«Том 6. Письма»

Сергей Александрович Есенин Полное собрание сочинений в семи томах Том 6. Письма

Письма

Панфилову Г. А., июнь 1911

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Июнь 1911 г. Константиново

Дорогой друг! Спешу уведомить тебя, что письмо я твое получил*, за которое благодарю, а за поздравление спасибо.* Гриша, ты сожалеешь о том, что не мог со мною проститься. Я тоже очень сожалею, что не пришлось нам в последний раз поговорить, но что делать. Я поспешил скорее убраться из этого ада,* потому что я боялся за свою башку. Все-таки мне зло сделал Епифанов,* он облил сундук керосином. Что ты мне прописал про их гулянье, я нисколько этому не удивляюсь, потому что я уже был уверен в этом, а на глупые выходки Тиранова* я смотрю как на сумасшествие. Он часто беснуется. В нем, вероятно, живет легион,* поэтому ему не мешает попросить своего ангела, чтобы он его исцелил. А Яковлев настоящий идиот, из него, я уверен, ничего не выйдет, и вот он окончил школу, но бесполезно. А Калабухов самая дрянь и паскуда.* Ну ладно об этом толковать, поговорим о другом. У нас делают шлюза,* наехало множество инженеров, наши мужики и ребята работают, мужикам платят в день 1 р. 20 к., ребят<ам> 70 к., притом работают еще ночью. Платят одинаково. Уже почти сделали половину, потом хотят мимо нас проводить железную дорогу.*

Митьку я застал дома.* Книг у меня мало есть,* они все прочитаны и больше нет. У Митьки я которые взял, осталось читать только книг восемь.* Я недавно ходил удить и поймал 33 штук<и>. Дай мне, пожалуйста, адрес от какой-либо газеты и посоветуй, куда посылать стихи.* Я уже их списал.* Некоторые уничтожил, некоторые переправил. Так, например, в стих<отворении> «Душою юного поэта»* последнюю строфу заменил так: Ты на молитву мне ответь, В которой я тебя прошу. Я буду песни тебе петь, Тебя в стихах провозглашу. «Наступ<ление> вес<ны>» уничтожил.* Друг, посоветуй куда. Я моментально отошлю. Пырикову передай поклон* от меня. Больше писать не знаю чего. Остаюсь любящий тебя друг Есенин.

Панфилову Г. А., 7 июля 1911

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

7 июля 1911 г. Константиново

Дорогой друг!

Гриша, неужели ты забыл свои слова: ты говорил, что будем иметь переписку, а потом вдруг на мое письмо не отвечаешь.* Почему же? Пожалуйста, объясни мне эту причину. У нас все уехали на сенокос. Я дома. Читать нечего, играю в крокет.*

Немного сделал делов по домашности. Я был в Москве одну неделю,* потом уехал. Мне в Москве хотелось и побыть больше, да домашние обстоятельства не позволили. Купил себе книг штук 25.* 10 книг отдал Митьке, 5 Клавдию. Я очень рад, что он взял.* Остальные взяли гимназистки у нас здесь в селе. И у меня нет ничего.

На обороте: Спас-Клепики

Рязанского уезда

передать

Григорию Андреевичу

Панфилову

Воронцову К. П., 10 мая 1912

К. П. ВОРОНЦОВУ*

10 мая 1912 г. Спас-Клепики

Спас-Клепики. Кланя! Извини, что я так долго не отвечал на твои письма.* Причина этого следующая: я не понял или, собственно говоря, не разобрал твоего письма и думал по догадкам, что ты уехал домой. Я писал тебе туда,* но тщетно ждал ответа. Я бы сейчас все ждал, если б не узнал от батюшки* про все. Вот тебе наши спальни.* Сидит в шляпе Тиранов, возле него, к завязанному, Лапочкин.*

Ост<аюсь> л<юбящий> т<ебя> С. Есенин.

Справа от текста: Рязань

Духовное уч. вос. III/о класса

Воронцову

Клавдию

Бальзамовой М. П., июль 1912

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

Вторая декада июля 1912 г. Константиново

Маня! После твоего отъезда я прочитал твое письмо.* Ты просишь у м<ен>я прощения, сама не знаешь за что. Что это с тобой?

Ну, вот ты и уехала… Тяжелая грусть облегла мою душу,* и мне кажется, ты все мое сокровище души увезла с собою. Я недолго стоял на дороге, как только вы своротили, я ушел… И мной какое-то тоскливое-тоскливое овладело чувство.* Что было мне делать, я не мог и придумать. Почему-то мешала одна дума о тебе всему рою других. Жаль мне тебя всею душой, и мне кажется, что ты мне не только друг, но и выше даже. Мне хочется, чтобы у нас были одни чувства, стремления и всякие высшие качества. Но больше всего одна душа — к благородным стремлениям. Что мне скажешь, Маня, на это? Теперь я один со своими черными думами! Скверное мое настроение от тебя не зависит, я что-то сделал, чего не могу никогда-никогда тебе открыть.* Пусть это будет чувствовать моя грудь, а тебя пусть это не тревожит. Я написал тебе стихотворение, которое сейчас не напишу, потому что на это нужен шаг к твоему позволению.*

Тяжелая, безнадежная грусть! Я не знаю, что делать с собой. Подавить все чувства? Убить тоску в распутном веселии? Что-либо сделать с собой такое неприятное? Или — жить — или — не жить? И я в отчаянии ломаю руки, что делать? Как жить? Не фальшивы ли во мне чувства, можно ли их огонь погасить? И так становится больно-больно, что даже можно рискнуть на существование на земле и так презрительно сказать — самому себе: зачем тебе жить, ненужный, слабый и слепой червяк? Что твоя жизнь? «Умрешь — похоронят, сгниешь и не встанешь» (так пели вечером* после нашей беседы; эту песню спроси у Анюты,* ты сама ее знаешь, верно, и я тоже. «Быстры, как волны… Налей, налей, товарищ»* — это сочинил Серебрянский, друг Кольцова, безвременно отживший*). Незавидный жребий, узкая дорога, несчастье в жизни. Что больше писать — не знаю, но от тебя жду ответа. Привет Анюте, Симе и маме их.* Пока остаюсь; преданный тебе

Сережа.

Не знаю, что тебе сказать: прощай или до свидания. <P.>S. Стихотворения напишу в следующий раз. Не в духе я.

Прости за грязное письмо, разорви его к черту.

Бальзамовой М. П., июль 1912

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

Конец июля 1912 г. Константиново

Дорогая Маня! Сердечно благодарю тебя за оба письма. Зачем, зачем тебе знать нужно, Маня, о том, что я сделал*? Ты думаешь, что я тебе своим поступком причинил боль, но нет! Зачем? Это пусть лучше знает моя грудь, она так много выносит всего, что и не перечесть. Ты сама, Маня, этим вопросом мучаешь меня. Забудь об этом. Я стараюсь всячески забыться, надеваю на себя маску — веселия, но это еле-еле заметно. Хотя никто, я думаю, не догадывается о моей тоске. Ты ничего никому не открывай об этом. Главное. Меня терзают такие мелкие и пустые душонки,* напр<имер>, как Северовы,* которые всячески стараются унизить меня перед собою и приносят своими глупыми словами обиду и горечь. Но что делать? Они такие, а я такой. Прости меня, Маня, за такое холодное письмо, я в негодовании на них.

Ох, Маня! Тяжело мне жить на свете, не к кому и голову склонить, а если и есть, то такие лица от меня всегда далеко и их очень-очень мало, или, можно сказать, одно или два.* Так, Маня, я живу. Мать нравственно для меня умерла уже давно, а отец, я знаю, находится при смерти,* — потому что он меня проклянет, если это узнает, вот так и живи. Людишки, чтобы меня немного успокоить, приносят обиду. Маня, Маня! Зачем ты такая, жалеешь меня, это тебя не стоит. Я еще больше люблю тех, которые мне вредят, хотя и в то же время ненавижу. Зачем тебе было меня любить и меня вызывать и возобновлять в душе надежды на жизнь. Я благодарен тебе и люблю тебя, Маня, как и ты меня, хотя некоторые чувства ты от меня скрываешь. Прощай, прощай, Маня. Ты теперь мне не пиши покамест, а то я уезжаю и адреса точного не могу тебе дать.* Я же буду тебе писать каждую почту…

Прощай, дорогая Маня; нам, верно, более не увидеться. Роковая судьба так всегда шутит надо мною. Тяжело, Маня, мне! А вот почему?

Панфилову Г. А., до 18 августа 1912

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

До 18 августа 1912 г. Москва

Дорогой Гриша! Письмо я твое получил. Мне переслали его из дома. Я вижу, тебе живется не лучше моего. Ты тоже страдаешь* духом, не к кому тебе приютиться и не с кем разделить наплывшие чувства души*; глядишь на жизнь и думаешь: живешь или нет? Уж очень она протекает-то слишком однообразно, и что новый день, то положение становится невыносимее, потому что все старое становится противным, жаждешь нового, лучшего, чистого, а это старое-то слишком по́шло. Ну ты подумай, как я живу, я сам себя даже не чувствую. «Живу ли я, или жил ли я?» — такие задаю себе вопросы, после недолгого пробуждения. Я сам не могу придумать, почему это сложилась такая жизнь, именно такая, чтобы жить и не чувство<ва>ть себя, т<о> е<сть> своей души и силы, как животное. Я употреблю все меры, чтобы проснуться. Так жить — спать и после сна на мгновение сознаваться, слишком скверно. Я тоже не читаю, не пишу пока, но думаю.*

А я все-таки встречал тургеневских типов.

Слушай! (Я сейчас в Москве.) Перед моим отъездом недели за две-за три у нас был праздник престольний,* к священнику съехалось много гостей на вечер.* Был приглашен и я.* Там я встретился с Сардановской Анной (которой я посвятил стих<отворение> «Зачем зовешь т. р. м.»).* Она познакомила меня с своей подругой (Марией Бальзамовой). Встреча эта на меня также подействовала, потому что после трех дней она уехала и в последний вечер в саду просила меня быть ее другом.* Я согласился. Эта девушка тургеневская Лиза («Двор<янское> гн<ездо>») по своей душе. И по всем качествам, за исключением религиозных воззрений.* Я простился с ней, знаю, что навсегда, но она не изгладится из моей памяти при встрече с другой такой же женщиной.

Здоровье мое после 20 лучше.* Курить я уже бросил.

Я недавно написал «Капли». Клеменов воскрес, но скоро умрет опять.* Капли жемчужные, капли прекрасные, Как хороши вы в лучах золотых, И как печальны вы, капли ненастные, Осенью черной на окнах сырых. Люди, веселые в жизни забвения, Как велики вы в глазах у других И как вы жалки во мраке падения, Нет утешенья вам в мире живых. Капли осенние, сколько наводите На душу грусти вы чувства тяжелого, Тихо скользите по стеклам и бродите, Точно как ищете что-то веселого. Люди несчастные, жизнью убитые, С болью в душе вы свой век доживаете. Милое прошлое, вам не забытое, Часто назад вы его призываете.

——

Москв<а>. Щипок. Магаз<ин> Крылова. Ал<ександру> Никит<овичу> Ясен<ину>,* и для меня. Любящ<ий> т<ебя> Ес<енин> С.

Бальзамовой М. П., после 18 августа 1912

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

После 18 августа 1912 г. Москва

Маня! Прости за все. Посылаю тебе адрес свой: М<осква>, Большой Строченовский пер., д. Крылова, 24, кв. 11. После этого все пойдет по-настоящему, а то я никак не мог устроиться. Приготовься к знакомству с Панфиловым (в письмах)* и не говори, что для тебя все удовольствие — танцы, как проговорилась мне. Он не будет тогда представлять себе тебя в чистом, возвышенном духе. Прости — за скверное письмо и пошли его к самому Аду. С. Е.

Нет времени.

Объясн<ю> после.

Панфилову Г. А., август 1912

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Август 1912 г. Москва

Дорогой Гриша, я получил твое письмо, за которое благодарствую тебе.

Проспекты я тебе уже отослал до твоей просьбы,* а пересылки за них никакой нет, и ты не должен меня просить, что заплатишь марками. Между нами не должно быть никаких счетов. В таком случае мы будем Друзья. Желаешь если, я познакомлю вас письмами с М. Бальзамовой,* она очень желает с тобой познакомиться, а при крайней нужде хотя в письмах. Она хочет идти в учительницы с полным сознаньем на пользу забитого и от света гонимого народа.*

Я еще тебе посылаю странное письмо, но пойми все в нем и напиши письмо в ответ листовке.*

Любящий тебя

Друг.

Есенин. (Благослови меня, мой друг, на благородный труд. Хочу писать «Пророка»,* в котором буду клеймить позором слепую, увязшую в пороках толпу. Если в твоей душе хранятся еще помимо какие мысли, то прошу тебя, дай мне их как для необходимого материала. Укажи, каким путем идти, чтобы не зачернить себя в этом греховном сонме. Отныне даю тебе клятву. Буду следовать своему «Поэту».* Пусть меня ждут унижения, презрения и ссылки. Я буду тверд, как будет мой пророк, выпивающий бокал, полный яда, за святую правду с сознанием благородного подвига.)

Панфилову Г. А., август-сентябрь 1912

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Август — начало (?) сентября 1912 г. Москва

Печальные сны охватили мою душу. Снова навевает на меня тоска угнетенное настроение. Готов плакать и плакать без конца. Все сформировавшиеся надежды рухнули, мрак окутал и прошлое и настоящее. «Скучные песни и грустные звуки»* не дают мне покоя. Чего-то жду, во что-то верю и не верю. Не сбылися мечты святого дела. Планы рухнули, и все снова осталось на веру «Дальнейшего-будущего». Оно все покажет, но пока настоящее его разрушило. Была цель, были покушения, но тягостная сила их подавила, а потом устроила насильное триумфальное шествие. Все были на волоске и остались на материке. Ты все, конечно, понимаешь, что я тебе пишу. Ми<нистр>ов всех чуть было не отправили в пекло святого Сатаны, но вышло замешательство и все снова по-прежнему. На Ца † Ря не было ничего и ни малейшего намека, а хотели их, но злой рок обманул, и деспотизм еще будет владычествовать,* пока не загорится заря. Сейчас пока меркнут звезды и расстилается тихий легкий туман, а заря еще не брезжит, но ведь перед этим или после этого угасания владычества ночи всегда бывает так. А заря недалека, и за нею светлый день. Посидим у моря, подождем погоды, когда-нибудь и утихнут бурные волны на нем и можно будет без опасения кататься на плоскодонном челноке.

НА ПАМЯТЬ ОБ УСОПШЕМ У МОГИЛЫ* В этой могиле под скромными ивами Спит он, зарытый землей, С чистой душой, со святыми порывами, С верой зари огневой. Тихо погасли огни благодатные В сердце страдальца земли, И на чело никому не понятные Мрачные тени легли. Спит он, а ивы над ним наклонилися, Свесили ветви кругом, Точно в раздумье они погрузилися, Думают думы о нем. Тихо от ветра, тоски напустившего, Плачет, нахмурившись, даль, Точно им всем безо времени сгибшего Бедного юношу жаль.

—— Ответа! Ответа!

Бальзамовой М. П., сентябрь-октябрь 1912

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

Вторая половина сентября — первая декада октября 1912 г. Москва

…Твой порыв может пройти. Ты встретишь достойного себе человека, умнее, серьезнее и сильнее душою меня. Сблизишься с ним и… тогда уже для тебя буду чужой и забытый, а если и не таким, то я и сам удалюсь от всех, чтобы чего-нибудь не причинить дурного. Так оно, Маня, и бывает. «Оттого на душе у меня тяжело, Злая грусть залегла»* (прощай).

Не сердись на меня, моя Маня! Напишу Панфилову, что где-то, мол, есть Маня, которая гораздо стоит выше нас обоих.* Одновременно с твоим письмом он мне прислал письмо и карточку.*

Бальзамовой М. П., 14 октября 1912

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

14 октября 1912 г. Москва

Милая! Как я рад, что наконец-то получил от тебя известия. Я почти безнадежно смотрел на ответ того, что высказал в своем горячем и безумном порыве.* И…. И вдруг вопреки этому ты ответила. Милая, милая Маня. Ты спрашиваешь меня о моем здоровье, я тебе скажу, что чувствую себя неважно, очень больно ноет грудь. Да, Маня, я сам виноват в этом. Ты не знаешь, что я сделал с собой, но я тебе открою.* Тяжело было, обидно переносить все, что сыпалось по моему адресу. Надо мной смеялись, потом и над тобой. Сима открыто кричала: «Приведите сюда Сережу и Маню, где они?» Это она мстила мне за свою сестру. Она говорила раньше всем, что это моя «пассе», а потом вдруг все открылось. Да потом сама она, Анна-то, меня тоже удивила своим изменившимся, а может быть и не бывшим, порывом. За что мне было ее любить?* Разве за все ее острые насмешки, которыми она меня осыпала раньше. Пусть она делала это и бессознательно, но я все-таки помнил это, но хотя и не открывал наружу. Я написал ей стихотворение, а потом (может, ты знаешь от нее) разорвал его.* Я не хотел иметь просто с ней ничего общего. Они в слепоте смеялись надо мною, я открыл им глаза, а потом у меня снова явилось сознание, что это я сделал насильно, и все опять захотел покрыть туманом; все равно это было бы напрасно. И может быть когда-нибудь принесло мне страдания и растравило бы более душевные раны. Сима умерла заживо передо мной, Анна умирает.

Я, огорченный всем после всего, на мгновение поддался этому и даже почти сам сознал свое ничтожество. И мне стало обидно на себя. Я не вынес того, что про меня болтали пустые языки, и… и теперь от того болит моя грудь. Я выпил, хотя не очень много, эссенции.* У меня схватило дух и почему-то пошла пена. Я был в сознании, но передо мной немного все застилалось какою-то мутною дымкой. Потом, я сам не знаю, почему, вдруг начал пить молоко, и все прошло, хотя не без боли. Во рту у меня обожгло сильно, кожа отстала, но потом опять все прошло, и никто ничего-ничего не узнал. Конечно, виноват я и сам, что поддался лживому ничтожеству, и виноваты и они со своею ложью. Живу* я в конторе Книготоргового т-ва «Культура».* Но живется плохо. Я не могу примириться с конторой и с <е>е пустыми людьми.*

Очень много барышень, и очень наивных. В первое время они совершенно меня замучили. Одна из них, черт ее бы взял, приставала, сволочь, поцеловать ее и только отвязалась тогда, когда я назвал ее дурой и послал к дьяволу. Никто почти меня не понимает, всего только-только двое слушают охотно; для остальных мои странные речи. Один академик, другой очень серьезный и милый юноша,* как и я, чужды всем. Я насмехаюсь открыто надо всеми,* и никто не понимает, лишь они. Получаю я немного, только 25 р.,* скоро прибавят, верно. Панфилов скоро пришлет мне ответ, и я ему дам адрес.* Карточку я тебе пришлю после со своей.* Обнимаю тебя, моя дорогая! Милая, почему ты не со мной и не возле меня.

Сережа.

На конверте: Рязань

Хлебная ул. д. Ивана Фроловича

Фролова

В село Калитинку

для Учительницы М. П.

Бальзамовой

Бальзамовой М. П., 21 октября 1912

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

21 октября 1912 г. Москва

Дорогая Маня! Благодарю сердечно за твой привет. Я очень много волновался после твоего письма.* Зачем? Зачем ты проклинаешь несчастный и без того обиженный народ. Неужели такие пустые показания, как, например, «украл корову», тебя так возмутили,* что ты переменила вмиг свои направления, и в душе твоей случился переворот. Напрасно, напрасно, Маня. Это пустая и ничтожная, не имеющая значения причина. Много случается примеров гораздо серьезнее этого, от которых, пожалуй, и правда возникают сомнения и, на мгновение поддаваясь вспышке, готов поднять меч против всего, что тебя так возмущает, и невольно как-то из души вылетают презрительные слова по направлению к бедным страдальцам. Но после серьезного сознания это все проходит, и снова готов положить свою душу за право своих братьев. Подумай, от чего это происходит. (Я теперь тебя тоже уже буду причислять к моим противникам, но ты ничего особенного и другого чего не выводи.) Не вы ли своими холодными поступками заставляете своего брата (родства с которым вы не признаете) делать подобные преступления. Разве вы не видите его падения? Почему у вас не возникают мысли, что настанет день, когда он заплатит вам за все свои унижения и оскорбления. Зачем вы его не поддерживаете для того, чтобы он не сделал чего плохого благодаря своему безвыходному положению. Зачем же вы на его мрачное чело налагаете клеймо позора. Ведь оно принадлежит вам, и через ваше холодное равнодушие совершают подобные поступки. А если б я твоего увидел попика, то я обязательно наговорил бы ему дерзостей. Как он смеет судить, когда сам готов снять последний крест с груди бедняка.* Небойсь, где хочешь бери четвертак ему за молебен. Ух, я б его… Хорошо ему со своей толстой, как купчихой, матушкой-то!.. Ну, ладно. Убежденного не убедишь.

Конечно, милая Мария, я тебя за это ругаю, но и прощаю все по твоей невинности.

Зачем ты мне задаешь все тот же вопрос? Ах, тебе приятно слышать его. Ну, конечно, конечно, люблю безмерно тебя, моя дорогая Маня. Я тоже готов бы к тебе улететь, да жаль, что все крылья в настоящее время подломаны. Наступит же когда-нибудь время, когда я заключу тебя в свои горячие объятья и разделю с тобой всю свою душу. Ах, как будет мне хорошо забыть все свои волненья* у твоей груди. А может быть, все это мне не суждено! И я должен влачить те же суровые цепи земли, как и другие поэты. Наверное, прощай сладкие надежды утешенья, моя суровая жизнь не должна испытать этого. Пишу много под нависшею бурею гнева к деспотизму. Начал драму «Пророк».* Читал ее у меня довольно образованный челов<ек>, кончив<ший> университет историко-филологического факультета.* Удивляется, откуда у меня такой талант, сулит надежды на славу, а я посылаю ее к черту. Скоро и кончится конкурс Надсона.* Прощай, моя милая, посылаю поцелуй тебе с этим письм<ом>. Панфилов очень рад, я ему сообщил.* Жду твоего письма.

На конверте: Рязань.

Хлебная ул. дом Ивана

Фроловича

Фролова

В село Калитинку, учительнице

М. П. Бальзамовой.

Панфилову Г. А., ноябрь 1912 ("…Да, еще со мной хочет познакомиться некая особа…")

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Ноябрь 1912 г. Москва

…Да, еще со мной хочет познакомиться некая особа, весьма, по слухам, серьезная. Это какой-то Исай Павлов, юноша, как и мы, и с такими же порывами. Он прислал хозяину письмо,* так как тот ему знаком и наболтал, конечно, что-нибудь про меня, то вот он и, конечно, захотел частью, может быть, из благой цели, а частью из гордости, увидеть мои сочинения и узнать, кто из нас лучше пишет. Ну, да простит ему Егова эту детскую (немного похоже на мальчишество) выходку. А так как я настоящим не имею бумаги и вся моя чепуха (реникса)* лежит после великой разрухи <под> моей корзиной кверху дном, то я, нижеподписавшийся, не могу удовлетворить его требования. Но аще паки* ему это (не пондравится*), то я дондеже* не могу ему дать, пока не наведу (раймонт)* надо всем. Он хочет показать их с разрешением г-на Есенина Яблоновскому.*

Э! Ты не жди от синьорины Бальзамовой ответа.* Я уже с ней прикончил чепуху. Право слово, впоследствии это для нее будет вредно, если он<а> будет возжаться за мной. Письмами ее я славно истопил бы печку, но черт меня намекнул бросить их в клозет.* И что же… Бумага, весом около пуда, все засорила, и, конечно, пришлось звать водопроводчика. И с ними-то беда, а с ней бы еще хуже.

Хорошо, все так кончилось. При встрече слезы, при расставании — смех и гордость.

Славно! Конец неначинающегося романа!

Ну, что же? — До свиданья.

Отвечай скорее.

Панфилову Г. А., ноябрь 1912 ("Дорогой Гриша!…")

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Ноябрь 1912 г. Москва

Дорогой Гриша!

Извини, что так долго не отвечал. Был болен, и с отцом шла неприятность. Теперь решено. Я один. Жить теперь буду без посторонней помощи. После пасхи, как сказал мне дядя, еду в Петербург в имение, которое недалеко находится от Финляндии и где живет он сам.* Эх, теперь, вероятно, ничего мне не видать родного. Ну что ж! Я отвоевал свою свободу. Теперь на квартиру к нему я хожу редко. Он мне сказал, что у них «мне нечего делать». Черт знает, что такое: в конторе жизнь становится невыносимее. Что делать?

Пишу письмо, а руки дрожат от волненья. Еще никогда я не испытывал таких угнетающих мук. Грустно… Душевные муки* Сердце терзают и рвут, Времени скучные звуки Мне и вздохнуть не дают. Ляжешь, а горькая дума Так и не сходит с ума… Голову кружит от шума, Как же мне быть… и сама Моя изнывает душа. Нет утешенья ни в ком, Ходишь едва-то дыша, Мрачно и дико кругом. Доля, зачем ты дана! Голову негде склонить, Жизнь и горька и бедна, Тяжко без счастия жить.

Гриша, в настоящее время я читаю Евангелие и нахожу очень много для меня нового… Христос для меня совершенство. Но я не так верую в него, как другие.* Те веруют из страха: что будет после смерти? А я чисто и свято, как в человека, одаренного светлым умом и благородною душою, как в образец в последовании любви к ближнему.*

Жизнь… Я не могу понять ее назначения, и ведь Христос тоже не открыл цель жизни.* Он указал только, как жить*, но чего этим можно достигнуть, никому не известно. Невольно почему-то лезут в голову думы Кольцова: «Мир есть тайна Бога, Бог есть тайна мира».*

Да, однако, если это тайна, то пусть ей и останется. Но мы все-таки должны знать, зачем живем, ведь я знаю, ты не скажешь: для того, чтобы умереть. Ты сам когда-то говорил: «А все-таки я думаю, что после смерти есть жизнь другая». Да, я то же думаю,* но зачем она, жизнь? Зачем жить? На все ее мелочные сны и стремления положен венок заблуждения, сплетенный из шиповника. Ужели так и невозможно разгадать. Кто скажет и откроет мне, Какую тайну в тишине Хранят растения немые. И где следы творенья рук, Ужели все дела святые, Ужели всемогущий звук Живого слова сотворил.

Из «Смерти», начатой мною.*

Пока и до свидания.

Панфилову Г. А., 9 или 10 декабря 1912

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

9 (?) или 10 (?) декабря 1912 г. Москва

М. Г.

Что же Вы там спите!

Пора, я думаю, ответить. Как, сполна получили, а? Слушай, Гриша, с твоей стороны очень нехорошо, что ты мне в течение 12+9 дней не писал, как говорится, ни капли. Э!!! Милостивый г…, не по правилам. Слушай, Гриша. Я писал тебе когда-то о г. Павлове.* Теперь, со твоего, сударь, соизволения, могу я вас через письма познакомить. Этот го<споди>н оч<ень> желает поближе сойтись с нами, потому что убеждения его во многом сходны с нами. Кроме того, он вегетарианец, умеет затронуть кое-какие вопросы. Вообще, человек полного уразумения. Если тебе кажется странным сие, то я открою, что он уже по моим рассказам оч<ень> х<орошо> тебя знает* и жаждет знакомства. Кроме всего, я сообщаю тебе велию новость. Одержимый, так ска-ть, бесами, я когда-то, тебе известно, испускал из своих уст и ноздрей дым кадильный сатаны; теперь же, благодаря сему Павлову, я бросил сию пакость. Я дал оному слово, «а давши слово — крепись».*

Уничтожь сию банальность.

Панфилову Г. А., середина декабря 1912

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Середина (?) декабря 1912 г. Москва

Прежде всего, лучше истина, чем лицемерие: ты думаешь, ты прав с своими укоризнами? Тебя оскорбило то, что я сказал: «Что вы спите». Но ведь ты лучше почитаешь истину и искренность. Знай же: я это чувствовал и сказал. Я и всегда говорю, что чувствую. Что ты подозреваешь в этих словах? Если что-либо дурное, то я говорю тебе нет! Если тебе это кажется грубо, то прости, я извинения просить не буду. Я сказал искренно, так, как сказал бы всякий мужик, видя, что мешкают. Этими словами я не требовал от тебя подробного письма, а требовал только ответа, что получил ты книги или нет.* Я боялся за них, потому что посланы были без цены, а квитанции я затерял. Если ты требуешь своим письмом от меня всего красивого, чистого, благородного, деликатного, но лицемерного, то знай, это не есть искренность, а я тебе сказал именно так (искренно). Если что-либо и встретилось в моем письме, затрагивающее струны твоей души, то знай, я не отвлеченная идея (какая-либо), а человек, не лишенный чувств, и недостатков, и слабостей. Вина не моя, что ты нашел оскорбление в моем письме, — вина твоя, что ты не мог разобрать. Если я употребил М. Г., то посмотри на окончание всей фразы и погляди, кому она сказана и можно ли так называть двух лиц. Не я тебя оскорбил, ты сам себя и меня, и меня до обидных слез. Знай, где твой находился в это время идеал? Или в это время он откачнулся от тебя, или ты от него. Я не знаю, но вижу. За все твои слова я мог бы сказать, как Рахметов («Что делать?», Чернышевский): «Ты или подлец, или лжец».* Но я не хочу и особого равнодушия не имею, и притом глубоко тебя знаю и ценил как лучшего друга.* Все-таки рана оскорбления лежит у меня на груди. Не было изо всех писем горше и худше сего письма!!! Во-первых, стыдны для тебя такие шаблонные требования, как Бальзамова и карточка. Здесь должно если быть, то все уже направленное* к эгоизму.* Хочешь быть идеалистом и противником общества, а сам строго соблюдаешь все светские приличия и рад за них подорвать все основы дружбы. Теперь уже не дружба, а жалкие шатающиеся останки,* которые, может быть, рухнут при малейшем противоречии.

Ответа просить я не буду,* потому что, может быть, будет тебе неприятно и ты не сочтешь себя обязанным и виновным перед собою. Почему-то невольно лезут в голову мрачные строчки: Облетели цветы, догорели огни, Непроглядная ночь, как могила, темна.*

Бальзамовой М. П., 26 января 1913

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

26 января 1913 г. Москва

Здравствуй, Маня! Глубоко благодарю тебя за твое письмо. Маня, я не виновен совершенно в нашем периоде молчания. Ты виновата кругом. Я тебе говорил когда-то, что я, думаю, приношу людям, которые меня окружают, несчастие, а потому или я их покидаю, или они меня. Я подумал, что я тебе причинил боль, а потому ты со мной не желаешь иметь ничего общего. С тяжелой болью я перенес свои волнения. Мне было горько и обидно ждать это от тебя. Ведь ты говорила, что никогда меня не бросишь. Ты во всем виновна, Маня. Я обиделся на тебя и сделал великую для себя рану.

Я разорвал все твои письма,* чтобы они более никогда не терзали мою душу. Ведь ты сама понимаешь, как тяжело переносить это. Но виновата ты. Я не защищаю себя, но все же ты, ты виновная. Прости меня, если тебе обидно слышать мои упреки, ведь это я любя. Ты могла ответить Панфилову, и то тогда ничего бы не было. Долго не получая письма, я написал ему, что между тобой и мной все кончено.* (Я так думал.) Он выразил глубокое сожаление* в следующих словах: «Неужели и она оказалась такой же бездушной машиной, жаль, Сережа, твои ошибки». При том просил объяснения причины, я ему по сие время не отвечал.* В это время наша дружба с ним еще более скрепилась, переписка у нас участилась.* Мы открывали все, все, что только чувствовали, друг перед другом. Помню, он мне сказал на мое письмо, в котором я ему писал*: «И скучно и грустно, и некому руку подать» (Лермонтов), — он ответил продолжением и сказал еще: «Чего мы ждем с тобою, друг; время-то не ждет, можно с громадным успехом увязнуть в мире житейской суеты и разврата. „А годы проходят, все лучшие годы“* (Лер<монтов>)». Потом мы разбирали Великого идеалиста Пырикова, нашего друга, который умер 18 лет, 912 г. июня месяца.* Он стал жертвой семьи и деспотизма окружающих. Умер от чахотки. «Пророк» мой кончен,* слава Богу. Мне надоело уж писать, Теперь я буду понемногу Свои ошибки разбирать.

