осунувшееся, под глазами темные круги от бессонницы и усталости.

– Что за часть? – требовательно и властно запросил он.

– Особого назначения, товарищ майор, – поспешно ответил Валентин Овсов, выбежавший на дорогу к бронемашине.

– Где командир?

– Здесь, я проведу вас.

Капитан Флеров, почуяв что-то неладное, сам спешил навстречу. Вскинул руку к козырьку, представился:

– Командир отдельной артиллерийсскй батареи...

– Куда движетесь?

– В распоряжение штаба фронта, – ответил Флеров.

– Впереди немцы, – сухо произнес майор. – Мост взорван саперами... Там лишь слабая группа прикрытия. Ясно, капитан? Немедленно разворачивайтесь и выбирайтесь из этого района!

Не говоря больше ни слова, майор повернулся и быстро зашагал к бронемашине.

Несколько мгновений капитан Флеров смотрел ему в след, с жуткой остротой воспринимая сказанные майором слова. Глотнув воздух, капитан не пошел, а побежал к своей штабной машине.

Тревожно и властно запела труба горниста.

Машины одна за другой выруливали на дорогу. Не сделав ни одного залпа, ни одного выстрела по врагу, батарея покатила в обратном направлении. На полной скорости. К счастью, в небе не виднелось ни одного немецкого самолета. Судьба благоприятствовала первым ракетчикам.

– Во, как воюем! – ругнулся Нестеров, старательно соблюдая дистанцию с идущей впереди машиной. – Сюда катили по ночам, крадучись, секреты хранили, а теперь шпарим назад во всю прыть и при полном свете дня.

– Радуйся, что выскакиваем, и не ворчи понапрасну, – отозвался Закомолдин, сожалея о том, что у него нет ни винтовки, ни нагана. Вся надежда была на новые моторы автомашин, да на водительское искусство военных шоферов.

3

Отмахав несколько десятков километров, обойдя стороной город Орша, в который, судя по всему, уже ворвались немецкие части, автоколонна с секретным оружием выбралась в прифронтовой тыл в относительно безопасное место. В спешной гонке не потеряли ни одной автомашины, никто не отстал и не сбился с пути.

Флеров и Кривошапов, остановив на обочине свою легковушку, пропустили вперед колонну. Машины шли ровно, строго соблюдая дистанцию. Командиры, высовываясь в боковые окна, прикладывали ладонь к фуражке, приветствуя своего начальника. Многие из них даже и не подозревали о нелепой случайности, о той опасности, которая еще недавно подстерегала их.

– Отделались легким испугом, – произнес подполковник и многозначительно посмотрел на командира батареи. – Фронт рядом, а мы шпарили без всякой разведки.

– Просто повезло нам, – ответил Флеров, все еще продолжая переживать. – Везучие мы!

– На этом далеко не уедешь.

Конструкторы молча сидели, хмурые, сосредоточенные. Попов и Шитов, может быть, больше всех остальных и глубже, чем Кривошапов и Флеров, понимали всю трагичность их недавнего положения, остро осознавали страшно непоправимые последствия, которые могли возникнуть, окажись по случайной нелепости они и боевые установки с запасом ракет по ту сторону фронта...

– В каждой боевой машине устроен небольшой деревянный ящичек вроде бы для ветоши. Там запас взрывчатки, и каждый командир машины знает об этом. Не дали бы немцам, подорвали, – тихо произнес Попов, словно Шитов не ведал о замаскированной взрывчатке.

– А реактивные снаряды? – так же тихо спросил Шитов. – В тех грузовиках, на такой случай, ничего нет в наличии.

– Надо что-то придумать, – кивнул Попов.

Вдруг автоколонна затормозила. Почти на открытом пространстве. Лишь жидкая опушка с двух сторон подступала к дороге. И справа, из-за леса доносился шум близкого боя: трескотня выстрелов, взрывы, хлопки пушечной пальбы.

Вдоль колонны к легковой машине быстрым шагом, почти бегом, приближался седоголовый грузный командир. На запыленных артиллерийских петлицах алели полковничьи четыре «шпалы». Его сопровождали два рослых бойца, вооруженные отечественными автоматами. Голос у полковника был осипший, глаза воспалены.

– Кто командир автоколонны?

Флеров и за ним Кривошапов вышли из автомашины. Полковник, стрельнув своими небольшими глазами по обоим, задержал взгляд на Кривошапове, считая его, подполковника, старшим командиром.

– Скорее уводи отсюда свои колымаги с понтонами, – начал он без предисловия. – А гаубицу забираю! И все снаряды к ней.

– Гаубица нужна самим, – спокойно ответил Флеров, выступая вперед и одним этим давая понять полковнику, что он, капитан, является командиром автоколонны. – Для пристрелки.

– Что? Для какой еще пристрелки? – резко повысил тон полковник. – Может быть, из своих понтонов палить по немцам будешь? Сейчас не до шуток, капитан! В спешном порядке здесь организуем линию обороны, ясно?

– Нет, не ясно, товарищ полковник! – ответил ему уже Кривошапов. – Это не просто автоколонна, а часть особого назначения, и гаубица придана ей для выполнения задания! Дайте команду, чтобы пропустили нас дальше.

– А у меня приказ командующего фронтом! Подчинять любые подразделения и боевую технику, которые сочту необходимыми для выполнения приказа! В Орше скапливаются крупные немецкие пехотные части, танки и артиллерию выгружают. Они в любой час могут двинуться сюда. А у нас что? Пусто у нас, капитан! Пусто! Две противотанковые пукалки-сорокопятки и одна зенитка. Много с такой техникой навоюешь? – Полковник вздохнул и произнес тоном, пресекающим любые возражения: – Выполняй приказ, капитан, и укатывай с понтонами в тыл, к своему саперному начальству.

– Где штаб фронта? – спросил Кривошапов, пропуская мимо ушей обидные слова.

– Где штаб, мне не известно, а начальник артиллерии фронта рядом, в лесу, – полковник, кивнув за опушку, добавил: – Не советую сейчас попадаться ему на глаза. Не только гаубицу, а всех твоих солдат снимет с машин и бросит в окопы.

– Он-то как раз нам и нужен, – обрадовался Флеров и, распахнув дверцу легковой автомашины, пригласил полковника: – Садитесь! Показывайте дорогу.

Глава тринадцатая

1

Штаб находился в лесу. В просторной армейской палатке, поставленной под кронами двух сосен, один брезентовый полог был откинут, как занавес, открывая внутреннее пространство. За раскладным походным столом, на котором лежала большая карта, сгрудились несколько офицеров, среди которых выделялся не очень высокий осанистый мужчина с генеральской звездочкой и скрещенными пушками на крупных петлицах. Он отчитывал полковника, рослого, упитанного, усталое лицо которого багровело на глазах, а пальцы рук, вытянутых вдоль туловища по стойке «смирно», заметно подрагивали.

– Для военного человека война естественное состояние! И ее невзгоды тоже, и всякие непредвиденные случайности и ситуации! А у тебя что? Сплошные нервы! Одни нервы! Сплошная нервотрепка и себе, и подчиненным! Пора с этим кончать, это ясно? И делать то, что тебе доверено, – воевать! Воевать, а не дергаться!

Рядом с палаткой, справа в тени деревьев, стоял черный легковой автомобиль «ЗИС», кузов которого был изрисован крупными царапинами и вмятинами, и два открытых армейских «козла». За кустами, в глубине чуть заметно дымила походная кухня, распространяя аппетитный запах мясного кулеша. А слева от палатки, задрав тупые стволы, с кузова автомашины смотрел в небо зенитный счетверенный пулемет.

– Ну, держитесь, – шепотом предупредил седоголовый полковник Кривошапова и Флерова, и сам скорым шагом вошел в палатку, вскинув руку к виску.

Генерал повернулся, хмуро в упор глянул на вошедшего и, опережая его доклад, сам произнес:

– Ну, что у тебя? Организовал артприкрытие?

– Две «сорокопятки», одна зенитная, товарищ генерал, поставлены на прямую наводку, – единым духом выпалил полковник и тут же, не сбавляя тона, кивнул на Кривошапова и Флерова: – А эти саперы не хотят отдавать гаубицу! У них и запас снарядов к ней полный комплект.

– Как так не хотят? – не громко, но властно спросил генерал, меряя взглядом незнакомого ему подполковника и капитана в новеньком обмундировании с орденом на груди. – Они что, первый день в армии? – И добавил, не повышая голоса: – На машинах оставить только шоферов. А всем – в окопы!

– Разрешите доложить, товарищ генерал, – начал Кривошапов, вскинув ладонь к фуражке.

На него дружно зашикали офицеры штаба. Мол, куда лезешь, опомнись.

– Выполняйте приказ, – оборвал его генерал и, давая понять, что разговор окончен, повернулся к столу, где лежала карта.

– Разрешите доложить, товарищ генерал! – уже громко и настойчиво повторил слова Кривошапова капитан Флеров и, шагнув к столу, отчеканил: – Отдельная экспериментальная артиллерийская батарея особого назначения резерва Главного Командования прибыла в ваше распоряжение!

При этих словах генерал повернулся к Флерову и Кривошапову и с нескрываемым удивлением посмотрел на обоих. Магическое слово «батарея» прозвучало в ушах командующего сладкой музыкой. Это было как раз то, чего ему так не хватало в данной критической, если не сказать отчаянной, ситуации. Ему нужна, очень была нужна батарея! Хотя бы дюжина полевых орудий, и он смог бы выправить положение, остановить, задержать продвижение немецких подразделений на этом участке. Ему было известно, что гитлеровцы навели переправу через Днепр и что в Орше идет выгрузка крупных сил врага, а танковый клин, рассекая фронт, врезался в наши тылы и с юго-запада устремился на восток, к Смоленску. Но генерал не знал, что значительно севернее, такой же танковый клин, из Витебска, прорвав нашу оборону на стыке армий, так же движется лавиной на восток, чтобы где-то за Ярцевым, в районе Вязьмы, взять в клещи, в гигантские тиски войска Западного фронта...

– Нет у них, товарищ генерал, никаких пушек, кроме одной гаубицы! – не выдержал седоголовый полковник. – Одни зачехленные понтоны на автомашинах! Какая ж там еще батарея? Драпают полным ходом в тыл, саперники!

– Мы не драпаем, а проскочили далеко вперед мимо штаба, – уточнил Кривошапов и протянул генералу конверт с сургучными печатями. – Мы из Москвы! Разрешите вручить вам, товарищ генерал, пакет из Ставки!

Генерал разорвал конверт, вынул лощенный лист бумаги, с грифом «совершенно секретно», быстро пробежал глазами текст и снова, уже дружески и приветливо, посмотрел на Кривошапова и Флерова. Он вспомнил о полученной на днях непонятной шифрованной телеграмме из Ставки, в которой сообщалось, что на Западном фронте предполагается применить против фашистов «эрэсы» и что фронту выделяется одна батарея. Тогда в штабе долго ломали головы над непонятным и таинственным словом. Но потом командующий фронтом маршал Тимошенко, а вместе с ним и маршал Буденный вспомнили, как незадолго до войны, возглавляя государственную комиссию по испытанию новых видов оружия, на одном из подмосковных полигонов они видели эти самые «эрэсы», хотя тогда они назывались как-то по-другому... И вот это новое, строго секретное оружие прибыло на фронт в его распоряжение, и надо было же так случиться, что появилось оно в критически сложной ситуации, в самое неблагоприятное время. У генерала от внезапно свалившегося на его плечи тяжкого груза государственной ответственности за сохранение нового оружия неприятно похолодело внутри. Ему было сейчас вовсе не до испытания реактивных установок, названных в документе Ставки «БМ-13». Другая задача стояла перед ним – нужно было во что бы то ни стало задержать продвижение гитлеровцев, сорвать выгрузку войск противника на железнодорожной станции в Орше.

Генерал, воевавший на фронтах Гражданской войны, бивший японцев на Дальнем Востоке во время конфликта на КВЖД, сражавшийся в Испании, привык брать ответственность на себя и самостоятельно принимать решения. В данной обстановке у него просто не было иного выхода. И он спросил:

– Кто командир батареи?

– Капитан Флеров, товарищ генерал, – ответил Кривошапов. – Мне поручено представлять на фронтовых испытаниях командование и дать заключение.

– Сколько стволов в батарее? – уточнил генерал, обращаясь к Флерову. – Дюжина будет?

– Ни одного, товарищ генерал, – ответил Флеров, – ни одного ствола за исключением гаубицы, взятой для пристрелки. – И добавил поясняя: – Каждая боевая машина несет пусковое устройство, на котором установлены по шестнадцать реактивных снарядов.

– Эрэсов? – уточнил генерал.

– Так точно, эрэсов. Калибр сто тридцать два миллиметра, вес сорок два с половиной килограмма.

– Какой, какой калибр? – поднял голову офицер, что-то рисовавший на карте.

– Сто тридцать два миллиметра, вес каждого снаряда сорок два с половиной килограмма, – повторил Флеров.

– Ничего себе подарочки!

– И вы можете сейчас дать залп из этих... ваших боевых машин? – спросил генерал с надеждой в голосе.

Все офицеры, находившиеся в штабе, вместе с седоголовым полковником смотрели на Флерова и ждали его ответа.

– Могу, – ответил Флеров, хотя еще ни разу не проводил стрельб из боевых машин.

– Подойдите ближе к столу, к карте, – сказал генерал, словно ему не раз приходилось командовать реактивными установками.

2

День выдался ясный, солнечный и по-летнему теплый. По небу плыли редкие белые облака, похожие на большие куски растрепанной ваты.

На высоком холме, поросшем кустарником, в наспех вырытом окопе разместился наблюдательный пункт. Внизу, у подножья холма, светлой голубой лентой, местами отливая на солнце серебром, несла свои воды река Оршица, приток Днепра. По обеим берегам, словно охраняя ее, стояли в зеленых шинелях ели да сосны, а меж ними березы и осины, да редкие дубы. А за речкой, в нескольких километрах по прямой, на крутом берегу Днепра, просматривались городские кварталы Орши, купола церквей и трубы фабрик. Железнодорожная станция – как на ладони. Хорошо были видны и кирпичное станционное здание с железной крышей, покрашенной в зеленый цвет, и башня водокачки, и круглая крыша депо, и дымы паровозов. А если посмотреть в бинокль, то можно разглядеть и сами паровозы, и железнодорожные составы, забившие пути, и выгрузку танков, орудий, машин и воинских подразделений.

– Спешат, – сказал генерал, опуская бинокль.

– Сейчас накроем, – ответил ему Флеров и взял трубку полевого телефона, соединяющего с боевым расчетом гаубицы. – Как у вас?

– Готово, – ответил командир орудия.

Гаубица расположилась несколько левее за холмом на опушке леса. Флеров был артиллеристом до мозга костей. Еще недавно, пару лет назад, в войну с Финляндией, когда наше крупное подразделение попало в очень сложный переплет и сомкнулось кольцо окружения, он так умело расположил свою батарею, так организовал огневой налет, что удалось не только продержаться, а добиться победного преимущества. Именно за тот бой у него на груди и засверкал боевой орден. Потом была учеба в артиллерийской академии имени Дзержинского и прямо из аудиторий академии это назначение командиром отдельной батареи неведомого реактивного оружия. Что оно из себя представляло, он понимал лишь головой, мысленно, а вот в действии ни разу его не видел. И потому сейчас, в момент первого залпа, капитан интуитивно доверял привычной гаубице, с помощью которой, пристрелочными выстрелами, намеривался уточнить прицельные данные для семи боевых машин.

Сами установки располагались сзади и несколько правее, на краю леса и неподалеку от дороги. Сразу после залпа, как строго предписывалось инструкцией, боевые машины должны были моментально покинуть позицию.

– Огонь! – подал команду Флеров гаубичному расчету, ясно представляя, как там, у гаубицы, его приказ повторил сержант с пшеничными усами.

Гулко ухнул выстрел. На наблюдательном пункте генерал, штабные офицеры, Флеров, Кривошапов прильнули к биноклям.

Снаряд разорвался на железнодорожном станционном пути, угодил в товарный вагон. Видна была вспышка взрыва. На станции сразу засуетились немцы. Флеров облегченно вздохнул – накрыли цель с первого выстрела. Надо спешить, надо опередить немцев. На боевых машинах укреплены привычные артиллерийские прицелы, как и на гаубице.

– Дистанция... Прицел... – выкрикивал Флеров, передавая команду уже на батарею.

Семь машин, выкрашенные в защитный цвет, сливались с зеленой травой, с кустарниками, елками и соснами, которые находились позади огневых позиций. Боевые расчеты расчистили сектора для стрельб. Возле каждой машины, чуть в стороне лежали, накрытые ветвями, брезентовые чехлы. Деревянные ящики, в которых хранили ракеты, лежали пустые, сложенные в штабель. А сами «эрэсы» застыли на направляющих и тускло поблескивали на солнце.

Протерев стекла прицела, наводчики прильнули к окулярам и, выполняя приказы командира, крутили ручки маховиков. Послушная «рама», или как ее называли «этажерка», а попросту – направляющие с реактивными снарядами, медленно двигалась, перемещаясь по горизонтали и вертикали.

Конструкторы и механик находились рядом с боевыми машинами. Они придирчиво следили за действиями бойцов, не упуская ни одной оплошности.

– Во второй машине что-то не идет по вертикали левая установка, – произнес Шитов.

Но это уже увидел и механик. Он подбежал ко второй машине. Командир орудия Валентин Овсов тихо матюкался, но механизм «буксовал», «рама» не двигалась с места.

– Посторонись чуток, – Закомолдин плечом легонько оттолкнул сержанта и стал быстро приводить в действие механизм.

– Одну половину навел, а вторую никак, заело и все! – чертыхался Овсов, недовольный тем, что в первом же самостоятельном прицеливании допустил какую-то оплошность, из-за которой и заклинило механизм наведения.

А опытный механик уже понимал, какие неудобства вызывают в боевой обстановке, напряженной и нервозной, такая «двойственность» направляющих, и думал о том, как бы их объединить в одно целое, в единую «раму». «Надо посоветоваться с Александром Сергеевичем», – на ходу решил Закомолдин.

– Первое орудие к бою готово! – доложил Иван Гаврилов.

– Второе орудие к бою готово! – вторил ему Валентин Овсов.

– Орудие к бою готово! – по очереди докладывали на артиллерийский манер командиры боевых установок.

Конструкторы придирчиво оглядели установки и, убедившись, что все исполнено по их указаниям, по инструкциям ведения огня, составленные ими же, чуть отступили. Производить пуски они предоставили командирам боевых машин, тем, кому в дальнейшем и придется вести огонь по врагу, хотя Попову и Шитову очень хотелось самим пустить свои ракеты из своих установок по настоящим врагам.

Сейчас же они спешно заносили в свои блокноты все замечания, пожелания, отмечали и те мелкие неполадки, которые удалось обнаружить. Как никак, а машины экспериментальные, сделаны вручную, и надо в серийном производстве учесть все эти досадные «мелочи».

Подготовка к стрельбе произошла за считанные минуты. Оба конструктора и, главное, представитель командования Кривошапов, а с ним и генерал с офицерами штаба, остались довольны – бойцы уложились в нормативы, отпущенные для рядовых артиллеристов, для обычных батарей.

– Товарищ генерал, батарея к бою готова! – коротко доложил Флеров.

– Ну, что ж, капитан, пали! – ответил генерал, поворачиваясь, чтобы посмотреть на залп, к боевым машинам, к странным этим «этажеркам», которые с наблюдательного пункта едва были видны.

Кривошапов взглянул на часы, засекая время. Стрелки показывали три часа пятнадцать минут. Флеров, смиряя внутреннее волнение, громче, чем обычно, где-то даже и торжественно выдохнул приказ:

– По фашистским захватчикам, батареей... огонь!

Подчиняясь ему, командиры боевых установок стали переключать рубильники электропитания. Иван Гаврилов, Валентин Овсов, весельчак Сеня Левин и другие командиры, сидя в кабинах своих машин, давали положенные обороты маховичкам...

Все вокруг мгновенно озарилось, словно молния вспыхнула на земле позади каждой машины. Раздался грозный, густой, стремительно нарастающий гул, земля чуть вздрогнула. Ослепляя сидевших в кабинах командиров и водителей всплесками света, вылетающего из сопла реактивных установок, оглушая их взрывным гулом и забивая дыхание пороховыми газами, одна за другой, срываясь со своих «гнезд», вылетали и устремлялись к далекой, не видимой отсюда цели тяжелые реактивные снаряды.

Закомолдин, завороженный красотой залпа, оглушенный грохотом, стоял возле сосны, которая тихо вздрагивала в такт гудящим снарядам, и с сожалением думал о том, что нет сейчас рядом с ним ни мудрого Николая Ивановича Тихомирова, ни двухжильного Владимира Андреевича Артемьева – ярых энтузиастов ракетного дела, тех самых, которые в голодные двадцатые годы налаживали свое «дело» в крохотной мастерской за Бутырским валом, а чтобы выжить, чинили примуса, клепали из жести детские игрушки и сами же продавали их на Минаевском рынке. Сожалел в эти моменты торжества Константин Сергеевич и о том, что на огневой позиции отсутствовали и разработавший конструкцию ракет Борис Сергеевич Петропавловский, и энергичный главный инженер Георгий Эрихович Лангемак, и смелый администратор и авиационный конструктор Иван Тереньтьевич Клейменов, да и маршал Тухачевский, который так душевно покровительствовал и помогал им, ракетчикам, веря в их будущее...

Огненные стрелы, прочерченные снарядами в синеве неба, казались летящими длинными молниями, а необычный грозный гул, сопровождавший их, оглушал и нагонял страх. Офицеры на наблюдательском пункте – люди бывалые, и те невольно втягивали головы, пригибались. А солдаты, которые находились в окопах у самой реки, естественно, не предупрежденные о предстоящем залпе, попадали на землю, с удивлением и жутким интересом наблюдая, как у них из-за спины, из тыла вылетели огненные полосы и с гудящим ревом устремились в сторону противника.

Не только в бинокли, а и простым глазом было видно, как в Орше, на железнодорожном узле, по фронту метров на двести вспыхнуло море огня. Земля вставала дыбом от сплошных разрывов. Там бушевал огненный смерч, уничтожая все живое, сжигая все, что могло гореть, плавя и обугливая металл.

– Вот это залп! – восхищенно восклицали офицеры штаба. – Вот это сила!

Частые и мощные разрывы, глухо долетавшие и сюда, поражали своей силой. Эффект действия многих ракет в течение десяти-пятнадцати секунд превзошел все ожидания. Такой мощный огневой налет могло бы произвести лишь крупное артиллерийское соединение. Генерал и его офицеры застыли в восхищении.

– Товарищ командующий артиллерией фронта, залп произведен, – доложил Флеров. – Все сто двенадцать ракет легли в цель.

– Спасибо, капитан! – генерал хвалил от души и искренне. – Достаточно и одного твоего залпа! Представляю себе, что там сейчас творится! Теперь-то фашисты скоро не опомятуются.

– А нам надо срочно сниматься, менять позицию, – сказал буднично Флеров, помня указания своего начальства и параграфы инструкции, – а попросту, товарищ генерал, сматывать удочки.

– Нам тут тоже теперь делать нечего, – довольным тоном произнес генерал.

У подножья холма, едва они приблизились к своим штабным машинам, как генерала отозвал в сторону майор, одежда которого была потрепанной и запыленной, да и весь встревоженный вид говорил о том, что он прибыл не с радостными известиями.

Выслушав майора, генерал тут же подозвал к себе Флерова.

– Капитан, можешь дать еще один залп?

– Могу.

– Карту, – потребовал генерал.

Офицер его штаба развернул карту. Генерал, водя пальцем по голубой жилке реки, пояснял Флерову:

– Вот здесь, видишь? Только что сообщили. Фашисты навели переправу через Оршицу. Скопилось много техники и живой силы. Часть войск начала переправляться на наш берег, чтобы ударить нам в тыл.

Флеров прикидывал расстояние по карте: час, не меньше, на передвижение его автоколонны, полчаса на спешное оборудование огневой позиции, приведение машин в боевое положение и зарядку, установку ракет на пусковых установках.

Генерал по-своему понял молчание капитана и с надеждою спросил:

– Часа через два, два с половиной, сможешь?

– Мне хватит и одного часа тридцати минут, – ответил Флеров и попросил: – Только дайте сопровождающего, знающего дорогу и место, пригодное для размещения батареи.

Проводником стал майор, прибывший с разведданными. Генерал распорядился:

– А после залпа сразу же покажешь им путь к штабу фронта, понял?

Грузовые автомашины, с зачехленными установками, одна за другой выруливали на проселочную дорогу и двигались вслед за черной легковушкой, в которой, кроме Флерова, Кривошапова и конструкторов, уместился и майор.

3

Гитлеровцы пришли в себя не сразу. С большим опозданием в сторону холма полетели их артиллерийские снаряды, вспахивая пустые окопы. В небе появился самолет-разведчик и, рискуя быть сбитым, низко, чуть ли не задевая брюхом вершины деревьев, забаражировал над лесом, выискивая то самое «крупное артиллерийское подразделение», которое огневым налетом натворило много бед на железнодорожной станции...

А в это же самое время, в другом месте – на окраине леса, в нескольких километрах от реки Оршицы, где фашистам удалось захватить часть нашего берега, навести переправу и начать переброску крупных сил, в том числе танков и артиллерии – спешно занимала огневую позицию батарея капитана Флерова. Бойцы расчехляли установки, снимали с грузовиков и открывали ящики, вынимали ракеты и устанавливали их в «гнезда» на направляющих.

Из гаубицы опять произвели пару выстрелов, определили исходные данные для стрельбы ракетами.

Командиры боевых установок, радостно возбужденные первым успехом, доложили капитану о готовности своих орудий к бою. Флеров был рядом с машинами. На наблюдательном пункте находились Кривошапов и оба конструктора, пожелавшие увидеть «работу» своих снарядов.

– По фашистским захватчикам, батарея! – голос Флерова звенел металлом. – Огонь!

Снова вспыхнули молнии, заливая все вокруг яростным слепящим светом, дрогнула земля, раздался громовой гул, пахнуло пороховым перегаром, и одна за другой, стремительно набирая скорость, полетели огнехвостые кометы.

Где-то там, за лесом, через несколько томительных секунд послышался грохот мощных разрывов.

А с наблюдательного пункта, захлебываясь от радостного возбуждения, глотая концы слов, докладывал по полевому телефону майор:

– Переправу разнесло вдребезги! Все кругом горит! Чудом оставшиеся в живых, побросав оружие, разбегаются!

Через несколько минут автоколонна уже двигалась по лесной дороге, уходя и от этой огневой позиции.

На этот раз немцам удалось засечь примерные координаты расположения батареи. В небе появились пикирующие бомбардировщики. Они с ревом устремились к тому месту, где еще недавно располагались боевые машины, и обрушили на опушку леса град тяжелых авиабомб, яростно перепахивая взрывами пустое пространство, уничтожая ни в чем не повинные деревья и кусты...

4

В штабе Западного фронта, расположенного в небольшом селе Касне, Флерова и Кривошапова встретил генерал-лейтенант Еременко. Командующий фронтом маршал Тимошенко и его первый заместитель маршал Буденный находились в войсках. Вместе с ними выехали член Военного совета фронта Булганин и начальник политуправления Лестев.

Положение на Западном фронте за последние дни резко ухудшилось. В штабе царила напряженная обстановка, озабоченность можно было прочесть на лицах офицеров. Но в то же время не было заметно ни растерянности, ни угнетенности, ни неуверенности.

Флерову и Кривошапову, конструкторам Попову и Шитову, которые так успешно завершили свои испытания в действующей армии, в те минуты было, честно говоря, не до чужих забот, тем более что никто вслух не афишировал тяжелого положения, сложившегося на передовой.

Генерал-лейтенант Еременко своим сосредоточенным и спокойным видом так же не давал повода к тревожным размышлениям. Он напряженно размышлял и проигрывал в мозгу разные варианты отпора врагу, ища у того наиболее уязвимые места, все время мысленно представляя себе оперативную карту, на которую нанесли последние сведения из частей.

Центральная группировка противника, используя крупные танковые и моторизованные соединения, южнее Орши под командованием Гудериана, и из района Витебска – во главе с Готом, прорвала фронт и, ломая на пути слабое сопротивление тыловых частей, устремилась вперед, намериваясь окружить и уничтожить наши войска под Смоленском. Гитлеровские генералы, судя по их действиям, уже полагали, что силы Красной Армии достаточно ослаблены и они не смогут оказать серьезного сопротивления на стратегическом Московском направлении. Гитлеровское командование, вероятно, решило одним мощным натиском преодолеть здесь последнюю преграду. Ясно вырисовывался и замысел немцев: стремительно продвигаясь вперед танковыми частями, не дожидаясь подхода полевых армий, они намеривались не только рассечь войска Западного фронта, но окружить и уничтожить главные его силы в районе Смоленска, таким образом открыв себе дорогу на Москву.

В штабе Западного фронта разгадали замысел гитлеровских генералов и всеми имеющимися под руками силами (а их было явно недостаточно) стремились организовать врагу надлежащий отпор, нанося чувствительные удары по флангам прорвавшихся соединений.

Ничего этого, естественно, Еременко не высказал вслух. Он, уже информированный о том, что испытания прошли успешно и какой мощной силой обладает новое оружие, решил посмотреть на боевые машины. Вместе с ним вышли и несколько штабных офицеров, в том числе и из артиллерийского управления.

– Показывайте нам свою технику, – распорядился генерал.

Флеров приказал расчехлить одну установку. Она, как и следовало ожидать, не произвела должного впечатления, но факты – те ошеломляющие известия, которые только что поступили в штаб из района действий батареи, – заставляли смотреть на странные «этажерки» с уважением и надеждой.

Зато сами снаряды, внешним видом и хвостовым оперением напоминающие солидные и увесистые авиационные бомбы, производили эффект.

– Красавчики! – слышались возгласы. – Мощь!

Кривошапов и Флеров времени понапрасну не теряли. Подполковник поспешил в штаб, чтобы перед отъездом в Москву составить необходимые бумаги, оценивающие результаты проведенных испытаний. Фронтовики давали самую высокую оценку новому оружию. В Ставку полетела шифрованная телеграмма, подписанная генерал-лейтенантом Еременко и представителем командования подполковником Кривошаповым, а вслед за ней спецкурьером в Москву отправили донесение с подробным описанием результатов, составленное Флеровым и Кривошаповым и заверенное командованием фронта.

Не бездельничали и конструкторы. В эти последние часы перед отъездом они обошли все боевые машины, побеседовали с командирами и бойцами расчетов, внимательно и придирчиво оглядели каждую установку, записывая в свои журналы замечания и пожелания бойцов.

– Щитки сделайте на лобовые стекла, чтоб глаза не слепило, когда залп даем, – предложил Валентин Овсов.

– Запишите, Александр Сергеевич, и насчет контактов, – сказал Гаврилов. – Контакты обгорают после выстрелов, и от этого провода рвутся. Пусковой ток к залпам на снарядах может не доходить.

– Направляющие плоскости привернуты к балкам винтами, а они, винты эти, после каждого залпа ослабевают, и их приходится подкручивать и подвертывать вручную, – добавил свои соображения Семен Левит. – Хорошо бы вместо винтов поставить заклепки или вообще намертво приварить электросваркой.

Флеров тем временем написал справку, характеризовавшую труд конструкторов. На своем бланке с грифом «СССР. НКО. Отдельная артиллерийская батарея. Действующая армия» капитан удостоверял, что конструкторы «т. Попов и т. Шитов провели следующие работы:

1. Теоретическую подготовку личного состава. 2. Практические занятия у автоустановок. 3. Непосредственно руководили работой в боевых операциях на фронте.