Очень удачно я его написал в экономическом отношении (черновик — 10 листов больших, и 10 листов беловых написал), только уж очень резко я обличал пороки развратных людей мира сего.

Надеюсь на тебя, как на друга и даже больше чем друга (если не понравится, то я не буду тебя считать больше друга, потому что это = + равенству и единству), что ты мне все простишь, и мы снова будем жить по-прежнему и даже должны лучше.

Глубоко любящий тебя С. Есенин

На конверте: Рязань.

Хлебная ул. д. Ивана Фрол.

Фролова

Передать в село Калитинку

для Учительницы

Марии П. Бальзамовой

Бальзамовой М. П., 9 февраля 1913

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

9 февраля 1913 г. Москва

Дорогая Маня! Благодарю за ответ. Ты просишь объяснения слов «чего —… ждем».* Здесь очень все ясно. Ведь ты знаешь, что случилось с Молотовым* (герой романа Помялов<ского>). Посмотри, какой он идеалист и либерал, и чем он кончает. Эх, действительно что-то скучно, господа!* Жениться, забыть все свои порывы, изменить убеждениям и окунуться в пошлые радости семейной жизни.* Зачем, зачем он совершил такой шаг. (А Помяловского я теперь не признаю, хотя и не признавал, он слишком снисходительно относится к его поступкам.)

Вот и с нами, пожалуй, может случиться сие.

——

Начинаю так, чтобы больше тебе написать.*

Ты ошибаешься, что я писал драму в прозе.* Нет, я писал, как обыкновенно, стихами. Теперь меня опять заставляют его переписать.* Есть немного ошибок со стороны логики, это вещь неважная. Читала ли ты когда в «Русском слове» статьи Яблоновского*? Я с ним говорил по телефону относительно себя, он просил меня прислать ему все мои вещи. У меня теперь много. Теперь у меня есть еще новый друг, некто Исай Павлов,* по убеждениям сходен с нами (с Панфиловым и мною), последователь и ярый поклонник Толстого, тоже вегетарианец.* Он увлекается моими твореньями, заучивает их наизусть, поправляет по своему взгляду и наконец отнес Яблоновскому. Вот я теперь жду, что мне скажут.* Панфилову, я думаю, тебе не следует писать после всего этого.* Но ты, впрочем, как хочешь, я не знаю…

Стихотворение тебе я уже давно написал, но как-то написать в письме было неохота.* Я, признаться сказать, не люблю писать письма, читать их люблю.* Я не знаю, почему такое сегодня я вышел из рамок, обыкновенно я всегда стараюсь как бы поскорее отделаться от письма. Потому и грешен, иногда совершенно упускаю из виду нарочно разные деловые вопросы. Панфилов и то наконец примирился со мной. Он страстно любит писать письма. Ну да ладно. Вот тебе стихотворение*: Ты плакала в вечерней тишине, И слезы горькие на землю упадали, И было тяжело и так печально мне, И все же мы друг друга не поняли. Умчалась ты в далекие края, И все мечты мои увянули без цвета, И вновь опять один остался я Страдать душой без ласки и привета. И часто я вечернею порой Хожу к местам заветного свиданья, И вижу я в мечтах мне милый образ твой, И слышу в тишине тоскливые рыданья.

Больше, хоть убей, не могу дописать письма, да, к счастию, уже половина 1-го.

Засиделся с тобою, а завтра что?

Ну, пожелаю доброй ночи и приятных снов.

На конверте: Рязань.

Хлебная улица.

Д. И. Ф. Фролова

передать в село

Калитинку

Е. В. Б. учительнице

Марии Парьменовной*

Бальзамовой.

Панфилову Г. А., февраль-марта 1913

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Вторая половина февраля — начало марта (?) 1913 г. Константиново

Дорогой Гриша! Прости, что долго не писал. (Забудем прошлое, уставим общий лад.*) Гриша, сейчас я нахожусь дома.* Каким образом я попал, объяснить в этом письме не представляется возможности. Но зато все это знает Павлов. Знаешь, Гриша, ты пиши поскорее ему письмо.* Он просил меня об этом. Сейчас я совершенно разлаженный. Кругом все больно и на все тяжело и обидно.

Не знаю, много ли времени продолжится это животное состояние. Я попал в тяжелые тиски отца. Жаль, что я молод!… Никак не вывернешься.

Не знаю, что и писать, и голова тяжела, как свинец.

Отовсюду по роже скользит влага. Удрученное состояние. Скоро поеду в Рязань.*

Слушай, ты пропиши Павлову, что я писать пока ему погожу. Но я, скажи ему, весьма всем доволен и очень рад, что его духовный перелом увенчался смиренным Раскаянием.* Я нисколько на это не сетую.

Все остальное я объясню тебе после.

Присылай наклейку. Я купил Надсона за 2 р. 25 к.,* как у Хитрова, только краска коричневая.

Слишком больно голову.

С. Е.

Спроси его, как конкурс?*

Панфилову Г. А., 16 марта — 13 апреля 1913

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Между 16 марта и 13 апреля 1913 г. Москва

Дорогой Гриша! Извини, что запоздал ответом. Вопрос о том, изменился ли я в чем-либо, заставил меня подумать и проанализировать себя. Да, я изменился. Я изменился во взглядах, но убеждения те же и еще глубже засели в глубине души. По личным убеждениям я бросил есть мясо и рыбу,* прихотливые вещи, как-то вроде шоколада, какао, кофе не употребляю и табак не курю. Этому всему будет скоро 4 месяца. На людей я стал смотреть тоже иначе. Гений для меня — человек слова и дела, как Христос. Все остальные, кроме Будды, представляют не что иное, как блудники, попавшие в пучину разврата. Разумеется, я и имею симпатию и к таковым людям, как,* напр<имер>, Белинский, Надсон, Гаршин и Златовратский и др., но как Пушкин, Лермонтов, Кольцов, Некрасов — я не признаю. Тебе, конечно, известны цинизм А. П<ушкина>, грубость и невежество М. Л<ермонтова>, ложь и хитрость А. К<ольцова>, лицемерие, азарт и карты, и притеснение дворовых Н. Н<екрасовым>.* Гоголь — это настоящий апостол невежества, как и назвал его Б<елинский> в своем знаменитом письме.* А про Некрасова можешь даже судить по стихотвор<ению> Никитина «Поэту обличителю».* Когда-то ты мне писал о Бодлере и Кропоткине, этих подлецах, о которых мы с тобой поговорим после.* Жаль, что не приходится нам увидеться, мы бы поговорили чередом, а не как в письмах. На пасху я поеду домой и не теряю надежды съездить к тебе,* хотя бы на один день. Недавно я устраивал агитацию среди рабочих, письмом.* Я распространял среди них ежемесячный журнал «Огни»* с демократическим направлением. Очень хорошая вещь. Цена годовая 65 к. Ты должен обязательно подписаться. После пасхи я буду там помещать свои вещи.*

Уж ты, брат, постарайся, напиши другую наклеечку. Если ты ее посылал в том письме, то, значит, ей и капут, она, вероятно, уже сгинула.* Жаль, что я не люблю писать письма. Я бы все вылил, что чувствовал. Гриша, напиши, что ты там затевал творить.* Очень мне интересно знать, что бы это было.

——

Вот тебе стихотворение нашего современного поэта Корецкого, очень хорошее по мысли*: Наклонившись над жалкой фиалкой, Ты сегодня спросила меня: «Отчего такой хмурой и жалкой Она стала в сиянии дня?» О Дитя! Так и сердце поэта Расцветает, где сумрак ночной, Там, где много и красок и света, Бесполезно блистать красотой.

——

Любящий т<ебя> С. Е.

Панфилову Г. А., 23 апреля 1913

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

23 апреля 1913 г. Москва

Москва. 23 апреля 13 года. Милый Гриша, извиняюсь перед тобой за свое неисполненное обещание.* Условия, Брат, условия помешали. Точки и запятые стали на пути и заградили дорогу. Тебе странными покажутся эти слова, но, к сожалению, увы! — это правда.

Итак, я бросил есть мясо, рыбы тоже не кушаю, сахар не употребляю, хочу скидавать с себя все кожаное, но не хочу носить названия «Вегетарианец». К чему это? Зачем? Я человек, познавший Истину, я не хочу более носить клички христианина и крестьянина, к чему я буду унижать свое достоинство. Я есть ты. Я в тебе, а ты во мне.* То же хотел доказать Христос, но почему-то обратился не прямо непосредственно к человеку, а ко Отцу, да еще небесному,* под которым аллегорировал все царство природы. Как не стыдны и не унизительны эти глупые названия? Люди, посмотрите на себя, не из вас ли вышли Христы и не можете ли вы быть Христами. Разве я при воле не могу быть Христом,* разве ты тоже не пойдешь на крест, насколько я тебя знаю, умирать за благо ближнего. Ох, Гриша! Как нелепа вся наша жизнь. Она коверкает нас с колыбели, и вместо действительно истинных людей выходят какие-то уроды. Условия, как я начал, везде должны быть условия, и у всего должны причины являться следствием. Без причины не может быть следствия, и без следствия не может быть причины.* Не будь сознания в человеке по отношению к «я» и «ты», не было бы Христа и не было бы при полном усовершенствовании добра губительных крестов и виселиц. Да ты посмотри, кто распинает-то? Не ты ли и я, и кого же опять, меня или тебя. Только больные умом и духом не могут чувствовать это. Войдя в мое положение или в чье-либо другое, проверь себя, не сделал бы ли ты того, что сделал другой, поставь себя в одинаковые условия и в однородную степень понимания, и увидишь доказательство истинных слов: Я есть ты. Меня считают сумасшедшим и уже хотели было везти к психиатру, но я послал всех к Сатане и живу, хотя некоторые опасаются моего приближения. Ты понимаешь, как это тяжело, однако приходится мириться с этим и отдавать предпочтение и молиться за своих врагов.* Ведь я сделал бы то же самое на месте любого моего соперника по отношению к себе, находясь в его условиях. Да, Гриша, люби и жалей людей — и преступников, и подлецов, и лжецов, и страдальцев, и праведников: ты мог и можешь быть любым из них. Люби и угнетателей и не клейми позором, а обнаруживай ласкою жизненные болезни людей. Не избегай сойти с высоты,* ибо не почувствуешь низа и не будешь о нем иметь представления. Только можно понимать человека, разбирая его жизнь и входя в его положение. Все люди — одна душа.* Истина должна быть истиной, у нее нет доказательств, и за ней нет границ, ибо она сама альфа и омега.

В жизни должно быть искание и стремление, без них смерть и разложение. Нельзя человеку познать Истину, не переходя в условия и не переживая некоторые ступени,* в которых является личное единичное сомнение. Нет истины без света, и нет света без истины, ибо свет исходит от истины, а истина исходит от света. Что мне блага мирские? Зачем завидовать тому, кто обладает талантом, — я есть ты, и мне доступно все, что доступно тебе. Ты богат в истине, и я тоже могу достигнуть того, чем обладает твоя душа. Живое слово пробудит заснувшую душу, даст почувствовать ей ее ничтожество, и проснется она, и поднимет свои ослепленные светом истины очи и уже не закроет их, ибо впереди мрак готовит напасти, а затишье принесет невзгоды, она пойдет смело к правде, добру и свободе.

Так вот она, загадка жизни людей. Прочь малодушие. Долой взгляды на лета: мудрость, удел немногих избранных, не может быть мудростью. Всякий мудрый и всякий умен по-своему,* и всякий должен прийти к тому же, и для всякого одна истина: Я есть ты. Кто может понять это, для того нет более неразгаданных тайн. Если бы люди понимали это, а особенно ученые-то, то не было <бы> крови на земле и брат не был бы рабом брата. Не стали бы восстанавливать истину насилием, ибо это уже не есть истина, а истина познается в истине. Живи так, как будто сейчас же должен умереть,* ибо это есть лучшее стремление к истине. Человек! Подумай, что́ твоя жизнь, когда на пути зловещие раны. Богач, погляди вокруг тебя. Стоны и плач заглушают твою радость. Радость там, где у порога не слышны стоны. Жизнь в обратной колее. Счастье — удел несчастных, несчастье — удел счастливых. Ничья душа не может не чувствовать своих страданий, а мои муки — твоя печаль, твоя печаль — мои терзанья. Я, страдая, могу радоваться твоей жизнью, которая протекает в довольстве и наслаждении в истине. Вот она, жизнь, а ее назначение Истина, которая определила назначение, где альфа, там и омега, а где Начало, там и конец.*

—— Злобою сердце томиться устало, Мно<го> в нем правды, да радости мало.* Да, Гриша, тяжело на белом свете. Хотел я с тобой поговорить о себе, а зашел к другим. Свет Истины заманил меня к своему Очагу. Там лучше. Там дышится вольней и свободней, там не чувствуется того мучения и угрызений совести, которые окружают всех во мраке злобы и разврата. Хоть поговоришь-то о ней (об истине), и то облегчишь свою душу, а сделаешь если что, то счастлив безмерно. И нет пределам земной радости,* которая, к сожалению, разрушается пошлостью безвременья. И опять тяжело тогда, и приходится говорить: Облетели цветы, догорели огни, Непроглядная ночь, как могила, темна.*

Бальзамовой М. П., май-декабрь 1913

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

Между маем и декабрем 1913 г. Москва

Жизнь — это глупая шутка.* Все в ней пошло и ничтожно. Ничего в ней нет святого, один сплошной и сгущенный хаос разврата. Все люди живут ради чувственных наслаждений. Но есть среди них в светлом облике непорочные, чистые, как бледные огни догорающего заката. Лучи солнышка влюбились в зеленую ткань земли и во все ее существо и бесстыдно, незаметно прелюбодействуют с нею. Люди нашли идеалом красоту и нагло стоят перед оголенной женщиной, и щупают ее жирное тело, и разражаются похотью. И эта-то игра чувств, чувств постыдных, мерзких и гадких, назван<а> у них любовью. Так вот она, любовь! Вот чего ждут люди с трепетным замиранием сердца. «Наслаждения, наслаждения!» — кричит их бесстыдный, зараженный одуряющим запахом тела в бессмысленном и слепом заблуждении, дух. Люди все — эгоисты. Все и каждый только любит себя и желает, чтобы все перед ним преклонялось и доставляло ему то животное чувство — наслаждение.*

Но есть люди, которые с тоскою проходят свой жизненный путь, и не могут они без отвращения смотреть на дикие порывы человечества к этому наслаждению. Редко улыбается им мрачная жизнь, построенная на началах преступления, увязшая в пороках и разврате и не желающая оттуда вылезти; не могут они равнодушно переносить окружающую пустоту, и дух их тоскует и рвется к какому-то неведомому миру, и они умирают не перед раскрытыми вопросами отвратительной жизни, — увядают эти белые* чистые цветы среди кровавого болота, покрытого всею чернотой и отбросами жизни.*

Жизнь идет не по тому направленью, и люди, влекомые ее шумным потоком, не в силах сопротивляться ей и исчезают в водовороте ее жуткой и страшной пропасти.

Человек любит не другого, а себя, и желает от него исчерпать все наслаждения. Для него безразлично, кто бы он ни был, лишь бы ему было хорошо. Женщина, влюбившись в мужчину, в припадках страсти может отдаваться другому, а потом раскаиваться, но ведь этого мало, а больше нечем закрыть вины и к прошлому тоже затворены двери, и жизнь действительно пуста, больна и глупа. Я знаю, ты любишь меня, но подвернись к тебе сейчас красивый, здоровый и румяный с вьющимися волосами другой — крепкий по сложению и обаятельный по нежности, и ты забудешь весь мир от одного его прикосновения, а меня и подавно, отдашь ему все свои чистые девственные заветы. И что же, не прав ли мой вывод.

К чему же жить мне среди таких мерзавцев, расточать им священные перлы моей нежной души. Я один, и никого нет на свете, который бы пошел мне навстречу такой же тоскующей душой. Будь это мужчина или женщина, я все равно бы заключил его в свои братские объятия и осыпал бы чистыми жемчужными поцелуями, пошел бы с ним от этого чуждого мне мира, предоставляя свои цветы рвать дерзким рукам того, кто хочет наслаждения.

Я не могу так жить, рассудок мой туманится, мозг мой горит и мысли путаются, разбиваясь об острые скалы — жизни, как чистые хрустальные волны моря.

Я не могу придумать, что со мной. Но если так продолжится еще, — я убью себя, брошусь из своего окна и разобьюсь вдребезги об эту мертвую, пеструю и холодную мостовую.*

Бальзамовой М. П., 29 мая 1913

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

29 мая 1913 г. Москва

Моя просьба осталась тщетною. Вероятно, я не стою Вашего внимания.*

Конечно, Вам низко или, быть может, трудно написать было 2 строчки, ну, так прошу извинения, в следующий раз беспокоить не стану. Успокойтесь, прощайте!

С. Е.

На обороте: Рязань

Троицкая слобода

В квартиру Диакона Бальзамова*

г-же Марии Парменовной

Бальзамовой

Бальзамовой М. П., 1 июня 1913

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

1 июня 1913 г. Москва

Как грустно мне твое явленье!

Весна, весна, пора любви!* Милая Маня! Благодарю, благодарю глубоко и сердечно за твое великодушие. Я знаю, ты, конечно, уже все слышала о последнем моем периоде жизни. Маня, я искренно жалею, что не пришлось довершить до конца этих святых порывов; сил не хватило переносить насмешки и обиды. Кто знает, может быть, это самые высокие идеалы, которых еще пугается человечество, но раз им не пришлось осуществиться, так предоставим их разбирать уже дальнейшему поколению. Воли у меня хватило бы идти на крест, но силы душевной и телесной совершенно был лишен я. Ну… Впрочем, я об этом никому никогда не расскажу, и к чему поднимать старые раны!.. Ох, как тяжело. Маня! Да и зачем я буду мучить себя.

Слишком больно!

Прости, что плохо и нечетко пишу. На лице около нижней губы почему-то выступили угри, чего сроду не было со мной, брил бороду и срезал их, так принялись болеть, и вот повязался и все время невольно хватаюсь рукою. Ну, как ты поживаешь? Думаешь ли ты опять в Калитинку на зимовку?* Я, может быть, тогда бы тебя навестил. Да, кстати, нам необходимо с тобой увидеться и излить пред собою все чувства, но это немного спустя, когда ты устроишься одна. Я знаю, наверное уже тебя притесняют родители, но, Маня, ты на них не сердись, они всегда тебе желают добра, а это, небось думают, увлеклась; как бы худого чего не было. Я боюсь только одного, как бы тебя не выдали замуж. Приглянешься кому-нибудь и сама… не прочь — и согласишься. Но я только предполагаю, а еще хорошо-то не знаю. Ведь, Маня, милая Маня, слишком мало мы видели друг друга. Почему ты не открылась мне тогда, когда плакала?* Ведь я был такой чистый тогда, что и не подозревал в тебе этого чувства, я думал, так ты ко мне относилась из жалости, потому что хорошо поняла меня. И опять, опять: между нами не было даже, как символа любви, поцелуя, не говоря уже о далеких, глубоких и близких отношени<ях>, которые нарушают заветы целомудрия, и от чего любовь обоих сердец чувствуется больнее и сильнее.

——

Ну, как приняла письма мои г-жа Сардановская.* Я посылал им письмо,* но они, наверное, не поняли его, как я предполагаю. Они подумают в обратную сторону.

На квартире* я теперь в № 13.* Благодарю за карточку-открытку. Я получил ее.* Фотографию немедленно присылай. Прямо пробную. Я слышал, ты совсем стала выглядывать женщиной, а я ведь пред тобою мальчик. Да и совсем я невзрачный. Я уже было разочаровался в получении вести от тебя.* Ты знаешь, я не курю, но думаю начать. Очень скучно, а работать, заняться чем, так я и совсем себе отдыху не даю. Последнее время пишу поэму «Тоска»,* где вывожу под героем самого себя и нещадно критикую и осмеиваю. Что ж делать, такой я несчастный, что и сам себя презираю. Только тебя я не могу понять, смешно, право, за что ты меня любишь. Заслужил ли я. Ведь это было как мимолетное виденье.*

Ес. Любящий

тебя. Серг.

На конверте: Рязань.

Хлебная улица.

д. Ивана Фроловича

Фролова

передать Марии

Парменовной

Бальзамовой

Бальзамовой М. П., 12 июня 1913

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

12 июня 1913 г. Москва

Благодарю! Карточку не намерен задерживать* и возвращаю сейчас же по твоему требованию.

Писать мне нет времени, да и при том я уже больше и не знаю что. Относительно свидания я тоже не могу ничего сказать, может быть, ты и не ошибаешься, что «никогда»,*может быть!

Если не понравится тон письма, то я писал параллельно твоему.

—— Сердце тоскою томиться устало — Много в нем правды, да радости мало…*

——

Пусть и несвязно следует дальше стихотворение Надсона*: Умерла моя муза — недолго она Озаряла мои одинокие дни! Облетели цветы, догорели огни, Непроглядная ночь, как могила, темна.

——

Письмо твое меня огорчило, если действительно нет искренности, так к чему же надевать маску лицемерия. Лучше уж разом нанести удар, чем медленно точить острые язвы. Я думаю, это крайне неблагородно.

Продолжайте дальше! если тебе нравится эта игра, но я говорю, что так делать постыдно, если ты не чувствуешь боли, то, по крайней мере, я говорю, что мне больно. Я и так не видал просвета от своих страданий, и неужели ты намерена так подло меня мучить. Я пошел к тебе с открытою душой, а ты мне подставила спину, но я не хочу, я и так без тебя истомился. Довольно! Довольно!

На конверте: Рязань.

Хлебная улица

д. Ивана Фроловича

Фролова

передать г-же Бальзамовой

Марии Парьменовной

Панфилову Г. А., 16 июня 1913

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

16 июня 1913 г. Москва

Дорогой Гриша! Извини меня, что я так долго не отвечал тебе. Была великая распря! Отец все у меня отнял,* так как я до сих пор еще с ним не примирился. Я, конечно, не стал с ним скандалить, отдал ему все, но сам остался в безвыходном положении. Особенно душило меня безденежье, но я все-таки твердо вынес удар роковой судьбы, ни к кому не обращался и ни перед кем не заискивал. Главный голод меня миновал. Теперь же чувствую себя немного лучше. Ты уж меня прости. Я извиняюсь перед тобою, но ты не знаешь, как это трудно. Пока всего хорошего.

Жду ответа. С.

На обороте: Спас-Клепики

Рязанского уезда.

Григорию Андреевичу

Панфилову.

Бальзамовой М. П., 20 июня 1913

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

20 июня 1913 г. Москва

Не ты во мне ошиблась, а я в тебе. Я не таков, каким ты меня сейчас себе представляешь. Письма мои вовсе не составят тебе моего миросозерцания. В них одна пустая болтовня, а о чем-либо серьезном говорить с тобой я не имел надобности.* Ты вовсе не такова, какой выказываешь себя в последнее время, это тебе только кажется. Я был с тобой неискренен. Начиная после рождества, не я разбиваю нашу любовь, а ты ее загрязнила. Поменее бы тебе доверяться Симам и Марусям и читать каждому мои письма,* тогда бы я не стал тебе предлагать разойтись. Ты передо всеми меня, благодаря своей бесхарактерности, осмеяла и зачернила.

Ведь это не что иное, как мальчишество; хвалиться тем, что в тебя влюблены, слишком низко и неблагородно. Я напрасно только тебя жалею. Ты могла бы найти во мне гораздо больше, чем предполагала. Но ты не хотела. Иначе ты поберегла бы свою неуместную болтливость. Прежде чем тебе говорить о том, что ты серьезна, я советую тебе покрепче держать язык за зубами. Все равно, если ты полюбишь другого, то и тот бросит тебя в таком случае. Ты-то думаешь, мне не больно расставаться с тобой. Я тебя до сих пор люблю, несмотря на все. Но с тобой еще ничего нельзя иметь. Ты совсем еще девочка, которая передает maman, что за ней сегодня ухаживали. Если хочешь быть счастливой и чтобы тебя любили, то поменьше доверяйся кому-либо. Это глупо и смешно. Сережа.

На конверте: Рязань.

Хлебная ул.

д. И. Ф. Фролова

для Е. В. Б. Марии Параменовной

Бальзамовой.

Бальзамовой М. П., сентябрь 1913

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

Первая половина сентября 1913 г. Москва

Читаю твое письмо и, право, удивляюсь. Где же у тебя бывают мысли в то время, когда ты пишешь? Или витают под облаками? То ты пишешь, что не можешь дать своей фотографии, потому что вряд ли мы увидимся,* то ссылаешься на то, что надо продолжить.* Ты называешь меня ребенком, но увы, я уже не такой ребенок, как ты думаешь, меня жизнь достаточно пощелкала, особенно за этот год. Мало ли какие были у меня тяжелые минуты, когда к сознанью являлась мысль, да стоит ли жить? Твое письмо меня застало в такой период. Что я говорил, я никогда не прикрашивал, и идеализм мой действительно был таков, каким представляли его себе люди — люди понимающие. Я был сплошная идея. Теперь же и половину не осталось того. И это произошло со мной не потому, что я молод и колеблюсь под чужими взглядами, но нет, я встретил на пути жестокие преграды, и, к сожалению, меня окружали все подлые людишки. Я не доверяюсь ничьему авторитету, я шел по собственному расписанию жизни, но назначенные уроки терпели крах. Постепенно во мне угасла вера в людей, и уже я не такой искренний со всеми. Кто виноват в этом? Конечно, те, которые, подло надевая маску, затрагивали грязными лапами нежные струны моей души. Теперь во мне только еще сомнения в ничтожестве человеческой жизни. Но не думай ты, что я изменил своему народу! Нет! Горе тем, кто пьет кровь моего брата! И горе моему брату, если он обратит свободу, доставленную ему кровью борцов идей и титанов трудов, во зло ближнего, — и его настигнет карающая рука за неправду. Это я говорю в частности, вообще же я против всякого насилия и суда. Человек никогда ничего не делает плохого; он только ошибается, а это свойственно ему. Во мне всё сомнения, но не думай, чтоб я из них извлекал выгоду, я положительно от себя отказался, и если кому-нибудь нужна моя жизнь, то пожалуйста, готов к услугам, но только с предупреждением: она не из завидных. Любить безумно я никого еще не любил, хотя влюбился бы уже давно, но ты все-таки стоишь у дверей моего сердца. Но откровенно говоря — эта вся наша переписка-игра, в которой лежат догадки, — да стоит ли она свеч.

Я еще вполне не доверяюсь тебе, но все-таки тебя люблю за всё, как ни смешно, что это «всё» в письмах. Но моя душа как будто переживает — те счастливые минуты, про которые ты мне говоришь из своего далека. На курсы я тебе советую поступить,* здесь ты узнаешь, какие нужно носить чулки, чтоб нравиться мужчинам, и как строить глазки и кокетливо подводить их под орбиты. Потом можешь скоро на танцевальных вечерах (в ногах твоя душа) сойтись с любым студентом и составишь себе прекрасную партию, и будешь жить ты припеваючи. Пойдут дети, вырастите какого-нибудь подлеца и будете радоваться, какие получает он большие деньги, которые стоят жизни бедняков. Вот все, что я могу тебе сказать о твоих планах, а рельефный тип для тебя всего этого «СИМА».*

Я же не намерен никуда поступать,* так как наука нашего времени — ложь и преступление. А читать, я и так свой кругозор знаний расширяю анализом под собственным наблюдением. Мне нужно себя — а не другого, напичканного чужими суждениями. Печатать я свои произведения отложил со второй корректуры, т. е. они напечатаны, но не вышли в свет,* так как я решил ждать критика Измайлова,* который нах<одится> за границей. Сейчас в Москве из литераторов никого нет.

Слыхала ль ты про поэта Белоусова — друг Дрожжина; я с ним знаком, и он находит, что у меня талант,* и талант истинный. Я тебе это говорю не из тщеславия, а так, как любимому человеку. Он еще кой-что говорил мне, но это пусть будет при мне, может быть, покажется странным и даже сверхъестественным. Если письмо мое поразит тебя колкостями, то я в таком состоянии, когда мне все на свете постыло. И сам себе не мил, и даже ты не хороша. Верно, Маня, мало в тебе соков, из которых можно было бы выжать кой-что полезное, а это я говорю на основании твоих слов: «Танцы — душа моя!» Бедная, душу-то ты схоронила в ноги!

Зачем, когда так много хороша иначе. Любящий С.

Как-нибудь пришлю тебе стихотвор<ение> «Метеор»,* написанное мною недавно. По отзывам других, очень хорошее, но мне не нравится.*

Фотографию я тебя не обязываю давать, как хочешь, а просить я не буду.*

Я смело решил отпарировывать удары судьбы. И даже если ты со мной прикончишь неначинающийся роман, вынесу без боли и сожаленья. На все удел терпенья.*

Панфилову Г. А., сентябрь 1913

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Первая половина (?) сентября 1913 г. Москва

Дорогой Гриша! Извини, что запоздал ответом. Я все дожидался, чтобы послать тебе вырезку из газеты со своим стихотворением, но оказывается, это еще немного продолжится.* Пришлю после.

Ты просишь рассказать тебе, что со мной произошло, изволь. Во-первых, я зарегистрован в числе всех профессионалистов,* во-вторых, у меня был обыск, но все пока кончилось благополучно.* Вот и все.

Живется мне тоже здесь незавидно. Думаю во что бы то ни стало удрать в Питер.* Москва — это бездушный город, и все, кто рвется к солнцу и свету, большей частью бегут от нее. Москва не есть двигатель литературного развития, а она всем пользуется готовым из Петербурга. Здесь нет ни одного журнала. Положительно ни одного. Есть, но которые только годны на помойку, вроде «Вокруг света», «Огонек».* Люди здесь большей частью волки из корысти. За грош они рады продать родного брата. Все здесь построено на развлечении, а это развлечение покупают ценой крови.

Да, мельчает публика. Портятся нравы, а об остальном уж и говорить нельзя.

Читал ли ты роман Ропшина «То, чего не было» из эпохи 5 годов. Очень замечательная вещь.*

Вот где наяву необузданное мальчишество революционеров 5 года. Да, Гриша, все-таки они отодвинули свободу лет на 20 назад.* Но біс с ними, пусть им себе галушки с маком кушают на энтом світи.* Пока больше не знаю, что писать.

Любящий т<ебя> Сережа.

Не обижайся, что замедлил.

Карточку давай сюда!!!*

Панфилову Г. А., после 23 сентября 1913

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

После 23 сентября 1913 г. Москва

Сбейте мне цепи, скиньте оковы! Тяжко и больно железо носить. Дайте мне волю, желанную волю, Я научу вас свободу любить.*

Увы мне, увы мне! Тебе ничего там не видно и не слышно в углу твоего прекрасного далека.* Там возле тебя мирно и плавно текут, чередуясь, блаженные дни, а здесь кипит, бурлит и сверлит холодное время, подхватывая на своем течении всякие зародыши правды, стискивает в свои ледяные объятия и несет Бог весть куда в далекие края, откуда никто не приходит. Ты обижаешься, почему я так долго молчу, но что я могу сделать, когда на устах моих печать,* да и не на моих одних. Гонима, Русь, ты беспощадным роком За грех иной, чем гордый Билеам. Заграждены уста твоим пророкам И слово вольное дано твоим ослам.* Мрачные тучи сгустились над моей головой, кругом неправда и обман. Разбиты сладостные грезы, и все унес промчавшийся вихорь в своем кошмарном круговороте. Наконец и приходится сказать, что жизнь — это действительно «пустая и глупая шутка».* Судьба играет мною. Она, как капризное дитя, то смеется, то плачет. Ты, вероятно, получил неприятное для тебя письмо от моего столь любезного батюшки,* где он тебя пробирает на все корки. Но я не виноват здесь. Это твоя неосторожность чуть было <не> упрятала меня в казенную палату. Ведь я же писал тебе: перемени конверты и почерк.* За мной следят, и еще совсем недавно был обыск* у меня на квартире. Объяснять в письме все не стану, ибо от сих пашей и их всевидящего ока не скроешь и булавочной головы.* Приходится молчать. Письма мои кто-то читает, но с большой аккуратностью, не разрывая конверта.* Еще раз прошу тебя, резких тонов при письме избегай, а то это кончится все печально и для меня, и для тебя. Причину всего объясню после, а когда, сам не знаю. Во всяком случае, когда угомонится эта разразившаяся гроза.