Указанные товарищи, вместе с механиком т. Закомолдиным, проявили максимум усилий для хорошего овладения материальной частью личным составом батареи».

В штабе фронта Кривошапова ждало и сообщение по его личному запросу о судьбе лейтенанта пограничных войск Закомолдина С.К. В сообщении говорилось, что из окружения вышел с небольшой группой бойцов командир отдельного пограничного отряда майор Курзанов, и он заверил, что лейтенант Закомолдин С.К. проявил личное мужество и героизм в борьбе с фашистскими захватчиками, в момент прорыва вражеского кольца, возглавляя группу прикрытия, которая успешно выполнила свое задание и помогла основным силам вырваться из окружения. Что же касается дальнейшей судьбы лейтенанта, который пользовался большим уважением и заслуженным авторитетом в погранотряде, о том у майора Курзанова никаких сведений нет, он лишь предполагает, что группа прикрытия полностью погибла...

Кривошапов сложил бумагу с сообщением и сунул себе в карман. Расстраивать Константина Сергеевича в день, когда так успешно прошли испытания, он просто не решился. А когда подполковник узнал, что механик по просьбе командиров боевых машин добровольно остается служить в батарее, чтобы помогать бойцам отлаживать установки и исправлять неполадки на месте, то и вовсе отказался от мысли сообщить ему печальную весть. К тому же в той бумаге не было конкретного извещения о гибели лейтенанта. На войне всякое бывает – вдруг и группа прикрытия вырвалась, и лейтенант еще живой?

5

В тот же день в штабе группы армии «Центр», который перебрался из Борисова в Толочин, немецкие генералы и высшие офицеры, довольные успешным началом нового наступления, обихаживали высокого гостя из Берлина.

На фронт с кратким визитом прибыл японский посол генерал Осима. Секретным приказом из Берлина в категорической форме предписывалось принять все меры предосторожности, чтобы высокий гость случайно не попал в беду. А он-таки попал...

Японский генерал настоял, чтобы ему показали знаменитую русскую реку Днепр, и поехал в Оршу. Там нежданно-негаданно он попал под сильнейший артиллерийский огонь русских, применивших одновременно большое количество орудий.

Уцелел Осима чудом: в самый напряженный момент он спустился к берегу Днепра – сфотографироваться. Смертельно перепуганный, но сохраняя хорошую мину при плохой игре, японец поспешно вернулся в штаб, подарил дорогую самурайскую саблю фельдмаршалу фон Клюге и после прощального ужина отбыл в Берлин.

А ночью из штаба группы «Центр» шифрованной телеграммой полетело в Берлин срочное донесение:

«Русские в районе Орши применили батарею с небывалым числом орудий. Снаряды фугасно-зажигательные, но необычного действия. Войска, обстрелянные русскими, свидетельствуют: огневой налет подобен урагану. Снаряды разрываются одновременно. Потери в людях и боевой технике весьма значительные».

Что сообщил генерал Осима в Токио своему императору, никто не знает, но нет никакого сомнения в том, что его сообщение о новом могучем и загадочном русском оружии послужило одним из оснований тому, что японский генеральный штаб отказался от нападения на Советский Союз и сосредоточил свое внимание на главной базе Tихоокеанского флота США Перл-Харбор, решив захватить поначалу Филиппины, Таиланд, Бирму, Малайзию, Индокитай...

Глава четырнадцатая

1

Капитан Терехин с неприязнью смотрел на Закомолдина, решая его судьбу.

Терехин на всю свою жизнь запомнил первый день, вернее, первый час, те первые минуты войны, врезавшиеся в его память кровавой зарубкой, заставившие окаменеть сердце и потерять всякую жалость к врагам...

Он проснулся на рассвете от страшного грохота. Жена вскочила первой и, полуодетая, в ночной сорочке, металась по квартире, прижимая к груди трехлетнего сынишку, и плача произносила лишь одно слово: «Землетрясение! Землетрясение!» Она была родом из ферганской долины, из города Намангана, где в детстве несколько раз перенесла внезапные подземные толчки.

Кирпичный трехэтажный дом, в котором жили семьи командиров, действительно ходил ходуном, вздрагивая при каждом разрыве. Капитан подскочил к окну, и тут же стекла вылетели из рам, со звоном посыпались на пол. В предрассветной мгле Терехин увидел, как в военном городке черными фонтанами с грохотом взлетала земля, горели склады и метались темные фигуры людей. А в звездном небе, распространяя незнакомый прерывистый гул, кружили чужие самолеты и пикировали вниз, сбрасывая бомбы и обстреливая людей из пушек и пулеметов... Близкий разрыв мгновенно отрезвил капитана. Он, торопливо одевшись, схватил свой «тревожный» чемодан.

В дверях обнял жену и сына, посоветовав как можно скорее спуститься в подвал, в безопасное место, пообещал обязательно вернуться, забежать хоть на секунду, сообщить, что им дальше делать. В те краткие минуты прощанья Терехин не предполагал, что видит и свою Нину, и сынишку Василия в последний раз. Сын, словно что-то предчувствуя, цепко обхватил отца за шею своими нежными рученками, прижался к нему и, надрывно плача, умолял лишь об одном:

– Папочка родненький, возьми нас с собой! Папочка родненький, возьми нас особой!..

Терехин в те мгновения даже рассердился на него. Тут дорога каждая минута, что подумают старшие командиры, если он, капитан, опоздает, а малыш все не разжимал своих рук и отчаянно повторял:

– Папочка родненький, возьми нас с собой!

Капитан цикнул на жену, мол, уйми скорее, не понимаешь, что ли, что дорого время, не до сантиментов сейчас, и, отстранившись, не оглядываясь, побежал вниз по лестнице к выходу. Парадные двери оказались почему-то запертыми, хотя никто и никогда их на ночь не закрывал. Капитан, не долго думая, метнулся по коридору в глубь здания к выходу во двор и там лицом к лицу столкнулся с мужчиной, одетым в красноармейскую форму. Он запомнил и лихо сдвинутую фуражку с черным околышем инженерных войск. Этот «сапер», вскинув автомат, наш отечественный автомат с круглым диском, бил длинными очередями по окнам дома.

– Ах ты, гад, что ж делаешь! – невольно вырвалось у капитана.

Он и в мыслях не допускал, что столкнулся с немецким диверсантом, одним из солдат специальной группы, заброшенной в наш тыл. Капитан наивно подумал, что это какой-то полоумный, ненормальный псих, скорее всего из раскулаченных, пользуясь благоприятным моментом, вымещает свою ненависть к советской власти.

Капитан подскочил и удачным рывком выбил из рук стрелявшего автомат. Оружие отлетело в сторону и упало на мощенные камни улицы. А автоматчик бросился на капитана, выкрикивая что-то на чужом языке. Терехин на мгновение оторопел: перед ним был немец! В мозгу молнией вспыхнули предупреждения о бдительности и о том, что в последние дни возле военного городка пойманы вражеские лазутчики... Этого мгновенного замешательства было вполне достаточно, чтобы вражеский автоматчик в красноармейской форме ловким приемом подмял капитана и зажал его в своих железных руках. Помощи ждать было неоткуда. Все вокруг грохотало, трещали выстрелы и строчили автоматы...

Но тут в дом угодила бомба, грохнул невероятный взрыв, земля закачалась. В мгновения, когда на них посыпались осколки, Терехин, сам не зная как, в порыве отчаяния, скорее инстинктивно, чем сознательно, смог вырвать из ножен немца короткий кинжал и вонзить его сбоку под ребра, по самую рукоятку...

Выбравшись с трудом из-под диверсанта, капитан привстал, тяжело дыша, оглушенный взрывом, глотая противный запах тола и пыли, поспешно схватил автомат, поднял голову и в ужасе застыл. По спине забегали мурашки, а ноги не держали, подкашивались. Угла дома, того самого, где находилась на третьем этаже его квартира, не было. Открылись, словно сдернули занавес на сцене, сразу все на трех этажах угловые комнаты, срезанные и странно укороченные. В его комнате, в которой еще несколько минут назад Терехин прощался с женой и сынишкой, сиротливо стояла у стены детская кроватка и над ней, вися на одном гвозде, покачивалась репродукция картины Шишкина «Утро в сосновом лесу» с нарисованными медведицей и медвежатами. Даже двери не было, она исчезла вместе со стеной. А в ушах стоял какой-то странный сплошной звон и сквозь тот звон послышался ему отчаянный голос сынишки:

– Папочка родненький! Возьми нас с собой!

С тех пор прошло немало недель, но что бы ни делал Терехин, где бы не находился, стоило капитану хоть на мгновение остаться одному, чуть задуматься, он всюду слышал голос трехлетнего Василька, своего сынишки с ясными и голубыми, как у матери, бездонными глазками.

– Папочка родненький, возьми нас с собой!..

С тех первых дней войны капитану Терехину пришлось много пережить, многое увидеть, перестрадать, побывать в таких переплетах, из которых выбирались единицы. И все эти недели войны он искал смерти, но она его обходила. Жизнь потеряла для капитана смысл, в душе его горели лишь ярость и жажда мщения за жену и сына.

Не раз и не два попадались на его пути немецкие диверсанты, вражеские десантники, заброшенные в наш тыл. И ему, возглавлявшему разведроту, приходилось, подняв по тревоге бойцов, вступать с ними в борьбу. Каких только диверсантов не приходилось ему ликвидировать! Большие и малые группы, переодетых в нашу армейскую форму, в милицейскую одежду и даже в облике солдат железнодорожных войск.

При выходе из окружения, когда отшагали за ночь почти тридцать километров и люди валились с ног от усталости, вдруг разнеслась радостная весть: впереди, за лесом, на поле приземлился наш самолет У-2, и летчик сообщил, что в пятнадцати километрах отсюда, в селе Новогрудичи, расположен штаб армии, там сейчас находится командующий округом, ныне возглавивший Западный фронт генерал армии Павлов. А кто в округе не знал Дмитрия Григорьевича – Героя Советского Союза, который еще недавно сражался в республиканской Испании и там проявил себя?

Никто не пожелал останавливаться, устраивать дневку, хотя наступало утро, открывался обзор на большое расстояние. Колонна зашагала быстрее, словно и не было ночного похода.

– Может быть, успеем еще, застанем командующего?

А когда передовые группы вышли из леса на открытое пространство, над ними вдруг вспыхнули кольцеобразные облачка, и тут же раздались разрывы шрапнели. Прямо в упор хлестнули крупнокалиберные пулеметы и автоматы. Шагавшие впереди, словно скошенные, замертво попадали на землю. Живые стали разбегаться в стороны и залегать цепью, спешно отвечая огнем.

Командованию пришлось ориентироваться на ходу и, ведя бой с превосходящими силами противника, уводить лесом основную группу людей в другую сторону.

Сведения летчика, переодетого в нашу форму и летавшего на советском самолете, оказались ложными. Он направил окруженцев прямо в лапы врага, устроившего засаду... Много хороших людей осталось лежать на той открытой местности.

Дорога, по которой надеялись прорваться к своим, оказалась уже перехваченной вражескими частями. Лишь совершив обходный маневр на север, оторвались от врага. Отойдя на значительное расстояние, бойцы все еще слышали разрывы снарядов и бомб, над лесом закружили самолеты, выискивая их следы.

Только через пять дней, опрокидывая мелкие подразделения гитлеровцев и обходя стороной крупные группировки, удалось прорваться через линию фронта и выйти к своим.

И вот теперь, когда он, капитан Терехин, снова в тылу врага, на этот раз со своими разведчиками, когда, выполняя задание, они потеряли троих ребят и двинулись в обратный путь, неся с собой тяжелораненого младшего лейтенанта, судьба опять подсунула ему вражеских диверсантов, на этот раз в облике советских пограничников. Надо же до такого додуматься!

Но Терехина не так просто обвести вокруг пальца, не лыком шит, глаза и уши имеет да и соображать кое-что может. Капитан сам – сам! – видел и слышал, как этот, который выдает себя за лейтенанта пограничных войск и имеет на то соответствующий документы да и одет по всей нашей форме, как этот лейтенант запросто, дружески лопотал по-немецки с унтер-офицером, пока их и всю группу не накрыли на месте его лихие разведчики.

Документы, конечно, Терехин отобрал. Они пригодятся, наши чекисты разберутся, дознаются до истины. А что делать с диверсантами? Старшина Данильский предлагает одно:

– Чего с ними валандиться? В расход и только.

Терехин с ним был полностью согласен. Таких надо уничтожать, чтоб не топтали землю своими грязными сапогами, не отравляли воздух смрадным дыханием. Терехин уже намеревался отдать соответствующий приказ, который его отчаянные орлы выполнили бы, не моргнув глазом. Но тут его подозвал раненый лейтенант Храмцов, которого разведчики принесли к роднику. Он лежал на самодельных носилках, изготовленных из двух жердей и плащ-палатки.

Ранили его три дня назад, когда ночью пробрались в деревню, где находился какой-то штаб, и перед рассветом подкараулили «жирного гуся», который вышел во двор и по наивности решил прогуляться. Схватили его очень удачно, он и не пикнул, как затолкали в рот скрученную пилотку, связали по рукам и ногам и потащили. Но тут разведчики напоролись на патрульных...

Вспыхнула перестрелка. Капитан метким выстрелом свалил одного, но двое других открыли автоматный огонь. Деревня всполошилась. Отовсюду выбегали солдаты, взлетели ракеты. Пуля угодила Храмцову в бедро.

Тащить двоих у разведчиков просто не было сил. Капитан приказал освободиться от «жирного гуся». Старшина двумя ударами кинжала прикончил его. Подхватив раненного Храмцова под руки, разведчики бросились в лес. За спиной трещали выстрелы, но пули больше никого не задели, даже не поцарапали.

Храмцова разведчики любили, за его открытый нрав и бесшабашную храбрость, за смекалистый ум и недюжинную физическую силу. Это был опытный разведчик, как говорил капитан, «ценный кадр». Храмцов до войны заочно учился в Минске, в институте физкультуры, считался лучшим метателем диска и копья, его результаты подходили к отметке всесоюзного рекорда, и он служил инструктором физической подготовки в дивизии.

– Капитан, дело есть, – вторично позвал он Терехина.

Тот склонился над раненым, сунул ему плитку шоколада, отобранную у пленных.

– На, Володя, подкрепись! Ты звал меня?

– Ага, – слабым голосом произнес младший лейтенант.

Был он плох. Это Терехин видел еще с позавчерашнего дня, когда у раненого внезапно появился жар. Темным налетом обметало губы. Начиналось какое-то осложнение. Капитан понимал, что нужно как можно скорее выбраться из тыла, доставить Храмцова в госпиталь. Его несли по очереди все. Длительные переходы, тряска причиняли раненому страдания. Наспех положенная повязка то и дело сползала, сбивалась, открывала рану, а она все время кровоточила. Храмцов страдал, но старался не подавать вида. Только мрачнел лицом и поскрипывал зубами.

– Слушаю, Володя, – сказал капитан.

– Дай пистолет, – попросил чуть слышно Храмцов.

– Да ты что? С ума рехнулся? – И тут же, спохватившись, как можно увереннее капитан добавил: – Не беспокойсь, Володя! Мы тебя донесем, верь мне, донесем к своим! А там доктора тебя враз подымут на ноги, еще попляшем на нашем празднике победы!

– И я о том же... Дай пистолет! А этих, – он слабо кивнул в сторону пограничников и немецкого унтера, – запряги! Пусть, паразиты, несут скорым шагом мои носилки... Верно, капитан? А пистолет у меня для них, если в случае чего... Не промахнусь!

Терехин задумался. Прикинул разные варианты. А что? Молодчина, младший лейтенант! Лихо придумал. И он одобрил идею.

– Пистолета, думаю, Володя, на такое дело маловато, возьмешь еще и автомат. Будешь держать у себя на груди. – И добавил: – Только ты с ними не особенно церемонься, с этими диверсантами. В случае чего сразу пали.

Храмцов чуть улыбнулся.

– Не промахнусь!

Судьба Закомолдина и его людей была решена.

Закомолдина и унтера связали между собой, оставив свободными лишь ноги, надели через плечо каждому по ремню, а теми ремнями прикрепили к передней части носилок. Таким же манером связали Силикова и Чернова, поставив их позади. Каждый из четырех мог одной рукой ухватиться за край жерди и помогать нести раненого.

– Ну, субчики-голубчики, смотрите у меня! – Терехин погрозил пистолетом. – Чтоб ни-ни! И запомните! Все ваши вшивые жизни полностью зависят от судьбы этого раненого разведчика. Нести его нежно и осторожно. Не трясти и не дергаться в пути! Нести, как свою родную маму, как свою мутер. Ферштейн? – И, ткнув пистолетом Сергея, показал дулом на унтера: – Переведи ему, скотине, если действительно не тумкает по-нашему.

Закомолдин, чертыхнувшись про себя и осознавая свою беспомощность, коротко перевел требование капитана. Унтер подобострастно улыбнулся и закивал:

– Я, я! Да, да!

– Чтоб не разговаривать! Двигаться молчком! – потребовал Терехин.

– Не о чем мне с ним калякать, – отозвался Закомолдин.

– Не пререкаться! Смотри у меня, быстро в гости к прабабушке отправлю!

Не остался без дела и Ляхонович. Его так же связали, нагрузили, прикрепив к спине тяжелый, набитый под завязку солдатский ранец, а на шею повесили не только трофейные автоматы, но и злополучный ручной пулемет, который он своевременно не выбросил...

А после, выслав вперед разведку, Терехин повел свою группу на восток.

2

Эхо первых залпов батареи капитана Флерова быстро долетело до Москвы. Фронтовики дали самую высокую оценку новому оружию. Главного инженера института пригласили в Кремль, его принял сам Председатель Государственного Комитета Обороны. В эти жаркие июльские дни, когда на фронте шли кровопролитные сражения, когда каждая минута времени Сталина была на учете, поскольку именно ему в конечном итоге приходилось принимать многочисленные важные решения, призванные активизировать и мобилизовывать силы страны на отпор врагу, Верховный Главнокомандующий все же сумел выкроить время для такой беседы. И уже одна эта встреча со Сталиным говорила о том, какое громадное значение руководство страны придает новому оружию.

Труд дружного коллектива института был высоко оценен. Указом Президиума Верховного Совета СССР большая группа конструкторов, инженеров, технологов, рабочих удостоилась высоких правительственных наград. Среди них были и Попов, и Шитов, и механик Закомолдин, который остался в первой экспериментальной батарее. На его имя в действующую армию полетела поздравительная телеграмма.

Участь нового оружия, хотя и с запозданием, была решена. Скептики из Главного артиллерийского управления притихли и теперь старались всячески высказать лестные отзывы и показать, что именно они покровительствовали и поддерживали новое направление в артиллерии.

Центральный Комитет партии и Государственный Комитет Обороны дали указание в срочном порядке организовать и наладить на заводах серийное массовое производство боевых машин. Военному Совету Московского военного округа вменялась обязанность рекомендовать лучших артиллеристов для личного состава новых батарей, персональный же отбор кандидатур осуществляла специальная комиссия Центрального Комитета партии.

На первых порах срочно формировались еще две батареи, которые вместе с батареей Флерова должны были создать первый дивизион. Рабочие воронежского завода имени Коминтерна, перекрывая все сроки и нормы, в первых числах июля изготовили шесть боевых машин, и они своим ходом прибыли в Москву. Из сборочного цеха столичного завода «Компрессор», которому предстояло в скором времени стать головным и ведущим предприятием по изготовлению реактивных установок, также выехали первые боевые машины. А тем временем отрабатывались и уточнялись чертежи для серийного выпуска нового оружия. Замечания и пожелания артиллеристов батареи Флерова конструктор Попов реализовывал на практике, активно помогая дружному коллективу конструкторского бюро завода. Московский городской комитет партии установил строгий контроль за работой всех смежников, всех заводов и организаций, привлеченных к выпуску боевых установок. Детали, узлы, приборы доставлялись на «Компрессор» на автомашинах и даже на трамваях в любое время дня и ночи, несмотря на воздушные тревоги и сильные бомбежки.

К концу июля по распоряжению Государственного Комитета обороны должно было сформировать десять отдельных дивизионов, по три батареи в каждом. А в августе – создать первых восемь полков. Учитывая опыт батареи капитана Флерова, военные специалисты разработали инструкции и наставления. Был решен вопрос о числе боевых машин в батарее, дивизионе и полку.

Для управления новыми частями, – а они, в целях соблюдения секретности, получили наименование минометных, – создавались Военный совет гвардейских минометных частей и Главное управление производства боевых установок и реактивных снарядов, которые подчинялось непосредственно Ставке Верховного Командования. К делу привлекались крупнейшие промышленные города страны, которые на своих предприятиях должны были наладить выпуск нового оружия.

По решению Государственного Комитета Обороны всем дивизионам и полкам первым в Советской Армии присваивалось почетное наименование – гвардейских. Им присваивалось это высокое воинское звание авансом, еще до первых залпов, до первого боя. Страна верила в новое оружие и в тех, кому она его доверяла. Потому так тщателен был отбор в каждое подразделение. Только лучшие из лучших удостаивались чести стать бойцами и командирами реактивных минометных батарей, дивизионов, полков.

3

Борису Степанову повезло. Специальная комиссия из Москвы, отбиравшая бойцов для комплектования личного состава первых батарей, строго обсуждала каждую кандидатуру. Проводились собеседования. Изучались личные дела, проверяли рекомендации райкомов партии и комсомола, учитывались характеристики командования.

Добровольцев, изъявивших желание попасть в личный состав первых батарей, было больше чем достаточно. Все бойцы специального подразделения, отобранные еще в Москве, рано или поздно станут минометчиками, им вручат новое секретное оружие, о котором они уже знали, попадут в действующую армию. Но почему-то многим хотелось быть в числе первых. Это и понятно. Каждый из них давно рвался на фронт, чтобы там, в боевой обстановке, проявить себя.

Кандидаты в боевые расчеты, пройдя первый отбор, расположились в тени трех развесистых старых сосен, которые росли у штаба части. Близилось время ужина. Вечернее солнце, знойное и уставшее за длинный день, зависло над вершинами деревьев и щедро изливало остатки зноя. На плацу маршировали в полном обмундировании два взвода, отрабатывая повороты на ходу. Дальше, на стадионе, обнаженные до пояса бойцы трудились в гимнастическом городке, подтягивались на перекладине, прыгали через «коня», карабкались по скользкому подвесному шесту, отрабатывали упражнения на параллельных брусьях. На полосе препятствий ползали под колючей проволокой и преодолевали барьеры бойцы с полной выкладкой, с деревянными винтовками в руках и в противогазах, отсюда, издали, они казались странными очкастыми существами с трубчатыми хоботами. Борис с сожалением смотрел на своих сослуживцев и искренне сочувствовал им, понимая, как каждому из них приходится сейчас не легко, как убийственно не хватает воздуха для дыхания, как предательски потеют стекла очков противогазов и противный соленый пот стекает по лицу, щиплет глаза, ручьями скользит промеж лопаток по спине...

– Рядовой Томашевский!

Эдик неторопливо встал и, помахав рукой Борису и другим кандидатам, скрылся в дверях штаба. Вскоре он вышел оттуда и, никому ничего не говоря, двинулся в сторону своей казармы. Борис удивленно посмотрел на друга, ничего не понимая. Но сидевший рядом Виталий Гонтарь коротко бросил:

– Промахнулся!

Это означало одно – Томашевского почему-то пока не включили в батарею. Ушел к казарме, тихо ругаясь, и Захаров, а за ним и многие другие. Кандидатов оставалось все меньше и меньше. Подошла очередь сержанта Малыхина. Он тоже вышел из кабинета командира очень скоро, но при этом сиял, как начищенный медный котел:

– Зачислен!

– Наводчиком? – спросил Степанов.

– Бери выше!

– Неужели командиром?

– Именно, рядовой Степанов! – И добавил, самодовольно ухмыляясь: – Попадешь в мой расчет, держись! Шкуру спущу и голым в Африку пущу!

Борис хотел было ему что-то ответить, как дежурный выкрикнул его фамилию:

– Рядовой Степанов!

В кабинете командира за столом, покрытым красным сукном, находились незнакомые ему офицеры. Полковник Егоров сидел рядом с военным, осанистым, усатым, на петлицах которого были не шпалы, а два генеральских ромба. Он что-то тихо спросил полковника, и тот поспешно закивал головой. Борис краем уха уловил слова «чемпион», «кандидат в сборную», понял, что разговор шел о нем, и, сам не зная почему, засмущался. Члены комиссии смотрели на него доброжелательно и как бы подбадривая, мол, не тушуйся.

– Профессия? – спросил Бориса генерал, словно не мог об этом узнать из анкеты, которая лежала перед ним.

– Техник по электрооборудованию, – четко ответил Степанов.

– В каждый расчет желательно по такому специалисту, – сказал генерал полковнику и другим членам комиссии, словно забыв о том, что перед ним стоит боец.

– Поздравляю, рядовой Степанов, вы зачислены в расчет второго орудия первой минометной батареи, – сказал полковник, объявляя окончательное решение комиссии.

Борис от радости оторопел. Он хотел было уже выкрикнуть «спасибо, товарищ полковник», да вдруг удержался, вспомнив о том, как подобает отвечать в такой обстановке. Набрав в грудь побольше воздуха, произнес:

– Служу Советскому Союзу! – И тут же добавил от себя: – Спасибо за доверие!

Вышел он из штаба, не чувствуя под ногами земли, сияющий еще больше, чем сержант. Мир вокруг казался Борису прекрасным и радужным.

Малыхин, дурачась, подал команду:

– Встать! Смирно! Равнение на счастливчика!

– Отставить! – небрежно махнул рукой Степанов, подражая командиру части.

– Какая машина? – спросил Кирасов.

– Второе орудие, – ответил Борис. – Счастливая для меня двойка!

– Это еще поглядим, какая она для тебя будет счастливой, – отозвался Малыхин, принимая начальственный вид. – В батарее нет орудий, а есть боевые машины, товарищ рядовой Степанов! Да будет вам известно, что командиром второй машины назначен я, то есть стоящий сейчас перед вами сержант Малыхин!

– Вот и хорошо, чем привыкать к какому-то неизвестному сержанту, лучше быть под началом своего, – сказал Шаронов, выходя из дверей штаба вслед за Степановым. – Разрешите представиться, подносчик снарядов второй боевой машины рядовой Шаронов!

Счастливчиков, утвержденных комиссией, было ровно пятнадцать человек, одним словом, полный личный состав трех расчетов, или одной батареи, командиром которой, как вскоре узнали, назначен лейтенант Потанин.

В тот же вечер, после ужина, собрав свои вещи, все бойцы, отобранные и утвержденные комиссией, собрались у штаба. Около каждого командира боевой установки группировался его расчет. Возле сержанта Малыхина стояли Степанов, Гонтарь, Шаронов, Даниленко и Юрусов. Эдик Томашевский, а вместе с ним и другие бойцы, пришли проводить своих друзей.

Подкатил грузовик, кузов которого крыт брезентом.

– Боря, возьми на память, – Томашевский протянул свой перочинный ножик со многими лезвиями и крохотными ножницами. – Завидую тебе!

– Спасибо, – Борис спрятал в карман брюк ножичек и вынул бензиновую зажигалку. – Тебе от меня! И не тужи шибко, скоро и вас разошлют по батареям.

– Когда это будет?

– Если не в конце месяца, так в следующем, – ответил за Степанова лейтенант Потанин, подошедший к отъезжающим. – В этом можете быть уверены. Все зависит не от нашего бати, и даже не от комиссии, а от военной промышленности, от заводов, в цехах которых куют эти самые боевые машины. А они, заводы, уже переведены на военный режим.

– До встречи на передовой! – Томашевский обнял Бориса, а потом, спохватившись, протянул ему конверт. – Чуть было не забыл! Тебе ж письмо! От девушки, судя по почерку!

Степанов взял конверт. Пробежал глазами обратный адрес, улыбнулся:

– От Тани.

Быстро вскрыл. Но прочесть не успел. Потанин подал команду. Бойцы, зачисленные в батарею, выстроились. Из штаба вышел полковник Егоров. Он сказал напутственные слова и потом, пройдя вдоль строя, каждому пожал руку:

– Воюйте до полной победы!

Разместились на деревянных скамейках, установленных в кузове. Дружно запели новую песню, которую разучили недавно:

Смелого пуля боится, Смелого штык не берет!

Борис Степанов, трясясь в кузове, развернул письмо. Оно было полно тревоги. Таня писала, что от Сергея нет никаких вестей. О нем ничего не знают и родители. Она через райком комсомола запрашивала управление кадров Пограничных войск, оттуда ответили, что недавно вышел из окружения командир пограничного отряда майор Курзанов, и он сообщил, что лейтенант Сергей Закомолдин храбро сражался с фашистскими захватчиками, ему доверили возглавить группу прикрытия, когда основные силы отряда пошли на прорыв вражеского кольца. О дальнейшей судьбе лейтенанта Закомолдина ничего не известно, майор Курзанов предполагает, что он погиб.

Дальше Таня писала, что она больше не может находиться в тылу, что обратилась в Центральный Комитет комсомола и, пройдя спецкомиссию, зачислена на курсы, которые кончал Кренкель, и надеется, что ее скоро отправят на фронт и, может быть, еще дальше.

Борис чуть ли не всю дорогу до Москвы ломал голову, пытаясь вспомнить друзей и знакомых, которые носили такую фамилию и оканчивали непонятные курсы. Таня на кого-то намекала, а он додуматься никак не мог. Лишь когда подъезжали к Вишнякам, где находилась, как он знал, Центральная комсомольская школа, Бориса вдруг осенило. Кренкель! Так это ж знаменитый папанинец, радист станции «Северный полюс»! Как же он сразу не догадался? И Борис понял: Таня принята на курсы военных радистов. А их-то и посылают дальше фронта, в тыл, к партизанам или забрасывают с группой разведчиков. У него тревожно заныло сердце. Как же она будет там, где столько опасности и кругом враги?

4

Черный массивный «хорх» плавно затормозил и остановился у высокого подъезда старинного громадного особняка на Тирпитцуфер в центре Берлина, в котором располагались основные службы германской военной разведки и находилась резиденция начальника абвера.

Адъютант услужливо распахнул дверцу. Адмирал Канарис, выйдя из машины, не спеша поднялся по массивной лестнице. Охранники, застыв на месте, вытянулись в приветствии.

Канарис, ни на кого не глядя, направился в свой кабинет.

Многоэтажный дом по указаниям адмирала много раз перестраивался, переоборудовался, заново перепланировался, пробивались новые ходы, сооружались лестницы, лифты, он с годами превращался в своеобразный лабиринт с хитроумным переплетением коридоров, неожиданных тупиков, спусками, переходами, в которых порой запутывались свои же сотрудники. Впрочем, здесь не любили, когда люди одного отдела совали свой нос в другие, и «путешествия» по лабиринту не поощрялись.

Нередко случалось, что два старых офицера разведки, много лет проработавшие в абвере и всегда считавшие, что они трудятся в разных концах здания, случайно обнаруживали, что на самом-то деле их кабинеты расположены почти рядом, только имеют разные к ним подходы. Не случайно среди офицеров, да и не только их одних, главный штаб германской военной разведки называли «лисьей норой».

В центре этого здания находилась резиденция начальника абвера. К ней, как к центру сплетенной паутины, стягивались и сходились, хитро обрываясь, переплетаясь, уходя как бы в сторону, но опять возвращаясь, многочисленные коридоры и переходы. Впрочем, сюда стягивались нити тайных паутин, охвативших многие страны и целые континенты. Адмирал Канарис был самым осведомленным человеком в Гитлеровской империи. Глаза и уши у него были буквально повсюду.