А теперь поговорим о другом. Ну как ты себе поживаешь. Я чувствую себя прескверно. Тяжело на душе, злая грусть залегла.* Вот и гаснет румяное лето со своими огненными зорями, а я и не видал его за стеной типографии.* Куда ни взгляни, взор всюду встречает мертвую почву холодных камней, и только и видишь серые здания да пеструю мостовую, которая вся обрызгана кровью жертв 1905 г. Здесь много садов, оранжерей, но что они в сравнении с красотами родимых полей и лесов. Да и люди-то здесь совсем не такие. Да, друг, идеализм здесь отжил свой век, и с кем ни поговори, услышишь одно и то же: «Деньги — главное дело», а если будешь возражать, то тебе говорят: «Молод, зелен, поживешь — изменишься». И уже заранее причисляют к героям мещанского счастья,* считая это лучшим блаженством жизни. Все погрузились в себя, и если бы снова явился Христос, то он и снова погиб бы, не разбудив эти заснувшие души. Жизнь невеселая, жизнь терпеливая, Горько она, моя бедная, движется.* Да, я частенько завидую твоему другу Пырикову. Вероятно, его боги слишком любили, что судили ему умереть молодым.* Как хорошо закатиться звездой пред рассветом,* но а сейчас-то его пока нет и не видно. Кругом мрак. Ах ты, ноченька, Ночка темная, Ночка темная, Ночь осенняя!* Дела мои не особенно веселят. Поступил в университет Шанявского* на историко-философский отдел, но со средствами приходится скандалить.* Не знаю, как буду держаться, а силы так мало. Я не знаю, что ты там засел в Клепиках, пора бы и вырваться на волю. Ужели тебя не гнетет та удушливая атмосфера? Здесь хоть поговорить с кем можно и послушать есть чего.* Пока, думаю довольно с меня разводить эти мертвые каракули. Скука невыносимая. «Все мошенники и подлецы. Есть только один порядочный человек, губернатор города NN, да и тот, по правде сказать, свинья!» Так говорил Собакевич.* И правда, я пока хорошего ничего не вижу.

Любящий тебя

Сережа.

Панфилову Г. А., между 3 и 7 ноября 1913

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Между 3 и 7 ноября 1913 г. Москва

Дорогой Гриша! Писать подробно не могу. Арестован<о> 8 челов<ек> товарищей. За прошлые движения, из солидарности к трамвайным рабочим,* много хлопот и приходится суетиться.*

А ты пока пиши свое письмо, я подробно на него отвечу.

Любящий тебя Сережа.

Бальзамовой М. П., 10 декабря 1913

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

10 декабря 1913 г. Москва

Маня!

Забывая все прежние отношения между нами, я обращаюсь к тебе, как к человеку, можешь ли ты мне ответить. Ради прежней Святой любви, я прошу тебя не отмалчиваться. Если ты уже любишь другого, я не буду тебе мешать, но я глубоко счастлив за тебя. Дозволь тогда мне быть хоть твоим другом. Я всегда могу дать тебе радушные советы. Сейчас я не знаю, куда преклонить головы; Панфилов, светоч моей жизни, умирает от чахотки.*

Жду ответа, хотя бы отрицательного, иначе с твоей стороны неблагородно.

Москва, Пятницкая ул.

Типо-литография Сытина.

Корректорская.

С. А. Есенин.

Жду до 16.*

На конверте: Рязань.

Хлебная ул. д. И. Ф. Фролова

В село Калитинку.

Учительнице

Марии Парьменовной

Бальзамовой

Панфилову Г. А., январь 1914 ("Мне не спится в тоске по ночам…")

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Январь 1914 г. Москва

Мне не спится в тоске по ночам, Думы грустные сон отгоняют!*

Отгоняют! Дорогой Гриша, ты подумаешь, что я совсем забыл тебя, но напрасно. Ты не можешь себе представить, до чего сейчас возбуждена моя душа. С одной стороны, ты в опасном положении, а с другой — проворовался Шитов.* Он в Москве, и больше я тебе ничего не скажу, не хочу травить тебя и себя. Гриша! Ради Бога, ты меньше раздражайся, а то это все <не> пройдет.* Лечись, как не можно лечись. Напиши мне, какое тебе нужно лекарство, я пришлю. Читай меньше. Тебе сейчас это очень вредно. Если уж хочешь, то самые легкие по мысли книги. Желаешь, я тебе пришлю уголовные романы лубочных изданий. Серии я не нашел,* а эти купил, но не знаю, годятся ли тебе эти: «Графиня нищая», «Ванька Каин».* Писать мне не трудись, а если что нужно, то попроси своего папа́,* он, кажется, у тебя добрый. Извини, что мало письмо. Через 3 дня или 2 еще пришлю.

Любящий тебя

Сережа.

Панфилову Г. А., январь 1914 ("Дорогой Гриша!..")

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Январь 1914 г. Москва

Дорогой Гриша! Изнуренный сажусь за письмо. Последнее время я тоже свалился с ног. У меня сильно кровь шла носом. Ничто не помогало остановить. Не ходил долго на службу, и результат — острое малокровие. Ты просил меня относительно книг, я искал, искал и не нашел. Вообще-то в Москве во всех киосках и рынках не найти старых книг этого издательства.* Ведь главное-то, они захватили провинциализм,* а потому там и остались. Вообще каких-нибудь я могу прислать.

Не писал я тебе главным образом потому, что очень расстроился. А почему, сейчас расскажу.

Сижу я вечером, пишу по обыкновению и курю, вдруг звонок. Ба! Шитов! Ты откуда? — От хозяина. — Почему так? — Тебя захотел повидать. — Ну, садись и рассказывай. Весь вечер болтали с ним, вспоминали тебя и, конечно, распили вишневки. На другой день вызывают меня к телефону. Извините, сударь, у Вас был Андрюша? — Был. А что? — Да* он тут стащил деньжонки и скрылся. — Ага. К вечеру является Шитьё. Я ему начинаю выговаривать и сказал, что, если он не возворотит их обратно, я ему не товарищ, и не подал ему руки.* Он уехал и клялся, что больше этого не сделает, и писал, чтоб я не говорил тебе, но подлость не скрывают, и я пишу.*

Никаких объяснений не принимаю, не хочу соглашаться с условиями, во всем воля человека, и он больше не показывайся на мои глаза. Он, оказывается, готов на все сделки. Я таких друзей не имею.

Посылаю тебе на этой неделе детский журнал, там мои стихи.*

Что-то грустно, Гриша. Тяжело. Один я, один кругом, один, и некому мне открыть свою душу, а люди так мелки и дики. Ты от меня далеко, а в письме всего не выразишь, ох, как хотелось бы мне с тобой повидаться.

О болезни твоей глубоко скорблю и не хотел бы тебе напоминать об этом, слишком больно травить свою душу.

Любящий тебя

С. Е.

Панфилову Г. А., февраль 1914

Г. А. ПАНФИЛОВУ*

Февраль 1914 г. Москва

<Гриш>а! Небось ты меня скипидаришь вовсю. Голубчик мой, <пого>ди немного. Ей-Богу, ни минуты свободной. Так писать, <что> вздумается, неинтересно. Благодарю глубоко <за> приглашение, но приехать не могу, есть дела <важ>ные дома.* Вот летом, тогда с великим <вост>оргом. Распечатался я во всю ивановскую. <Ред>актора принимают без просмотра и <псев>доним мой «Аристон» сняли.* Пиши, г<ово>рят, <под> своей фамилией. Получаю 15 к. за строчку. <Прис>ылаю одно из детских стихотворений.

Глубоко любящий тебя Сережа.

(Какова моя персона?)*

Я очень изменился.*

Бальзамовой М. П., февраль 1914

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

Февраль 1914 г. Москва

Маня! Я не понимаю тебя. Или ты хочешь порвать между нами все, что до сих пор было свято сохраняемо на груди моей? Я писал тебе и добрые и, наконец, злые письма,* но ответа все нет как нет. Но неужели ты мне так и не скажешь; или, может быть, тебе неинтересно продолжать что-либо со мной, тогда я перестану писать тебе что-либо. Так как я тебя сейчас смутно представляю, то я прошу у тебя твою фотографию.* Я тебе ее пришлю обратно, если она нужна. Если ты не считаешь нужным присылать мне, то перешли мне мои письма и карточки по почте* налож<енным> плат<ежом>. Я здесь заплачу за пересылку. В ожидании того

или другого ответа С. Есенин.

С Анютой я больше незнаком, я послал ей ругательное и едкое письмо, в котором поставил крест всему.*

Если мы больше с тобой не сойдемся, то я тебе открою: я печатаюсь под псевдонимом «Метеор»,* хотя в журнале «Мирок» стоит «Есенин».*

Бальзамовой М. П., 29 октября 1914

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

29 октября 1914 г. Москва

Милостивая Государыня! Мария Парьменовна. Когда-то, на заре моих глупых дней, были написаны мною к Вам письма маленького пажа или влюбленного мальчика.

Теперь иронически скажу, что я уже не мальчик, и условия, любовные и будничные, у меня другие. В силу этого я прошу Вас или даже требую (так как я логически прав) прислать мне мои письма обратно.* Если Вы заглядываете часто в свое будущее, то понимаете, что это необходимо.

Вы знаете, что между нами ничего нет и не было, то глупо и хранить глупые письма. Да при этом я могу искренно добавить, что хранить письма такого человека, как я, недостойно уважения. Мое я — это позор личности. Я выдохся, изолгался и, можно даже с успехом говорить, похоронил или продал свою душу черту, и всё за талант. Если я поймаю и буду обладать намеченным мною талантом, то он будет у самого подлого и ничтожного человека — у меня. Смейтесь, но для Вас (вообще для людей) — это тяжелая драма.

Я разоблачил человека и показываю независимость творения.

Если я буду гений, то вместе с этим буду поганый человек. Это еще не эпитафия.

1. Таланта у меня нет, я только бегал за ним.

2. Сейчас я вижу, что до высоты мне трудно добраться, подлостей у меня не хватает, хотя я в выборе их не стесняюсь. Значит, я еще больше мерзкий человек. Вот когда я открыл Вам глаза. Вы меня еще не знали, теперь смотрите! И если Вы скажете: «Подлец» — для меня это лучшая награда. Вы скажете истину.

Да! Вот каков я хлюст. Но ведь много и не досказано, но пока оставим.

Без досказа…

Прохвост Сергей Есенин. Хулу над миром я поставлю И соблазняя — соблазню.*

Эта сологубовщина — мой девиз.*

Вот, Мария Парьменовна, какой я человек. Не храните мои письма, а топчите. Я говорю истинно. Но так как есть литературные права собственности, я прошу их у Вас обратно. Требую! А то ведь я, гадкий человек, могу и Вам сделать пакость. Но пока, чтобы Вы не пострадали, верните мне немедленно. Но не врите что-нибудь. Будьте истинными, как я в подлости. Чтоб такой гадкий человек в рассказах или сказках, как я, не обратился в пугало, — да будет имя мое для Вас

Забыто!!!

Адрес для посылки: Москва. Миусы.

Университет Шанявского,*

студ<енту> 2 курса Есени<ну>.*

На конверте: Ст. Рыбное

Московск. Казанск. ж. д.

Село Мащены

Е. В. Б.

Учительнице Марии Парьменовне*

Бальзаминовой.*

Ширяевцу А. В., 21 января 1915

А. В. ШИРЯЕВЦУ*

21 января 1915 г. Москва

Москва, 21 января 1915 г.

Александр Васильевич! Приветствую Вас за стихи Ширяевца. Я рад, что мое стихотворение помещено вместе с Вашим.* Я давно знаю Вас из ежемесячника* и по 2 номеру «Весь мир».* Стихи Ваши стоят на одинаковом достоинстве стихов Сергея Клычкова, Алексея Липецкого и Рославлева.* Хотя Ваша стадия от них далека. Есть у них красивые подделки под подобные тона, но это все не то. Извините за откровенность, но я Вас полюбил с первого же мной прочитанного стихотворения. Моих стихов в Чарджуе* Вы не могли встречать, да потом я только вот в это время еще выступаю. Московские редакции обойдены мной успешно.* В ежемесячнике я тоже скоро наверное появлюсь.*

Есть здесь у нас еще кружок журнала «Млечный Путь». Я там много говорил о Вас, и меня просили пригласить Вас.*

Подбор сотрудников хороший.* Не обойден и Игорь Северянин.* Присылайте, ежели не жаль, стихов,* только без гонорара. Раскаиваться не будете. Журнал выходит один раз в месяц, но довольно изрядно.

Кстати, у меня есть еще Ваше стих<отворение> «Городское».* Поправьте, пожалуйста, последнюю строчку.*

«Не встречу ль я любезного на улице в саду» — переправьте как-нибудь на любовную беду.* А то уж очень здесь шаблонно.

Строчки «что сделаю-поделаю я с девичьей тоской»* — краса всего стихотв<орения>.* Оно пойдет во 2 номере «Друг народа».* Если можно, я попросил бы карточку Вашей с<обственной> персоны. Ведь книги стихов у Вас нет.*

Очень рад за Вас, что Вашу душу девушка-царевна вывела из плена городского.* Вы там вдалеке так сказочны и прекрасны.

Жму руку Вашу. Со стихами моими Вы еще познакомитесь. Они тоже близки Вашего духа и Клычкова.

Ответьте, пожалуйста.*

Уважающий Вас

Сергей Александрович Есенин.

Москва, 2-й Павловский пер.*

д. 3, кв. 12.

Дееву-Хомяковскому Г. Д., 9 или 10 февраля 1915

Г. Д. ДЕЕВУ-ХОМЯКОВСКОМУ*

9 или 10 февраля 1915 г. Москва

Уважаемый Григорий Дмитриевич! Сегодня получил я послание Ваше.

«Паки паки миром Господу помолимся».* О долге прошу не беспокоиться. Как-нибудь я приеду и поговорю обо всем лично. Для «Доброго Утра» у меня есть еще несколько вещей.* Номер с моим стихотв<орением> или рассказом перешлите* по адресу:

Пречистенка. Бол<ьшой> Афанасьевский пер., д. 10, кв. 4.

Примите и проч…

Сергей Есенин. Желаю ото всего сердца С<уриковскому> л<итературно-> м<узыкальному> к<ружку> поменьше* разноголосицы. Вечер повлиял на мои нервы убийственно. Оскорбления г. Кошкарова (при выходе из дверей) по адресу г. Фомина возмутительны.* Это похоже на то, что «мы хозяева».

Рад поговорить по этому поводу. Но ведь Вы, кажется, тоже стоите за то, чтоб «материал не проверяли».

До свиданья.

С. Е.

В редакцию журнала "Красный смех", до 8 марта 1915

В РЕДАКЦИЮ ЖУРНАЛА «КРАСНЫЙ СМЕХ»*

Февраль — до 8 марта 1915 г. Москва

«Красный смех»

УДАЛЕЦ

Ой, мне дома не сидится, Размахнуться б на войне. Полечу я быстрой птицей На саврасом скакуне. Не ревите, мать и тетка, Слезы сушат удальца. Подарила мне красотка Два серебряных кольца. Эх, достану я ей пикой Душегрейку на меху. Пусть от радости великой Ходит ночью к жениху. Ты гори, моя зарница, Не страшён мне вражий стан. Зацелует баловница, Как куплю ей сарафан. Отчего вам хныкать, бабы, Домекнуться не могу. Али руки эти слабы, Что пешню согнут в дугу. Буду весел я до гроба, Удалая голова. Провожай меня, зазноба, Да держи свои слова.

Сергей Есенин.

Если в двух последних номерах не появится, то будет напечатано в другом журнале.

С почт<ением> С. Есенин.

О почтовом ящике я говорил лично.*

Блоку А. А., 9 марта 1915

А. А. БЛОКУ*

9 марта 1915 г. Петроград

Александр Александрович! Я хотел бы поговорить с Вами. Дело для меня очень важное. Вы меня не знаете, а может быть, где и встречали по журналам мою фамилию.* Хотел бы зайти часа в 4.*

С почтением

С. Есенин.

Бальзамовой М. П., 15 или 16 марта 1915

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

15 или 16 марта 1915 г. Петроград

Мария Парьменовна! Извините, что я обращаюсь к Вам с странной просьбой. Голубушка, будьте добры написать мне побольше частушек. Только самых новых.* Пожалуйста. Сообщите, можете ли Вы это сделать. Поскорей только.

Адрес: Петроград.

Преображенская ул.

д. 42а, кв.12

Сергею Есенину.

На конверте: Рязань.

Троицкая слобода.

Диакону Бальзамову.

Для г-жи

М. П. Бальзамовой.

Бальзамовой М. П., 24 апреля 1915

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ*

24 апреля 1915 г. Петроград

Мария Парьменовна!

В Рязани я буду числа 14 мая. Мне нужно на призыв.*

Напишите мне лучше к 7 мая относительно сказанного.*

Я не знаю ни расписаний поезд<ов>, ни самого вокзала.* Был и не припомню. Сегодня я уезжаю в Москву.* К 1-му буду дома. В Константинове.* Итак, сообщите.

Уважающий Вас

Е.

На обороте: Рязань.

Троицкая слобода. Квартира диакона

Бальзамова.

Марии Парьменовне

Бальзамовой.

Клюеву Н. А., 24 апреля 1915

Н. А. КЛЮЕВУ*

24 апреля 1915 г. Петроград

Дорогой Николай Алексеевич! Читал я Ваши стихи,* много говорил о Вас с Городецким* и не могу не писать Вам.* Тем более тогда, когда у нас есть с Вами много общего. Я тоже крестьянин и пишу так же, как Вы, но только на своем рязанском языке.* Стихи у меня в Питере прошли успешно. Из 60 принято 51.* Взяли «Сев<ерные> зап<иски>»,* «Рус<ская> мыс<ль>»,* «Ежемес<ячный> жур<нал>»* и др. А в «Голосе жизни» есть обо мне статья Гиппиус под псевдонимом Роман Аренский, где упоминаетесь и Вы.* Я хотел бы с Вами побеседовать о многом, но ведь «через быстру реченьку, через темненький лесок не доходит голосок».* Если Вы прочитаете мои стихи, черканите мне о них.* Осенью Городецкий выпускает мою книгу «Радуница».* В «Красе» я тоже буду.* Мне очень жаль, что я на этой открытке ничего не могу еще сказать. Жму крепко Вашу руку. Рязанская губ., Рязан. у., Кузьминское почт. отд., село Константиново, Есенину Сергею Александровичу.

На обороте: Мариинское почт. отд.

Олонецкой губ. Вытегорского уезда

Николаю Алексеевичу

Клюеву

Ремизову А. М. и др., 24 апреля 1915

А. М. РЕМИЗОВУ и С. П. РЕМИЗОВОЙ-ДОВГЕЛЛО*

24 апреля 1915 г. Петроград

Дорогой Алексей Михайлович и Серафима Павловна!

Кланяюсь всем вам вместе троим с Федором Ивановичем.* Очень жалко, что я не мог прийти к Вам.* Подцепил где-то лихорадку. Все губы раздуло. Обметало с простуды. Провалялся 2 дня. Сегодня в три часа уезжаю.*

Большое Вам спасибо, Алексей Михайлович, за книги.*

Читал «Весеннее порошье» и от первых рассказов все время готов был захныкать.* Земляк мой* тоже велел передать спасибо. Очень уж ему понравилась «Яблонька». Федору Ивановичу бью челом доземи. О Добронравове я уношу тоже хорошие воспоминания.* Привет вам всем. Любящий вас Сергей Есенин.

На обороте: Здесь.

Таврическая, 7.

Алексею Михайловичу

Ремизову.

Коробову И. К., 4 мая 1915

И. К. КОРОБОВУ*

4 мая 1915 г. Москва

Дорогой Иван Константинович! Как видите, был у Вас, но, к сожалению, свидеться не пришлось.*

Иван Константинович! Я писал Алексею Михайловичу письмо,* где извинялся, что напечатал в «Журнале для всех» свою «Кручину».* Думаю, что Вы вообще поняли меня и не осудили. Но всё-таки как ни прискорбно, а нашелся такой дрянной человек, как Ливкин, и сумел сделать мне зло. Хотя незначительное, но всё же. Он вырезал из «Мл<ечного> Пути» несколько своих стихов и еще чужих и прислал их туда с таким заявлением: «Если вы напечатали стих<отворения> Есенина, то, думаю, не откажетесь и наши».* Это подлость, Иван Константинович! с которой в литературе считаются. Зачем и какое он имел право распоряжаться чужими именами. Я не хочу никому из вас делать больно, но письмо прямо стыдно было читать. Такое попрошайничанье «напечатать» свойственно бездарностям. А ведь он опозорил много имен. Мне обидно это. Я возмущен до глубины души. Если б я его увидел, то избил бы как собаку. Скажите Алексею Михайловичу, что если Ливкин будет в «Мл<ечном> Пути», то пусть мое имя будет вычеркнуто из списка сотрудников.* Я не хочу знать такую сволочь, как Ливкин, и не хочу пятнать об него свое имя.

Жаль, Иван Константинович, что я не могу свидеться с ним лично. Ох, уж показал бы я ему. Жалко мне очень уж Колоколова. Мария Попер, я думаю, сама влезла.*

Но берегись он теперь меня. Всё равно он теперь опакостил в литературе дорогу себе.

Кой-что я постарался выяснить из письма. Кой-что оправдано.

О Вас там будет отзыв моего товарища, которому стихи Ваши понравились. Особенно «В дыму шрапнели»: «К тебе, о правда, не воззову ль».*

Вы не говорите ни Колоколову, ни Попер. Это им будет очень больно. Я постарался всё затушевать. С ним я попросил бы Вас поговорить. Ведь я не слышал, а сам видел всё. Дурак он эдакий, разве может это когда скрыться. Подлец он.

Всего Вам хорошего, Иван Константин<ович>. Адрес мой: Кузьминское п. от., село Константиново, Рязанск. губ. и уез.

Сегодня я уезжаю.* Пишите. Ваш Есенин.

Добровольскому А. А., 11 мая 1915

А. А. ДОБРОВОЛЬСКОМУ*

11 мая 1915 г. Константиново

Дорогой Сашка. Оттрепал бы я тебя за вихры, да не достанешь. Что ж ты, обещался прописать письмо, а сам притулился.

Нехорошо так, брат.

Каждый день хожу в луга и в яр и играю в ливенку. На днях меня побили здорово. Голову чуть не прошибли. Сложил я, знаешь, на старосту прибаску охальную, да один ночью шел и гузынил ее. Сгребли меня сотские и ну волочить. Всё равно и я их всех поймаю. Ливенку мою расшибли. Ну, теперь держись. Рекрута все за меня,* а мужики нас боятся.

Милый Сашка, пиши скорее да кланяйся Анне Карловне.* Помири моих хулителей. За всех нас дадут по полушке, только б не ходили и не дрались, как телушки.

На обороте: Петроград

Эртелев пер., 3.

Журнал для всех*

Добровольскому

Сашке

Берману Л. В., 2 июня 1915

Л. В. БЕРМАНУ*

2 июня 1915 г. Константиново

Дорогой Лазарь Васильевич! Посылал я вам письмо, а вы мне не ответили.* За что вы на меня серчаете? Меня забрили в солдаты,* но, думаю, воротят, я ведь поника.* Далёко не вижу. На комиссию отправ<или>.* Пришлите журнал-то.* Да пропишите про Димитрия Владимирови*<ча>. Как он-то живет.*

Ваш Есенин.

Кузьминское п. от., село Константиново. Рязан. г. и уез.

На обороте: Петроград

Лиговская, д. 114

Редакция «Голос жизни».

Секретарю Лазарю

Васильевичу Берману

Чернявскому В. С., после 12 или 13 июня 1915

В. С. ЧЕРНЯВСКОМУ*

После 12 или 13 июня 1915 г. Константиново

Дорогой Володя!* Радехонек за письмо твое.* Жалко, что оно меня не застало по приходе. Поздно уже я его распечатал. Приезжал тогда ко мне Каннегисер. Я с ним пешком ходил в Рязань, и в монастыре были, который далеко от Рязани.* Ему у нас очень понравилось. Все время ходили по лугам, на буграх костры жгли и тальянку слушали. Водил я его и на улицу. Девки ему очень по душе. Полюбилось так, что еще хотел приехать.* Мне он понравился еще больше, чем в Питере. Сейчас я думаю уйти куда-нибудь. От военной службы меня до осени освободили. По глазам оставили. Сперва было совсем взяли.*

Стихов я написал много. Принимаюсь за рассказы. 2 уже готовы.* Каннегисер говорит, что они ему многое открыли во мне. Кажется, понравились больше, чем надо.* Стихов ему много не понравилось, но больше восхитило. Он мне объяснял о моем пантеизме и собирался статью писать.*

Интересно, черт возьми, в разногласии мнений. Это меня не волнует, но хочется знать, на какой стороне Философов и Гиппиус. Ты узнай, Володя.* Меня беспокоит то, что я отослал им стихи, а ответа нет.*

Черновиков у меня, видно, никогда не сохранится. Потому что интересней ловить рыбу и стрелять, чем переписывать.

За июнь посмотри «Сев<ерные> зап<иски>». Там я уже напечатан, как говорит Каннегисер.* Жду только «Русскую мысль».* Читал в «Голосе жизни»* Струве. Оба стиха понравились.* Есть в них, как и в твоих, «холодок скептической печали».*

Стихов я тебе скоро пришлю почитать. Только ты поторопись ответом.

Самдели уйду куда-нибудь.

Милый Рюрик! Один он там остался!*

Городецкий мне всё собирается писать, но пока не писал.* Писал Клюев, но я ему всё отвечать собираюсь.* Рюрику я пишу,* а на Костю осердился. Он не понял как следует. Коровы хворают, люди не колеют.*

Вот стишок тебе один. Я странник улогой* В кубетке сырой. Пою я про Бога, Как сыч за горой. На шелковом блюде Опада осин. Послухайте, люди, Ухлюпы трясин. Ширком в луговины Целуя сосну, Поют быстровины Про рай и весну. Я странник улогой Лишь в песнях живу, Зеленой дорогой Ложуся в траву. Покоюся сладко Меж росновых бус. На сердце лампадка, А в сердце Исус.

Извести меня, каковы стихи, и я пойму о других. Перо плохое. Чернила высохли. Пишешь, только болото разводишь. Пока прости.

Любящий тебя Сережа.

Чернявскому В. С., 22 июля 1915

В. С. ЧЕРНЯВСКОМУ*

22 июля 1915 г. Константиново

Дорогой Володя! Порадуйся со мной вместе. Осенью я опять буду в Питере.* К адресу ты прибавь еще село Константиново. Письмо я твое получил на покосе,* поэтому писать мне было негде. Стихов я тебе пришлю тут как-нибудь скоро. Я очень жалею, что «Гол<ос> жиз<ни>» закрылся. Знаешь ли ты причины?* В «Ежемес<ячном> жур<нале>» Миролюб<ова> были мои стихи.* Городецкий недавно прислал письмо,* но еще почему-то не отвечает, по-видимому, он оч<ень> занят.* Это письмо пока предварительн<ое>. Я ведь жду от тебя полн<ого> ответа.* Как Костя и Рюрик? Видел ли их?* Любящий тебя крепко С. Есенин.

На обороте: г. Спасск.

Казанской губ. С. Бураково

Ю. В. Трубникову.

для Влад. Чернявского.

Философову Д. В., до 20 августа 1915

Д. В. ФИЛОСОФОВУ*

До 20 августа 1915 г. Константиново

Дорогой Дмитрий Владимирович.* Мне очень бы хотелось быть этой осенью в Питере,* так как думаю издавать две книги стихов.* Ехать, я чую, мне не на что. Очень бы просил Вас поместить куда-либо моего «Миколая Угодника». Может быть, выговорите мне прислать деньжонок к сентябрю.* Я был бы очень Вам благодарен. Проездом я бы уплатил немного в университет Шанявского, в котором думаю серьезно заниматься.* Лето я шибко подготовлялся. Очень бы просил Вас. В «Северных записках» и «Русской мысли», боюсь, под аванс сочтут за шарамыжничество. Тут у меня очень много записано сказок и песен. Но до Питера с ними пирогов не спекешь.* Жалко мне очень, что «Голос жизни»-то закрыли.* Жду поскору ответа. Может быть, «Современник» возьмет.* Любящий Вас

Есенин.

Фидлеру Ф. Ф., 10 октября 1915

Ф. Ф. ФИДЛЕРУ*

10 октября 1915 г. Петроград

Дорогой Федор Федорович. Извините, пожалуйста. Я был последнее время у Ясинского.*

Заметки наши* я случайно отдал в редакции «Нивы», и вот сейчас по телефону узнал, что они затеряны.*

Пришлите, пожалуйста, Ваш другой листок.*

Уважающий Вас. С. Есенин.

Столице Л. Н., 22 октября 1915

Л. Н. СТОЛИЦЕ*

22 октября 1915 г. Петроград

Дорогая Любовь Никитична!

Простите за все нежно канутое.

Передо мной образ Ваш затенило то, что вышло для меня смешно и грустно.

Очень радуюсь встрече с Вами*: суть та, что я приобщен Вами до тайн.

Сейчас, с приезда, живу у Городецкого* и одолеваем ухаживаньем Клюева.*

Вчера мило гуторил с Блоком,* а 25 в Тенишевском зале выступаю со стихами при участии Клюева, Сережи, Ремизова и др.*

Как приедете, стукните мне по тел. 619-11.*

Книжку мою захватите* ради самого Спаса.

Как-то Ваш милый братец,* очень ему от меня кланяйтесь. Поклонитесь всему Вашему милому дому.*

Сережа уходит добровольцем на позиции.* А мы по приезде Вашем поговорим о концертах.*

До сих пор не вывеялся запах целующей губы вишневки и теплый с отливом слив взгляд Ваш.

Не угощайте никогда коньяком — на него у меня положено проклятье.* Я его никогда в жизни не брал в губы.

Жду так же, как и ждал Вас до моего рождения.

Любящий и почитающий

Ваш С. Есенин.

Рыковскому Н. В., ноябрь-декабрь 1915

Н. В. РЫКОВСКОМУ*

Вторая половина ноября — декабрь 1915 г. Петроград

Г-н Рыковский!* Дружески пожимаю Вам руку* и шлю свои стихи.* Может быть, Вы забыли желтоволосого, напоминающего пастуха на стене у Любови Никитичны.*

Сей муж достал для Вас «Ярь»* и перешлет со своей книгой* по тому адресу, который Вы мне дали* в Лит<ературно>-худ<ожественном> кр<ужке>.*

Передайте Л<юбови> Н<икитичне> привет* и скажите, что мне оченно досталось за то, что Л<юбовь> Н<икитична> уехала, не повидавшись с Городецким.*

Еще раз жму руку.

Уважающий Вас

Сергей Есенин.

Вместе в одном конверте стихи Клюева.*

О результатах сообщите.*

Петр<оград>. Фонтанка 149.*

кв.

С. Е.

Иванову-Разумнику, между 7 и 20 декабря 1915

ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ*

Между 7 и 20 декабря 1915 г. Петроград

Многоуважаемый Разумник Васильич!

В прошлом году я начал первый раз в Питере печатать свои стихи* в «Русской мысли», «Сев<ерных> записках», «Ежемесячном журнале», «Новом ж<урнале> для всех», «Голосе жизни», «Биржев<ых> ведомостях», «Огоньке» и др.*

На днях выходят сразу одна за одной мои две книги «Радуница» и «Авсень».*

С войной мне нынешний год пришлось ехать в Ревель пробивать паклю,* но ввиду нездоровости я вернулся. Приходится жить литературн<ым> трудом, но очень тяжко. Дома на родине у меня семья, которая нуждается в моей помощи. Ввиду этого, Разумник Васильевич, я попросил бы Вас похлопотать в Литературном фонде о ссуде руб. в 200.*

Дабы я хоть не поскору должон был искать себе заработок и имел возможность выбрать его.

Адрес мой:

Фонтанка. 149, кв. 9*.

Уважающий Вас

Сергей Есенин.

Мурашеву М. П., между 17 марта и 12 апреля 1916

М. П. МУРАШЕВУ*

Между 17 марта и 12 апреля 1916 г. Петроград

Дорогой Миша. Заходил и не застал* тебя.* Завтра призываюсь.* Сергей.