В просторной приемной, отделанной дубом, с мягкими, обитыми кожей массивными креслами, из-за большого темного, блестящего лаком письменного стола, вскочил молодцеватый полковник разведки.

– Никого не принимать, – буркнул адмирал и шагнул в распахнутые перед ним высокие массивные двери.

Кабинет шефа военной разведки был обставлен весьма скромно. Никаких лишних предметов. На стене лишь две фотографии: предшественника Канариса на посту руководителя германской разведки в годы Первой мировой войны небезызвестного полковника Николая и любимой собаки адмирала, ушастой таксы по кличке Зеппль. Глава абвера не доверял никому и презирал людей, полагаясь лишь на верность и преданность собаки. Впрочем, от своих сотрудников он требовал собачей же преданности и верности.

Канарис прошелся по кабинету раз, другой. Невысокий, худощавый, даже несколько щуплый, в элегантном штатском костюме он скорее походил на педантичного учителя гимназии, чем на главу могущественной военной организации. Ему было около шестидесяти, но по виду адмирал выглядел значительно моложе своих лет, был подвижен, энергичен и уверенно смотрел в будущее. До сегодняшнего дня, во всяком случае. Можно сказать, что и половины ошеломляющих военных побед вооруженных сил Германии над странами Европы не было бы, если б не старания сотрудников абвера, тайных и полутайных, обеспечивавших эти самые победы своими сверхсекретными сведениями, иногда стоившими целых армий и государств.

А сегодня произошло нечто невероятное.

Утром, как обычно, заквакала «лягушка» – специальный зеленый телефон особой прямой линии, установленный только у самых высоких должностных лиц Германской империи.

В трубке послышался ровный, ничего не предвещающий, чуть глуховатый голос личного адъютанта Гитлера.

– Фюрер ждет вас ровно в десять тридцать.

– Передайте фюреру, что я, как всегда, буду точен, – привычно ответил адмирал, ежедневно ждавший этого звонка, прежде чем отправиться в рейхсканцелярию с обычным докладом.

Захватив нужные бумаги, сложив их в папку, Канарис вышел из кабинета и направился к выходу, не обращая внимания на вытянутых и застывших вдоль коридора сотрудников разведки и рослых охранников.

Берлин, залитый летним солнцем, по его мнению, выглядел в эти утренние часы прекрасно. Пышная зелень делала нарядным каждое здание, каждую улицу. Адмирал подумал о том, как сейчас хорошо на его вилле в Плахтензее, где находилась и вилла его обворожительного друга, постоянного партнера по теннису и тайного конкурента Гейдриха – некогда младшего сослуживца по кайзеровскому флоту, а нынче метившего в кресло самого рейхсфюрера Гиммлера, человека амбициозного и не скрывающего своих честолюбивых устремлений, стремящегося подчинить себе все тайные службы страны, в том числе и абвер.

Впрочем, сильнее, чем Гейдриха, адмирал опасался начальника шестого отдела службы безопасности СС Вальтера Шелленберга, который был, кажется, единственным человеком в Главном управлении имперской безопасности, открыто предпочитавшим, как и адмирал, модный штатский костюм черной эсэсовской форме. Но на этом пристрастии к элегантным костюмам их сходство и заканчивалось. Шелленберг был молод, ему еще не было и сорока. Круглолицый, холеный, с аккуратным пробором в сверкающих темных волосах, с ослепительной белозубой улыбкой, он скорее походил на популярного киноактера, преуспевающего дельца, чем на могущественного руководителя, возглавляющего политическую иностранную разведку и контрразведку. И все же Канарис понимал, что у них много общего с Шелленбергом. Оба они больны гипертрофированным честолюбием, жаждой власти, но тем не менее стараются на выпячиваться, держатся в тени, потому что намного умнее и хитрее всех тех, кому служат, кому пока подчиняются.

На помпезной Вильгельмштрассе, не доезжая полсотни метров до ворот рейхсканцелярии, адмирал вышел из машины. Далее следовало двигаться только пешком, под перекрестными взглядами многочисленной охраны службы безопасности.

Проходя мимо деревянной величественной ограды, Канарис невольно улыбнулся. Еще совсем недавно, до войны с Россией, здесь возвышалась великолепная решетка и массивные ворота, специально кованные, на старинный лад, из меди. И решетку и ворота установили сразу же, как только было закончено строительство нового здания имперской канцелярии. Но в первый же день войны с Россией власти обратились к народу с призывом сдать для нужд фронта все имеющиеся излишки цветных металлов. Сам фюрер подал пример гражданам рейха, сделал широкий жест. Он демонстративно повелел снять новую медную ограду и ворота и передать их в общий фонд. Об этом «патриотическом» поступке, естественно, тут же раструбили по радио и расписали в газетах. Вместо медных решеток и ворот были изготовлены точно такие же деревянные.

Но Канарис хорошо знал, что «пожертвование» фюрера носило чисто символический характер, решетку и ворота не переплавили, их надежно припрятали, и в скором времени, – а война с Россией, как думали многие, в том числе и хорошо осведомленный глава абвера, продлиться несколько месяцев, не больше, – в шумные победные дни «вдруг» обнаружат, что медная кованная решетка и ворота «случайно» уцелели на каком-нибудь складе цветного металла, и их торжественно водрузят на прежнее место.

В приемной фюрера Канарис насторожился. Здесь почему-то уже находился рейхсфюрер Гиммлер, похожий на крысу, и Шелленберг, успевший, как тут же отметил адмирал, переодеться в черную эсэсовскую форму. Гиммлер, поправив на носу пенсне, растянул губы в своей змеиной улыбке и протянул всегда потную ладонь.

– Рад, как всегда, приветствовать вас, дорогой адмирал!

Присутствие в приемной фюрера этих двух высших должностных лиц имперской службы безопасности сразу же насторожило Канариса. Он догадывался, что где-то произошло что-то неординарное, о чем он пока еще не осведомлен. Для руководителя разведки это означало, что он внезапно очутился на краю пропасти, на грани катастрофы...

– Фюрер ждет вас, господа, – произнес ровным бесстрастным и в то же время величественным голосом подтянутый и лощеный генерал, личный адъютант Гитлера.

Все трое прошли в распахнутые двери. Канарис уступил дорогу Гиммлеру, а Шелленберг – адмиралу.

В громадном кабинете фюрера каждый, кто в него входил, невольно ощущал себя мелкой сошкой, песчинкой в громадном мире.

Все трое приблизились к массивному письменному столу. Со стены куда-то в пространство взирал царственный Фридрих II.

На столе лежала крупномасштабная карта восточной части России с нанесенным на ней положением германских войск. Судя по карте, уже взят и Коленёк. Канарис знал, что передовые танковые группы ворвались в Смоленск и сейчас идет битва за этот крупный русский город, который еще Наполеон называл ключами Москвы. Штабисты же, еще до окончания битвы за город, как отметил адмирал, уже поспешили пометить его покоренным.

Гитлер, уперевшись ладонями в стол, нахохлившись, не поднимая головы, словно не замечая вошедших, рассматривал карту. Канарис чутьем старого разведчика отметил, что фюрер, несмотря на большие успехи на Восточном фронте, чем-то раздражен, и неприязнь его возникла из-за чего-то, что произошло именно там, в далекой отсюда России. Гитлер продолжал молчать. Прядь волос упала на лоб, рот плотно сжат, словно фюрер сдерживал раздражение, но углы губ мелко и судорожно подрагивали.

Вошедшие застыли, не решаясь первыми нарушить молчание.

Так прошло несколько томительных минут.

Наконец, словно бы нехотя, Гитлер поднял голову, и тусклые глаза его с расширенными зрачками устремились куда-то мимо них, в мировую пустоту. Потом, как будто бы в глазах вспыхнули лампочки, словно что-то внутри вождя включилось, рождая энергию. В глазах запрыгали огни, а землистое лицо стало еще темнее.

– Как понимать это? – фюрер выразительно постучал костяшками пальцев по месту на карте, где синим карандашом был обведен русский город Орша. – Как понимать, спрашиваю вас?

Схватив из кожаной папки листы, он негодующе швырнул их в лица вошедшим. Листы, словно снежные хлопья, обдав холодом, мягко опустились на лакированный узорный пол.

– Вчера мне сообщили о новых русских танках! С ними, оказывается, не может бороться наша противотанковая артиллерия! Эти танки как ни в чем не бывало прошли через боевые порядки седьмой пехотной дивизии, беспрепятственно достигли артиллерийских позиций и буквально раздавили находившиеся там орудия! Я представляю, какое моральное состояние может возникнуть у наших доблестных пехотинцев! У них же, чего доброго, может появиться обыкновенная танкобоязнь! И все по вашей милости, потому что ваши хваленые разведчики даже не узрели, что русские у них под носом создали новые танки!

Канарис понимал, что камни летели, главным образом, в его огород. Фюрер бил по его ведомству и попутно наотмашь хлестал политическую разведку Шелленберга, занимавшуюся и промышленным шпионажем. Впрочем, точных сведений о том, что происходит за стенами Кремля, ни Канарис, ни Шелленберг никогда не получали. О планах и намерениях советских руководителей они часто судили на основании отрывочных сведений, добытых их агентами на Западе.

– А это еще что? У русских, оказывается, появилось какое-то таинственное секретное оружие! – Гитлер вынул из папки донесения и стал читать их вслух: «Русские имеют автоматическую многоствольную огнеметную пушку», «Русские применяют новый вид оружия, стреляющего реактивными снарядами», «Из одной пушки в течение трех-пяти секунд может быть произведено большое количество выстрелов ракетообразными снарядами». – Он и эти донесения с фронта швырнул им в лицо. – Вас бы туда, под эти снаряды, тогда, может быть, стали бы работать по-настоящему!

Гитлер, теряя власть над собой, стучал по карте, топал ногами и требовал немедленно, в ближайшие дни, привезти, доставить с фронта сюда, в Берлин, эти страшные новые русские орудия и выставить их для всеобщего обозрения перед воротами имперской канцелярии.

О новом артиллерийском оружии русских Канарис ничего не знал. Судя по всему, о нем не подозревал и Шелленберг. Что же касается новых советских танков Т-34 и КB, то он сам докладывал о них фюреру и тот уже забыл об этом, поскольку тогда не придал этому сообщению значения, считая, что русская промышленность не может тягаться с немецкой и создать что-либо, превосходящее лучшие образцы германской техники. Теперь же, с появлением на Восточном фронте таинственной артиллерийской установки, фюрер припомнил и о танках.

Канарис понимал, что немецкая разведка проморгала появление нового мощного оружия. О нем никто ничего не знал. Оно появилось внезапно и произвело ошеломляющее впечатление. Если бы не победное продвижение в глубь России танковых группировок, кинжальные острия которых нацеливались на красную столицу, то реакция на русскую новинку в войсках была бы соответствующей и далеко не радостной.

Вот почему, вернувшись из рейхсканцелярии, адмирал закрылся в своем кабинете и приказал к себе никого не впускать.

Нужно было срочно действовать. Быстро и решительно. Предпринять энергичные меры, поднять на ноги всех агентов и засланных разведчиков, пойти на любые жертвы, но узнать все подробности, все характеристики нового оружия и, выполняя приказ фюрера, в ближайшее же время доставить таинственное орудие в Берлин.

Канарис понимал, что служба безопасности не будет сторонним наблюдателем, что люди Шелленберга постараются опередить военную разведку и утереть нос ему, шефу абвера, чтобы выслужиться перед Гитлером.

Понемногу успокаиваясь, адмирал стал сосредоточенно думать, припоминать многие мелкие факты, которым он в свое время не придал должного значения. Память у него была отличной, она, словно картотека архива, хранила многие детали и подробности, и шеф разведки мысленно просеивал, перебирал в уме своих наиболее надежных и заслуженных агентов, имевших дело с Россией. И тут он вспомнил о полковнике Бертольде Франце Дельбрюке, много пожившем и много добывшем в Советской России, который таинственно исчез буквально перед самой войной.

Нажав кнопку звонка, Канарис повелел адъютанту срочно принести лично досье полковника.

Через несколько минут пухлое досье лежало перед адмиралом. Он раскрыл последние страницы. Пробежал глазами донесения. Задержал взгляд на самом последнем, в котором опытный шпион, извещая о том, что возвращается на родину, делал прозрачные намеки, что не с пустыми руками. Вчитываясь в эти строки, Канарис с ужасом обнаружил, что полковнику Дельбрюку было что-то известно о новом артиллерийском оружии русских, но в его деятельность нахально вмешались люди из службы безопасности, и, боясь быть нагло обворованным, Дельбрюк вез все бумаги с собой. В Берлин же он так и не прибыл...

В свое время Канарис, обеспокоенный исчезновением кадрового шпиона, приказал своим службам выяснить все подробности.

Последние страницы досье бесстрастно констатировали, что тот, получив в посольстве паспорт на имя представителя торговой фирмы Эрнста Фридриха Кауха, купил билет в мягкий вагон скорого поезда Москва—Берлин и выехал на Родину.

Официальная справка гласила: данный поезд был пущен под откос специальной диверсионной группой абвера, которой командует лейтенант Людвиг Шварцкопф. За свои умелые и успешные диверсионные действия Шварцкопф повышен в звании и награжден железным крестом.

– Вот ему и поручим возглавить группу по захвату этого нового оружия, – решил Канарис и облегченно вздохнул, прикидывая в уме, какие еще следует дать распоряжения в отделы, ведающие Востоком.

Опустив руки на досье полковника Бертольда Франца Дельбрюка, адмирал устало откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Он, многоопытный и прожженный службист, явственно представлял себе, что сейчас, после того что произошло в кабинете Гитлера, начинается новый, еще более опасный виток яростного соперничества между германской военной разведкой и тайными службами имперской безопасности – могучими, быстро набирающими силу, не брезгующими никакими средствами. И больше всех в этом негласном состязании Вильгельм Канарис опасался Вальтера Шелленберга...

Глава пятнадцатая

1

Широкий армейский ремень, перекинутый через плечо, жесткий и шершавый, к которому приторочены носилки с раненым, быстро натер Закомолдину шею до крови. Да и не только ему одному. У его напарника унтер-офицера Хельмута Геттеля от ремня образовалась кровавая рана. Натерли себе шеи и Симаков с Черновым. Не лучше выглядел и Ляхонович, который шатался под тяжестью груза.

– Давай, давай, Европа! Топай! – в спину Закомолдина тыкали дулом автомата. – Шевели ногами!

– Доннерветер! – ругался по-немецки Хельмут, стараясь не сбиться и шагать в ногу с молчаливым русским лейтенантом, который ему нравился все больше и больше.

Геттель, шатаясь от усталости, мысленно ставил себя в его положение и каждый раз приходил к убеждению, что он, Хельмут, давно бы не вытерпел, взорвался, наделал глупостей, которые еще неизвестно чем кончились бы для него. А этот русский стоически переносит оскорбления и, словно покорный и трудолюбивый вол, несет раненого, которому с каждым новым переходом становится все хуже и хуже.

Хельмут с ужасом думал о трагической минуте, которая вот-вот должна наступить. Раненый все чаще и чаще впадал в забытье, бредил, метался в жару, а в таком состоянии ему ничего не стоило совершенно случайно нажать на спусковой крючок и полоснуть им с лейтенантом в спины автоматной очередью.

– Давай, Европа, топай! – деловито покрикивал старшина Данильский, шагавший рядом с автоматом в руках. – Шевели ногами.

На руке у него поблескивали циферблатом командирские часы. «Трофей», который он снял с Закомолдина.

Пятые сутки разведчики капитана Терехина шли по тылам немецкой армии, продвигаясь все дальше и дальше на восток, к линии фронта. Шли главным образом по ночам, при свете луны, заранее наметив маршрут движения. Они и не упускали возможности двигаться и при дневном свете, выбирая самые глухие места, звериные тропы, всячески соблюдая предосторожность и далеко обходя населенные пункты. Обходили стороной и места, откуда доносилась стрельба, где кто-то вел бой с немцами. Капитан Терехин спешил выйти к своим.

Сергей большую часть пути шагал молча. Убедившись, что Терехина ему не переубедить, что и его, и бойцов тот упорно принимает за переодетых диверсантов, Закомолдин думал лишь об одном: скорее бы выйти к своим, пока жив раненый, пока есть шанс выжить, а там разберемся...

Он не обижался на капитана, понимая того чисто по-человечески. Война изменила Сергея, хотя он и не знал, каким Терехин был раньше, но чувствовал, что не таким. На его месте, может быть, и он вел бы себя так. За время скитальческой жизни по тылам, где каждый день и час его подстерегала опасность, Закомолдин привык поступать исходя из обстановки, непосредственно по сложившейся ситуации, а не придерживаться какого-то определенного плана, требований и инструкций, как-то сразу устаревших канонов, благодаря которым можно было запросто оказаться в «могилевской губернии», да еще прихватить с собой в попутчики и других. Впрочем, смерть Сергея не пугала, она уже перестала казаться ему чем-то ужасным и диким. Вот только идиотски глупейшего положения, подобного тому, в которое они попали, Закомолдин себе представить не мог.

Лейтенант с озабоченным видом оглядывал своих бойцов, их хмуро сосредоточенные лица, понурые фигуры, и жалость к ним поднималась в его груди. Кто ж, как не он, их командир, виноват в том, что свои их не принимают за своих, а, повязав веревками, гонят как пленных. Чернов, опустив стриженую голову, шевелил губами и по их движениям можно было догадаться, какие слова он произносит, а Силиков отрешенно глядел перед собой, думая о чем-то далеком. О том, что у него под гимнастеркой, он даже не заикнулся, понимая, что и это вряд ли могло им помочь. Что же касается унтера Геттеля, то Закомолдин видел, как тот старается из последних сил, цепляясь за возможность выжить, и, кося глаза, со страхом поглядывает на раненого, который то впадает в забытье, то мечется на самодельных носилках, скрежеща зубами, не выпуская из рук заряженного автомата.

– Не растягиваться! Шире шаг! – командовал капитан, шагая налегке. – Еще рывок и привал! До самого вечера.

В предрассветных сумерках прошли еще пару километров. Лес заметно редел. Птицы на все голоса приветствовали наступающий день. А сквозь стволы деревьев открывалось поле, и густая высокая пшеница на нем чуть колыхалась, накатываясь широкими волнами. Это поле никого не радовало, оно означало, что придется делать солидный крюк. Усталые и измученные ночным переходом бойцы с неприязнью смотрели на него, как на личного врага.

Действительно, переходить поле напрямик капитан не решился. Не останавливаясь, он зашагал по опушке. Изредка Терехин поглядывал на часы, словно опасался движения стрелок, неуемного хода времени, с которым постоянно приходилось состязаться. Он шел быстрым шагом и, стараясь выдерживать направление, почти не смотрел себе под ноги, а глядел вперед, будто стремился охватить пространство, которое предстояло одолеть, хотя далеко впереди группы шагали два разведчика. Они выбирали маршрут движения и отвечали за безопасность.

Сделав значительный крюк по опушке, разведчики увидели впереди что-то громадное, лежавшее ровным бугром поперек их пути. Недавно вырытая, но уже успевшая слежаться земля, странно темнела в утреннем еще слабом свете. Трудно было определить, что же это такое. Терехин догадался сразу.

– Противотанковый ров, – сказал он просто, как о чем-то самом обычном и добавил: – Одолеем его и там, в лесу, завалимся на дневку.

Но до рва нужно было еще дойти. Никаких тропок и дорожек, которые помогли бы кратчайшим путем выйти к нему, не было, и двигались почти напролом, сквозь редколесье и густые кусты. Ветки хлестали по одежде и лицам, особенно доставалось Закомолдину, его бойцам и немцу, руки которых все так же были связаны.

Где-то в стороне послышался шум автомашин. Не оставалось сомнения, что они движутся параллельно шоссе. Начинался новый день, и усиливалось движение. От невидимой дороги шел ровный монотонный гул, порожденный потоком машин. Близость шоссе невольно повышала нервозность.

– Тсс! Ни звука! – Терехин погрозил пальцем, ни к кому конкретно не адресуясь.

Высокий земляной вал, ровно прорезавший пригорок, уходил одной стороной за пшеничное поле к темной кромке леса, а другой тянулся к шоссе и, наверняка, перерезал его. Расходуя последние силы, Закомолдин и его бойцы взобрались по склону на вершину вала, едва не вывалив из носилок младшего лейтенанта, который в беспамятстве метался из стороны в сторону, выкрикивая что-то нечленораздельное.

– Что это? – тихо спросил Закомолдина унтер, когда они начали спуск с рукотворного вала.

То было одно из многих, спешно вырытых оборонительных полевых сооружений, многокилометровый ров. Сколько их, таких рвов, наспех вырытых руками многих тысяч людей, главным образом женщин и стариков, изрезали русскую землю во всех направлениях, сколько человеческих усилий хранил каждый их метр, каждый вынутый ком земли...

– Длинная яма для остановки танков, – тихо ответил Закомолдин, не найдя в своей памяти немецкого слова «противотанковый».

Геттель усмехнулся краем губ.

– Я что-то не помню случая, чтобы такие сооружения сколько-нибудь задерживали продвижение наших танковых сил, – произнес он грустно, с сожалением в голосе и плохо скрытым превосходством. – Эти колоссальные сооружения не очень много влияли на проходимость наших танков, потому что без должной артиллерии такие длинные ямы ничего не значат, уверяю вас. Их одолевали, как обычные дорожные канавы.

– Не болтать! – зашипел старшина Данильский, хватаясь за автомат.

– Унтер просит, чтоб отвязали и позволили справить малую нужду, – не задумываясь ответил ему Закомолдин.

– Пусть потерпит! А не может, так нехай справляет в штаны, – хихикнул Данильский.

– Старшина требует, чтобы мы не разговаривали, – перевел не совсем точно Закомолдин. – Я же попросил, чтобы на остановке нас сводили по малой нужде.

– И по большой тоже, – вздохнул Геттель.

Незавидное положение, в котором оказались Сергей и Хельмут, как-то незаметно сгладило ту враждебную неприязнь, которую еще недавно они испытывали друг к другу. Теперь у них было много общего. Возникала чисто человеческая доверительность, которая не могла ни возникнуть между двумя молодыми людьми, по глупой случайности обреченных переносить муки плена и ожидать пугающей неизвестности от каждого наступающего дня.

Когда преодолели наконец противотанковый ров и углубились в лес, наступил новый день. Солнце светило во всю даже в тени, высветляя каждую хвоинку и травинку, там же, где лучи ложились светлыми пятнами, казалось, зелень торжествующе сияла. А люди, шатаясь от усталости, падали на траву и засыпали.

2

Закомолдин с трудом поднял слипающиеся веки. Ему казалось, что он вовсе не спал, что только минуту назад повалился под куст рядом с носилками, и вот будят, грубо толкая в плечо. Усталость, которая наваливалась все больше и больше с каждым новым переходом, постепенно порождала апатию, безразличие к себе, к окружающему миру. Как ему хотелось на все махнуть рукой, ругнуться и выдать капитану то, что он о нем думает, а там пусть будет, что будет, ему на все наплевать...

– А ну вставай, падла немецкая! – старшина не особенно церемонился и тыкал под ребра дулом автомата. – Не притворяйся!

Сергей открыл глаза и с нескрываемой неприязнью посмотрел на Данильского. Чего ему надо? Хотел ругнуться в его адрес, но слова задержались на кончике языка. Закомолдин увидел рядом с рослым курносым старшиной двух совершенно незнакомых людей в военной форме. В нашей армейской форме. В фуражках со звездочками. С русскими трехлинейными винтовками, к которым примкнуты граненые штыки. Откуда они взялись, эти незнакомые солдаты? Как появились в группе капитана? Не сон ли это?

Закомолдин закрыл глаза и тряхнул головой, как бы прогоняя остатки сна. Но солдаты не исчезли. Они стояли рядом с Данильским и хмуро рассматривали его. Сергей с удивлением заметил, что день набрал силу. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь крону деревьев, светлыми пятнами ложились на их поношенную одежду, на загорелые лица. Закомолдин смутно припоминал, что, кажется, совсем недавно, сквозь сон слышал какой-то шум, чьи-то голоса, но проснуться никак не мог, не было на то у него сил. Неужели пришли свои? Сколько их? Эти двое, или, может быть, их много? Но крайней мере взвод или даже целая рота...

– А ну, подымайсь! – Данильский снова больно ткнул автомат под бок. – Сейчас командиры разберутся, кто ты есть на самом деле!

Произнесенное им слово «командиры» послужило лишним доказательством. Не один командир, а несколько! Тут Сергей с удивлением обнаружил, что старшина, прежде чем его будить, успел отвязать Закомолдина от носилок. Впрочем, и самих носилок с раненым Храмовым поблизости не было видно. Его куда-то перенесли.

Лишь Хельмут Геттель лежал рядом на траве. Он по всему видать давно проснулся и сейчас с нескрываемой тревогой наблюдал за всем происходящим. Лицо его было сосредоточенно, в белесых глазах застыла напряженность ожидания. Он тихо шепнул Закомолдину, стараясь помочь тому понять новую обстановку:

– Мы снова попали в плен. К другим русским. Их много, по крайней мере, несколько десятков, а то и сотен солдат. Может быть, даже целый батальон.

– Заткнись! – Старшина круто повернулся к унтеру и, свирепея лицом, чуть ли не к самому его лицу поднес автомат: – Не разговаривать!

Закомолдина под охраной повели по лесу. Впереди уверенно шагал старшина. Сергей с радостным удивлением видел, что Геттель говорил правду. В лесу, в котором еще утром, когда они с разведчиками добрались сюда, было тихо и пусто, сейчас стоял разноголосый шум. Пока он спал, здесь расположилась на дневку крупная воинская часть. Всюду находились бойцы. Их было много. Не десятки, а сотни. Они отдыхали, как сразу определил лейтенант, после ночного марша. Где-то в стороне, за деревьями и кустами, распространяя душистый аромат, стояла полевая кухня. Закомолдин, вдыхая знакомый сладостный запах, такой обворожительный и желанный, нервно глотнул слюну. Когда же он в последний раз ел горячую пищу? Давно, неделю назад, когда еще возглавлял свою группу, до подрыва того злополучного склада. Попались бы они, эти разведчики вместе с капитаном Терехиным Закомолдину в те времена, когда их было много и они имели даже танк, может быть, все бы вышло по-иному...

– Товарищ капитан, этот гад снова с немцем переговаривался! Тот этому падле что-то важное сказал! – поспешно доложил старшина своему командиру, когда они подошли к нему.

Данильский преданно верил своему капитану. С ним он служил в одном полку еще до войны и знал его как честного и прямолинейно строгого командира, а потому нисколько не сомневался в том, что им, разведчикам, как утверждал Терехин, попались отпетые фашистские диверсанты, переодетые в наших пограничников.

– Сейчас выясним, что из себя представляют эти субчики-голубчики, – пообещал старшине Терехин и, не удостоив Закомолдина взглядом, зашагал к дубу, в тени которого расположилась группа военных. – Веди его сюда!

В тени векового дерева находилась группа командиров. У многих на рукавах гимнастерок алели звезды, знаки отличия политработников. Тут был и юрист высокого звания, сухощавый, но невысокий. Он, как и остальные, рассматривал Закомолдина. А у подножья дуба, спиной прислонившись к его толстому стволу, сидел раненый командир. Забинтованная по локоть рука его покоилась на повязке. И голова забинтована, а поверх бинта надета зеленая фуражка с лакированным козырьком, совсем почти новая, в петлицах – ромбы комбрига... Лицо лобастое, усталое, посеревшее, сосредоточенно-сумрачное. Его пронзительный взгляд и волевой подбородок были Закомолдину знакомы, и он, напрягая память, старался припомнить, где и при каких условиях он, Сергей, мог встречаться с ним? В Москве, в погранучилище, на выпускных экзаменах? На учениях? В Минске?

– У этого отобрали документы лейтенанта погранвойск? – спросил темнолицый сухощавый юрист у Терехина.

– Так точно, у него, – с охотной готовностью ответил капитан.

– Ваше имя, фамилия? – спросил юрист, глядя в лицо Сергея.

– Закомолдин Сергей Константинович.

– Где родились?

– В Москве.

– Партийность?

– Комсомолец?

– Воинское звание?

– Лейтенант пограничных войск.

– Что оканчивали?

– Московское высшее пограничное.

– Где оно расположено в Москве?

– В Бабушкине, пригород Москвы.

– А какая остановка электрички?

– Лосиноостровская.

– С какого вокзала ехать?

– С Ярославского.

Закомолдин отвечал почти не задумываясь, точно и кратко. Юрист смотрел недоверчиво и холодно. Он сыпал один вопрос за другим. Едва Сергей успевал ответить на один, как уже звучал второй. И в этом потоке вдруг посыпались вопросы на немецком.

– Фамилия? Звание?

Сергей на мгновение растерялся и тут же, взяв себя в руки, быстро ответил, назвав свое звание и фамилию.

– Настоящую фамилию назови? – повысил голос юрист. – И звание!

– Нет у меня другой фамилии и другого звания! – ответил Сергей, глядя прямо в небольшие холодные глаза юриста. – Нету!

– Хорошо подготовили агента, ничего не скажешь! – сказал высокий, в летах, старший политрук. – Бойко шпарит по-русски и вроде бы все правильно.

– А удостоверение личности подлинное, наше, – произнес вдруг комбриг и, всматриваясь в небритое лицо Закомолдина, остановил юриста: – Погоди, прокуратура. Не так надо, – добавил, неожиданно для всех: – Лейтенант вроде бы мне знакомый.

Здоровой рукой он поманил к себе Закомолдина. Тот сделал пару шагов к дереву, под которым сидел комбриг. У Сергея потеплело в груди: он узнал, узнал его! Это же заместитель командующего пограничными войсками Западного особого военного округа комбриг Курлакин! Как же он сразу его не признал?

– Товарищ комбриг, разрешите доложить, – Закомолдин назвал его должность и фамилию. – Мы с вами дважды встречались.

– Где и когда? – спросил Курлакин.

– Первый раз у вас в кабинете, – Сергей назвал адрес штаба пограничных войск Западного особого военного округа в Минске, – когда я прибыл в округ после окончания училища для прохождения службы.

– А второй раз?

– В спортивном зале Дома офицеров, на личном первенстве округа по боксу. Вы мне вручали диплом первой степени за победу в финальном бою с лейтенантом Ивановым и именные командирские часы.

– Все верно, лейтенант! – в голосе комбрига зазвучала отеческая ласка. – Так и было!

Старший политрук, юрист и другие командиры смотрели то на комбрига, то на небритого лейтенанта, то на застывшего, словно его поразил столбняк, капитана Терехина.

Закомолдин доложил комбригу о боях на границе, о том, как его оставили с группой прикрытия, когда основные силы пограничного отряда во главе с майором Курзановым ушли на прорыв, как они сами выбрались из огненного кольца, как разгромили танкистов, как захватили два танка, как держали оборону у моста, как уничтожили крупный склад с боеприпасами, как взяли в плен унтер-офицера...

– Где сейчас основные силы отряда, не знаю, товарищ комбриг, но знамя с нами, – и Закомолдин попросил привести сюда ефрейтора Силикова, у которого под гимнастеркой хранилось алое шелковое полотнище.

3

Раннее солнце, огненно-золотое, яркое, как надраенный до ослепительного блеска медный таз, чуть приподнялось над островерхими темными макушками леса и свежими настильными лучами простреляло насквозь лесную просеку, залило теплым светом зеленую лужайку на опушке и лобастый взгорок, перед которым, выстроившись в линию и подняв кверху многоствольные «рельсы» пусковых установок, изготавливались к стрельбе боевые машины. Длинные тени расчертили землю, легли на автомашины, причудливо полосатя их. Тускло поблескивали длинные сигары ракет, мирно застывшие в своих гнездах. Бойцы – подносчики и заряжающие, – осторожно вынимали их из деревянных ящиков, несли к машинам и, передавая из рук в руки, укрепляли в гнездах, подключали к капсулям электрозажигание.