Мурашеву М. П., 27 апреля 1916

М. П. МУРАШЕВУ*

27 апреля 1916 г. Петроград (?)

Дорогой* Миша!* Ау!*

Еду в Крым (с поездом). В мае ворочусь. Живи, чтоб всем чертям было тошно, и поминай меня.*

Что-нибудь для тебя покопаю там.

Поезд сегодня уходит в 6 ч.*

Сережа.

Письма сбереги.*

Столице Л. Н., 28 июня 1916

Л. Н. СТОЛИЦЕ*

28 июня 1916 г. Москва

Дорогая Любовь Никитична!

Только на днях возвратился с позиций* и застал Вашу открытку.* Простите, что поздно отвечаю. Лучше поздно, чем никогда. Городецкий служит тоже,* и на днях заберут Блока.*

Провожая меня, мне говорили (Клюев)* о Клычкове, он в Гельсингфорсе и ноет.*

Видел в «Северных записках» Ваши стихи, они уже сверстаны в июльскую книгу.*

Любящий Вас

Есенин.

Мурашеву М. П., 29 июня 1916

М. П. МУРАШЕВУ*

29 июня 1916 г. Москва

Дорогой Миша! Приветствую тебя из Москвы.* Разговор был у меня со Стуловым,* но немного, кажется, надо погодить. Клюев со мной не поехал,* и я не знаю, для какого он вида затаскивал меня в свою политику.* Стулов в телеграмме его обругал,* он, оказалось, был у него раньше, один, когда ездил с Плевицкой* и его кой в чем обличили. Твой Сергей.

На обороте: Петроград

Театральная пл.

2, кв. 23

М. П. Мурашову

Есенину А. Н., 2 или 3 июля 1916

А. Н. ЕСЕНИНУ*

2 или 3 июля 1916 г. Царское Село

Дорогой Папаша! Доехал, слава Богу, как и прежде,* лег камешком, а поднялся калачиком.

Слоняюсь, как отравленный, из стороны в сторону без дела и мешаю то столяру, то плотникам. В общем, положение средне.*

Сергей.

Царское Село.

Канцелярия по постройке Феодоровского собора.

С. А. Е.

На конверте: Москва.

Б. Строченовский

24.

А. Н. Ясенину.

Сардановской А. А., июль 1916

А. А. САРДАНОВСКОЙ*

Первая декада июля 1916 г. Царское Село

Я еще не оторвался от всего того, что было, поэтому не преломил в себе окончательной ясности.

Рожь, тропа такая черная и шарф твой, как чадра Тамары.*

В тебе, пожалуй, дурной осадок остался от меня, но я, кажется, хорошо смыл с себя дурь городскую.

Хорошо быть плохим, когда есть кому жалеть и любить тебя, что ты плохой. Я об этом очень тоскую. Это, кажется, для всех, но не для меня.

Прости, если груб был с тобой, это напускное, ведь главное-то стержень, о котором ты хоть маленькое, но имеешь представление.

Сижу, бездельничаю, а вербы под окном еще как бы дышат знакомым дурманом. Вечером буду пить пиво и вспоминать тебя. Сергей. Царское Село. Канцелярия по постройке Федоровского собора.

P. S. Если вздумаешь перекинуться в пространство, то напиши.

Капитолине Ивановне

и Клавдию с Марфушей

поклонись.

На конверте: Рязанской губ. и уе<зда>

Кузьминское п. отд.

Село Константино <во>

дом Священника

И. Я. Смирнова

Анне Алексеевне

Сардановской.

Мурашеву М. П., 13 июля 1916

М. П. МУРАШЕВУ*

13 июля 1916 г. Петроград

Миша!

Сей день ночевал у Давыдова, артиста им<ператорской> т<руппы>.* Звонил тебе,* но глупая ваша девка* говорит, что я не говорил ей своей фамилии.

Пробери ее.

Твой Сергей.

Ой, ой, какое чу́дное стих<отворение> Блока. Знаешь, оно как бы совет мне.*

Клюеву Н. А., Июль-август 1916

Н. А. КЛЮЕВУ*

Июль-август 1916 г. Царское Село

Дорогой Коля, жизнь проходит тихо и очень тоскливо. На службе у меня дела не важат. В Петроград приедешь, одна шваль торчит. Только вот вчера был для меня день, очень много доставивший. Приехал твой отец,* и то, что я вынес от него, прям-таки передать тебе не могу. Вот натура — разве не богаче всех наших книг и прений? Всё, на чем ты и твоя сестра* ставили дымку, он старается еще ясней подчеркнуть, и для того только, чтоб выдвинуть помимо себя и своих желаний мудрость приемлемого. Есть в нем, конечно, и много от дел мирских с поползновением на выгоду, но это отпадает, это и незаметно ему самому, жизнь его с первых шагов научила, чтоб не упасть, искать видимой опоры. Он знает интуитивно, что когда у старого волка выпадут зубы, бороться ему будет нечем, и он должен помереть с голоду… Нравится мне он.

Сидел тут еще Ганин,* у него, знаешь, и рот перекосился совсем от заевшей его пустой и ненужной правды. Жаль его очень, жаль потому, что делает-то он все так, как надо, а объясняет себе по-другому.

Пишу мало я за это время,* дома был — только растравил себя* и все время ходил из угла в угол да нюхал, чем отдает от моих бываний там, падалью или сырой гнилью.

За последнее время вырезок никаких не получал,* говорил мне Пимен,* что видел большую статью где-то,* а где, не знаю. Кл<авдия> Ал<ексеевна> говорила, что ты три получил.* Пришли, пожалуйста, мне посмотреть, я их тебе отошлю тут же обратно. Дед*-то мне показывал уж и какого размера, ды все, говорит, про тебя сперва, про Николая после чтой-то.

Приезжай, брат, осенью во что бы то ни стало.* Отсутствие твое для меня заметно очень, и очень скучно. Главное то, что одиночество круглое.

Как я вспоминаю пережитое…

Вернуть ли?

Твой Сергей Есенин.

Ливкину Н. Н., 12 августа 1916

Н. Н. ЛИВКИНУ*

12 августа 1916 г. Царское Село

12 августа 16 г.

Сегодня я получил ваше письмо,* которое вы послали уже более месяца тому назад. Это вышло только оттого, что я уже не в поезде, а в Царском Селе при постройке Феодоровского собора.*

Мне даже смешным стало казаться, Ливкин, что между нами, два раза видящих друг друга, вдруг вышло какое-то недоразумение,* которое почти целый год не успокаивает некоторых. В сущности-то ничего нет. Но зато есть осадок какой-то мальчишеской лжи, которая говорит, что вот-де Есенин попомнит Ливкину,* от которой мне неприятно.

Я только обиделся, не выяснив себе ничего, на вас за то, что вы меня и себя, но больше меня, поставили в неловкое положение. Я знал, что перепечатка стихов немного нечестность,* но в то время я голодал, как, может быть, никогда, мне приходилось питаться на 3–2 коп. Тогда, когда вдруг около меня поднялся шум, когда мережковские, гиппиус и Философов открыли мне свое чистилище и начали трубить обо мне,* разве я, ночующий в ночлежке по вокзалам, не мог не перепечатать стихи, уже употр<ебленные>?

Я был горд в своем скитании, то, что мне предлагали, я отпихивал. Я имел право просто взять любого из них за горло, и взять просто сколько мне нужно из их кошельков. Но я презирал их* и с деньгами, и с всем, что в них есть, и считал поганым прикоснуться до них. Поэтому решил перепечатать просто стихи старые, которые для них все равно были неизвестны. Это было в их глазах, или могло быть, тоже некоторым воровством, но в моих ничуть, и когда вы написали письмо со стихами в «Ж<урнал> д<ля> в<сех>»,* вы, так сказать, задели струну, которая звучала корябающе.

Теперь я узнал и постарался узнать, что в вас было не от пинкертоновщины все это, а по незнанию. Сейчас, уже утвердившись во многом и многое осветив с другой стороны, что прежде казалось неясным, я с удовольствием протягиваю вам руку примирения перед тем, чего между нами не было, а только казалось, и вообще между нами ничего не было бы, если бы мы поговорили лично.

Не будем говорить о том мальчике,* у которого понятие о литературе, как об уличной драке: «Вот стану на углу и не пропущу, куда тебе нужно». Если он усвоил себе термин ее, сейчас существующий: «Сегодня ты, а завтра я»,* то в мозгу своем все-таки не перелицевал его. То, что когда-то казалось другим, что я увлекаюсь им как поэтом, было смешно для меня иногда, но иногда принимал и это, потому что во мне к нему было некоторое увлечение,* которое чтоб скрыть иногда от ужаса других, я заставлял себя дурачиться, говорить не то, что думаю, и чтоб сильней оттолкнуть подозрение на себя,* выходил на кулачки с Овагемовым,* парнем разухабистым хотел казаться.

Вообще между нами ничего не было, говорю вам теперь я, кроме опутывающих сплетен. А сплетен и здесь хоть отбавляй, и притом они незначительны.

Ну, разве я могу в чем-нибудь помешать вам как поэту? Да я просто дрянь какая-то после этого был бы, которая не литературу любит, а потроха выворачивать. Это мне было еще больней, когда я узнал, что обо мне так могут думать. Но, а в общем-то, ведь все это выеденного яйца не стоит.*

Сергей Есенин.

На конверте: Москва Садовники 57

Алексею Михайловичу

Чернышеву

Передать или переслать

Ливкину от Есенина

Мурашеву М. П., после 29 августа 1916

М. П. МУРАШЕВУ*

После 29 августа 1916 г. Царское Село

Миша, я под арестом на 20 дней.* Нужно во что бы то ни стало сорок рублей мне. Сходи в «Северные записки» и попроси* их.

К 7 часам на дом*:

Саперный, 21, кв. Сакера.*

Мурашеву М. П., сентябрь-декабрь 1916

М. П. МУРАШЕВУ*

Сентябрь — первая половина декабря 1916 г. Царское Село

Друг Мишлэ, выручи, пожалуйста, из беды. В Петроград меня ни за что, по-видимому, не пустят, а корзинку мне так хочется к тебе пристроить,* прямо-таки слов нет. Поезжай или сходи к Клюевым и скажи, что, так мол и так, его не пускают и не пустят, поэтому она ему нужна (сиречь корзина-то). Ключ я оставил или в замке, или у них на окне.*

Свободен будешь, заедь на минутку, уж мы давно, кажись, не виделись, и не мешало бы поговорить, а поговорить есть кой о чем, только уже без спирта, а то я спился было совсем.

Кланяйся твоим портретам, которые я так люблю, граммофону и музыкальным моментам.* Друг твой* Мандалина.*

А если хочешь, пожалуй, он и Сергей Есенин.

Мурашеву М. П., до 25 декабря 1916

М. П. МУРАШЕВУ*

До 25 сентября 1916 (?) г. Царское Село

Дорогой мой, 25 я именинник.* Жду тебя во что бы то ни стало. Будет выпивка.* Мне за все это время очень нездоровилось. Кана́ло брюхо паршивое. Поэтому так и не являлся к тебе. Твой Сергей.

Андрееву Л. Н., 20 октября 1916

Л. Н. АНДРЕЕВУ*

20 октября 1916 г. Царское Село

Дорогой Леонид Николаевич, навещая А. М. Ремизова, мы с Клюевым* хотели очень повидать Вас, но не пришлось, о чем глубоко жалеем. В квартире Вашей я оставил Вам несколько стихотворений и книгу.* Будьте добро<де>тельны, сообщите мне, подошло что, или нет,* из них, так как я нахожусь на военной службе и справиться лично не имею возможности.

Уважающий и почитающий Вас

Сергей Есенин.

Царское Село, канцелярия по постройке Феодоровского собора.

На обороте: Петроград.

Марсово поле, д. 7.

Леониду Николаевичу Андрееву

Есениной Т. Ф., 20 октября 1916

Т. Ф. ЕСЕНИНОЙ*

20 октября 1916 г. Царское Село

Дорогая мамаша, свяжи, пожалуйста, мне чулки шерстяные и обшей по пяткам. Здесь в городе не достать таких.* Пришли мне закрытое письмо* и пропиши, что с Шуркой и как учится Катька.* Отец мне недавно прислал письмо,* в котором пишет, что он лежит с отцом Гриши Панфилова.* Для меня это какой-то перст указующий заколдованного круга. Пока жизнь моя течет по-старому, только всё простужаюсь часто и кашляю.* По примеру твоему натираюсь камфорой и кутаюсь. Сергей Есенин.

Сардановской А. А., 20 октября 1916

А. А. САРДАНОВСКОЙ*

20 октября 1916 г. Царское Село

Очень грустно. Никогда я тебя не хотел обижать, а ты выдумала. Бог с тобой, что не пишешь. Мне по привычке уже переносить все. С. Е.

На обороте: п. от. Дединово

Рязанской губ.

уч<ительнице> Анне Алексеевне

Сардановской

Владимирову К. К., осень 1916

К. К. ВЛАДИМИРОВУ*

Осень (?) 1916 г. Петроград

Уважаемый Константин Константинович. Глубоко признателен вам за охарактеризование моего творчества.* Не печатая и не читая устно стихов, я* перед этим находился в периоде духовного преломления, и вы ясно описали этот перелом* до того, что я даже поражаюсь. Еще раз выражаю свою благодар<но>сть и крепко жму руку.

Сергей Есенин.

На конверте: К. К.

Владимирову

от С. Есенина.

Мацкевич Л. Л., ноябрь 1916

Л. Л. МАЦКЕВИЧ*

Ноябрь (?) 1916 г. Москва

Лида! Давно уже было, когда мы виделись.* Мне хотелось бы хоть раз еще повидаться. Если вы хотите, пусть это свиданье будет последним и первым после того. Сообщите, где можем встретиться. Я сейчас совершенно одинок, и мне хотелось бы поговорить с вами. Так, о прошлом хоть вздохнуть. Если вам некогда, то тоже сообщите.* Я могу тогда куда-либо поехать. Одолела хандра. Вероятно, вследствие болезненности. Если не можете, то отказом не стесняйтесь. Ведь вы от этого ничего не потеряете.

Адрес для ответа: Б. Строченовский пер. д. 24. С. А. Е.

Ясинскому И. И., 20 ноября 1916

И. И. ЯСИНСКОМУ*

20 ноября 1916 г. Царское Село

Дорогой Иероним Иеронимович!

Очень хотелось бы поговорить с Вами,* но совсем закабалили солдатскими узами, так что и вырваться не могу.

Сейчас готовлю книгу вечерами для печатания,* но прежде хотелось бы провести ее по журналам.* Будьте добры, Иероним Иеронимович, не откажите сообщить о судьбе тех моих стихов, которые я Вам дал,* когда был с Верхоустинским.* Мне сейчас очень важно заработать лишнюю десятку для семьи, которая по болезни отца* чуть не голодает.

Любящий и почитающий Вас Сергей Есенин.

Царское Село. Канцелярия по постройке Феодоровского собора.

На обороте: Петроград

Черная речка

Головинская 9

Иерониму Иеронимовичу

Ясинскому

Волынскому А. Л., 30 ноября 1916

А. Л. ВОЛЫНСКОМУ*

30 ноября 1916 г. Царское Село

Не зная Вашего отчества, извиняюсь за фамильное обращение к Вам* и за просьбу, которой, может быть, Вас потревожу.

Месяца полтора тому назад* я передал Иерониму Иеронимовичу для передачи Вам (не имея возможности свидеться лично, т<ак> к<ак> нахожусь на военной службе) пять стихотворений.* Стихи эти пока не появлялись, и я осмеливаюсь потревожить Вас, если некоторые из них предназначены к выходу, задержать* «О товарищах веселых» и «О красном вечере задумалась дорога».* Уважающий и почитающий Вас Сергей Есенин.

Царское Село, канцелярия по постройке Феодоровского собора.

На обороте: Петроград.

Адмиралтейский канал.

Ред<акция> газ<еты> «Биржевые ведомости».

Е<го> В<ысокоблагородию>

Волынскому

Аверьянову М. В., 8, или 18, или 28 декабря 1916

М. В. АВЕРЬЯНОВУ*

8, или 18, или 28 декабря 1916 г. Царское Село

Дорогой Михаил Васильевич! Положение мое скверное. Хожу отрепанный, голодный, как волк, а кругом всё подтягивают. Сапоги каши просят, требуют, чтоб был как зеркало,* но совсем почти невозможно. Будьте, Михаил Васильевич, столь добры, выручите из беды, пришлите рублей 35. Впредь буду обязан Вам «Голубенью»,* о достоинстве коей можете справиться у Разумника Иванова и Клюева. Вы-то ведь не слыхали моих стихов с апреля.*

Думаю, что я не обижу моим обращением Вас, но я всегда почему-то именно надеялся на эту сторону, потом даже был разговор когда-то при выпуске «Радуницы», что, когда книга разойдется, 50 р. добавочных.* Положим, книга не разошлась, но я все-таки к Вам обращаюсь и надеюсь. Сергей Есенин.

Царское Село. Канцелярия по постройке Феодоровского собора.

На конверте: Петроград

Фонтанка 38.

Михаилу Васильевичу

Аверьянову.

Сергей Есенин

Ясинскому И. И., декабрь 1916 — февраль 1917

И. И. ЯСИНСКОМУ*

Декабрь 1916 г. — февраль 1917 г. Царское Село

Дорогой Иероним Иеронимович!

Желаю Вам скорого выздоровления и крепости.

На днях я заносил в редакцию стихи* и оставил их на Ваше имя у Волынского.

Будьте добры, Иероним Иеронимович, посмотрите их, как Вам будет вольготно. Сердечный привет* Клавдии Ивановне.* Почитающий Вас Сергей Есенин.

Царское Село, канцелярия по постройке Феодоровского собора.

Мурашеву М. П., 1917

М. П. МУРАШЕВУ*

1917 г. Петроград

Драгой Мишель! Буду у тебя в 8 ½ часов. Поговорим кой о чем, а если ты занят, то позвони по № 448-71.* Сергей.

Иванову-Разумнику, 6 февраля 1917

ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ*

6 февраля 1917 г. Царское Село

1917. Понедельник. 6 февр.*

Дорогой Разумник Васильевич!

Очень собираюсь к Вам, но помираю от зубной боли.* Жалею, что вчера не мог зайти,* провалялся, как с белены, и, словно тёлку, забирает ломота быквико́в.*

Если Вы будете свободны на прощеный день, то загляну к Вам,* а к этому времени или вырву корни, или запломбирую.

Если «Скифы» еще печатаются,* то поправьте, Разумник Васильевич, стих<отворение> «Синее небо» в третьей строфе 3 строку так: «Нежно под трепетом ангельских крыл», а последние две строчки* Вечная правда и гомон лесов Радуют душу под звон кандалов.*

Почитающий Вас Сергей Есенин.

На конверте: Здесь

Колпинская 20

Разумнику Васильевичу

Иванову

Мурашеву М. П., 18 февраля 1917

М. П. МУРАШЕВУ*

18 февраля 1917 г. Царское Село

Драгой Мишель! Будь добродетелен, пришли мне ту записку (в письме). Я поеду, получу* и заеду к тебе.

Относительно стихов поговорим после.* На днях сдурил и обрил свою голову,* уж очень иссушил кожу. Полечу маленько. Будь здрав.

Твой Сергей.

На обороте: Петроград

Театральная пл.

д. 2, кв. 23

М. П. Мурашову

Ширяевцу А. В., 30 марта 1917

А. В. ШИРЯЕВЦУ*

30 марта 1917 г. Петроград

Рукой С. А. Есенина:

Христос Воскресе! дорогой наш брат Александр.

Кланяются тебе совместно любящие тебя Есенин, Клюев, Клычков и Пимен Карпов.*

Рукой Н. А. Клюева:

Христос Воскресе, дорогая Запевка.* Целую тебя в сахарны уста и кланяюсь низко. Н. Клюев.

Рукой С. А. Есенина:

С красным звоном,* дорогой баюн Жигулей и Волги. Цвети крепче.

Сергей Есенин.

Рукой П. И. Карпова:

Пимен Карпов — привет!

На обороте: Ташкент

[Туркестан]

Новая, 56

Александру Абрамову

Ширяевцу А. В., конец мая — начало июня 1917

А. В. ШИРЯЕВЦУ*

Конец мая — начало июня 1917 г. Петроград

Дорогой Шура, очень хотел приехать к тебе* под твое бирюзовое небо,* но за неимением времени и покачнувшегося здоровья пришлось отложить.

Очень мне надо с тобой обо многом переговорить или списаться. Сейчас я уезжаю домой, а оттуда напишу тебе обстоятельно.* Но впредь ты меня предупреди, получишь ли ты эту открытку* Твой Сергей.

Кузьминское п. отд.

Село Константиново

Рязанск. губ. и уез.

С. Есенину

На обороте: Ташкент

Новая 56

Александру Васильевичу

Абрамову

Ширяевцу А. В., 24 июня 1917

А. В. ШИРЯЕВЦУ*

24 июня 1917 г. Константиново

1917. Июнь 24. Хе-хе-хо, что ж я скажу тебе, мой друг, когда на языке моем все слова пропали,* как теперешние рубли.* Были и не были. Вблизи мы всегда что-нибудь, но уж обязательно сыщем нехорошее, а вдали все одинаково походит на прошедшее, а что прошло, то будет мило, еще сто лет назад сказал Пушкин.*

Бог с ними, этими питерскими литераторами, ругаются они, лгут друг на друга, но все-таки они* люди, и очень недурные внутри себя люди, а потому так и развинчены.* Об отношениях их к нам судить нечего, они совсем с нами разные, и мне кажется, что сидят гораздо мельче нашей крестьянской купницы.* Мы ведь скифы, приявшие глазами Андрея Рублева* Византию* и писания Козьмы Индикоплова с поверием наших бабок, что земля на трех китах стоит,* а они все романцы, брат, все западники,* им нужна Америка, а нам в Жигулях песня да костер Стеньки Разина.*

Тут о «нравится» говорить не приходится,* а приходится натягивать свои подлинней голенища да забродить в их пруд поглубже и мутить, мутить до тех пор, пока они, как рыбы, не высунут свои носы и не разглядят тебя, что это «Ты». Им все нравится подстриженное, ровное и чистое, а тут вот возьмешь им да кинешь с плеч свою вихрастую голову, и боже мой, как их легко взбаламутить.

Конечно, не будь этой игры, весь успех нашего народнического движенья был бы скучен, и мы, пожалуй, легко бы сошлись с ними. Сидели бы за их столом рядом, толковали бы, жаловались на что-нибудь, а какой-нибудь эго-мережковский приподымал бы свою многозначительную перстницу и говорил: гениальный вы человек, Серг. Ал. или Ал. Вас., стихи ваши изумительны, а образы, какая образность, а потом бы тут же съехал на университет, посоветовал бы попасть туда и довольный тем, что все-таки в жизни у него несколько градусов больше при универс<итетской> закваске, приподнялся бы вежливо встречу жене* и добавил: «Смотри, милочка, это поэт из низов…» А она бы расширила глазки и, сузив губки, пропела: «Ах, это вы самый, удивительно, я так много слышала, садитесь». И почла бы удивляться, почла бы расспрашивать, а я бы ей, может быть, начал отвечать и говорить, что корову доят двумя пальцами, когда курица несет яйцо, ей очень трудно, и т. д. и т. д.

Да, брат, сближение наше с ними невозможно. Ведь даже самый лучший из них, Белинский, говоря о Кольцове, писал «мы», «самоучка», «низший слой» и др.,* а эти еще дурее.

Но есть, брат, среди них один человек, перед которым я не лгал, не выдумывал себя и не подкладывал, как всем другим, это Разумник Иванов. Натура его глубокая и твердая, мыслью он прожжен,* и вот у него-то я сам, сам Сергей Есенин, и отдыхаю, и вижу себя, и зажигаюсь об себя.

На остальных же просто смотреть не хочется, с ними нужно не сближаться, а обтесывать, как какую-нибудь плоскую доску, и выводить на ней узоры, какие тебе хочется. Таков и Блок, таков Городецкий, и все и весь их легион.*

Бывают, конечно, сомнения и укоры в себе, что к чему и зачем все это, но как только взглянешь и увидишь кого-нибудь из них, так сейчас же оно, это самое-то, и всплывает. Люботно́* уж больно потешиться над ними, а особенно когда они твою блесну на лету хватают, несмотря на звон ее железный. Так вот их и выдергиваешь, как лещей или шелесперов.*

Я очень и очень был недоволен твоим приездом туда.* Особенно твоими говореньями с Городецким. История с Блоком мне была передана Миролюбовым с большим возмущением,* но ты должен был ее так не оставлять* и душой своей не раскошеливаться перед* ними.* Хватит ли у них места вместить нас? Ведь они одним хвостом подавятся, а ты все это делал.

В следующий раз мы тебя поучим наглядно, как быть с ними, а пока скажу тебе об издательствах: Аверьянов сейчас купил за 2 ½ тыс. у Клюева полн<ое> соб<рание>* (выш<едшие> кн<иги>) и сел на них. Дела у него плохи, и издатель он шельмоватый. «Страда» — это просто случайные сборники под редакц<ией> Ясинского,* а остальные журналы почти наполовину закрыты.

Мой план: обязательно этой осенью сделать несколько вечеров,* а потом я выпускаю книгу в одном издат<ельстве>* с платой по процентам и выпущу сборник «пятерых» — тебя, меня, Ганина, Клюева и Клычкова.* (О Клычкове поговорим еще,* он очень и близок нам, и далек по своим воззрениям.) Но все это выяснится совсем там, в сентябре. Стихи посылай в «Скифы», нов<ый> сборн<ик>, и «Заветы»* на имя Разумника Васильевича Иванова, Царское Село, Колпинская, 20. Это не редакция там, а его квартира. Ему посылать лучше, он тебя знает, и я ему о тебе говорил. А пока всего тебе доброго. Твой Сергей. Константиново.

Мурашеву М. П., 21 ноября 1917

М. П. МУРАШЕВУ*

21 ноября 1917 г. Петроград

Дорогой Миша! Посылаю тебе билет, но извини, что не мог зайти сам к тебе. Занят по горло,* а телефон твой не работает. Любящий тебя Сергей.

Мурашеву М. П., ноябрь — декабрь 1917

М. П. МУРАШЕВУ*

Ноябрь (?) — декабрь (?) 1917 г. Петроград

Дорогой Миша. Заглядывал к тебе Есенин и скорбно повернул обратно.

—— Дело в том, что Чернявскому очень нужна его рукопись.* У него недавно умер в семье старший брат.* Сейчас ему нужны деньги, и он хочет статью эту напечатать. Сергей. 225-31.* Скоро зайду.

Ширяевцу А. В., 16 декабря 1917

А. В. ШИРЯЕВЦУ*

16 декабря 1917 г. Петроград

Дорогой мой Шура! Прости, пожалуйста, за молчание. Всё дела житейские мучают, а как освободишься, так и липнешь к памяти о друзьях, как к меду.

Сейчас сидит у меня П. Орешин.* Кланяется тебе и просит стихов для одного сборника,* а главное, что я хочу сказать тебе, это то, что собери все свои стихи и пошли Разумнику. Он издаст твою книгу. Об условиях я уже сговорился, и ты получишь за 80 стр. не менее 700 рублей. Это, родной, не слова, поэтому я поторопил бы тебя.*

Скоро выходит наш сборник «Поэты революции»,* где есть несколько и твоих стихов.* Гонорар получишь по выходе.*

Пиши, родной, мне, не забывай. Ведь издалека тебе очень много надо, а я кой в чем пригожусь. Твой Сергей. Литейный, 33, кв. 11.*

Стихов! Ради Бога, Разумнику стихов.* Вывери* «Запевку»* и всё, что можешь.

На обороте: Ташкент Туркестанской обл. Новая ул. 56 Александру Васильевичу Абрамову (Ширяевцу)

Иванову-Разумнику, конец декабря 1917

ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ*

Конец декабря 1917 г. Петроград

Дорогой Разумник Васильевич!

Уж очень мне понравилась, с прибавлением не, клюевская «Песнь Солнценосца» и хвалебные оды ей* с бездарной «Красной песней».*

Штемпель Ваш «первый глубинный народный поэт», который Вы приложили к Клюеву* из достижений его «Песнь Солнценосца», обязывает меня не появляться в третьих «Скифах».* Ибо то, что вы сочли с Андреем Белым за верх совершенства, я счел только за мышиный писк.

Это я если не такими, то похожими словами уже говорил Вам когда-то при Арсении Авраамове.*

Клюев,* за исключением «Избяных песен», которые я ценю и признаю,* за последнее время сделался моим врагом.* Я больше знаю его, чем Вы, и знаю, что заставило написать его «прекраснейшему»* и «белый свет Сережа, с Китоврасом схожий».*

То единство, которое Вы находите в нас, только кажущееся.

«Я яровчатый стих»*

и

«Приложитесь ко мне, братья»* противно моему нутру,* которое хочет выплеснуться из тела и прокусить чрево небу,* чтоб сдвинуть не только государя с Николая на овин, а.*…

Но об этом говорить не принято, и я оставлю это для «лицезрения в печати», кажется, Андрей Белый ждет уже.*..

В моем посвящении Клюеву я назвал его середним братом* из чисел 109, 34 и 22.* Значение среднего в «Коньке-горбунке»,* да и во всех почти русских сказках —

«так и сяк».*

Поэтому я и сказал: «Он весь в резьбе молвы», — то есть в пересказе сказанных. Только изограф, но не открыватель.*

А я «сшибаю камнем месяц»,* и черт с ним, с Серафимом Саровским, с которым он так носится,* если, кроме себя и камня в колодце небес, он ничего не отражает.

Говорю Вам это не из ущемления «первенством» Солнценосца и моим «созвучно вторит»,* а из истинной обиды за Слово, которое не золотится, а проклевывается из сердца самого себя птенцом.*..

И «Преображение» мое, посвященное Вам, поэтому будет напечатано в другом месте.* Любящий Вас Сергей Есенин.

На конверте: Заказное

Царское Село

Колпинская ул. д. 2*

Разумнику Васильевичу

Иванову

Податель: Петроград Литейный

33 кв. 11. Сергей Есенин.

Белому А., до 9 марта 1918

А. БЕЛОМУ*

До 9 марта 1918 г. Петроград

Дорогой* Борис Николаевич!* Направляю к Вам жаждущего услышать Вас человека Петра Авдеевича Кузько,* примите и обогрейте его.

Любящий Вас Сергей Есенин.

Столице Л. Н., до 9 марта 1918

Л. Н. СТОЛИЦЕ*

До 9 марта 1918 г. Петроград

Дорогая Любовь Никитична! Верный Вам в своих дружеских чувствах и всегда вспоминающий Вас, посылаю к Вам своего хорошего знакомого Петра Авдеевича Кузько.*

Примите его и обогрейте Вашим приветом. Ему ничего не нужно, кроме лишь знакомства с Вами, и поэтому я был бы рад, если бы он нашел к себе отклик в Вас.

Человек он содержательный в себе, немного пишет,* и общение с Вами кой в чем (чисто духовном) избавило бы его от одиночества, в которое он заброшен по судьбе России. Любящий Вас Сергей Есенин. 1918. Петроград.

Иванову-Разумнику, 30 сентября 1918

ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ*

30 сентября 1918 г. Москва

Дорогой Разумник Васильевич!

Мне передали, что где-то можно издать в Петербурге мою книгу. Будьте добры, напишите, что это за издательство и на каких условиях. (Если Вас это не затруднит.) Деньги бы были мне весьма кстати.* Сейчас я в Москве. Приехал в надежде увидеть Вас, а Вы (я уже с июня слышу) все едете.*

Приезжайте, Разумник Васильевич! За такую революцию снабдим Вас хлебом.

Кстати, если нужно будет приехать в Петроград относительно сговоров по изданию, то я приеду.* На несколько дней. Кланяйтесь Клюеву.* Я ему посылал телеграмму,* а он не ответил.

Любящий Вас Сергей Есенин.

Москва, Б. Строченовский, д. 24, кв. 6.

На конверте: Заказное

Петроград Лиговка 44

ком. № 300-301

«Наш путь»

Разумнику Васильевичу Иванову

Очень нужно

———————

Москва, Б. Строченовский 24

С. Есенин

Белому А., конец сентября 1918

А. БЕЛОМУ*

Конец сентября 1918 г. Москва

Дорогой Борис Николаевич, какая превратность: хотел Вас очень сегодня видеть и не могу. Лежу совсем расслабленный в постели.*

Черкните мне* (если не повезло мне в сей раз), когда Вы будете свободны еще.