Капитан Флеров вместе с офицером штаба, невысоким пожилым майором, стоял на вершине пригорка возле пышного куста и каждый из них рассматривал в бинокль большое село, в котором еще с вечера начали накапливаться крупные силы врага. В ясное солнечное утро хорошо просматривались и сосредотачивающаяся в ложбине для атаки пехота, и артиллерийская позиция и, главное, – большое количество танков, чем-то похожих издалека на темные спичечные коробки.

Майор заметно нервничал. Он видел скопление врага и, наученный горьким опытом первых недель войны, почти физически ощущал ту страшную опасность, которая исходила оттуда, из этого села, готовясь накрыть их, как внезапная большая волна. Майор знал, что вчера гитлеровцам удалось значительно потеснить наши части, а на этом участке ценой больших потерь они смогли прорвать оборону и вклиниться глубоко в тыл, захватить село. Остановить врага было нечем, все резервы давно брошены в бой. На пути гитлеровцев лишь тонкая цепочка пехотинцев с двумя противотанковыми пушками. Долго ли они продержатся? Вся надежда на батарею капитана Флерова, которую по приказу начальника артиллерии фронта спешно, всего час назад, перебросили на этот участок.

– Чего еще ждем, комбат? – нервно спросил он Флерова. – Пора, а то будет поздно. Немцы, как всегда, ровно в семь начнут атаку.

А Флеров не опускал бинокля, рассматривал скопление врага. Он казался невозмутимо спокойным. И это его уверенное спокойствие передавалось другим. Здесь же на наблюдательном пункте разместились под кустами и разведчики батареи, и телефонисты, и солдаты взвода управления. Командир батареи и сам понимал, что положение в любую минуту может измениться. Но он не мог отдать приказа открыть огонь, поскольку еще не все боевые установки доложили о своей готовности к бою. Задерживался Валентин Овсов. У него, как знал капитан, при последнем залпе, который произвели на рассвете, сильно обгорели контакты электрооборудования, и сейчас сам Овсов вместе с механиком Закомолдиным колдуют и мудруют, чтобы побыстрее все наладить.

Флеров, не опуская бинокля, спросил у телефониста:

– Как дела у второго?

Второй – это и есть Овсов, командир второй боевой машины. Телефонист, шустрый молодой солдат из студентов, крутанул ручку аппарата, соединился с огневой позицией, выслушал ответ и просиял лицом, на котором крапинками светились веснушки.

– Товарищ комбат, второй заканчивает установку последнего снаряда.

– Добро.

На наблюдательный пункт, пригибаясь, как под обстрелом, прибежал взволнованный старший сержант, командир гаубичного расчета. Пшеничные усы его торчали в обе стороны, порыжевшая пилотка сползла на бок и чудом держалась на голове.

– Товарищ капитан, на огневой позиции задержаны посторонние! Из пехоты.

– Кто такие? – спросил майор, понимая, что посторонние могут быть бойцами ближайшего подразделения.

– Двое раненых, – уточнил сержант, потом показал рукой в сторону леса, где под охраной артиллеристов находились неизвестные. – Крутятся возле боевых машин, а это не положено. Мы их и задержали.

– Ваши? – спросил Флеров майора.

– Может быть, – ответил тот, – каждому любопытно, сами понимаете.

– У нас не цирк, – сухо произнес Флеров.

– Сейчас разберусь, – пообещал майор, которому самому очень хотелось посмотреть хоть одним глазом на расчехленное секретное оружие, и поспешил вниз со взгорка вместе с сержантом.

Около двух сосен майор увидал задержанных. Под дулами винтовок понуро стояли раненые. Ничего подозрительного майор в них не обнаружил. У одного сплошь забинтована голова, и сквозь бинт просочилась и спеклась кровь. У второго – правая рука на перевязи, кисть и предплечье по локоть схвачены бинтами вместе с какой-то деревяшкой, рукав высоко засучен. К тому же он опирался на самодельный костыль, левая ступня и часть ноги до колена в старых с пятнами крови бинтах. Майор даже на какое-то время стушевался. «Действительно, мы чересчур засекретились, – подумал он. – Солдаты на передовой жизни своей не жалели, а мы тут их подозреваем и вдобавок еще арестовываем».

Увидев приближающегося майора, раненый в руку и ногу, запрыгал на костыле к нему, не обращая внимания на охрану:

– Товарищ майор, чего они к нам прицепились? Что за безобразие? Раненых задерживают! Мы кровь свою пролили за Родину, а эти нас арестовывают! Пусть нас отпустят скорее, нам госпиталь нужно догонять.

Раненый в голову мычал что-то нечленораздельное, но явно ругательное.

Майор хотел было их отпустить тут же, но, подумав, решил как-то сгладить чрезмерную подозрительность артиллеристов, кончить дело по-хорошему, без обиды для тех и других. Он приказал позвать санинструктора:

– Сейчас окажем помощь и отпустим!

Раненые стали упорно отказываться от помощи. Не нужна она им. На передовой ротный санитар обработал раны, забинтовал, и они топают в госпиталь, где хирурги вынут осколки и операцию сделают, так что им никакой дополнительной медицины сейчас не требуется.

Но санинструктор с сумкой через плечо уже подошел к майору и доложил о прибытии. Санинструктору – студенту медицинского техникума, парню крепкому и рослому, – очень хотелось применить свои знания, а в батарее пока не было настоящих ранений, мелкие осколочные и пулевые царапины он не брал в счет.

– Повязка уже сползла на голове, потому что плохо бинт наложен, – быстро определил санинструктор и, раскрыв свою объемную сумку с красным крестом на боку, вынул ножницы, тампоны, бинты. – Давай-ка сюда свою голову!

– Нет, не надо! – отшатнулся раненый.

– Радуйся, дурень, нашей доброте, – сказал сержант и расправил свои пшеничные усы. – Подставляй башку и не артачься!

Артиллеристы угрожающе наставили стволы винтовок на раненого в голову. Это произвело на майора неприятное впечатление. Он с усилием сдержал себя, скрыл возмущение. Бойцы отдельной батареи, по его мнению, переходили грани допустимого в рвении выполнять параграфы инструкции. Конечно же, – это майор хорошо знал и, может быть, даже лучше, чем батарейцы, – необходимо соблюдать меры предосторожности, ни на секунду не ослабевать бдительность и быть всегда готовыми «отразить внезапное нападение».

Но в тех инструкциях говорилось о проверках неизвестных с целью выявления и задержания немецкой агентуры, дезертиров, диверсантов, а здесь перед ним самые обычные солдаты-фронтовики, да к тому же еще и раненые. Сколько он их повидал за недели войны! И майор, представляя здесь штаб дивизии, не останется безгласным наблюдателем, он обязательно выскажет все Флерову, обязательно напишет свое мнение и пошлет его выше по инстанции, чтобы и в штабе фронта имели представление о командном и личном составе отдельной батареи.

Санинструктор между тем, работая ножницами, снял с головы раненого старый бинт и начал осторожно смывать кровь с волос, готовясь обработать рану. Вдруг он оторопело отшатнулся от фронтовика.

– Товарищ майор, смотрите!

Майор взглянул на освобожденную от повязки голову и застыл в удивлении. Отмытые белокурые волосы поблескивали, спадая прядями на розовый чистый лоб. На голове не было никаких следов ранения. А продолговатое лицо «раненого» приобрело жесткие злые черты, в светлых глазах, словно льдинки, застыли неприязнь и открытая ненависть. Бинт-то служил, оказывается, всего-навсего лишь прикрытием, маскировкой! С раненого, мол, меньше спросу, их всюду пропустят.

Сразу посуровели и лица бойцов, которые и сами еще минуту назад в глубине души сочувствовали этим людям, задержанным и взятым под стражу по ошибке.

Санинструктор рванул на груди у «раненого» гимнастерку, затрещали пуговицы и под ней засветилось шелковое белье.

– Падла! Немец!

– Связать! – выкрикнул майор и ткнул пальцем во второго, на костыле, стоявшего под охраной двух солдат. – Проверить и этого!

Но тот не стал дожидаться, пока и его разоблачат. Он, швырнув костыль, как пику, в живот одному солдату, выбил винтовку у второго и, отпрыгнув далеко в сторону, наставил на майора перебинтованную руку, где под плотным слоем марли скрывалось оружие. Дважды выстрелив в майора, который судорожно схватился за кобуру, выхватывая пистолет, диверсант бросился бежать.

Майор, удивленно охнув, уронил пистолет, схватился обеими руками за сердце и, как-то странно и грустно улыбаясь, вдруг обмяк и стал падать на траву.

– Майора ранили! – закричал санинструктор и, схватив сумку, прыжками побежал к командиру.

На какое-то мгновение воцарилось замешательство. Воспользовавшись им, белокурый диверсант тут же сиганул в противоположную сторону и пустился улепетывать со всех ног. Все произошло так быстро, что многие солдаты стояли в растерянности.

– Диверсанты! Гады! – закричал сержант, срывая с плеча автомат. – Не упускай, ребята!

Вдогонку беглецам раздались торопливые хлопки винтовочных выстрелов. Ударила автоматная очередь. Диверсант, убивший майора, вдруг дернулся, словно грудью наткнулся на невидимую ограду, вскинул голову и рухнул на спину.

Не ушел далеко и второй. Он взмахнул руками и упал ничком, в горячке попытался было встать, но прошитый еще несколькими пулями повалился снова.

– Майора убили!..

Санинструктор, все еще не веря в такую быструю смерть, рвал на груди командира гимнастерку, дрожащими руками накладывая бинты на раны, которые оказались в том самом месте, где находится сердце, а кровь, непрестанно пульсируя, окрашивала и бинты, и пальцы, и гимнастерку... Майор лежал лицом вверх, и его остекленелые глаза были безжизненны. Ни санинструктор, ни сержант, ни бойцы еще не знали, что оружие у немецких агентов обычно заряжалось разрывными пулями с ядом, вызывающим мгновенную смерть.

И тут в наступившей тишине вдруг вспыхнул ослепительный огонь. Окутываясь дымом, потрясая гулом округу, грохнули разом все семь боевых установок. С нарастающим грозным ревом одна за другой сорвались со своих гнезд ракеты и огнехвостыми кометами устремились дружной стаей туда, за взгорок, в сторону неприятеля.

Солдаты в окопах от неожиданности замерли на своих местах, кое-кто падал на дно траншеи, приседал, вжимался в бруствер и тут же, мгновенно отметив, что страшные кометы пролетают высоко над их головами и мчатся в сторону гитлеровцев, удивленно и радостно провожал их глазами, сознавая неожиданную и приятную весть: за их спинами, в ближнем тылу появились какие-то артиллеристы с мощными пушками и грохают по врагам. Значит, подоспела подмога, значит, удержим рубеж.

На огневой позиции, где еще клубился, оседая и тая, голубоватый едкий пороховой дым, а грохочущий гул, повторяемый эхом, еще звенел в воздухе, уже ревели моторы машин, и боевые установки одна за другой, оставляя рубчатый след шин на выжженной поляне, выруливали на проселочную дорогу.

– Как майор? – все еще не веря в случившееся, спросил Флеров у санинструктора.

Тот находился в кузове грузовика, на дне которого на подстеленной шинели уложили бездыханное тело майора, а рядом, за снарядным ящиком, трупы обоих диверсантов.

– Не дышит, – развел беспомощно руками санинструктор.

– Гони к штабу, там госпиталь!

Флеров спешил покинуть огневую позицию. Он не сомневался в том, что диверсанты сообщили координаты месторасположения батареи.

И капитан не ошибся в своих предположениях. Не успели машины отъехать и десяти километров, как над лесом показались немецкие самолеты. Они летели кучно и низко, стремительно приближались к огневой позиции, хищно распластав свои крылья, на которых в белых кругах чернела паучья свастика.

Глава шестнадцатая

1

День выдался трудным и напряженным. Гитлеровцы наседали, они упрямо, не считаясь с потерями, лезли и лезли вперед. Батарея капитана Флерова появлялась на самых опасных участках и в самые критические минуты, когда, казалось, уже ничем нельзя было остановить врага. Фронт держался на живую нитку без глубокой обороны, держался на мужестве и стойкости солдат, а у командования резервы давно истощились, все, что можно было собрать и бросить на передовую, уже было использовано.

Тяжело доставалось и батарее Флерова. Гитлеровцы буквально охотились за ней. Стоило произвести очередной залп, который буквально стирал с лица земли и незваных пришельцев, и их технику, как в небе появлялись десятки вражеских самолетов. Они нещадно бомбили по площадям большие лесные участки, намереваясь хотя бы таким образом накрыть таинственное артсоединение.

Счастье пока улыбалось капитану Флерову. Да и его батарейцы, понимая опасность, которая сгущается над ними, научились беречь каждую минуту. Три раза сегодня батарея била по врагам и три раза успешно ускользала от воздушных хищников. И сейчас она перебазировывалась на новый участок.

Иван Нестеров, чуть склонившись к рулю, вел боевую машину ровно и на приличной скорости, соблюдая положенную дистанцию с впереди идущей. За ним, не отставая, в клубах пыли, следовали другие машины, он это видел в боковое зеркало, укрепленное на кабине для заднего обзора.

А лесной дороге, казалось, ни конца нет, ни края. Ух, как надоели Ивану за три недели войны эти глухие проселки, песчаные и глинистые, пыльные да ухабистые, с нежданными поворотами, крутыми спусками и подъемами, одноколейные пути гужевого транспорта с трухлявыми мостками через капризные речки, с заболоченными бродами, ведущие в темень леса, стиснутые с обеих сторон деревьями, чьи корни, словно окаменевшие змеи, выпирали из-под земли, и прыгала по ним машина, грозя опрокинуться.

Рядом с водителем, уцепившись рукой за скобу, сидел Константин Сергеевич Закомолдин, уже свыкшийся с постоянной тряской и бесконечной качкой, которые чем-то напоминали ему палубу корабля, рождая в памяти светлые воспоминания лихой молодости. Он видел, как живых, давно погибших друзей-моряков, походы по штормовому Черному морю, вспоминал яростные сражения с врангелевской эскадрой под Феодосией, когда им удалось потопить крупный боевой корабль. И еще виделись ему другие годы, когда он с женой и с Сережкой летом выезжал на все воскресенье в подмосковный лес, чаще всего по Можайской дороге до Голицына, до Больших Вяземов, и углублялись они в молодую сосновую рощу, где в изобилии водились грибные места... Но все эти воспоминания рождались и проносились отрывочно, как картинки в детском калейдоскопе, и Закомолдин не задерживал внимания ни на одном из них. О чем бы он не думал, а мысли невольно возвращались к тому, что произошло у него на глазах, – к убитым диверсантам.

Иван Нестеров, как и все другие шоферы, больше всего беспокоился о машине, нежели о собственных неудобствах. Чутко вслушиваясь в монотонный говорок сильного зисовского мотора, он воспринимал его как живое существо, понимал каждую интонацию, и по-человечески, сердцем сочувствовал, когда тому приходилось перенапрягаться на крутых подъемах, или подбадривал и сдерживал, когда на пути вставали лихие спуски.