Любящий Вас С. Есенин.

Адрес: Скатертный пер., д. 20.*

Лидии Ивановне Кашиной* для С. Е.

Повицкому Л. И., 1918-1919

Л. И. ПОВИЦКОМУ*

Конец 1918 — начало 1919 гг. Москва

Мечтам и годам нет возврата, Не обновлю души моей.*

Новое стих<отворение> С. Есенина

Да простит меня благородный Синьор за мое неблагородное свинство. Дело, конечно, обстоит серьезней вины, но Вы сами знаете, что предисловие…

Ах, уж эти мне предисловия: Меньшов изводит меня ими часа по крайней мере по три.*

Итак, дорогой Лев Осипови́ч, кланяюсь Вам и желаю всего хорошего. В собственности что это такое кланяюсь? Знаете ли Вы, милостивый Государь, что оно значит? Да, да, я знаю, что Вы этого не знаете,* и потому спрашиваю Вас, чтоб иметь возможность пояснить его всему миру.

Кланяюсь родилось в далеких песках ассирийских равнин. Зима у нас в этот год стоит довольно лютая. Я, собственно, ей ничего и не сказал, а она пошла и давай меня. Если бы Вы умели слушать внимательней, я рассказал бы всю историю Вам подробно. Ах, никто, никто не знает и до сих пор, отчего поет петух в полночь. Сарра спа́ла под телегою.* Утомилась, долго бегая, Моя ворохи пелёнок, Слышит кто-то, как цыплёнок, Тонко, жалобно пищить: пить! пить — Прислонивши локоток, Видит, в небе без порток Скачет, пляшет мил Дружок.* Аминь. Сергей Есенин.

Повицкому Л. И., не ранее января 1919

Л. И. ПОВИЦКОМУ*

Не ранее января 1919 г. Москва

Милый ЛЕВ

Осиповичъ

!

Как Вы пожиВАЕтЕ?

Али

Мы ГАли

ВАмъ

А

ли

ЭНТАкАя

На семой верстѣ

мотАли

перЕЭН

ТАкая

кому повѣм*

печАль* мо*

ю*

льк

Ско о

рАз я зАРЕКАлся

п —

о той улиц ходи

Ѣ ТЬ

я живу НИЧАВО*

Больно мижду прочим

Уж чижАло

думАю КОНЧАТЬ*

Въ этой низенькой*

свѢТЕлкѣ*

тучи* пряли*

л КАВАДАК

ѣ р

ЖиТЬ не могу!*

хочу ЗастрѣлицА*

лицА — За* стрЕ*

В

+ реВОль* —

ВЕрА* убѣЖАл на

улицУ*

лицу НА!

Такъ прыгаетъ по коричневой*

скрипкѣ

Вдруг лопнувшАя струНА.*

Гостин. ЕВРОПА* 66.

С. ЕСЕНИН

Факсимиле письма

Райх З. Н., 18 июня 1919

З. Н. РАЙХ*

18 июня 1919 г. Москва

Зина! Я послал тебе вчера 2000 руб. Как получишь, приезжай в Москву.* Сергей Есенин.

Типография заработала.* Денег у меня пока для тебя 10000 руб.

На конверте: Орел.

Кромская 58*

кв. Данцигер*

Зинаиде Николаевне

Есениной

Львову-Рогачевскому В. Л., первая половина 1919

В. Л. ЛЬВОВУ-РОГАЧЕВСКОМУ*

Первая половина 1919 г. Москва

Дорогой Василий Львович! Я очень жалею, что Вы все время не могли меня застать, я звонил Вам,* но телефон у Вас или занят, или нет никого.

Вопрос моего выступления, по-моему, для Вас должен быть ясен с прошлого года.* Туда, где вечера проходят с Вашим выступлением, я всегда готов с радостью.*

Насколько я понял, ближайший (четверговый) вечер будет в «Элите»*; я буду там в 7 ½ ч. веч<ера>, и договоримся окончательно.

Любящий Вас С. Есенин.

Кожебаткину А. М., не ранее 11 августа 1919

А. М. КОЖЕБАТКИНУ*

Не ранее 11 августа 1919 г. Москва

Александр Мелентьевич.*

Заходили к Вам Есенин и Мариенгоф. Взяли «Песнослов»* и удалились.

С извинением и приветом.

Есенин

Мариенгоф.

Ширяевцу А. В., август-сентябрь 1919

А. В. ШИРЯЕВЦУ*

Август (?) — сентябрь (?) 1919 г. Москва

Милый Шура! Будь добр, помоги устроиться и приюти ночевать моих хороших знакомых.* Они расскажут тебе обо всем, о чем не имею времени передать тебе письменно.

Во многом они пригодятся тебе сами. Если вздумаешь выбираться из Ташкента, то с ними тебе будет легче. Жизни нашей ты можешь не пугаться. Заработать мы тебе поможем всегда.

На днях сдаю в набор твою книгу,* в ней хоть всего около 48 стр., но тыс<яч> 7 ты за нее получишь.

Деньги переведу, как только будут принимать по телеграфу.

Очень хотелось бы написать тебе много-много, но совершенно нет времени.

Прости, родной.

Любящий т<ебя> Сер<гей> Есенин.

На конверте: А. Ширяевцу

———

С. А. Есенин

Эйгес Е. Р., осень 1919

Е. Р. ЭЙГЕС*

Осень 1919 г. Москва

Как и нужно было ждать, вчера я муку тебе не принес.

Сегодня утром тащили чемодан к тебе с Мариенгофом и ругались на чем свет стоит.

Мука в белье, завернута в какую-то салфетку, которая чище белья и служит муке предохранен<ием>. Белье отдай прачке.

Расти большая.*

Твой С. Есенин.

Лившиц Е. И., 8 июня 1920

Е. И. ЛИВШИЦ*

8 июня 1920 г. Москва

Милая, милая Женя! Сердечно Вам благодарен за письмо,* которое меня очень тронуло. Мне казалось, что этот маленький харьковский эпизод* уже вылетел из Вашей головы.

В Москве я сейчас крайне чувствую себя одиноко. Мариенгоф по приезде моем из Рязани* уехал в Пензу и пока еще не возвращался. Приглашают меня ехать в Ташкент,* чтоб отдохнуть хоть немного, да не знаю, как выберусь, ведь я куда, куда только не собирался и с Вами даже уславливался встретиться в Крыму… Дело в том, как я управлюсь с моим издательством.* Я думал, уже все кончил с ним, но вдруг пришлось печатать спешно еще пять книг,* на это нужно время, и вот я осужден бродить пока здесь по московским нудным бульварам из типографии в типографию и опять в типографию.

Дома мне, несмотря на то, что я не был там 3 года,* очень не понравилось, причин очень много, но о них в письмах теперь говорить неудобно.

Ну, как Вы живете? Что делаете? Сидите ли с Фридой на тарантасе и с кем?* Фриде мой нижайший, нижайший поклон. Мы часто вас всех вспоминаем с Сахаровым, когда бродим ночами по нашим пустынным переулкам. Он даже собирается писать Лизе.*

Конечно, всего, что хотелось бы сказать Вам, не скажешь в письме, милая Женя! Все-таки лучше, когда видишь человека, лучше говорить с ним устами, глазами и вообще всем существом, чем выводить эти ограничивающие буквы.

Желаю Вам всего-всего хорошего. Вырасти большой, выйти замуж и всего-всего, чего Вы хотите.

С. Есенин.

На конверте: Харьков

Рыбная 15

кв. Лурье

для Евгении Лившиц

Москва. С. А. Есенин.

Ширяевцу А. В., 26 июня 1920

А. В. ШИРЯЕВЦУ*

26 июня 1920 г. Москва

Милый Шура! Извини, голубчик, что так редко тебе пишу, дела, дорогой мой, ненужные и бесполезные дела съели меня с головы до ног. Рад бы вырваться хоть к черту на кулички от них и не могу.

«Золотой грудок» твой пока еще не вышел, и думаю, что раньше осени не выйдет.* Уж очень трудно стало у нас с книжным делом в Москве. Почти ни* одной типографии не дают для нас, несоветских,* а если и дают, то опять не обходится без скандала. Заедают нас, брат, заедают.* Конечно, пока зубы остры, это все еще выносимо, но все-таки жаль сил и времени, которые уходят на это.

Живу, дорогой, — не живу, а маюсь. Только и думаешь о проклятом рубле. Пишу очень мало. С старыми товарищами не имею почти ничего, с Клюевым разошелся,* Клычков уехал,* а Орешин глядит как-то все исподлобья, словно съесть хочет.*

Сейчас он в Саратове, пишет плохие коммунистические стихи* и со всеми ругается. Я очень его любил,* часто старался его приблизить себе, но ему все казалось, что я отрезаю ему голову, так у нас ничего и не вышло, а сейчас он, вероятно, думает обо мне еще хуже.

А Клюев, дорогой мой, — Бестия. Хитрый, как лисица, и все это, знаешь, так: под себя, под себя. Слава Богу, что бодливой корове рога не даются. Поползновения-то он в себе таит большие, а силенки-то мало. Очень похож на свои стихи, такой же корявый, неряшливый, простой по виду, а внутри черт.

Клычков же, наоборот, сама простота, чистота и мягкость, только чересчур уж от него пахнет физической нечистоплотностью. Я люблю его очень и ценю как поэта выше Орешина. Во многом он лучше и Клюева, но, конечно, не в целом. Где он теперь, не знаю.

Ты, по рассказам, мне очень нравишься,* большой, говорят, неповоротливый и с смешными дырами о мнимой болезненности.* Стихи твои мне нравятся тоже, только, говорят, ты правишь их по указаниям* жен туркестанских инженеров.* За это, брат, знаешь, мативируют. И какой черт ты доверяешься вообще разным с· · ·?

Пишешь ты очень много зрящего. Особенно не нравятся мне твои стихи о востоке.* Разве ты настолько уж осартился* или мало чувствуешь в себе притока своих родных почвенных сил?

Потом брось ты петь эту стилизационную клюевскую Русь с ее несуществующим Китежем и глупыми старухами,* не такие мы, как это все выходит у тебя в стихах. Жизнь, настоящая жизнь нашей Руси куда лучше застывшего рисунка старообрядчества. Все это, брат, было, вошло в гроб, так что же нюхать эти гнилые колодовые останки?* Пусть уж нюхает Клюев, ему это к лицу, потому что от него самого попахивает, а тебе нет.

Посылаю тебе «Трерядницу»,* буду очень рад, если ты как-нибудь сообщишь о своем впечатлении.

Твой С. Есенин. 1920, июнь 26.

В октябре я с Колобовым буду в Ташкенте,* я собирался с ним ехать этим постом, но <он> поехал в Казань,* хотел вернуться и обманул меня.

Сахарову А. М., июль 1920

А. М. САХАРОВУ*

Июль 1920 г. Ростов-на-Дону

Милый, милый Сакша*! Сидим на яйцах в Ростове и все никак ничего не можем вывести.* Вдалеке Сочи, Екатеринодар, Туапсе, а здесь почти то же, что и у нас….В краю родном Пахнет сеном и гавном.* Очень и очень маленькая разница, особливо ежели насчет выпить, одно утешенье, что на Кавказе, говорят, куда лучше! Все время жалеем, что ты не с нами, но успокаиваем себя тем, что осенью облобызаемся и напихаем твой рот мукой и сладостями. Это обязательство у нас даже вывешено в вагоне:

«Помним Сакшу!» Милый Сакша, просим тебя до самого пупа, сделай, голубчик, все, что возможно, с книгами.* С деньгами попроси устроить Шершеневича, он парень ходовой в этом отношении.*

Да, еще есть к тебе особливая просьба. Ежели на горизонте появится моя жена Зинаида Николаевна, то устрой ей как-нибудь через себя или Кожебаткина тыс<яч> 30 или 40.* Она, вероятно, очень нуждается, а я не знаю ее адреса. С Кавказа она, кажется, уже уехала, и встретить я ее уже не смогу. Ну, живи, милый, лопай, толстей мордой и жопой. Мы полны тобой с утра до вечера. Будь же и ты к нам таким, каким был при нашем присутствии. Если можно, черкни что-нибудь о себе, о магазине и о прочем нам близком.*

Адрес: Сочи, высший совет народн<ого> хозяйства. Трамот.* Окружн<ому> уполн<омоченному> Колобову для Есенина.

Лившиц Е. И., 11 августа 1920

Е. И. ЛИВШИЦ*

11 августа 1920 г. Минеральные Воды

Милая, милая Женя! Ради Бога не подумайте, что мне что-нибудь от Вас нужно, я сам не знаю, почему это я стал вдруг Вам учащенно напоминать о себе, конечно, разные бывают болезни, но все они проходят. Думаю, что пройдет и это.

Сегодня утром мы из Кисловодска выехали в Баку, и, глядя из окна вагона на эти кавказские пейзажи, внутри сделалось как-то тесно и неловко. Я здесь второй раз в этих местах* и абсолютно не понимаю, чем поразили они тех, которые создали в нас образы Терека, Казбека, Дарьяла* и вс<его> проч<его>. Признаться, в Рязанской губ. я Кавказом был больше богат, чем здесь. Сейчас у меня зародилась мысль о вредности путешествий для меня. Я не знаю, что было бы со мной, если б случайно мне пришлось объездить весь земной шар? Конечно, если не пистолет юнкера Шмидта,* то, во всяком случае, что-нибудь разрушающее чувство земного диапазона. Уж до того на этой планете тесно и скучно. Конечно, есть прыжки для живого, вроде перехода от коня к поезду, но все это только ускорение или выпукление. По намекам это известно все гораздо раньше и богаче. Трогает меня в этом только грусть за уходящее милое родное звериное и незыблемая сила мертвого механического.

Вот Вам наглядный случай из этого. Ехали мы от Тихорецкой на Пятигорск, вдруг слышим крики, выглядываем в окно, и что же? Видим, за паровозом что есть силы скачет маленький жеребенок. Так скачет, что нам сразу стало ясно, что он почему-то вздумал обогнать его. Бежал он очень долго, но под конец стал уставать, и на какой-то станции его поймали. Эпизод для кого-нибудь незначительный, а для меня он говорит очень много. Конь стальной победил коня живого.* И этот маленький жеребенок был для меня наглядным дорогим вымирающим образом деревни* и ликом Махно.* Она и он в революции нашей страшно походят на этого жеребенка, тягательством живой силы с железной.

Простите, милая, еще раз за то, что беспокою Вас. Мне очень грустно сейчас, что история переживает тяжелую эпоху умерщвления личности как живого. Ведь идет совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определенный и нарочитый,* как какой-нибудь остров Елены, без славы и без мечтаний.* Тесно в нем живому, тесно строящему мост в мир невидимый, ибо рубят и взрывают эти мосты из-под ног грядущих поколений. Конечно, кому откроется, тот увидит тогда эти покрытые уже плесенью мосты, но всегда ведь бывает жаль, что если выстроен дом, а в нем не живут, челнок выдолблен, а в нем не плавают.

Вы плавающая и идущая,* Женя! Поэтому-то меня и тянет с словами к Вам.

Растите такой, какой я Вас видел и слышал, слушайтесь Фриду, и благо Вам будет, ибо в Фриде доброе живет сознательно, поэтому она такая милая и такая хорошая будет даже в чем-нибудь дурном.

Люб<ящий> Вас С. Есенин.

Иванову-Разумнику, 4 декабря 1920

ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ*

4 декабря 1920 г. Москва

Декабря 4. 1920.

Дорогой Разумник Васильевич!

Простите, ради Бога, за то, что не смог Вам ответить на Ваше письмо и открытку.* Так все неожиданно и глупо вышло.

Я уже собирался к 25 окт. выехать,* и вдруг пришлось вместо Петербурга очутиться в тюрьме ВЧК.*

Это меня как-то огорошило, оскорбило, и мне долго пришлось выветриваться.

Мне очень и очень хотелось бы Вас увидеть, услышать и самому сказать о себе. Уж очень многое накопилось за эти 2 ½ г., в которые мы с Вами не виделись. Я очень много раз порывался писать Вам, но наше безалаберное российское житие, похожее на постоялый двор, каждый раз выбивало перо из рук. Я удивляюсь, как еще я мог написать столько стихов и поэм за это время.

Конечно, переструение внутреннее было велико. Я благодарен всему, что вытянуло мое нутро, положило в формы и дало ему язык. Но я потерял зато все то, что радовало меня раньше от моего здоровья. Я стал гнилее. Вероятно, кой-что по этому поводу Вы уже слышали.*

Ну, а что с Клюевым?

Он с год тому назад прислал мне весьма хитрое письмо, думая, что мне, как и было, 18 лет, я на него ему не ответил,* и с тех пор о нем ничего не слышу. Стихи его за это время* на меня впечатление производили довольно неприятное. Уж очень он, Разумник Васильевич, слаб в форме и как-то расти не хочет. А то, что ему кажется формой, ни больше ни меньше как манера, и порой довольно утомительная.

Но все же я хотел бы увидеть его. Мне глубоко интересно, какой ощупью вот теперь он пойдет?

Всего Вам, Разумник Васильевич, всего хорошего. Я очень и очень часто вспоминаю Вас. Жаль только, что не видимся, но авось как-нибудь вырвусь.

Привет Варваре Николаевне, Вашим детям* и Ремизовым.

Жму Вашу руку.

С. Есенин.

Если урвете минутку, то черкните,* а я Вам постараюсь выслать «Сорокоуст» и «Исповедь хулигана».*

На конверте: Детское село

Колпинская 20

Разумнику Васильевичу

Иванову С. А. Есенин

Ивневу Р., 1920-1925

Р. ИВНЕВУ*

Конец 1920 г. — 1925 г. Москва

Милый Рюрик. Сидит у меня тут один хер- увимчик совершенно в твоем вкусе.* Приезжай побалакать.

Твой С. Есенин.

Балухатому С. Д., 22 января 1921

С. Д. БАЛУХАТОМУ*

22 января 1921 г. Москва

Уважаемый Сергей Дмитриевич! В ответ на Ваше письмо* спешу сообщить Вам, что мы готовы издать все Ваши работы,* касающиеся образной поэтики.

Условия оплаты и срок издания мы сообщим Вам, как только Вы пришлете матерьал, но приблизительно оплата в нашем Изд<ательст>ве равняется в три раза увеличенной советск<ой> ставке. Причем половина выплачивается, как только книга сдается в набор, а остальное после выхода.

С приветом к Вам Сергей Есенин.

Б<ольшая> Никитская, 15, Магаз<ин> худ<ожников> слова.*

Головачеву С. Д., март 1921

С. Д. ГОЛОВАЧЕВУ*

Март 1921 г. Москва

Милый Сережа! Я совсем расхворался и потому в магазине* быть не могу.

Мне очень и очень нужны деньги, будьте добры подательнице сей записки* дать 150 000 р. (сто пятьдесят тыс. р.).

Привет Дав<иду> Сам<ойловичу>.

Ваш С. Есенин.

1921, март.

Сахарову А. М., апрель 1921

А. М. САХАРОВУ*

Апрель 1921 г. Москва

Милый Сакша! Привет тебе и целование. Друг мой любезный, сделай все, что возможно, с моей книгой, только по другому плану. Издай только стихи, а поэмы выкинь. Потому что они выходят на днях здесь. Озаглавь «Ржан<ые> кони», книга первая.* Я еду в Ташкент, в мае вернусь,* что тебе нужно, накажи. Я привезу. Любящий тебя С. Есенин.

На обороте: Александру Михайловичу

Сахарову

Астория

Мариенгофу А. Б., апрель-май 1921

А. Б. МАРИЕНГОФУ*

Конец апреля — начало мая 1921 г. Самара

Милый Толя! Привет тебе и целование. Сейчас сижу в вагоне и ровно третий день смотрю из окна на проклятую Самару и не пойму никак, действительно ли я ощущаю все это или читаю «Мертвые души» с «Ревизором». Гришка пьян и уверяет своего знакомого, что он написал «Юрия Милославского», что все политические тузы — его приятели, что у него всё курьеры, курьеры и курьеры.* Лёва* сидит хмурый и спрашивает меня чуть ли не по пяти раз в день о том, съел ли бы я сейчас тарелку борща малороссийского? Мне вспоминается сейчас твоя кислая морда, когда ты говорил о селедках. Если хочешь представить меня, то съешь кусочек и посмотри на себя в зеркало.

Еду я, конечно, ничего, не без настроения все-таки, даже рад, что плюнул на эту проклятую Москву. Я сейчас собираю себя и гляжу внутрь. Последнее происшествие* меня таки сильно ошеломило. Больше, конечно, так пить я уже не буду, а сегодня, например, даже совсем отказался, чтоб посмотреть на пьяного Гришку. Боже мой, какая это гадость, а я, вероятно, еще хуже бывал.

Климат здесь почему-то в этот год холоднее, чем у нас. Кой-где даже есть еще снег! — Так что голым я пока не хожу и сплю, покрываясь шубой. Провизии здесь, конечно, до того много, что я невольно спрашиваю в свою очередь Лёву:

— А ты, Лёва, ел бы сейчас колбасу?

Вот так сутки, другие, третьи, четвертые, пятые, шестые едем, едем, а оглянешься в окно, как заколдованное место — проклятая Самара.

Вагон, конечно, хороший, но все-таки жаль, что это не ровное и стоячее место. Бурливой голове трудно думается в такой тряске. За поездом у нас опять бежала лошадь (не жеребенок), но я теперь говорю: «Природа, ты подражаешь Есенину».*

Итак, мой друг, часто вспоминаем тебя, нашу милую Эмилию* и опять, ОПмТЬ,* возвращаемся к тому же:

— Как ты думаешь, Сережа, а что теперь кушает наш Ваня?*

В общем, поездка очень славная! Я и всегда говорил себе, что проехаться не мешает, особенно в такое время, когда масло в Москве 16–17, а здесь 25–30.

Это, во-первых, экономно, а во-вторых, но во-вторых, Ваня (слышу, Лёва за стеной посылает Гришку к священной матери), это на второе у нас полагается.

Итак, ты видишь, все это довольно весело и занимательно, так что мне без труда приходится ставить точку, чтоб поскорей отделаться от письма. О, я недаром говорил себе, что с Гришкой ездить очень весело.

Твой Сергун.

Привет Конёнкову, Сереже и Дав<иду> Самойл<овичу>.

P. S. Прошло еще 4 дня с тех пор, как я написал тебе письмо, а мы еще в Самаре.

Сегодня с тоски, то есть с радости, вышел на платформу, подхожу к стенной газете и зрю, как самарское лито кроет имажинистов.* Я даже не думал, что мы здесь в такой моде. От неожиданности у меня в руках даже палка выросла, но за это, мой друг, тебя надо бить по морде.

Еще через день*.

Был Балухатый,* рассказал очень много интересного. Он собирается в Петербург. Я просил его зайти к тебе. Приюти его, возьми рукописи и дай денег.*

С. Е.

Иванову-Разумнику, май 1921

ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ*

Май 1921 г. Ташкент

Дорогой Разумник Васильевич! Я послал Вам письмо, книги, еще письмо,* ждал от Вас хоть какого-нибудь ответа и не получил его, и мне кажется, что Вы, по-видимому, обиделись на что-то. Уж не за Клюева ли и мое мнение о нем? Не за Блока ли?*

Я очень много думал, Разумник Васильевич, за эти годы, очень много работал над собой, и то, что я говорю, у меня достаточно выстрадано.* Я даже Вам в том письме не все сказал, по-моему, Клюев совсем стал плохой поэт, так же как и Блок. Я не хочу этим Вам сказать, что они очень малы по своему внутреннему содержанию. Как раз нет. Блок, конечно, не гениальная фигура, а Клюев, как некогда пришибленный им,* не сумел отойти от его голландского романтизма.* Но все-таки они, конечно, значат много. Пусть Блок по недоразумению русский,* а Клюев поет Россию по книжным летописям и ложной ее зарисовки* всех приходимцев,* в этом они, конечно, кое-что сделали. Сделали до некоторой степени даже оригинально. Я не люблю их главным образом как мастеров в нашем языке.

Блок — поэт бесформенный, Клюев тоже.* У них нет почти никакой фигуральности нашего языка. У Клюева они очень мелкие («черница-темь сядет с пяльцами под окошко шить златны воздухи»,* «Зой ку-ку загозье, гомон с гремью шыргунцами вешает на сучья»,* «туча — ель, а солнце — белка с раззолоченным хвостом»* и т. д.). А Блок исключительно чувствует только простое слово по Гоголю, что «слово есть знак, которым человек человеку передает то, что им поймано в явлении внутреннем или внешнем».*

Дорогой Разумник Васильевич, 500, 600 корней — хозяйство очень бедное, а ответвления словесных образов — дело довольно скучное. Чтобы быть стихотворным мастером,* их нужно знать дьявольски. Ни Блок, ни Клюев этого не знают, так же как и вся братия многочисленных поэтов.*

Я очень много болел за эти годы, очень много изучал язык* и к ужасу своему увидел, что ни Пушкин, ни все мы, в том числе и я, не умели писать стихов.

Ведь стихи есть определенный вид словесной формы, где при лирическом, эпическом или изобретательном выявлении себя художник делает некоторое звуковое притяжение одного слова к другому, т<о> е<сть> слова входят в одну и ту же произносительную орбиту или более или менее близкую.

Но такие рифмы, какими переполнено все наше творчество: Достать — стать Пути — идти Голубица — скрыться Чайница — молчальница и т. д. и т. д. — ведь это же дикари только могут делать такие штуки. Положим, язык наш звучащих имеет всего 29 букв, а если разделить их на однородные типы, то и того меньше будет, но все же это не годится. Нужно, если не буквенно, то хоть по смысловому понятию, уметь отделять слова от одинаковости их значения.

Поэтическое ухо должно быть тем магнитом, котор<ый> соединяет в звуковой одноудар по звучанию слова разных образных смыслов. Только тогда это и имеет значение. Но ведь «пошла — нашла», «ножка — дорожка», «снится — синится» — это не рифмы.

Это грубейшая неграмотность, по которой сами же поэты не рифмуют «улетела — отлетела». Глагол с глаголом нельзя рифмовать уже по одному тому, что все глагольные окончания есть вид одинаковости словесного действия.* Но ведь и все почти существительные в языке есть глаголы. Что такое синица и откуда это слово взялось, как не от глагола синеется, голубица — голубеется и т. д.

Я не хочу этим развивать или доказывать перед Вами мою теорию поэтических напечатлений. Нет! Я единственно Вам хочу указать на то, что я на поэта, помимо его внутренних импульсов, имею особый взгляд, по которому отказался от всяких четких рифм и рифмую теперь слова только обрывочно, коряво, легкокасательно, но разносмысленно. Вроде: почва — ворочается,* куда — дал* и т. д. Так написан был отчасти «Октоих» и полностью «Кобыльи корабли».

Вот с этой, единственно только с этой точки зрения я писал Вам о Блоке и Клюеве во втором своем письме. Я, Разумник Васильевич, не особенный любитель в поэзии типов, которые нужны только беллетристам. Поэту нужно всегда раздвигать зрение над словом. Ведь если мы пишем на русском языке, то мы должны знать, что до наших образов двойного зрения*: «Головы моей желтый лист» «Солнце мерзнет, как лужа»* — были образы двойного чувствования.* «Мария зажги снега» и «заиграй овражки», «Авдотья подмочи порог» —* это образы календарного стиля, которые создал наш Великоросс из той двойной жизни, когда он переживал свои дни двояко, церковно и бытом.

Мария — это церковный день святой Марии, а «зажги снега» и «заиграй овражки» — бытовой день, день таянья снега, когда журчат ручьи в овраге. Но это понимают только немногие в России. Это близко только Андрею Белому.* Посмотрите, что пишет об этом Евг. Замятин в своей воробьиной скороговорке «Я боюсь»* № 1 «Дома искусств».

Вероятно, по внушению Алексея Михайловича он вместе с носом Чуковского, который ходит, заложив* ноздри в карман,* хвалит там Маяковского, лишенного всяческого чутья слова. У него ведь почти ни одной нет рифмы с русским лицом,* это помесь негра с малоросской (гипербола — теперь была,* лилась струя — Австрия*).

Передайте Евгению Ивановичу, что он не поэта, а «Барыбу увидеть изволили-с».*

Думаю, что во всем виноват тут Ремизов.

О, он хитрая бестия, этот Ремизов! Недаром у него, как у алжирского бея, под носом Вячеслав Шишка*!

Простите еще раз, Разумник Васильевич, если как-нибудь приношу Вам огорчение. Не люблю я скифов, не умеющих владеть луком и загадками их языка. Когда они посылали своим врагам птиц, мышей, лягушек и стрелы, Дарию нужен был целый синедрион толкователей.* Искусство должно быть в некоторой степени тоже таким. Я его хорошо изучил, обломал и потому так спокойно и радостно называю себя и моих товарищей «имажинистами». Помните, я Вам кой-что об этом говорил еще на Галерной, 40*? И даже в поэме «Сельский часослов» назвал это мое брожение «Израмистил».* Тогда мне казалось, что это мистическое изографство. Теперь я просто говорю, что это эпоха двойного зрения, оправданная двойным слухом моих отцов, создавших «Слово о полку Игореве» и такие строчки, как*: На оболони телегы скрыпать, Рцы лебеди распужени.*

Дело не в имажинизме, которое притянула к нам З. Венгерова в сборнике «Стрелец» 1915 г., а мы взяли да немного его изменили.* Дело в моем осознании, преображении мира посредством этих образов. Вспомните: Как яйцо, нам сбросит слово С проклевавшимся птенцом…*

Тогда это была тоска «Господи, отелись»,* желание той зари, которая задирает хвост коровой,* а теперь…*

Бениславской Г. А., 5 октября 1921

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

5 октября 1921 г. Москва

Милая Галя!

Я очень и очень бы хотел, чтоб Вы пришли сегодня* ко мне на Богословский к 11 часам.

Буду ждать Вас!

За д… Спасибо.*

Без*

С. Есенин.

1921. 5 окт.

На обороте или на конверте: Шереметьевский

д. 3, кв. X

Галине Артуровне

Бениславской

Мариенгофу А. Б. и др., 19 ноября 1921

А. Б. МАРИЕНГОФУ и Г. Р. КОЛОБОВУ*

19 ноября 1921 г. Москва

Ура! Варшава наша!*

Сегодня 19 ноября, пришло письмо от Лившица, три тысчи герм<анских> марок, 10 ф. сахару, 4 коробки* консервов и оттиск наших переведенных стихов на еврейский язык* с «Испов<едью> хулиг<ана>» и «Разочарованием».* Америка делает нам предложение через Ригу, Вена выпускает к пасхе сборник на немецком,* а Берлин в лице Верфеля бьет челом нашей гениальности.*

Ну что, сволочи?! Сукины дети?! Что, прохвосты?!

Я теперь после всего этого завожу себе пару кобелей и здороваться буду со всеми только хвостами или лапами моих приближенных.

Что там Персия? Какая Персия?* Это придумывают только молодожены такое сантиментальное путешествие. Это Вам не кондукторы из Батума, аВагоновожатые Мира!!!*

Ах, Клопиков,* Клопиков, как же это ты так обмазался своей кондукторшей? Что это? Как это? Неужели шведская кровь* настолько горячая, что ты даже без толкача напролет просиживаешь и пролеживаешь с ней ночи? Где ж девалась твоя былая ретивость? Поймали конягу! Обидно даже. Добро бы вервием каким, а то так, недоуздком паршивым. Ну да ладно! Все это простится тебе, если я скоро получу от тебя не менее ведра вина. Живу, Ваня, отвратно*. Дым все глаза сожрал, Дункан меня заездила до того, что я стал походить на изнасилованного.* А книгу всё печатают и печатают.* Особенного, конечно, кроме этих немного обманывающих вестей от Лившица, ничего нет. Итак, жду вина. С поцелуями Сергей и Кузя.*

Клюеву Н. А., декабрь 1921

Н. А. КЛЮЕВУ*

Декабрь 1921 г. Москва

1921. Декабрь.

Мир тебе, друг мой!* Прости, что не писал тебе эти годы, и то, что пишу так мало и сейчас. Душа моя устала и смущена от самого себя и происходящего. Нет тех знаков, которыми бы можно было передать все, чем мыслю и отчего болею. А о тебе я всегда помню, всегда во мне ты присутствуешь. Когда увидимся, будет легче и приятней выразить все это без письма.