Всматриваясь в дорогу, в ее неровности, Иван мысленно разговаривал с машиной и в то же время, как и Закомолдин, думал о том, что произошло на огневой позиции. Появление диверсантов, смерть майора из штаба дивизии встревожило не на шутку весь личный состав батареи. До чего же додумались фашисты! На какую подлость решились! Замаскировались под раненых. И он, Иван Нестеров, тоже маху дал, чего таить. Тот, который с костылем, крутился около боевых машин, закурить попросил, и он ему отсыпал щепотку махры, а Закомолдин помог скрутить козью ножку. И шпарил, гад, по-русски чисто, да с прибаутками еще! Тогда и в голову не могло прийти ему, Нестерову, что перед ним вражеский лазутчик, коварный диверсант, засланный к нам в тыл для выяснения секретов. Молодцы солдаты из гаубичного расчета, тертые парни, они и задержали чересчур любопытных раненых. Сначала даже кое-кто и заворчал на артиллеристов, мол, чего зазря к покалеченным бойцам цепляются, а оно вон как обернулось. Правы они оказались, солдаты гаубичного расчета, тысячу раз правы. Будь все батарейцы такими бдительными, может быть, и не пришлось бы расплачиваться такой ценой, жизнью прикомандированного майора. Такие невеселые пироги получились.

– Что, Сергеич, задумался? – спросил он Закомолдина, сидевшего рядом тихо и сосредоточенно.

– Да все о том же. Думаю о тех, кого прошляпили. До сих пор не могу представить себе, что тот, кому козью ножку крутил, и тот, кого шлепнули, есть один и тот же человек.

– Факт, Сергеич, существенный, и против не попрешь. Мы с тобой, два старых тертых калача, повидавших этих немцев еще в гражданскую, так стыдно опростоволосились, что даже вспоминать противно.

– А надо вспоминать и обмозговывать со всех сторон. Фашистам мы, видать, насолили так, что у них повсюду переполох да шкура дыбом поднимается, а понять ничего толком не могут. Сплошная загадка для них наша батарея. – Закомолдин немного помолчал и закончил: – Так что я думаю, это пока только цветики, а ягодки еще нас ждут впереди.

– Не пужай, Сергеич.

– Я без дураков. Немец, он тоже с головой, соображать умеет. Если не удалось хитростью и обманом, так жди теперь нового хода. Так что надо нам держать ушки на макушке и рты свои широко не разевать.

– Оно, конечно, все так, все верно, – поддакнул Нестеров, объезжая очередную колдобину. – Надо нам не только ушки держать на макушке, а неплохо бы держать наготове и свои пушки.

Пушками они между собой называли автоматы. С ними теперь не расставались в пути, не засовывали под брезент в кузов, хотя оружие создавало определенные неудобства, поскольку для него в шоферской кабине не было приспособлено даже ремешка.

– Кажись, деревушка, – сказал Закомолдин, вглядываясь вдаль.

– Не кажись, а так и есть, – отозвался Нестеров, и в голосе его прозвучали насмешливые интонации. – Да не про нас она. Сам знаешь, мы еще ни разу в деревнях не дневали.

– А на этот раз, может, подфартит.

Впереди, куда убегал неровной лентой проселок, за пригорком и небольшим пшеничным полем, по которому легко перекатывались широкие волны, виднелись соломенные крыши деревенских срубов, вздымалась в небо белая колокольня церквушки, а еще дальше приветливо и мирно крутила огромными крыльями почерневшая от времени ветряная мельница.

– На этот раз, может, улыбнется счастье, – повторил Закомолдин и мечтательно добавил: – Расквартируют по домам, передохнем по-человечески. Баньку истопим, помывку организуем. Какую неделю без бани обходимся! Купанием в речке парную не заменишь.

– Да и постирушку неплохо бы организовать, – добавил ему в тон Нестеров. – Гимнастерки от пота сплошь задубели.

Но не выезжая из лесу, черная командирская легковушка застопорила. В нее быстро сели двое военных в командирской форме, и машина свернула в сторону от прямой дороги. За нею потянулись остальные.

– Вот тебе, Константиныч, и опять двадцать пять, – насмешливо сказал Нестеров и добавил: – Забыл, что ли, с каким грузом катим? Сам сотворил его, так теперь и не пикай!

2

В легковую машину к Флерову сел полковник Яхин, начальник артиллерии корпуса. Худощавый, подтянутый, никогда не унывающий полковник был как всегда щеголевато чист, гладко выбрит, распространял приятный аромат мужского одеколона. Вокруг загорелой до коричневой темноты его шеи ослепительно белел подворотничок.

Капитан Флеров знал полковника еще с финской войны, когда под командованием Яхина артиллеристы пробивали, вернее прогрызали, линию Маннергейма, буквально выковыривая снарядами из земли бетонные колпаки и крупные огневые точки. И тогда полковник Яхин подавал пример и мужества, и того, как надо держать себя и выглядеть в сложных полевых условиях.

Вместе с ним в машину сел незнакомый рослый подполковник, слегка продолговатое лицо которого было изрезано крупными складками. Во всем его облике угадывалась большая внутренняя напряженность, чувствовалось, что он представляет из себя лицо значительное.

– Знакомься, капитан, – представил незнакомца Яхин, когда они разместились на заднем сиденье. – Начальник особого отдела корпуса подполковник госбезопасности Орехов.

– Вот вы какой, командир легендарной батареи! Нам с вами надо обстоятельно побеседовать и желательно наедине, – сказал Орехов, делая упор на слово «обстоятельно».

Голос у него был на удивление мягким, приятным, о таком в народе принято говорить «бархатный». Да и сам подполковник, несмотря на суровую внешность, производил приятное впечатление.

– Когда? – спросил Флеров.

– Чем скорее, тем лучше.

– По поводу тех, двоих? – уточнил капитан, догадываясь, что особый отдел несомненно заинтересовался разоблаченными и убитыми немецкими диверсантами.

– Да, именно о них, а еще о мерах безопасности на будущее.

– Я в вашем распоряжении.

– Сейчас, как только разместим батарею в лесу, пойдем в штаб, – сказал Яхин.

Место для дневки, как отметил наметанным глазом Флеров, было выбрано довольно удачно: в густом лесу и рядом с рекой. Когда прибыли все машины, капитан отдал приказ о круговой охране, а сам вместе с Яхиным и Ореховым отправился в штаб.

– Как майор? Успели довезти? – с надеждой спросил Флеров, когда они шли от батареи по тропе к штабу.

– Он был убит сразу. Смерть наступила от быстродействующего яда, который содержался в разрывных пулях.

Орехов рассказал, что диверсанты были вооружены пистолетами системы «Браунинг Лонг 07», внешне схожими с нашими армейскими «ТТ», только калибр у них 9 миллиметров, патроны с разрывными пулями и с сильнодействующим ядом, вызывающим немедленную смерть даже от простой царапины.

Подполковник сказал и о том, что за теми двумя диверсантами, которые несколько раз переходили фронт, чекисты давно охотились, шли буквально по их следам, особый отдел даже посылал специального курьера на мотоцикле, чтобы предупредить капитана Флерова и его кочующую батарею о возможной встрече с опасными лазутчиками. Вот только посланный младший лейтенант так и не догнал автоколонну и попал под жестокую бомбежку на том самом месте, где еще недавно стояла батарея. От мотоцикла ничего не осталось, а сам порученец – контуженный и серьезно раненый – в тяжелом положении отправлен в госпиталь.

– Обстоятельства заставляют меня требовать от вас, капитан, чрезвычайной бдительности, – Орехов говорил негромко, озабоченно и обстоятельно. – Сохранение государственного военного секрета, каким является новое реактивное оружие, вверенное вам, в создавшейся фронтовой обстановке становится с каждым днем все более трудным. Не открою для вас никакого секрета, если скажу, что немецкое командование очень обеспокоено залпами реактивной батареи и что враг прилагает все усилия, чтобы раскрыть нашу тайну, чтобы завладеть хотя бы одной боевой машиной. Как нам стало известно, гитлеровское командование установило по всему участку фронта специальные посты наблюдения, которые тут же по радио сообщают в свои штабы о вашем появлении, а точнее, о залпе.

– Ясно, – сказал Флеров, понимая, откуда такая быстрая реакция у врага, почему так быстро стала появляться вражеская авиация.

– Мы ждем от гитлеровцев еще более активных действий. Они не остановятся ни перед чем. Те двое диверсантов лишь первые ласточки.

Флеров понимающе кивал. Он и сам понимал, что его отдельная батарея своими сокрушительными залпами не только внесла смятение в ряды наступающих вражеских войск, но и вызвала соответствующую реакцию высокого гитлеровского руководства. Неуловимая батарея, как магнит, притягивала к себе внимание всех подразделений вражеских разведывательных органов, начиная от фронтовой разведки, до более высоких служб, ведающих засылкой агентуры и диверсионных групп.

3

Штаб разместился на склоне возвышенности в густом лесу. Палатки, шалаши, наспех вырытые блиндажи располагались под густыми кронами деревьев. Здесь же находились и машины, закрытые для маскировки ветвями. Во многих местах темнели обнаженной землей щели, вырытые на случай бомбежки. В разные стороны от штаба тянулись телефонные провода, подвешенные к стволам деревьев. Около большой сосны стояла грузовая машина с домиком, выкрашенным зеленой краской, в кузове. В небо тянулась антенна. Флеров сразу узнал походную радиостанцию, такие же были и на финском фронте, только красили их белой краской под цвет снега. А ближе к вершине возвышенности словно задранная вверх оглобля темнел ствол зенитной скорострельной пушки.

С возвышенности хорошо просматривалось, как в лесу расположилась на дневку или короткий отдых крупная воинская часть. Были видны грузовики, две противотанковые пушки. Дымили полевые кухни. Бросилось в глаза Флерову и то, что бойцы части вели себя как-то странно, выглядели измотанными и усталыми. Они не были похожими на тех, что прибывали на пополнение из тыла, скорее походили на части, выведенные с передовой на краткий отдых. Но капитан знал, что в корпусе лишних подразделений не имелось, сменить измотанные и поредевшие полки на передовой было некому. И все же наличие этих подразделений в такой напряженный момент не могло не радовать. И Флеров, показывая на расположившуюся на отдых воинскую часть, сказал Яхину:

– С пополнением вас, полковник!

– Вчера поздно вечером прибыли, дали им день на отдых, – пояснил Яхин. – Своим ходом шли не одну неделю.

– Так долго двигались к фронту? – удивился капитан.

– А они оттуда шли. Из немецкого тыла. Почти от самой границы топали. Ночью форсировали Днепр, захватили автодорожный мост, потом его сами же и уничтожили. Почти три полка вышло по численности, с командирами и штабом дивизии, со всеми службами.

Флеров с уважением посмотрел на воинов, расположившихся на отдых. Вот откуда у них и необычный вид и такая измотанность. Он знал, что из тыла врага пробиваются через линию фронта выходящие из окружения солдаты, группы бойцов, остатки подразделений. Но чтобы такая крупная воинская часть успешно выдержала натиски врага, не рассыпалась на мелкие части, прошла не одну сотню километров по тылам гитлеровцев, нанося им урон, и наконец пробилась через линию фронта к своим, Флеров видел впервые. Эти люди в его глазах казались героями.

– Капитана даю вам минут на тридцать, не больше, время дорого, – сказал Яхин подполковнику. – Уложитесь?

– Вполне хватит, – ответил Орехов.

– Из особого отдела, капитан, прямо ко мне в штаб корпуса, – Яхин посмотрел на часы, засекая время. – Будем ставить батарее новую задачу.

Особый отдел располагался в обычной палатке. Раскладной стол, пишущая машинка, ящики с документами, заменявшими порой стулья, две раскладушки, заправленные солдатским одеялом, полевой телефон и рация. Капитан и два лейтенанта с петлицами пехотинцев работали над документами. Они вопросительно посмотрели на Орехова.

– Знакомьтесь, товарищи, капитан Флеров, – представил подполковник его чекистам, не сказав больше ни слова.

Те сразу посветлели лицами, приветливо заулыбались. Они его знали. Флеров был приятно удивлен такой осведомленностью. Он конечно же догадывался, что чекисты опекают его батарею, но не предполагал, что до такой степени.

– Организуйте нам по стакану чая, – сказал Орехов и жестом пригласил Флерова к столу. – Есть ряд документов, с которыми вам необходимо ознакомиться.

– С чаем можно и не спешить, даже и вовсе не обязательно, у нас и своя кухня имеется, – сказал Флеров, усаживаясь на раскладной походный стул.

– Такого, какой у нас в отделе заваривают, товарищ капитан, нет нигде в мире, – пообещал лейтенант, не сводивший с Флерова восхищенных глаз.

Орехов раскрыл папку и протянул Флерову несколько документов. Капитан привык к важным бумагам с грифом «секретно», «совершенно секретно», но ему еще ни разу не приходилось держать в руках шифротелеграммы, на которых рядом с грифом секретности стояли обозначения «срочно», «весьма срочно» и «воздух», обозначавший особую важность, передачу и исполнение вне всякой очереди.

– Это по делу тех агентов, которых вы уже ликвидировали. Ознакомьтесь, с кем имели дело, – Орехов положил перед капитаном оперативные документы и шифротелеграммы.

Флеров пробежал глазами четкие строчки, невольно запоминая текст секретных бумаг:

«Предлагаем принять самые активные меры по розыску и задержанию агентов, действующих в полосе вашего участка фронта.

Судя по тексту радиоперехватов и сопоставляя эти сведения с полученными из надежного источника, сообщаем, что вы имеете дело с очень квалифицированной и мобильной группой, действующей с заданием оперативной разведки в тылах вашего фронта и, главным образом, по обнаружению отдельной батареи капитана Флерова.

Усильте слежение за эфиром и максимально строго проводите проверку документов у всех подозрительных лиц, перемещающихся в тылах, особенно на рокадных направлениях.

О ходе розыска и о всех проводимых мероприятиях докладывайте каждые сутки».

«В дополнение к №... от 20 июля 1941 г.

В тылу 16‑й армии западнее Смоленска, в районе Гусино была обнаружена и после перестрелки ликвидирована группа немецких диверсантов-парашютистов в количестве двадцать один человек. Девятнадцать было убито, двое скрылось, взять в плен никого не удалось.

Ликвидированная группа была одета в форму бойцов Красной Армии, имела на вооружении советское оружие: четыре ручных пулемета РДП с дисками, пятнадцать автоматов ППД, пять пистолетов ТТ и пятнадцать гранат типа «лимонки», а также коротковолновую приемо-передаточную рацию немецкого производства фирмы «Телефункен». Не вызывает сомнения, что группа имела цель разведки, обнаружение и проникновение на батарею Флерова с последующим захватом секретных боевых машин.

В связи с чрезвычайными обстоятельствами, возникающими в результате успешных действий отдельной батареи капитана Флерова, Управление контрразведки снова указывает и под вашу личную ответственность предлагает принять все необходимые меры по обеспечению безопасности указанной батареи».

Когда Флеров ознакомился с этими документами, Орехов положил перед ним новый. Это была служебная записка с грифом «Чрезвычайно секретно!» и «Особая важность». В ней капитан обратил внимание на описание словесного портрета одного из тех двух, убитых немецких агентов:

«Рост – средний; фигура – спортивная, широк в плечах; плечи – покатые; волосы – темно-русые; лицо – овальное, слегка вытянутое; лоб – широкий; глаза голубые; брови дугообразные, тонкие; нос – узкий, прямой, с горбинкой; подбородок – квадратный, выступающий. Особых примет не имеет. Хорошо владеет русским языком, говорит чисто. В совершенстве владеет многими видами стрелкового оружия, боевыми приемами защиты и нападения. Особо опасен при задержании».

– Узнаете? – спросил подполковник.

– Он самый, – ответил Флеров, сразу вспоминая по описанию того, который был с костылем, – а второй?

– Такая же птичка, – ответил Орехов и положил ладонь на папку. – И на него имеется словесный портрет.

– Да, ястребки, черт бы их побрал. А с виду никогда и не подумаешь, что они такие, как написано у вас, особо опасные.

– А мы, капитан, с неопасными дел не имеем. – Орехов придвинул стул, сел рядом, побарабанил пальцами по папке и начал без предисловия: – Положение на нашем участке фронта складывается пока не в нашу пользу. Твоя батарея – пока единственная наша палочка-выручалочка, сорвавшая уже не одну важную наступательную операцию врага. Так что можешь себе представить довольно отчетливо, с какой яростью во многих немецких штабах генералы топа