Целую тебя и жму твою руку.*

Сергей Есенин.

Ройзману М. Д., 1921

М. Д. РОЙЗМАНУ*

1921 г. Москва

Милый Мотя!

Нам нужны были деньги. Мы забрали твой миллиард триста, а ты получи завтра.* На журнале сочтемся.* С. Есенин. Целуюкрепко.

Мариенгофу А. Б., февраль 1922

А. Б. МАРИЕНГОФУ*

Февраль 1922 г. Ростов-на-Дону

Милый Толя! Черт бы тебя побрал за то, что ты вляпал меня во всю эту историю.*

Во-первых, я в Ростове. Сижу у Нины и ругаюсь* на чем свет стоит. Вагон ваш, конечно, улетел.* Лёва достал купѐ, но в таких купѐ ездить все равно, что у турок на колу висеть, да притом я совершенно разуверился во всех ваших возможностях. Это всё за счет твоей молодости и его глупости. В четверг еду в Тифлис* и буду рад, если встречусь с Гришей, тогда конец этим мукам.

Ростов — дрянь невероятная, грязь, слякоть и этот «Сегёжа*», который торгуется со всеми из-за 2-х коп. С ним всюду со стыда горишь.

Привет Изадоре, Ирме и Илье Ильичу.

Я думаю, что у них воздух проветрился теперь, и они, вероятно, уже забыли нас. Ну, да с глаз долой и из сердца вон, плакать, конечно, не будем.

Передай Ваньке, чтоб он выкупил мое ружье* тут же, как получишь это письмо, а то оно может пропасть.

И дурак же ты, рыжий!

Да и я не умен, что послушался.

Проклятая Персия!

Сергей.

Иванову-Разумнику, 6 марта 1922

ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ*

6 марта 1922 г. Москва

1922, 6 март. Москва.

Дорогой Разумник Васильевич!

Очень и оченьобрадовался Вашему письму.*

От 9-12 февраля я был в Питере, так, случайно, без всякого предположения; искал Вас, но мне сказали, что Вы бываете только по пятницам (а я приехал как раз в 10 ч. вечера в пятницу), очень был огорчен тем, что даже и по телефону нельзя было поговорить.

Журналу Вашему или сборнику обрадовался тоже чрезвычайно.* Давно пора начать — уж очень мы все рассыпались, хочется опять немного потесней «в семью едину»,* потому что мне, например, до чертиков надоело вертеться с моей пустозвонной братией,* а Клюев засыхает совершенно в своей Баобабии.* Письма мне он пишет отчаянные.* Положение его там ужасно, он почти умирает с голоду.*

Я встормошил здесь всю публику, сделал для него, что мог, с пайком и послал 10 милл<ионов> руб. Кроме этого, послал еще 2 милл<иона> Клычков и 10 — Луначарский.*

Не знаю, какой леший заставляет его сидеть там? Или «ризы души своей» боится замарать* нашей житейской грязью? Но тогда ведь и нечего выть, отдай тогда тело собакам, а душа пусть уходит к Богу.

Чужда и смешна мне, Разумник Васильевич, сия мистика дешевого православия, и всегда-то она требует каких-то обязательно неумных и жестоких подвигов. Сей вытегорский подвижник хочет всё быть календарным святителем вместо поэта, поэтому-то у него так плохо все и выходит.

«Рим» его, несмотря на то, что Вы так тепло о нем отозвались,* на меня отчаянное впечатление произвел. Безвкусно и безграмотно до последней степени со стороны формы.* «Молитв молоко» и «сыр влюбленности» — да ведь это же его любимые Мариенгоф и Шершеневич со своими «бутербродами любви».*

Интересно только одно фигуральное сопоставление, но увы — как это по-клюевски старо́!…. Ну, да это ведь попрек для него очень небольшой, как Клюева. Сам знаю, в чем его сила и в чем правда.* Только бы вот выбить из него эту оптинскую дурь,* как из Белого — Штейнера,* тогда, я уверен, он записал бы еще лучше, чем «Избяные песни».* Еще раз говорю, что журналу Вашему рад несказанно. Очень уж опротивела эта беспозвоночная тварь со своим нахальным косноязычием. Дошли до того, что Ходасевич стал первоклассным поэтом.?.. Дальше уж идти некуда. Сам Белый его заметил* и, в Германию отъезжая, благословил.*

Нужно обязательно проветрить воздух. До того накурено у нас сейчас в литературе, что просто дышать нечем.

В Москве себя чувствую отвратительно. Безлюдье полное. Рогачевские и Сакулины* больше ценят линию поведения, чем искусство, и хоть они ко мне хорошо относятся, но одно осознание, что видишь перед собой алжирского бея с шишкой под носом,* заставляет горько смеяться и идти лучше в кабак от сих праведников. Нравы у них миргородские, того и гляди, вбежит свинья и какой-нибудь важный документ съест со стола души.*

А в других местах только и видишь бекеши со смушками.* Ни лица, ни ног, ни рук, ни глаз, одни только обычаи «хорошего тона». Поэзия там наравне с вином и блинами расценивается. Устал я от всего этого дьявольски! Хочется куда-нибудь уехать, да и уехать некуда.* Вероятно, после пожара всегда так бывает. С тоски перечитывал «Серебряного голубя».* Боже, до чего все-таки изумительная вещь. Ну разве все эти Ремизовы, Замятины и Толстые (Алекс.) создали что-нибудь подобное? Да им нужно подметки целовать Белому. Все они подмастерья перед ним. А какой язык, какие лирические отступления! Умереть можно. Вот только и есть одна Радость после Гоголя.

Живу я как-то по-бивуачному, без приюта и без пристанища, потому что домой стали ходить и беспокоить разные бездельники, вплоть до Рукавишникова.* Им, видите ли, приятно выпить со мной! Я не знаю даже, как и отделаться от такого головотяпства, а прожигать себя стало совестно и жалко.

Хочется опять заработать, ибо внутри назрела снова большая вещь.* Для журнала же Вашего я пришлю пока несколько стихотворений.* Об Арс<ении> Авраамове я слышал лишь одно, что он находится в Закавказьи, но где именно, никто точно сказать не может, потому что сегодня он в Темир-Хан-Шуре, а завтра его вдруг видят в Баку.*

Ну, всего Вам, Разумник Васильевич, лучшего.

Привет Варваре Николаевне и детям.* (Боже, они теперь у Вас ведь почти взрослые!)

Жму Вашу руку. С. Есенин.

На конверте: Заказное

Детское Село

Колпинская 20

Разумнику Васильевичу

Иванову

Москва, Б. Никитская 15

кнж. магазин художников слова

С. А. Есенин

Григорьеву С. Т., 6 марта 1922

С. Т. ГРИГОРЬЕВУ*

6 марта 1922 г. Москва

Дорогой Сергей Тимофеевич! Будьте добры, если сможете, то проведите еще 100 экз<емпляров> «Пугачова».* Я сейчас очень нездоров, и мне очень нужны деньги. Искренно уважающий Вас С. Есенин.

1922. 6 марта. М<осква>.

Есениной Е. А., 25 апреля 1922

Е. А. ЕСЕНИНОЙ*

25 апреля 1922 г. Москва

Катя! Оставляю тебе два конверта с деньгами. 20 милл<ионов> тебе и сто милл<ионов> передай отцу.

Пусть он едет домой и делает с ними, что хочет, большего я сделать ему не могу.

Тебе перед отъездом* оставлю еще.

Дня через 2–3-4 позвони мне. Около 2—½ я всегда дома. Целую. Сергей Есенин. 25 апр. 1922.

Кусикову А. Б., до 5 мая 1922

А. Б. КУСИКОВУ*

До 5 мая 1922 г. Москва

Сандро! Пятого мая выезжаю.* Сделай объявление в газетах о предстоящем нашем вечере на обоих языках.* Есенин.

Клюеву Н. А., 5 мая 1922

Н. А. КЛЮЕВУ*

5 мая 1922 г. Москва

Милый друг! Все, что было возможно, я устроил тебе и с деньгами,* и с посылкой от «Ара».* На днях вышлю еще 5 милл<ионов>.*

Недели через две я еду в Берлин, вернусь в июне или в июле, а может быть, и позднее.* Оттуда постараюсь также переслать тебе то, что причитается со «Скифов».* Разговоры об условиях беру на себя и если возьму у них твою книгу,* то не обижайся, ибо устрою ее куда выгодней их оплаты.

Письмо мое к тебе чисто деловое, без всяких лирических излияний, а потому прости, что пишу так мало и скупо.

Очень уж я устал, а последняя моя запойная болезнь совершенно меня сделала издерганным, так что даже и боюсь тебе даже писать, чтобы как-нибудь беспричинно не сделать больно.

В Москву я тебе до осени ехать не советую, ибо здесь пока все в периоде организации и пусто — хоть шаром покати.

Голод в центральных губ<ерниях> почти такой же, как и на севере. Семья моя разбрелась в таких условиях кто куда.

Перед отъездом я устрою тебе еще посылку.* Может, как-нибудь и провертишься. Уж очень ты стал действительно каким-то ребенком — если этой паршивой спекулянтской «Эпохе» за гроши свой «Рим» продал.* Раньше за тобой этого не водилось.

Вещь мне не понравилась.* Неуклюже и слащаво.

Ну, да ведь у каждого свой путь.*

От многих других стихов я в восторге.

Если тебе что нужно будет, пиши Клычкову, а ругать его брось,* потому что он тебя любит и сделает все, что нужно. Пото́м можешь писать на адрес моего магазина приятелю моему Головачеву,* Б. Никитская, 15, книжный магаз<ин> художн<иков> слова. Это на случай безденежья. Напишешь, и тебе вышлют из моего пая, потом когда-нибудь сочтемся. С этой стороны я тебе ведь тоже много обязан в первые свои дни.*

Из-за границы буду тебе писать на Разумника.*

Привет и целование.

С. Есенин.

На конверте: Заказное

Вытегра

Олонецкой губ.

Николаю Алексеевичу

Клюеву

——————

Москва. Б. Никитская

15. Книжный магазин

худ. слова. С. А. Есенин

Бениславской Г. А., 8 мая 1922

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

8 мая 1922 г. Москва

Милая Галя! Тысячу приветов Вам! Будьте добры, дайте т. Сахарову вариант шестой главы.* Любящий Вас С. Есенин. 1922, 8 мая.

Шнейдеру И. И., 21 июня 1922

И. И. ШНЕЙДЕРУ*

21 июня 1922 г. Висбаден

Висбаден. Июнь 21. 922.

Милый Илья Ильич! Привет Вам и целование.

Простите, что так долго не писал Вам, берлинская атмосфера меня издергала вконец. Сейчас от расшатанности нервов еле волочу ногу. Лечусь в Висбадене. Пить перестал и начинаю работать.*

Если бы Изадора не была сумасбродной и дала мне возможность где-нибудь присесть, я очень много бы заработал и денег. Пока получил только сто тысяч с лишним марок, между тем в перспективе около 400.* У Изадоры дела ужасны.* В Берлине адвокат дом ее продал и заплатил ей всего 90 тыс<яч> марок. Такая же история может получиться и в Париже. Имущество ее: библиотека и мебель расхищены, на деньги в банке наложен арест.

Сейчас туда она отправила спешно одного ей близкого человека. Знаменитый Поль Бонкур не только в чем-нибудь помог ей, но даже отказался дать подпись для визы в Париж.* Таковы ее дела… Она же как ни в чем не бывало скачет на автомобиле, то в Любек, то в Лейпциг, то во Франкфурт, то в Веймар. Я следую с молчаливой покорностью, потому что при каждом моем несогласии — истерика.

Германия? Об этом поговорим после, когда увидимся, но жизнь не здесь, а у нас. Здесь действительно медленный грустный закат, о котором говорит Шпенглер.* Пусть мы азиаты, пусть дурно пахнем, чешем, не стесняясь, у всех на виду седалищные щеки, но мы не воняем так трупно, как воняют внутри они. Никакой революции здесь быть не может. Все зашло в тупик. Спасет и перестроит их только нашествие таких варваров, как мы.

Нужен поход на Европу.* — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Однако серьезные мысли в этом письме мне сейчас не к лицу. Перехожу к делу. Ради Бога, отыщите мою сестру через магазин* (оставьте ей письмо) и устройте ей получить деньги, по этому чеку в «Ара*». Она, вероятно, очень нуждается. Чек для Ирмы только пробный. Когда мы узнаем, что вы получили его, тогда Изадора пошлет столько, сколько надо.

Если сестры моей нет в Москве, то напишите ей письмо и передайте Мариенгофу, пусть он отошлет его ей.

Кроме того, когда Вы поедете в Лондон,* Вы позовите ее к себе и запишите ее точный адрес, по которому можно было бы высылать ей деньги, без которых она погибнет.

Передайте мой привет и все чувства любви моей Мариенгофу. Я послал ему два письма,* на которые он почему-то мне не отвечает.

О берлинских друзьях я мог бы сообщить очень замечательное (особенно о некоторых доносах во французск<ую> полиц<ию>, чтоб я не попал в Париж).* Но все это после, сейчас жаль нервов.

Когда поедете, захватите с собой все книги мои и Мариенгофа и то, что обо мне писалось за это время.

Жму вашу руку.

До скорого свиданья. Любящий Вас Есенин.

Ирме мой нижайший привет. Изадора вышла за меня замуж второй раз* и теперь уже не Дункан-Есенина, а просто Есенина.

Литвинову М. М., 29 июня 1922

М. М. ЛИТВИНОВУ*

29 июня 1922 г. Дюссельдорф

Июнь 29 <19>22

Уважаемый т. Литвинов! Будьте добры, если можете, то сделайте так, чтоб мы выбрались из Германии и попали в Гаагу,* обещаю держать себя корректно и в публичных местах «Интернационал» не петь.* Уважающие Вас С. Есенин Isadora Duncan

Сахарову А. М., 1 июля 1922

А. М. САХАРОВУ*

1 июля 1922 г. Дюссельдорф

1 июля <19>22. Друг мой Саша! Привет тебе и тысячу поцелуев. Голубь милый, уезжая, я просил тебя помочь моим сестрам денежно, с этой просьбой обращаюсь к тебе и сейчас. Дай им сколько можешь, а я 3-го июля еду в Брюссель и вышлю тебе три посылки «Ара». Прошу тебя как единственного родного мне человека. Об Анатолии я сейчас не думаю, ему, вероятно, самому не сладко. Я даже уверен в этом.

Родные мои! Хорошие!…

Что сказать мне вам об этом ужаснейшем царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом?

Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет. Здесь жрут и пьют, и опять фокстрот. Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им пахнет. В страшной моде господин доллар, на искусство начхать — самое высшее музик-холл. Я даже книг не захотел издавать здесь, несмотря на дешевизну бумаги и переводов. Никому здесь это не нужно. Ну и ебал я их тоже с высокой лестницы. Если рынок книжный — Европа, а критик — Львов-Рогачевский, то глупо же ведь писать стихи им в угоду и по их вкусу. Здесь все выглажено, вылизано и причесано так же почти, как голова Мариенгофа. Птички какают с разрешения и сидят, где им позволено. Ну, куда же нам с такой непристойной поэзией?

Это, знаете ли, невежливо так же, как коммунизм. Порой мне хочется послать все это к ебенейшей матери и навострить лыжи обратно. Пусть мы нищие, пусть у нас голод, холод и людоедство, зато у нас есть душа, которую здесь за ненадобностью сдали в аренду под смердяковщину. Еб их проеби в распроебу. Конечно, кой-где нас знают, кой-где есть стихи переведенные, мои и Толькины,* но на кой хуй все это, когда их никто не читает.

Сейчас на столе у меня английский журнал со стихами Анатолия,* который мне даже и посылать ему не хочется. Очень хорошее издание, а на обложке пометка: в колич. 500 экз. Это здесь самый большой тираж! Взвейтесь, кони! Неси, мой ямщик….. Матушка! Пожалей своего бедного сына.*..

А знаете? У алжирского бея под самым носом шишка?*

Передай все это Клычкову и Ване Старцеву. Когда они будут ебунаться, душе моей в тот час легче станет. Друг мой! Если тебя обо мне кто-нибудь спросит, передай, что я пока утонул в сортире с надписью на стенке: «Есть много разных вкусов и вкусиков* · · ·»

Остальное пусть докончит Давид Самойлович и Сережа. Они это хорошо помнят. Передай им кстати мой большущий привет и скажи, что я пишу им особо.* Твой Сергунь.

Гоголевская приписка:* Ни числа, ни месяца,* Если б был хуй большой, То лучше б на хую повеситься.

Мариенгофу А. Б., 9 июля 1922

А. Б. МАРИЕНГОФУ*

9 июля 1922 г. Остенде

Милый мой Толенок! Я думал, что ты где-нибудь обретаешься в краях злополучных лихорадок и дынь нашего чудеснейшего путешествия 1920 г.,* и вдруг из письма Ильи Ильича узнал, что ты в Москве. Милый мой, самый близкий, родной и хороший, так хочется мне отсюда, из этой кошмарной Европы, обратно в Россию, к прежнему молодому нашему хулиганству и всему нашему задору. Здесь такая тоска, такая бездарнейшая «северянинщина» жизни,* что просто хочется послать это все к энтой матери.

Сейчас сижу в Остенде. Паршивейшее Бель-Голландское море* и свиные тупые морды европейцев. От изобилия вин в сих краях я бросил пить и тяну только сельтер. Очень много думаю и не знаю, что придумать.

Там, из Москвы, нам казалось, что Европа — это самый обширнейший рынок распространения* наших идей в поэзии,* а теперь отсюда я вижу: Боже мой! до чего прекрасна и богата Россия в этом смысле. Кажется, нет такой страны еще и быть не может. Со стороны внешних впечатлений после нашей разрухи здесь все прибрано и выглажено под утюг. На первых порах особенно твоему взору это понравилось бы, а потом, думаю, и ты бы стал хлопать себя по колену и скулить, как собака. Сплошное кладбище. Все эти люди, которые снуют быстрей ящериц, не люди — а могильные черви, дома их гро́бы, а материк — склеп.* Кто здесь жил, тот давно умер, и помним его только мы, ибо черви помнить не могут.

Из всего, что я намерен здесь сделать, это издать переводы двух книжек по 32 страницы двух несчастных авторов,* о которых здесь знают весьма немного в литературных кругах.

Издам на английском и французском.* К тебе у меня, конечно, много просьб, но самая главная — это то, чтобы ты позаботился о Екатерине, насколько можешь.

Тысячу приветов Давиду Самойловичу, и Сереже, и Кожебаткину, а Ваньке Старцеву сто подзатыльников.

Из Дюссельдорфа я послал письмо Сашке.* Если у тебя с деньгами трудно, то ухвати его за полы и ограбь. Пересылать деньги отсюда при всех моих возможностях оказывается невозможно.

В Берлине я наделал, конечно, много скандала и переполоха.* Мой цилиндр и сшитое берлинским портным манто привели всех в бешенство. Все думают, что я приехал на деньги большевиков, как чекист или как агитатор. Мне все это весело и забавно. Том свой продал Гржебину.*

От твоих книг шарахаются. Хорошую книгу стихов удалось продать только как сборник новых стихов твоих и моих.* Ну да черт с ними, ибо все они здесь прогнили за 5 лет эмиграции. Живущий в склепе всегда пахнет мертвечиной. Если ты хочешь сюда пробраться, то потормоши Илью Ильича, я ему пишу об этом особо.* Только после всего, что я здесь видел, мне не очень хочется, чтобы ты покинул Россию. Наше литературное поле другим сторожам доверять нельзя.

При всяком случае, конечно, езжай, если хочется, но скажу тебе откровенно: если я не удеру отсюда через месяц, то это будет большое чудо. Тогда, значит, во мне есть дьявольская выдержка характера, которую отрицает во мне Коган.*

Вспоминаю сейчас о Клопикове и Туркестане. Как все это было прекрасно*! Боже мой! Я люблю себя сейчас даже пьяного со всеми моими скандалами… В Самарканд — да поеду-у я, Т-там живет — да любовь моя…

Черный Мартышан! Слышишь ли ты меня? Лучше жениться на «до́ге» и ждать, когда придет потенция поцелуя, чем седеть духовно здесь ради мариенгофских фонтанов,* ну ее к черту, красоту смерти и смерда — мне, живому, пусть это будет даже рразз-гениально-о!

Толя милый, приветы! Приветы! Твой Сергун. Остенд, июль 9. 1922.

Шнейдеру И. И., 13 июля 1922

И. И. ШНЕЙДЕРУ*

13 июля 1922 г. Брюссель

13 июль 1922.

Милый Илья Ильич!

Я довольно пространно описывал Вам о всех наших происшествиях и поездках в 3-х больших письмах. Не знаю, дошли ли они до Вас?*

Если бы Вы меня сейчас увидели, то Вы, вероятно, не поверили бы своим глазам. Скоро месяц, как я уже не пью. Дал зарок, что не буду пить до октября. Все далось мне через тяжелый неврит и неврастению, но теперь и это кончилось. Изадора в сильном беспокойстве о Вас. При всех возможностях послать Вам денег, как казалось из Москвы, — отсюда оказывается невозможно. В субботу 15 июля мы летим в Париж.* Откуда через «Ара» сделать это легче.

В одном пакете, который был послан аэропланн<ым> сообщ<ением> через бюро Красина,* были вложены Вам два чека по 10 фунт<ов>. Один Ирме, другой моей сестре.

Получили ли Вы их?

Это мы сделали для того, чтобы узнать, можно ли Вам так пересылать вообще, что нужно.

Милый, милый Илья Ильич! Со школой, конечно, в Европе Вы произведете фурор.* С нетерпением ждем Вашего приезда.

Особенно жду я, потому что Изадора ровно ни черта не понимает в практических делах, а мне оч<ень> больно смотреть на всю эту свору бандитов, которая ее окружает. Когда приедете, воздух немного проветрится.

К Вам у меня оч<ень> и оч<ень> большая просьба: с одними и теми же словами, как и в старых письмах, когда поедете, дайте, ради Бога, денег моей сестре. Если нет у Вас, у отца Вашего или еще у кого-нибудь, то попросите Сашку и Мариенгофа, узнайте, сколько дают ей из магазина.*

Это моя самая большая просьба. Потому что ей нужно учиться, а когда мы с вами зальемся в Америку,* то оттуда совсем будет невозможно помочь ей.

Самые лучшие пожелания и тысячу приветов передайте Ирме. Нам кто-то здесь сбрехнул, что вы обкомиссариатились.* —?

Приезжайте. Отпразднуем. О том, чтобы Вы выезжали, Вам послана телеграмма. Ехать нужно в Берлин, а оттуда Вас доставят «заказным» в Париж или Остенд.

Вот и все. Поговорим больше, когда увидимся.

Езжайте! Езжайте. Дайте денег сестре. Возьмите стихи у Мариенгофа, адреса и много новых книг. Здесь скучно дьявольски.

Любящий Вас

С. Есенин.

Мариенгофу А. Б., июль-август 1922

А. Б. МАРИЕНГОФУ*

Не ранее 20 июля — не позднее начала августа 1922 г. Париж

Дура моя — Ягодка! ты тоже сволочь из сволочей. Как тебе не стыдно, собаке, — залезть под юбку и забыть самого лучшего твоего друга. Мартын — это одно, а я другое. Дюжину писем я изволил отправить Вашей сволочности,* и Ваша сволочность ни гу-гу.* Итак, начинаю. Знаете ли Вы, милостивый государь, Европу? Нет! Вы не знаете Европы.* Боже мой, какое впечатление, как бьется сердце… О нет, Вы не знаете Европы!

Во-первых, Боже мой, такая гадость однообразия, такая духовная нищета, что блевать хочется. Сердце бьется, бьется самой отчаяннейшей ненавистью, так и чешется, но, к горю моему, один такой ненавистный мне в этом случае, но прекрасный поэт Эрдман сказал, что почесать его нечем.*

Почему нечем, РАЗЗ-эт-твою, я готов просунуть для этой цели в горло сапожную щетку, но рот мой мал, и горло мое узко. Да, прав он, этот проклятый Эрдман, передай ему за это тысячу поцелуев и скажи, что у такого юноши, как я, недавно оторвался маятник от циферблата живота.* Часовой механизм попортился.

Да, мой друг рыжий, да! Я писал Сашке,* писал Златому,* и вы «ни тебе, ни матери».* Теперь я понял, понял все я. Ах, уж не мальчик я давно. Среди исканий Безпокоя Любить поэту не дано.*

Это сказал В. Ш., по-английски он зовется В. Шекспиром. О, я узнал теперь, что вы за канальи, и в следующий раз вам как в месть напишу обязательно по-английски, чтоб вы ничего не поняли. Да, напишу обязательно will hawe happy impression*

и подпишусь

Sergei Jessenin.

Что? Съели?

Ну, так вот единственно из-за того, что вы мне противны, за то, что вы не помните меня, я с особым злорадством перевел ваши скандальные поэмы на англи<йский> и франц<узский> яз<ыки> и выпускаю их в Париже и в Лондоне в кол<ичестве> 6000 экз.* А чтоб вас больше оскандалить, подкупим газетных рецензентов. Уж они вам покажут е…. в… м…..

В сентябре все это вам пришлю, как только выйдут книги. Мил Государь! Прошу тебя не оставить втуне за Не. бо… просьб моей сестры.* Делай ей гадости и словом и делом. Адрес мой для того, чтобы ты не писал:

Paris, Rue de La Pompe, 103.

Где бы я ни был, твои письма меня не достанут.

С. Есенин.

Есениной Е. А., 10 августа 1922

Е. А. ЕСЕНИНОЙ*

10 августа 1922 г. Венеция

10 августа 1922.

Завтра из Венеции еду в Рим, а потом экспрессом в Париж. Послал тебе три письма, и никакого ответа.*

Вот что, Г<оспо>жа хорошая: во-первых, Шура пусть этот год будет дома, а ты поезжай учиться. Я тебе буду высылать пайки, ибо денег послать оч<ень> трудно. Все буду слать на адрес Козьмы Алексеевича.* Сам же я в сентябре заливаюсь в Америку и вернусь через год.*

Слушай, что я тебе говорю: пайки эти исключительно тебе, чтоб ты могла жить. Зря не транжирь.

Относительно денег нажимай всегда на Мариенгофа или Сахарова. О посылках, что я тебе высылаю, не болтай. Они будут думать, что это для тебя достаточно, и потому ты тогда не выжмешь из них ни гроша. Мар<иенгоф> и Сах<аров> люди оч<ень> хорошие, но в такое время им самим тяжело.

Живи и гляди в оба. Все, что бы ты ни сделала плохого, будет исключительно плохо для тебя; если я узнаю, как приеду, что ты пила табачный настой, как однажды, или еще что, то оторву тебе голову или отдам в прачки. Того ты будешь достойна. Ты только должна учиться, учиться и читать. Язык держи за зубами. На все, исключительно на все, когда тебя будут выпытывать, отвечай «не знаю».

Помимо гимназии, ты должна проходить школу жизни и помни, что люди не всегда есть хорошие.

Думаю, что ты не дура и поймешь, о чем я говорю. Обо мне, о семье, о жизни семьи, о всем и о всем, что оч<ень> интересно знать моим врагам, — отмалчивайся, помни, что моя сила и мой вес — благополучие твое и Шуры.

Письма мне пиши на адрес:

Paris, Rue de La Pompe, 103.

Пиши заказными. Адрес обязательно по-французски. Где бы я ни был, оттуда мне всегда перешлют, даже и в Америку. Привет всем. Целую, твой Сергей. Венеция — Лидо.

Отцу и матери тысячу приветов и добрых пожеланий. Им я буду высылать тоже посылки через «Ара». Скажи отцу, чтоб он поговорил с своей кассиршей* относ<ительно> тебя. Иногда ты бываешь все-таки дурковата, и за тобой нужно следить.

Ярмолинскому А., 1 ноября 1922

А. ЯРМОЛИНСКОМУ*

1 ноября 1922 г. Нью-Йорк

1 ноябрь 1922.

Уваж<аемый> т. Ярмолинский.

27 окт<ября> в Чикаго я получил Ваше письмо с пометкой 3 окт<ября> и совершенно не получил книги, которую должен был послать мне Ваш издатель.*

Очень хотел бы поговорить с Вами лично.* Если можете, то позвоните. Завтра в 12 часов в отель, ком<ната> № 510.

С почт<ением> к Вам и Вашей жене С. Есенин.

Мариенгофу А. Б., 12 ноября 1922

А. Б. МАРИЕНГОФУ*

12 ноября 1922 г. Нью-Йорк

12 ноября 1922 г.

Милый мой Толя! Как рад я, что ты не со мной здесь в Америке, не в этом отвратительнейшем Нью-Йорке. Было бы так плохо, что хоть повеситься.

Изадора прекраснейшая женщина, но врет не хуже Ваньки. Все ее ба́нки и за́мки, о которых она пела нам в России, — вздор. Сидим без копеечки, ждем, когда соберем на дорогу, и обратно в Москву.

Лучше всего, что я видел в этом мире, это все-таки Москва. В чикагские «сто тысяч улиц»* можно загонять только свиней. На то там, вероятно, и лучшая бойня в мире.

О себе скажу (хотя ты все думаешь, что я говорю для потомства), что я впрямь не знаю, как быть и чем жить теперь.

Раньше подогревало то при всех российских лишениях, что вот, мол, «заграница», а теперь, как увидел, молю Бога не умереть душой и любовью к моему искусству. Никому оно не нужно́, значение его для всех, как значение Изы Кремер, только с тою разницей, что Иза Кремер жить может на свое <пение>,* а тут хоть помирай с голоду.

Я понимаю теперь, очень понимаю кричащих о производственном искусстве.*

В этом есть отход от ненужного. И правда, на кой черт людям нужна эта душа, которую у нас в России на пуды меряют. Совершенно лишняя штука эта душа, всегда в валенках, с грязными волосами и бородой Аксенова.* С грустью, с испугом, но я уже начинаю учиться говорить себе: застегни, Есенин, свою душу, это так же неприятно, как расстегнутые брюки.

Милый Толя. Если б ты знал, как вообще грустно, то не думал бы, что я забыл тебя, и не сомневался, как в письме к Ветлугину,* в моей любви к тебе. Каждый день, каждый час, и ложась спать, и вставая, я говорю: сейчас Мариенгоф в магазине,* сейчас пришел домой, вот приехал Гришка, вот Кроткие, вот Сашка, и т. д. и т. д. В голове у меня одна Москва и Москва.*

Даже стыдно, что так по-чеховски.*

Сегодня в американской газете видел очень большую статью с фотогр<афией> о Камер<ном> театре,* но что там написано, не знаю, зане* никак не желаю говорить на этом проклятом аглицком языке. Кроме русского, никакого другого не признаю и держу себя так, что ежели кому-нибудь любопытно со мной говорить, то пусть учится по-русски.

Конечно, во всех своих движениях столь же смешон для многих, как француз или голландец на нашей территории.

Ты сейчас, вероятно, спишь, когда я пишу это письмо тебе. Потому в России сейчас ночь, а здесь день.

Вижу милую, остывшую твою железную печку, тебя, покрытого шубой, и Мартышан.

Боже мой, лучше было есть глазами дым, плакать от него, но только бы не здесь, не здесь. Все равно при этой культуре «железа и электричества» здесь у каждого полтора фунта грязи в носу.

Поклонись всем, кто был мне дорог и кто хоть немного любил меня. В первую голову Гришке, Сашке, Гале и Яне, Жене и Фриде; во вторую всем, кого знаешь.

Если сестре моей худо живется, то помоги как-нибудь ей. В апреле я обязательно буду на своей земле,* тогда сочтемся.

Если нет своих денег, то сходи (обязательно даже), сходи к представителю Гржебина, узнай, по скольку продают в Германии мой том,* и с общей цены на 5000 экз. получи немецкими марками. Потому рыночная цена марок дороже госуд<арственной>. Государство не дало ведь мне ни гроша, поэтому мне выгодней и не обидней. Если ты продашь их спекулянтам, поделишь между Зинаидой и ею.

Недели 2–3 назад послал тебе телеграфом 5 пайков «Ара». Получил ли ты? Если нет, то справься. Ту же цифру послал Ек<атерине> и Зинаиде. Зинаиде послал на Орел, Кромская, 57, Н. Райх. Другого адреса я не знал.

Здесь имеются переводы тебя и меня в изд<ании> «Modern Russian Poetry», но все это убого очень. Знают больше по имени, и то не америк<анцы>, а приех<авшие> в Амер<ику> евреи. По-види<мо>му, евреи самые лучшие цен<ители> искусства, потому ведь и в Росс<ии>, кроме еврейских дев, никто нас не читал.

Ну, прощай пока. Целую тебя и твою Мартышку. Изадора кланяется.

Твой Сергей.

Жоржу, Клычкову, Устинову, Орешину поклонись тоже в первую голову.

Дункан А., 1923

А. ДУНКАН*

1923 г. Нью-Йорк (?) или Париж (?)

Milaya Isadora Ia ne mogu bolshe hochu domoi Sergei.

Брагинскому М. Л., январь 1923

М. Л. БРАГИНСКОМУ*

Конец января 1923 г. Нью-Йорк

Милый, милый Монилейб*!

Вчера днем Вы заходили ко мне в отель, мы говорили о чем-то, но о чем, я забыл, потому что к вечеру со мной повторился припадок.* Сегодня лежу разбитый морально и физически. Целую ночь около меня дежурила сест<ра> милосердия. Был врач и вспрыснул морфий.

Дорогой мой Монилейб! Ради Бога, простите меня и не думайте обо мне, что я хотел что-нибудь сделать плохое или оскорбить кого-нибудь.

Поговорите с Ветлугиным, он Вам больше расскажет. Это у меня та самая болезнь, которая была у Эдгара По, у Мюссе.* Эдгар По в припадках разб<ивал> целые дома.*

Что я могу сделать, мой милый Монилейб, дорогой мой Монилейб! Душа моя в этом невинна, а пробудившийся сегодня разум повергает меня в горькие слезы, хороший мой Монилейб! Уговорите свою жену, чтоб она не злилась на меня. Пусть постарается понять и простить. Я прошу у Вас хоть немного ко мне жалости.

Любящий вас всех

Ваш С. Есенин.

Передайте Гребневу все лучшие чувства к нему. Все ведь мы поэты-братья. Душа у нас одна, но по-разному она бывает больна у каждого из нас. Не думайте, что я такой маленький, чтобы мог кого-нибудь оскорбить. Как получите письмо, передайте всем мою просьбу простить меня.

Кусикову А. Б., 7 февраля 1923

А. Б. КУСИКОВУ*

7 февраля 1923 г. Атлантический океан

Милый Сандро!* Пишу тебе с парохода, на котором возвращаюсь в Париж. Едем вдвоем с Изадорой.* Ветлугин остался в Америке.* Хочет пытать судьбу по своим «Запискам», подражая человеку с коронковыми зубами.*

Об Америке расскажу после. Дрянь ужаснейшая, внешне типом сплошное Баку,* внутри Захер-Менский,* если повенчать его на Серпинской.*

Вот что, душа моя! Слышал я, что ты был в Москве.* Мне оч<ень> бы хотелось знать кой-что о моих делах. Толя мне писал,* что Кожеб<аткин> и Айзенш<тат> из магазина выбыли.* Мне интересно, на каком полозу теперь в нем я, ибо об этом в письме он по рассеянности забыл сообщить.

Сандро, Сандро! Тоска смертная, невыносимая, чую себя здесь чужим и ненужным, а как вспомню про Россию, вспомню, что там ждет меня, так и возвращаться не хочется. Если б я был один, если б не было сестер, то плюнул бы на все и уехал бы в Африку* или еще куда-нибудь. Тошно мне, законному сыну российскому, в своем государстве пасынком быть.* Надоело мне это блядское снисходительное отношение власть имущих, а еще тошней переносить подхалимство своей же братии к ним. Не могу! Ей-Богу, не могу. Хоть караул кричи или бери нож да становись на большую дорогу.

Теперь, когда от революции остались только хуй да трубка,* теперь, когда там жмут руки тем и лижут жопы,* кого раньше расстреливали,* теперь стало очевидно, что мы и были* и будем той сволочью, на которой можно всех собак вешать.

Слушай, душа моя! Ведь и раньше еще, там в Москве, когда мы к ним приходили, они даже стула не предлагали нам присесть. А теперь — теперь злое уныние находит на меня. Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался* и скрывается какой-нибудь ноябрь.* Ну да ладно, оставим этот разговор про ТЁтку.* Пришли мне, душа моя, лучше, что привез из Москвы нового… И в письме опиши все. Только гадостей, которые говорят обо мне, не пиши. Запиши их лучше у себя «на стенке над кроватью».* Напиши мне что-нибудь хорошее, теплое и веселое, как друг. Сам видишь, как я матерюсь. Значит, больно и тошно.

Твой Сергей.

Paris Rue de La Pompe 103 (сто три) Атлантический океан. 7 февраля 1923.

Дункан А., февраль-апрель 1923

А. ДУНКАН*

Вторая половина февраля — первая декада апреля 1923 г. Берлин

Isadora browning darling Sergei lubich moja darling scurry scurry.

Есениной Е. А., 22 апреля 1923

Е. А. ЕСЕНИНОЙ*

22 апреля 1923 г. Париж

Совершенно невозможная вещь, чтобы я писал тебе тысячу раз и ты, дура, не отвечала.

Добро́ бы ты не знала адреса, Мариенгоф пишет же мне. Я получал его письма в Америке, в Париже и вообще везде по тому адресу, кот<орый> ему указывал. Не знаю, почему у тебя нет смекалки отправить мне хоть одно письмо через него или через Ваню* и написать, как вы живете.

Адрес парижский. Попроси Толю, чтоб он тебе помог с деньгами. В июне я приеду в Москву.*

Когда дам тебе из Ревеля* телеграмму, приезжай встречать. Напиши, что тебе нужно купить. Пиши сжато и разумней, потому что письма мои читаются. Жив ли отец? Жива ли мать? Как Шура?

Всех вас целую.

Сергей.

Paris, Rue de La Pompe

103. С. Е.

На конверте: Expres

Russia. Moskou.

Bolschaia Nikitskaia

d. 15

Магазин художников слова

Александру Сахарову для

передачи Екат. Есениной.

(лицевая сторона). R 2–3. S. Essenine

(оборотная сторона).

Мариенгофу А. Б., апрель 1923

А. Б. МАРИЕНГОФУ*

Вторая половина апреля 1923 г. Париж

Милый Рыжий! В июне буду в Москве* и прошу тебя пожаться еще на «счет» сестры. После сочтемся.

Напиши, что тебе купить.

Стихи берегу только для твоей «Гостиницы».* Есть чудесные.

Сейчас немного начинаю собираться уже в дорогу. После скандалов (я бил Европу и Америку,* как Гришкин вагон*) хочется опять к тишине с какой-нибудь Эмилией и Ирмой и нашими Гусаками.*

Привет Мартыну, Клопикову, Ваньке, Сашке и Гришкиной милашке.

Скучаю смертно. Есть изумит<ельные> рассказы, специально выносимые за нашим столом (конечно, устные).

Эмилям Кротким тоже передай привет. Извини, голубчик, это вся моя Москва. Включая Жоржа и его рыжую, которым шлю горячий поцелуй. Больше и кланяться некому, а если бы и было, то все равно шляпы не сниму.

Боже! какой оказался маленький Казин. Читал «Май» и поставил 2.* При таких обещаниях так не делают. Даже Тихонов,* совсем неизв<естный> до него, и тот насовал ему в зубы. В общем, разносить будем, когда приеду. «Мы! мы! мы всюду у самой рампы на авансцене».*

Господи! даже повеситься можно от такого одиночества. Ах, какое поганое время, когда Кусиков и тот стал грозить мне, что меня не впустят в Россию.*

Это, знаете ли, «не хотите ль» кое-что из «Сорокоуста».*

До свиданья, милый. Целую и жду встречи,

твой Сергей.

Гринбергу З. Г., июль 1923

З. Г. ГРИНБЕРГУ*

Июль 1923 г. Берлин

Июль 1923.

Дорогой Захар Григорьевич, очень грустно, что Вы не позвонили.

Если не будет времени (случайно) увидеться,* оставляем* Вам как знак нашей любви к Вам свои фотографии.*

Привет Бетте Наумовне и Сильвочке.* С. Есенин and Isadora.

Мариенгофу А. Б., после 3 августа 1923

А. Б. МАРИЕНГОФУ*

После 3 августа 1923 г. Москва

Приехал приезжай* — Есенин.

Дункан А., 29 августа 1923

А. ДУНКАН*

29 августа 1923 г. Москва

Дорогая Изадора! Я очень занят книжными делами,* приехать не могу.*

Часто вспоминаю тебя со всей моей благодарностью тебе. С Пречистенки я съехал сперва к Колобову, сейчас переезжаю на другую квартиру, которую покупаем вместе с Мариенгофом.* Дела мои блестящи.

Очень многого не ожидал.

Был у Троцкого. Он отнесся ко мне изумительно. Благодаря его помощи мне дают сейчас большие средства на издательство.* Желаю успеха и здоровья и поменьше пить.

Привет Ирме и Илье Ильичу. Любящий С. Есенин. 29/VIII 23 Москва

Зайцеву П. Н., август — сентябрь 1923

П. Н. ЗАЙЦЕВУ*

Август — сентябрь 1923 г. Москва

Заходил. Хочу говорить о стихах для «Недр».

Бениславской Г. А., 8 сентября 1923

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

8 сентября 1923 г. Москва

Галя милая, простите за все неуклюжества.

С. Е.

8/IX-23 г.

Дункан А., после 15 сентября 1923

А. ДУНКАН*

После 15 (?) сентября 1923 г. Москва

Milaia Isadora! Ia ne mog priehat* potomuchto ochen saniat. Priedu v Ialtu.* Liubliu tebia beskonechno tvoi Sergei. Irme* privet. Isadora!!!

Бениславской Г. А., сентябрь 1923 ("Галя милая! Заходил…")

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

Сентябрь 1923 г. Москва

Галя милая! Заходил. К сожалению, не мог ждать.

За вчерашнее обещание извиняюсь.

Дулся в карты. Домой пришел утром. Разыграл Мариенгофа и Приблудного.

В общем, скучно. Иду на совещание относительно Клюева с паспортной братией.*

С. Есенин.

Приду завтра.

Бениславской Г. А., сентябрь 1923 ("Галя милая! простите, что обманул…")"

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

Сентябрь 1923 г. Москва

Галя милая! простите, что обманул.

Дня еще не видел, какой он — есть.

Думаю, что не смогу поехать с Вами.* Немного разбит настроением физически.* Есенин.

Мариенгофу А. Б., сентябрь 1923

А. Б. МАРИЕНГОФУ*

Сентябрь 1923 г. Москва

Дорогой Анатолий, мы с Вами говорили. Галя моя жена.* С. Есенин.

Дункан А., до 9 (или 13) октября 1923

А. ДУНКАН*

До 9 (или 13) октября 1923 г. Москва

Я люблю другую женат и счастлив. ЕСЕНИН.

Миклашевской А. Л., 27 октября 1923

А. Л. МИКЛАШЕВСКОЙ*

27 октября 1923 г. Москва.

Приветствую и желаю успеха. С. Есенин.

27. X. 23 г.

Якулову Г. Б., 1923-1925

Г. Б. ЯКУЛОВУ*

Октябрь 1923 г. — 1925 г. Москва

Жорж! Я подошел к поезду,* смотрю, в купе сидят Маяковский, Асеев, Безымянский* и прочая, прочая, прочая. Но я ведь тоже не безбилетный,* но ушел мой поезд. Сережа.

Вольпину В. И., 19 декабря 1923

В. И. ВОЛЬПИНУ*

19 декабря 1923 г. Москва

Дорогой Вал<ентин> Иванович! Будьте добры выписать деньги на имя Галины Бениславской.*

Договор подпишу, как выйду из санатории.* Жму Вашу руку.

С приветом

С. Есенин.

На конверте: Валентину

Ивановичу Вольпину

от С. Есенина

Райх З. Н., 1923-1924

З. Н. РАЙХ*

Конец 1923 г. — 1924 г. Москва

Зинаида Николаевна, мне очень неудобно писать Вам, но я должен.

Дело в том, что мне были переданы Ваши слова о том, что я компрометирую своей фамилией Ваших детей* и что вы намерены переменить ее.

Фамилия моя принадлежит не мне одному. Есть люди, которых Ваши заявления немного беспокоят и шокируют, поэтому я прошу Вас снять фамилию с Тани, если это ей так удобней, и никогда вообще не касаться моего имени в Ваших соображениях и суждениях.

Пишу я Вам это, потому что увидел: правда, у нас есть какое-то застрявшее звено, которое заставляет нас иногда сталкиваться. Это и есть фамилия.

Совершенно не думая изменять линии своего поведения, которая компрометирует Ваших детей, я прошу Вас переменить мое имя на более удобное для Вас, ибо повторяю, что у меня есть сёстры и братья, которые носят фамилию, одинаковую со мной,* и всякие Ваши заявления, подобные тому, которое Вы сделали Сахарову,* в семье вызывают недовольство на меня и обиду в том, что я доставляю им огорчение тем, что даю их имя оскорблять такими заявлениями, как Ваше. Прошу Вас, чтоб между нами не было никакого звена, которое бы давало Вам повод судить меня, а мне обижаться на Вас: перемените фамилию Тани* без всяких реплик в мой адрес, тем более потому, что я не намерен на Вас возмущаться и говорить о Вас что-нибудь неприятное Вам. С. Есенин

На конверте: З. Н. Райх-Мейерхольд

Вольпину В. И., 1 января 1924

В. И. ВОЛЬПИНУ*

1 января 1924 г. Москва

Дорогой Валентин Иванович!

Очень благодарен Вам за устройство с книгой.* Посылаю Вам доверенность* и прошу отпустить из Вашего склада* за деньги 2 книги моей сестре — Когана и Устинова о новой литературе.* Буду весьма признателен. Привет Вашей супруге и Светлым.* Надеюсь, что скоро свидимся. Оч<ень> хорошо было бы, если б издатель сделал один оттиск книги на́скоро.*

Это нужно Воронскому. Он в «Красной нови» пускает обо мне большую статью с большим вниманием к «Москве кабацкой».*

Привет и уважение.

С. Есенин.

1 январь 1924.

Алексееву А. М., 14 января 1924

А. М. АЛЕКСЕЕВУ*

14 января 1924 г. Москва

Тов. Алексеев.

Самостоятельный вечер я готов устроить. Но вдвоем с кем-либо считаю неудобным по направлению. Приветствую и жму руку. С. Есенин. 14 янв<аря> 1924.

А если групповой, то было бы лучше. С. Е.

Савкину Н. П., 14 января 1924

Н. П. САВКИНУ*

14 января 1924 г. Москва

Дорогой Коля.

Благодарю тебя за все теплое отношение ко мне.

Приветствую жену твою.*

Был бы рад, если заглянул когда.

С любовью жму руку. Сергей Есенин. 14.1.24.

Иоффе Е. Д., 30 марта 1924

Е. Д. ИОФФЕ*

30 марта 1924 г. Москва

Уважаемый Евсей Давыдович!

Посылаю Вам незначительную часть вырезок и краткие тезисы слова.*

Думаю, что много и пространно писать не стоит. Этого будет достаточно, тем более что я задеваю чисто формальную сторону в искусстве. Жму Вашу руку. С. Есенин. 30/III. 24.

Тезисы пусть будут зарегистрированы. Но на афишу их не надо.

Берзинь А. А., 4 апреля 1924

А. А. БЕРЗИНЬ*

4 апреля 1924 г. Москва

Рукой С. А. Есенина:

Милая Анна Абрамовна!

Ваше вчерашнее внезапное исчезновение и то, что Вас сегодня нет на службе,* немного беспокоит меня.

Что с Вами?

Черкните пару слов с Приблудным.* Мы остались одни. Жена Вардина уехала.*

Сегодняшний вечер у нас свободен, был бы страшно рад видеть Вас.

Позвоните, если можете, по телефону. К Вам ведь не дозвонишься.

Целую Вашу руку.

Любящий С. Есенин. 4/IV. 24.

Рукой И. Приблудного:

Хорошая Анна Абрамовна! Когда освободитесь — приходите к Вардину. Сергея мы сегодня никуда не пускаем. Вечером будут Галя, Катя, Рита и другие. Будем петь, а Вы будете смеяться над заявлением Сергея о выезде за пределы СССР.* Приходите и проч. Ваш Иван Приблудный.

Шершеневичу В. Г., 11 апреля 1924

В. Г. ШЕРШЕНЕВИЧУ*

11 апреля 1924 г. Москва

Милый Вадим! Дай, пожалуйста, статью о совр<еменном> стих<отворном> искус<стве> и стихи для журнала «Вольнодумец».*

Любящий тебя Сергей. 11. IV — 24.

Устроителям вечера поэзии в зале Лассаля, 14 апреля 1924

УСТРОИТЕЛЯМ ВЕЧЕРА ПОЭЗИИ В ЗАЛЕ ЛАССАЛЯ*

14 апреля 1924 г. Ленинград

Я ждал. Ходил 2 раза.

Вас и не бывало. Право, если я не очень нужен на вечере, то я на Николаевской, кабачок слева внизу.

Бениславской Г. А., 15 апреля 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

15 апреля 1924 г. Ленинград

Галя милая! Простите, что пишу на такой бумаге. Нет лучше.*

Я очень и очень извиняюсь, что уехал, не простясь с Вами. Уехал же я потому, что боялся — как бы Петербург не остался для меня дальше Крыма.

Галя милая! Я очень люблю Вас и очень дорожу Вами. Дорожу Вами очень, поэтому не поймите отъезд мой как что-нибудь направленное в сторону друзей от безразличия. Галя милая! Повторяю Вам, что Вы очень и очень мне дороги. Да и сами Вы знаете, что без Вашего участия в моей судьбе было бы очень много плачевного. Сейчас я решил остаться жить в Питере.

Никакой Крым и знать не желаю.*

Дорогая, уговорите Вардина и Берзину так, чтоб они не думали, что я отнесся к их вниманию по-растоплюевски.*

Все мне было очень и очень приятно в их заботах обо мне, но я совершенно не нуждаюсь ни в каком лечении.

Если у Вас будет время, то приезжайте и привезите* мне большой чемодан или пошлите с ним Приблудного или Риту.*

Привет Вам и любовь моя!

Правда, это гораздо лучше и больше, чем чувствую к женщинам.

Вы мне в жизни без этого настолько близки, что и выразить нельзя.

Жду от Вас письма, приезда и всего прочего.

Деньги из Госиздата спрячьте под спуд.

Любящий Вас

Сергей Есенин.

Вечер прошел изумительно. Меня чуть не разорвали.*

Бениславской Г. А., 26 апреля 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

26 апреля 1924 г. Ленинград

Милая Галя! Пришлите с Шмерельсоном пальто, немного белья и один костюм двубортный.*

С. Есенин.

26. IV.24.

Бениславской Г. А., май 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

Начало мая 1924 г. Ленинград

Милая Галя! Тысячу приветов! Простите, что не писал. Погода была скверная, настроение от безденежья — тоже. На днях получу.

Главным образом грустен потому, что дьявольски растолстел. Костюм не сходится. Белье приходится перепарывать. Черт знает что такое! Утром не могу без пота натянуть ботинки. Одним словом, стал вроде Сахарова.

Дитя мое! Возьмите у Приблудного сборник и наберите сами 500 строк для Антологии.* Материал отдайте Клычкову и получ<ите> 20 червонцев.

Гребень, сей Приблудный, пусть вернет.* У меня все это связано с капризами суеверия. Потом, пусть он бросит свою хамскую привычку обворовывать ближних!

Да! Со «Стойлом» дело не чисто.* Мариенгоф едет в Париж. Я или Вы делайте отсюда выводы. Сей вор хуже Приблудного. Мерзавец на пуговицах — опасней, так что напрасно — радуетесь — закрытию.* А где мои деньги?

Я открывал Ассоциацию не для этих жуликов. Позвоните Воронскому и сговоритесь, чтоб он сделал распоряжение выдать мне аванс.

Звоните к нему на дом. 10 он уезжает на Кавказ.

Любящий Вас С. Есенин.

Привет Жене, Рите,* Берзиной и Вардину.

Майскому И. М., июнь-июль 1924

И. М. МАЙСКОМУ*

Вторая половина июня — июль 1924 г. Ленинград

Дорогой Иван Михайлович, выручай! Не выпускают. Пришли 100 рублей. Сергей.

Казину В. В., 28 июня 1924

В. В. КАЗИНУ*

28 июня 1924 г. Ленинград

1924. 28. VI. Ленинград.

Милый Вася!

Тысячу приветов тебе и тысячу лучших пожеланий. Будь другом, милый! Устрой мне с этой вещью гонорар* в 10 червонцев. В ней 90 строк.

О тебе я думаю все это время очень много. Был в Сестрорецке* и уверен, что тебе понравится. С комнатой устроить очень легко и жить будет куда дешевле Москвы! Если ты еще не раздумал, то приезжай прямо ко мне. Я сейчас один во всей квартире.*

Слышал я, что обо мне в Москве ходят слухи, будто бы я очень сильно разбился с лошади.* Да! Я правда ушибся, но не очень, просто немного проехал носом. Сейчас уже все прошло. Живу тихо и скучно. Ах, если бы сюда твой Девкин переулок!*

Крепко жму твою руку. Любящий тебя Сергей Есенин.

Привет Клычкову и Орешину.*

Шмерельсону Г. Б., 14 июля 1924

Г. Б. ШМЕРЕЛЬСОНУ*

14 июля 1924 г. Ленинград

Гришуньчик милый! Прости, что не дождались.* Дело в том, что сегодня в 3 ч<аса> уезжает Анна Ивановна. Ждем тебя на дому.* С. Есенин. Эрлих 14/VII 24

Бениславской Г. А., 15 июля 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

15 июля 1924 г. Ленинград

Галя милая! Ничего не случилось,* только так, немного катался на лошади и разбил нос.

У меня от этого съехал горб (полученный тоже при падении с лошади). Хотели и правили, но вероятно, оч<ень> трудно. Вломилась внутрь боковая кость. Оч<ень> незаметно с виду, но дышать плохо. В субботу ложусь на операцию. 2 недели пролежу.*

Так, живу скучно, только работаю. Иногда выпиваем, но не всегда. Я очень сейчас занят. Работаю вовсю, как будто тороплюсь, чтоб поспеть. Рад оч<ень>, что Вам понравилось в селе.* Ведь оно теперь не такое. Ужас как непохоже.

Целую Вас и люблю. С. Есенин. 15/VII-24.

Бениславской Г. А., 26 июля 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

26 июля 1924 г. Ленинград

Милая Галя!

С носом вообще чепуха. Ничего делать не буду. Это больше раздуто от моей мнительности.

Дней через 6–7 я приезжаю в Москву. Еду в Рязань с Никитиным. Уж очень, дьявольски захотелось поудить рыбу.

Книга моя вышла. 1-й экземпляр надписан Вам* и лежит у меня на столе. Привезу сам. У меня к Вам большая просьба. Вчера Приблудный уехал в Москву. Дело в том, что он довольно-таки стал мне в копеечку, пока жил здесь. Но хамству его не было предела. Он увез мои башмаки. Не простился, потому что получил деньги. При деньгах я узнал, что это за дрянной человек. Абсолютно точь-в-точь такой же, как с папиросой.* Все это мне ужасно горько. Горько еще потому, что он треплет мое имя. Здесь он всем говорил, что я его выписал. Собирал у всех деньги на мою бедность и сшил себе костюм. Ха-ха-ха — с деньгами он устраиваться умеет. Поэтому я сказал ему, чтоб он заплатил мне за башмаки. Это было ведь почти лучшее, что я имел из обуви. Он удрал. Удрал подло и низко. Повидайте его и получите с него три червонца. Сам я больше с ним не знаком и не здороваюсь.* Не верьте ни одному его слову. Это низкий и продажный человек. Получить же я хочу с него ради принципа — чтоб не дать сволочи облапошить себя.

Прощайте, милая, и писать не могу. Горько, обидно, хоть плачь. Сергей.

26/VII. 24. Ленинг<рад>.

Берзинь А. А., 14 августа 1924

А. А. БЕРЗИНЬ*

14 августа 1924 г. Константиново

Дорогая Анна Абрамовна! Приветствую Вас и целую Вашу руку.

У меня к Вам большая просьба, Анна Абрамовна! Я думаю несколько дней задержаться еще в деревне, чтобы уладить постройку дома.* Мне очень нужны деньги, а посему я посылаю к Вам с этим письмом Екатерину. Помогите ей получить деньги, которые выписаны мне на субботу.* Доверенность ей я прилагаю к сему письму.* Погода в деревне неважная. Удить из-за ветра невозможно, поэтому сижу в избе и дописываю поэму.* Ночи у нас бывают чудные, лунные и, как ни странно при близкой осени, безро́сые. Но все они проходят без любви, и мне остается вспоминать только прошлое.

А как Вы? Черкните мне пару слов до моего приезда, с Екатериной.*

Буду рад и счастлив.

Еще раз целую Вашу руку.

Приветствую Вардина, Родионова, Флеровского и Березовского.

Ваш Сергей Есенин.

Константиново.

14/VIII. 24.

Белицкому Е. Я., 14 августа 1924

Е. Я. БЕЛИЦКОМУ*

14 августа 1924 г. Константиново

14/VIII. 24. Константиново.

Дорогой Ефим Яковлевич! Я помню, Вы в Ленинграде благосклонно обещали мне: распорядиться выслать причитающийся гонорар или аванс за мою поэму.*

Час моего финансового падения настал, и я обращаюсь к вам с велией просьбой выслать мне из тех 184 рублей, что найдете возможным.*

При сем я попросил бы Вас передать Майскому, чтоб он обождал печатать поэму до моего приезда, так как я ее еще значительней переделал.* Адрес мой: Кузьминское почт. отд. Рязанской губ. Рязанск. уез. село Константиново. Александру НикитичуЕсенину. Сей муж есть мой отец. Присылайте на него, потому что меня здесь плохо знают.

Привет Сварогу, Бескину и проч<им>. Ионов, вероятно, отдыхает. Я слышал, что он проезжал через Москву. Если он приедет раньше меня, пожмите ему его лапу.

Бродскому также привет и низкий поклон.

Жду нетерпеливо телеграфа. Уважающий Вас Сергей Есенин.

Берзинь А. А., между 19 августа и 2 сентября 1924

А. А. БЕРЗИНЬ*

Между 19 августа и 2 сентября 1924 г. Москва

Дорогая и милая Анна Абрамовна, мать и любимая (ради Бога, чтобы отец не ревновал.* Ах).

Если б я Вам мог рассказать свое большое о нем!..

Милая Анна Абрамовна, Вы ко мне были, как говорят, «черт-те что такое». Люблю я Вас до дьявола, не верю Вам навеки еще больше.*

Все это смешно, а особенно тогда, когда я навеки твоя.*

Прошу Вас, ради Бога, сообщите отцу (Вардину), что я оп’е’ть застрял на любовной ночи.*

Клянусь Вам, маман, я у Миклашевской. С. Есенин.

Ройзману М. Д., 24 августа 1924

М. Д. РОЙЗМАНУ*

24 августа 1924 г. Москва

Всякое заимствование чужого названия или чужого образа наз<ывается> заимствованием открыто. То, что выдается за свое, наз<ывается> в литературе плагиатом.*

Я очень рад, что мы разошлись. Но где у Вас задница, где голова, понять трудно. Неужели Вы не додумались (когда я Вас вообще за этот год игнорировал),* что, не желая работать с Вами, я уступлю Вам, как дурак, то, что было названо не мной одним, а многими из нас.

Уберите с Ваших дел общее название «Ассоциация Вольнодумцев»,* живите и богатейте,* чтоб нам не встречаться и не ссориться. С. Есенин.

24. VIII. 24.

Богомильскому Д. К., август 1924

Д. К. БОГОМИЛЬСКОМУ*

Август — до 3 сентября 1924 г. Москва

Богомильскому

Милый Федя!* очень жаль, что не смог тебя видеть. Книгу свою уж я приготовил.*

Теперь дело в том, чтоб ты устроил печатание нашего журнала* в кредит.

Участвуют со стороны прозы Пильняк, Иванов, Никитин и все др. Со стороны поэзии Казин, Грузинов, Савкин, Есенин, Тихонов, Орешин и тоже др. Прошу тебя, устрой,* после пого<во>р<им.> С. Есенин*

Бениславской Г. А., 1924-1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

Август 1924 г. — 1925 г. Москва

Галя милая! Заходил. Оставил «Перевал». Больше пока книг нет.* Будут завтра. С. Есенин.

Бескину О. М., 1 сентября 1924

О. М. БЕСКИНУ*

1 сентября 1924 г. Москва

Дорогой т. Бескин! Я посылал письмо Белицкому* и просил прислать мне денег из причитающейся мне суммы в 284 рубля, о которой мы условились с ним устно.

Книгу, по-моему, так выпускать не годится.* Уж оч<ень> получается какая-то фронтовая брошюра. Посылаю для присоединения к ней балладу «36».* О ней мы с Ионовым говорили уже.

Потом лучше бы всего было соединить и последние мои стихи вместе с этой книгой.* Это будет значительно и весче, чем в таком виде. С дружеским к Вам приветом

С. Есенин. 1/9. 24.

Берзинь А. А., не позднее 3 сентября 1924

А. А. БЕРЗИНЬ*

Не позднее 3 сентября 1924 г. Москва

Милая, любимая Абрамовна!

Прости, прости.

Уезжаю — года на два.*

Не ищи. Только помоги. Так нужно. Скажи Евдокимову (я его люблю) о сбор<н>ик<е>.*

Люблю тебя, люблю.

Прощай.

Сергей.

На конверте: Анне Абрамовне Берзиной

Рождественка, д. 4

Отдел массовой литературы

Гейман З. В., не позднее 3 сентября 1924

З. В. ГЕЙМАН*

Не позднее 3 сентября 1924 г. Москва

Дорогая ЗинВен.* Карточки получил.* Жду Вас. Спасибо. С. Есен<ин>.

Яблонскому В. П., 3 сентября 1924

В. П. ЯБЛОНСКОМУ*

3 сентября 1924 г. Москва

Дорогой Виктор Петрович!*

Спасибо за записку.* Желаю Вам скорейшего выздоровления.* Еду с радостью в надеждах хорошо отдохнуть.*

Жму ваши руки. С. Есенин. 3/IX 24.

Савкину Н. П., 15 сентября 1924

Н. П. САВКИНУ*

15 сентября 1924 г. Тифлис

Что такое и кто — Есенин

На бланке: М<о>скву Трубниковский 9, Савкину

Есениной Е. А., 17 сентября 1924

Е. А. ЕСЕНИНОЙ*

17 сентября 1924 г. Тифлис

Екатерина, пошли мне спешно письмо и опиши, что творится в Москве. Получила ли ты деньги* и устроил ли Эрлих то, о чем мы с ним говорили.* Уезжать отсюда мне пока оч<ень> не хочется. Я страшно хочу переждать дожди и слякоть. Здесь погода изумительная.

У меня к тебе просьба и наказ:

Скажи Сахарову, чтоб он в октябре дал мое зимнее пальто починить Ивану Ивановичу.*

Как дома и сколько нужно денег еще для постройки.* Посылаю тебе для них еще 10 черв<онцев>. Больше 30 не давай, считая в сумме и то, что я дал.

Для тебя я скоро пришлю стихи,* продашь их Казину или Флеровскому, и с тебя пока хватит.

Скажи Сашке, чтоб он запер мой чемодан, а ключ отдаст пусть Анне Ивановне.

Эрлиху напиши письмо и пришли мне его адрес.* Я второпях забыл его. Что нового? Как чувствуют себя и как ведут Мариенгоф с Ивневым.*

Передай Савкину,* что этих бездарностей я не боюсь, что бы они ни делали. Мышиными зубами горы не подточишь.

Узнай, как вышло дело с Воронским. Мне страшно будет неприятно, если напостовцы его съедят.* Это значит тогда бей в барабан и открывай лавочку.

По линии писать абсолютно невозможно. Будет такая тоска, что мухи сдохнут.

Сейчас немного работаю. Завтра поеду в Баку, а потом в Кисловодск. Вардин ко мне очень хорош и о<чень> внимателен. Он чудный, простой и сердечный человек. Все, что он делает в литературной политике, он делает как честный коммунист. Одно беда, что коммунизм он любит больше литературы.*

Ну пока целую.

Привет Гале и Рите. 17/IX 24.

Чагину П. И., 20 сентября 1924

П. И. ЧАГИНУ*

20 сентября 1924 г. Баку

Т. Чагин! Я приехал.* Заходил к Вам, но Вас не застал.

Остановился в отеле «Новая Европа» № 59.

Позвоните директору отеля и передайте, когда Вас можно видеть.*

С. Есенин. 20/IX. 24.

Чагину П. И., сентябрь 1924-1925

П. И. ЧАГИНУ*

Сентябрь 1924 г. — 1925 г. Баку

Дорогой Петр Иванович. Дайте Васьк<е> 20 руб.* в счет моих. С. Есенин.

Берзинь А. А., 12 октября 1924

А. А. БЕРЗИНЬ*

12 октября 1924 г. Тифлис

Привет любовь и прочее — Есенин

На бланке: М<о>ск<ва> Гнездниковский Н<и>рензе<е> Берзиной

Бениславской Г. А., 17 октября 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

17 октября 1924 г. Тифлис

Милая Галя! Привет Вам и Екатерине.

Сижу в Тифлисе. Дожидаюсь денег из Баку и поеду в Тегеран.* Первая попытка проехать через Тавриз не удалась.*

С книгами делайте, что хотите. Доверенность прилагаю.* Высылаю стихи. «Песнь о великом походе» исправлена.* Дайте Ан<не> Абр<амовне> и перешлите Эрлиху для Госиздата. Там пусть издадут «36» и ее вместе.*

Опишите мне на Баку, что делается в Москве.* Спросите Казина, какие литературные новости.* Приеду сам не знаю когда, вероятно, к морозам и снегу. С Вардиным я разъехался около месяца тому назад.*

Напечатайте «36» в «Молодой гвардии» и получите деньги.*

Мне важно, чтоб Вы собрали и подготовили к изданию мой том* так, как я говорил с Анн<ой> Абрам<овной>, лирику отдельно и поэмы отдельно. Первым в поэмах «Пугачев», потом «36», потом «Страна нег<одяев>» и под конец «Песнь». Мелкие же поэмы идут впереди всего.

Как живете? Здесь хоть не холодно, зато довольно тоскливо. Пишу мало. Думаю засесть писать в Тегеране. Зачем черт несет, не знаю.

Из Батума получил приглашение от Повицкого. После Персии заеду.*

Как Орешин?* Что Воронский и распущенный имажинизм?* Есть ли что в таверне и кто там?*

Эрлиху напишите, чтоб поэму пускал как «36», а не «26».* Напишите ему, что я не пишу ему из-за того, что потерял адрес.* Буду писать на Сашку.

Пришлите 2 книги «Москвы кабацк<ой>».* Из Персии напишу подробней.

Целую и жму руки. Сергей Есенин. 17/Х. 24.

Пишите, пишите.

Бениславской Г. А., 20 октября 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

20 октября 1924 г. Тифлис

Дорогая Галя! Мне кажется, я приеду не очень скоро. Нескоро потому, что делать мне в Москве нечего. По кабакам ходить надоело.

Несколько времени поживу в Тегеране,* а потом поеду в Батум или в Баку.

Составил Вам список* для составления книги. Продайте ее в таком порядке под названием «Рябиновый костер»,* куда можно. Сперва поговорите с Ангарским (Мосполиграф).

Воронскому я написал,* чтоб он выдал на сестер 200 руб. На днях я пошлю им персидские стихи.* Стихи, говорят, оч<ень> хорошие, да и я доволен ими.

Живу дьявольски скучно. Пишите хоть Вы мне чаще. Одно утешение нашел себе, играть в биллиард. Проигрываю все время. Недавно выиграл в карты 1000 руб., а после проиграл 1200 руб. Какая-то полоса невезения. Дороговизна здесь ужасная. Хуже, чем в Москве. Живу в отелях. Каждый день обходится в 20–25 руб. Гости, гости, гости, хоть бы кто меня спас от них. Главное, мешают работать.

Когда получите деньги за книгу, хорошо было бы, если б вы съездили в Питер и взяли мои вещи. У Ив<ана> Ивановича* мой шарф красно-черн<ый>, я его оч<ень> люблю.* Потом пересчитайте белье.

20/Х. 24, Тифлис.

У Сашки я жить не буду.* Мне удобней будет жить у Соколова, когда я буду в Питере.* Жму руку. Любящий С. Е.

Лившиц М. И., 20 октября 1924

М. И. ЛИВШИЦ*

20 октября 1924 г. Тифлис

Милая Рита! Спасибо за письмо и вырезки,* которые Вы послали Вардину для передачи под каким-нибудь соусом мне.

Не боюсь я этой мариенгофской твари и их подлости нисколечко.*

Ни лебедя, ни гуся вода не мочит.

Как живете? Как Женя*? Вышла ли она замуж? Ведь ей давно пора. Передайте ей, что она завянет, как трава, если не выйдет. При ее сурьезности это необходимо. (Ха-ха! Представляю, как она злится.)

Живу скучно. Сейчас не пью из-за грудной жабы. Пока не пройдет, и не буду. В общем, у меня к этому делу охладел интерес. По-видимому, в самом деле я перебесился.

Теперь жену, балалайку, сесть на дрова и петь вроде Конёнкова: «Прошли золотые денечки».* Ну, да это успеем сделать по приезде в Русь.

Целую и обнимаю Вас.

1-й Жене* привет,

2-й Жене* привет

и

3-й Жене* привет.

20 / X. 24. Тифлис.

На конверте: Маргарите Лившиц

Берзинь А. А., 21 октября 1924

А. А. БЕРЗИНЬ*

21 октября 1924 г. Тифлис

Дор<ог>ая, незабываемая Анна Абрамовна! Очень грустно, что Вы не ответили мне на письмо и телеграмму.*

Я Вас настоятельно просил приехать. Было бы очень хорошо, и на неделю могли бы поехать в Константинополь или Тегеран.

Погода там изумительная, и такие замечательные шали, каких Вы никогда в Москве не увидите.

Нравятся ли «Персид<ские> мотивы»?*

Милая Анна Абрамовна, как с книгой? Издайте ее так, как послал я ее Гале. Теперь она исправлена.* Оч<ень> я Вас ругаю за то, что Вы обидели отца.* Право, он этого не заслужил. Хоть я и сам от его опеки убегал в города и веси сей страны, «где злая пуля осетина его во мраке догнала» и бежали робкие* грузины.* Но сердце его доброе и отзывчивое. Думаю, не мешало бы Вам обязательно помириться.

Демьяновой ухи я теперь не хлебаю.*

Буду оч<ень> рад, если Вы мне напишете на Баку в «Бакинский рабочий». О делах, в которых мне необходима Ваша помощь, с Вами поговорит Галя.* Целую Ваши руки. С любовью С. Есенин. 21/X. 24. Тифлис.

Бениславской Г. А., 29 октября 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

29 октября 1924 г. Тифлис

Милая Галя! Я остаюсь пока на Кавказе, и останусь, вероятно, до мая.

Делать в Москве мне нечего. Все, что напишу, буду присылать Вам.

Посылаю Вам 2 стих<отворения> из «Персидских мотивов».* После пришлю еще.

Издайте «Рябиновый костер» так, как там расставлено.* «Русь советскую» в конце исправьте.* Вычеркните слово «даже», просто сделайте «но и тогда…». Потом не «названьем», а «с названьем». Если Анна Абрамовна не бросила мысли о собрании,* то издайте по берлинскому тому* с включением «Моск<вы> каб<ацкой>» по порядку и «Ряб<инового> кост<ра>». «Возвращение на родину» и «Русь советскую» поставьте после «Исповеди хулигана». «Моск<ва> каб<ацкая>» полностью, как есть у Вас, с стихотворением «Грубым дается радость».* «Перс<идские> мотивы» не включайте.

Разделите все на три отдела: лирика, маленькие поэмы и большие: «Пугачев», «36», «Страна», «Песнь о походе». После «Инонии» вставьте «Иорданскую голубицу».

Вот и все.

Этого собрания я желаю до нервных вздрагиваний. Вдруг помрешь — сделают все не так, как надо.

Если Мосполиграф найдет, что ему невыгодно купить, то попросите Вардина, чтоб устроил в изд-во «Красная новь».

Живу очень скучно. Потихонечку принимаюсь за большие работы. Вплоть до пьесы.

Дорогая Галя! В отделе массовой литературы вместе с «Избранным» есть деньги*%. Анна Абрамовна может устроить их. Там есть руб<лей> 720. Возьмите эти деньги и распоряжайтесь ими по усмотрению.

После я пришлю материала на сестр<инские> нужды. Не балуйте их.

Я здесь более-менее обеспечен. Мне Ваша присылка не потребуется. Червонцев 50 я в месяц на себя имею. Если Вам будет туго, шлите телеграмму, и я могу тогда выслать.

Ну, привет сестрам. Целую вас всех и обнимаю крепко-прекрепко. С. Есенин.

29/Х. 24.

Бениславской Г. А., после 2 ноября 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

После 2 ноября 1924 г. Тифлис

Милая Галя!

Привет Вам и все проч<ее>. Посылаю «Русь уходящую».* Покажите Воронскому. Вставьте в книгу под конец, как я вам разметил, и продайте под названием «После скандалов».* «Рябиновый костер» я, как название, продаю здесь в Тифлисе.* «36» давайте куда хотите. Привет сестрам. Крепко жму Ваши руки. С. Е.

Напишите мне подробно, что делается в Москве. Как Воронский, Казин, Анна Абрамовна и др.* Я не приеду до тех пор, пока не кончу большую вещь.* Как нравится «Русь уходящая»?* Вещь, я над которой работаю, мне нравится самому. Отрывки пришлю из Баку. Пишите в Баку.* Я там буду дней через 5 после этого письма и пробуду недели две. С. Е.

Денисовой-Соколовой П. М., 17 ноября 1924

П. М. ДЕНИСОВОЙ-СОКОЛОВОЙ*

17 ноября 1924 г. Тифлис

Уважаемая Параскева Михайловна! Кланяюсь Вам зёмным поклоном и смею уверить Вас, что Костя здоров даже чересчур достаточно. У него даже, как у иокширкского кабана,* появились подбрюдки. Только одно в нем неприятно и беспокойно для меня. Он часто плачет и говорит, что хочет безумно домой, лепит на себя всякие нелепицы, а после смеется. Смею уверить Вас, что мы ему такие друзья, которые его ни в чем не оставят. Мы заботимся только о том, чтоб он заработал здесь побольше денег и поехал к Вам. Так это и будет. Через несколько дней он поедет со мной в Баку.* Оттуда я в Тегеран, а он в Ленинград. Там ему важно получить большую работу 26.* Когда свидимся, мы о нашей жизни в Тифлисе поговорим с Вами подробней. Будете над многим смеяться.

Пока жму Ваши руки. С. Есенин.

17/XI-24.

Бениславской Г. А., между 3 и 6 декабря 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

Между 3 и 6 декабря 1924 г. Тифлис

Москва Ваганьковский редакция «Бедноты» Галине Бениславской

Успокойте Шуру купите ей сапоги и шубу* Есенин

Бениславской Г. А., 12 декабря 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

12 декабря 1924 г. Батум

Галя милая! Очень болен* и потому не могу Вам написать и расска<за>ть, как живу в Батуме. Только просьбы и просьбы. Перепечатайте эти стихи и сдайте куда хотите.* Я очень соскучился по Москве, но как подумаю о холоде, прихожу в ужас. А здесь тепло, светло, но нерадостно, потому что я не знаю, что со всеми вами. Напишите, как, где живет Шура? Как Екатерина* и что с домом?* Соберитесь с духом и привезите вещи из Питера. У Сашки они, вероятно, мешают.* От Льва Осиповича привет.* Привет Жене и Рите.

Что слышно с моим собранием? Анна Абрамовна, вероятно, меня забыла.*

Напомните ей.

Продавать мои книги можете не спрашивать меня. Надеюсь на Ваш вкус в составлении. Привет Яне и Соне,* и Иосифу.*

Что слышно в литературной политике?* Что нового написал Приблудный? Он, собака, мне ни одного слова не написал.* Кое-что я читал в отзывах о «Москве кабацкой».* Соберите то, что вообще появилось.*

Пока жму Ваши руки.

Екатерину жмите больше в кулаки.* С. Есенин. 12/XII. 24, Батум.

Адрес: Батум, Вознесенская ул., д. 9, Льву Повицкому. Для Е.

Бениславской Г. А., между 13 и 15 декабря 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

Между 13 и 15 декабря 1924 г. Батум

Подтвердите адрес<у> Батум отделение Заря Востока <получение> четырехсот остаюсь Батуме получения денег

Чагину П. И., 14 декабря 1924

П. И. ЧАГИНУ*

14 декабря 1924 г. Батум

14/XII 24.

Дорогой Петр Иванович! Прости, голубчик, что не писал и не присылал стихов. Не скажу, чтоб было некогда, а просто заело безалаберное житиё. Жизнь, как говорят: это — фонтан. Закрутил я в Тифлисе довольно здорово.* Если б там остался, то умер бы от разрыва сердца. К счастию или несчастию, этого не случилось. Теперь сижу в Батуме. Работаю и скоро* пришлю Вам поэму,* по-моему, лучше всего, что я написал. Сейчас же посылаю «Цветы».* Теперь же разговор вот какой: книжку я хочу назвать «Рябиновый костер»* и смешать поэмы с лирикой последнего периода.

Если б Муран был добр, то пусть он вырежет все стихи, которые печатались в «Бакинском рабочем», и пришлет мне.* Я все это приведу в порядок и вышлю их тебе с полным описанием расположения книги.

Вот и все в этом плане. С деньгами разочтемся, когда приеду. Но гонорар, который будет следовать за стихи, присылаемые в газету, я прошу высылать мне по телеграммам. Я не знаю сам, где я буду. Я должен быть в Сухуме и Эривани.* Черт знает, может быть, я проберусь к Петру в Тегеран.*

Здесь солнышко. Ах, какое солнышко. В Рязанской губернии оно теперь похоже на прогнившую тыкву, и потому меня туда абсолютно не тянет. Как ты?

Как жена и Гели Николавна.* Как другие?

Мне страшно хотелось бы тебя увидеть в Батуме. Здесь такие чудные дни, как в мой первый приезд в Баку.

Лившиц надо мной улыбается.* Давай, говорит, Сергей, за Маркса тихо сядем.* Он очень и очень милый. Я влюблен в него, как в девушку. Только не по-кавказски. Что слышно от Вардина про книгу Данилова?* (Привет ему!) Дурья голова Вардин выкинул очень много стихов, но они у меня лежат в целости. Крепко целую. Жму руку.

С. Есенин.

Вино и водка здесь отвратительны. Я отравился и чуть не умер. Даже сейчас болею.

Деньги за «Цветы» пришли на редакцию Батума.

Или на моего друга: Батум. Вознесенская, 9. Льву Повицкому.

Казину В. В., 15 декабря 1924

В. В. КАЗИНУ*

15 декабря 1924 г. Батум

Милый Вася!

Посылаем тебе вместе со Львом Осиповичем стихотворение батумского поэта Могилевского.*

Стихотворение талантливое и гораздо лучше многих, которые в Москве пропускаются.

Ну, как ты живешь?

Издалека я слышу иногда о грустных литературных делах.*

Ну да ладно. Все перемелется и будет Девкин переулок*…

Стихи помести или в «Нови», или в «Перевале».*

Мне грустно, почему Воронский не ответил на 2 письма моих.* Привет ему. Целую тебя. С. Есенин. 15. XII. 24.

Бениславской Г. А., 17 декабря 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

17 декабря 1924 г. Батум

Милая Галя.

Я совершенно не ожидал, чтобы книжку выпустили с такими грубыми ошибками и ужасными пропусками.*

Неужели Вам не давали держать корректуру? Она меня обрадовала и огорчила.*

Теперь дело вот в чем. Мне выслали из Армении 400 руб. Куда они попали, я не знаю. Я собирался в Москву и дал адрес Ваш, но потом я их предупредил, что не еду, и дал адрес другой. Не знаю, куда они попали. Если попадут к Вам, направьте ко мне.* Я не знаю, как Вы живете.* Думаю, что у Вас не хватило смекалки сходить на Большую Дмитровку, 10, в отделение «Зари Востока», спросить там Фурмана, взять комплект, переписать, что мной напечатано, и продать* хоть черту, хоть дьяволу, чтоб только у Вас были деньги. Газетной вырезкой не сдавайте. Будут меньше платить.

Потом соберите, ради бога, из Питера все мои вещи в одно место.* Ведь я неожиданно могу нагрянуть, а у меня шуба в Питере.

Потом вот что еще (это выход для денег): соберите 6 новых поэм, помещенных в «Заре Вост<ока>», и продайте книжкой Ионову. По 1 руб. 2 новых я вышлю Вам на днях.*

Работается и пишется мне дьявольски хорошо. До весны я могу и не приехать. Меня тянут в Сухум, Эривань, Трапезунд и Тегеран, потом опять в Баку.

На днях высылаю Вам почтой 2 ящика мандарин.* Мы с Лёвой едим их прямо в саду с деревьев. Уже декабрь, а мы рвали вчера малину.

На столе у меня лежит черновик новой хорошей поэмы «Цветы».* Это, пожалуй, лучше всего, что я написал. Прислать не могу, потому что лень переписывать. (Их Ионову продавайте 8 (стр. 48). Продавайте, как хотите. Если не знаете, посоветуйтесь. У вас эту книгу и Госиздат оторвет с руками.)*

Надеюсь, что деньги у Вас есть и будут, поэтому присылать не буду.

(Отдайте кому-нибудь «Сукина сына».) Думаю, что глупо тащить всё в одну «Красную новь».*

Пока. Спешу уходить за гонораром. Пойду в ресторан, и выпьем с Лёвой за Ваше здоровье. Живите, милая, и не балуйтесь. Целую Вашу руку. Сергей Есенин.

Сестрам и всем друзьям привет. Батум, Вознесенская, 9. С. Е.

Лёва запирает меня на ключ и до 3 ч<асов> никого не пускает. Страшно мешают работать.* 17/XII.24.

Бениславской Г. А., 20 декабря 1924

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

20 декабря 1924 г. Батум

Галя, голубушка! Спасибо за письмо,* оно очень меня обрадовало. Немного и огорчило тем, что Вы сообщили о Воронском.* Я верил, а оказалось всё миражем. Может быть, в мире всё мираж, и мы только кажемся друг другу.

Ради бога, не будьте миражем Вы. Это моя последняя ставка, и самая глубокая. Дорогая, делайте всё так, как найдете сами… Я слишком ушел в себя и ничего не знаю, что я написал вчера и что напишу завтра.

Только одно во мне сейчас живет. Я чувствую себя просветленным, не надо мне этой глупой шумливой славы, не надо построчного успеха. Я понял, что такое поэзия.

Не говорите мне необдуманных слов, что я перестал* отделывать стихи.* Вовсе нет. Наоборот, я сейчас к форме стал еще более требователен. Только я пришел к простоте и спокойно говорю: «К чему же? Ведь и так мы голы. Отныне в рифмы буду брать глаголы».* Путь мой, конечно, сейчас оч<ень> извилист. Но это прорыв.* Вспомните, Галя, ведь я почти 2 года ничего не писал, когда был за границей.* Как Вам нравится «Письмо к женщине»?* У меня есть вещи еще лучше. Мне скучно здесь. Без Вас, без Шуры и Кати, без друзей. Идет дождь тропический, стучит по стеклам. Я один. Вот и пишу, и пишу. Вечерами с Лёвой ходим в театр или ресторан. Он меня приучил пить чай, и мы вдвоем с ним выпиваем только 2 бутылки вина в день. За обедом и за ужином. Жизнь тихая, келейная. За стеной кто-то грустно насилует рояль,* да Мишка лезет целоваться. Это собака Лёвина. Он у нас очень не любит прачек.

Вот бы его на Воронского? А?

Днем, когда солнышко, я оживаю. Хожу смотреть, как плавают медузы. Провожаю отъезжающие в Константинополь пароходы* и думаю о Босфоре.* Увлечений нет. Один. Один. Хотя за мной тут бабы гоняются. Как же? Поэт ведь. Да какой еще, известный. Всё это смешно и глупо.

Обрадовало меня только одно обстоятельство: по пьяному делу из Тифлиса со мной приехал в Батум Вержбицкий и Костя Соколов. Однажды утром мы после кутежа едем к Лёве и видим такую картину: идет на костылях хромой старик, тащит привязанную за пояс тележку, в тележке два щенка, на крыльях тележки две курицы, а на голове у него петух.* Когда он идет, петух машет крыльями. Зрелище поразительное. Я соскочил с извозчика и попросил, чтоб он продал мне одного щенка. Он посмотрел на меня и сказал: «Только для тебя».

Щенка я сейчас отдал на воспитание. Он гадит в комнате, а возиться с ним я не умею.

Что это такое, Галя? Я боюсь, что это что-то вроде шуток Мефистофеля. Вержбицкий и Костя уехали обратно. Мы все были сильно простужены. В Тифлисе мы ездили в Ходжоры. Пальто Вы мое знаете, а в горах зверский холод. В духане мы выпили, развеселились, и я сел на автомобиль верхом около передних колес. 18 верст ехал так, играл на гитаре и пел песни. Потом оказалось, я себе напел. Только благодаря дьявольскому организму избежал воспаления легких.

Галя милая, «Персидские мотивы» это у меня целая книга в 20 стих<отворений>.* Посылаю вам еще 2. Отдайте все 4 в журнал «Звезда Востока».* Просите 2 р. за строчку. Не дадут, берите 1 руб. Черт с ними. Разбогатею, пусть тогда покланяются. Печатайте всё, где угодно. Я не разделяю ничьей литературной политики. Она у меня своя собственная — я сам. «Письмо к женщине» отдайте в «Звезду»,* тоже 2 руб. строчка. На днях пришлю «Цветы» и «Письмо к деду».* Найдите в «Заре Востока», Б. Дмитровка, 10,* «Письмо от матери» и «Ответ».* Суйте во все журналы. Я скоро завалю Вас материалом. Так много и легко пишется в жизни оч<ень> редко.

Это просто потому, что я один и сосредоточен в себе. Говорят, я очень похорошел. Вероятно, оттого, что я что-то увидел и успокоился. Волосы я зачесываю как на последней карточке. Каждую неделю делаю маникюр, через день бреюсь и хочу сшить себе обязательно новый модный костюм. Лакированные ботинки, трость, перчатки, — это всё у меня есть. Я купил уже. От скуки хоть франтить буду. Пускай говорят — пшют. Это очень интересно. Назло всем не буду пить, как раньше. Буду молчалив и корректен. Вообще хочу привести всех в недоумение. Уж очень мне не нравится, как все обо мне думают. Пусть они выкусят.

Весной, когда приеду, я уже не буду никого подпускать к себе близко. Боже мой, какой я был дурак. Я только теперь очухался. Всё это было прощание с молодостью. Теперь будет не так.

Если они хотят, чтоб я был писатель, так я буду писатель. Но уж тогда вряд ли они придут ко мне за дружбой, чтоб подзанять немного мыслей и чувств. Я буду болтать тросточкой и говорить, закатывая глаза: «Какая прекрасная погода!» Я обязательно научусь этому перед зеркалом. Мне интересно, как это выглядит. Черт возьми! Однако я здорово записался, 4 стр<аницу> пишу. Это всё оттого, что я о Вас соскучился.

У Воронского в отношении ко мне, я думаю, просто маневр: все это, я думаю, в глубине души его несерьезно. Так это — знай, мол, наших! Если Вы увидите этих наших, всё-таки поклонитесь им. Анне Абрамовне мой самый сердечный привет. Поцелуйте ее за меня в щеку. Итак, Галя, делайте всё, как знаете, мне важно то, чтоб я был спокоен за Ваши денежные дела.

Деньги мои пришли. Так что беспокоил Вас напрасно.* В № 6 толстого грузинского журнала переведен мой «Товарищ».* В Армении выходит на армян<ском> языке целая книга.*

Обнимите Катю, Шуру и Риту. Привет Яне и Соне.

Год 24, а число которое, не знаю. Вероятно, 20-е декабря.

Батум. С. Есенин.

Галя! Это письмо добавочное. Как только выйдут «Две поэмы»,* получите с Ионова 780 руб. и пришлите их мне.

Я не брал у него 30 черв<онцев> за «Песнь» и 480 за «36».

Деньги требуйте настоятельно. На эти деньги я для вас всех могу много прекрасных вещей сделать. Здесь очень дешево стоят материалы на костюмы. Чудные персидские и турецкие шали. С. Е.

Берлину продавайте.* Вообще все делайте, как найдете нужным. Маши каслом не испортишь.* С. Е.

Чагину П. И., 20 декабря 1924

П. И. ЧАГИНУ*

20 декабря 1924 г. Батум

Дорогой Петр Иванович! Спасибо за телеграмму.* Хотя я денег и не получил,* но мне дорого внимание друга.

Стихи посылаю вторично.* «Цветы», как хочешь, печатай или не печатай.* Это философская вещь. Ее нужно читать так: выпить немного, подумать о звездах, о том, что ты такое в пространстве и т. д., тогда она будет понятна. Стихи о Персии я давно посвятил тебе, только до книги я буду ставить или «П. Ч.»* или вовсе ничего. Всё это полностью будет в книге. Она выйдет отдельно. 20 стих<отворений>.* Скоро, быть может, приеду. Не забывай гонораром.

Твой любящий тебя

С. Есенин. 20/XII.

Вержбицкому Н. К., 31 декабря 1924

Н. К. ВЕРЖБИЦКОМУ*

31 декабря 1924 г. Батум

Милый Коленька! Черт знает что такое с заносами. Я думал, что мы погибнем под волнами прыгающего на нас моря.*

Никуда не выходил целую неделю, и письмо одно к тебе истрепалось у меня в кармане.*

Как с редакцией?* Что Зося* и где Костя?* Miss Olli отдали мы — ее кошке. С ней ей уютней. Нам она не ко двору.* Ты пишешь, чтоб я дал тебе записку к Воронскому,* — но теперь-то поздно.

Воронский вышиблен, и вместо него Вардин в «Красн<ой> нови».* Устроить вещь теперь еще легче, через Галю.*

Адрес: Москва, Брюсовский, 2а, кв. 27, Дом «Правды». Г. Б<ениславской>.*

Более подробное письмо пришлю на днях.* Черкни с Ку-ку.* Привет от Лёвы. Нажми на Лившица.* Привет Жоржику.* Твой С. Есенин. 31/XII.24.

Берзинь А. А., 1924-1925

А. А. БЕРЗИНЬ*

Декабрь 1924 г. — начало 1925 г. Батум

Нет под рукой бумаги, простите, Анна Абрамовна, простите, милая, хорошая, добрая, если не ко всем, то ко мне, простите за то, что не писал Вам.*

С чего это распустили слухи, что я женился? Вот курьез!

Это было совсем смешно (один раз в ресторане я встретил знакомых тифлисцев). Я сидел просто с приятелями. Когда меня спросили, что это за женщина* — я ответил:

— Моя жена. Нравится?

— Да, у тебя губа не дура.

Вот только и было, а на самом деле сидела просто надоедливая девчонка — мне и Повицкому, с которой мы даже не встречаемся теперь.

Как живете, дорогая? Кого любите? Как с отцом?*

Я живу скучно. Работаю, выпиваю, хожу в кинематограф и слушаю разговоры о контрабандистах. Совсем как в опере «Кармен».*..

Чагину П. И., до 21 января 1925

П. И. ЧАГИНУ*

До 21 января 1925 г. Батум

Вышлите срочно сто высылаю стихотворение «Ленин».*

Бениславской Г. А., 20 января 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

20 января 1925 г. Батум

Милая Галя! Простите, что пишу наспех. Мне здесь дьявольски надоело. Скоро соберу манатки и перееду в Баку, а пока пишите сюда. Описывайте все как есть.*

Том берлинский* Вы можете достать у Собко и дополучить с них за «Русь советскую». Я продавал им без этой вещи.*

Скажите Вардину, может ли он купить у меня поэму. 1000 строк. Лиро-эпическая. Оч<ень> хорошая.* Мне 1000 р. нужно будет на предмет поездки в Персию* или Константинополь. Вы же можете продать ее как книгу* и получ<ить> еще 1000 р. для своих нужд, вас окружающих.

Здесь очень скверно. Выпал снег. Ужасно большой занос. Потом было землетрясение. Я страшно скучаю. Батум хуже деревни. Оч<ень> маленький, и все друг друга знают наперечет. Играю с тоски в биллиард. Теперь я Сахарову могу дать 3–4 шара вперед. От двух бортов бью в средину так, что можно за показ брать деньги. Пишу еще поэму и пьесу.*

На днях пришлю Вам две новых книги. Одна вышла в Баку, другая в Тифлисе.* Хорошо жить в Сов<етской> России. Разъезжаю себе, как Чичиков, и не покупаю, а продаю мертвые души. Пришлите мне все, что вышло из нов<ых> книг, а то читать нечего. Ну пока. Жму руки. Приветы. Приветы.

С. Есенин. 20/1.25, Батум.

Вержбицкому Н. К., 26 января 1925

Н. К. ВЕРЖБИЦКОМУ*

26 января 1925 г. Батум

Милый Коля! Ради революции, не обижайся на меня,* голубарь! Погода дьявольская, в комнате так холодно, что я даже карандаш не в состоянии держать. Стихи пишу только в голове, а так бросить пару слов считал уж очень никчемным делом.*

Как живешь? Читаю твой роман.* Мне он оч<ень> нравится по стилю, нравится и многим другим. «Тифлисская быль»,* по-моему, очень протокольна. Это походит на стихи, которые пишутся на случай. Рассказ о кенаре и совчиновнике* прекрасен.

В Константинополь я думал так съездить, просто ради балагурства. Не выйдет — жалеть не буду,* а вообще начинаю немного собираться обратно. На пути заеду.*

Жоржик мне прислал замечательное письмо, где пишет, что он, прочитав мои стихи, зарезал трех петухов. Описывает все прелести вашей жизни вплоть до черного хлеба.* «Хлеб чорний, чорний, 15 фунтов». Передай ему, что недели через две приеду.

Как Зося? Кукушкин мне рассказывал, как она танцевала лезгинку и как злополучному Косте были опять разбиты очки. (Он уехал?)

Я здесь еще один раз познакомился со 2-м районом милиции.* Завел новый роман,* а женщину с кошкой не вижу второй месяц. Послал ее к черту. Да и вообще с женитьбой я просто дурака валял.* Я в эти оглобли не коренник. Лучше так, сбоку, пристяжным. И простору больше, и хомут не трет, и кнут реже достает.

Пиши Гале. Она прислала тебе привет.* Ей легко устроить через Вардина этот расск<аз>, кот<орый> был напечатан в «З<аре> В<остока>», только перепиши на машинке. Вырезкой не шли.*

Из Москвы мне пишут, что там серо́, скучно и безвыпивочно.* Да, вышла моя книга. Будь добр,* скажи Вирапу, чтоб он прислал мне авторские.* Сейчас заканчиваю писать оч<ень> большую поэму.* Приеду, почитаю. Лёва тебе кланяется, доктор тоже. Сейчас отправляюсь на вокзал провожать доктора в Москву.* После зайду в «Монако» и выпью за твое и Зосино здоровье.

Целую тебя в губы, а ее в руку.

Жоржику привет. Любящий тебя С. Есенин. 26/1. 25, Батум.

Лившиц Е. И., 26 января 1925

Е. И. ЛИВШИЦ*

26 января 1925 г. Батум

Рукой Л. И. Повицкого:

26/I-25.

Милая Женя!

Податель сего, мой старый друг доктор Тарасенко Михаил Степанович, хочет непременно с Вами близко познакомиться. Я, конечно, всячески не советовал М. С. это делать, но — ввиду упорства его — даю Ваш адрес. От М. С. Вы можете узнать, как я поживаю, как Сергей дни проводит и что такое вообще Батум. Было бы очень недурно, если бы Вы с Ритой весной прикатили к нам, — поверьте, у нас неплохо.

Пишите, Женя, о себе. Я все-таки Вас помню и любопытствую знать, что с Вами есть и будет. Мой адрес: Батум, Экспортхлеб, мне.

Обнимаю Вас сердечно.

Лев.

Нежный привет Рите.

Рукой С. А. Есенина:

Я прибавляю мало. Привет и любовь Жене* и Рите. Ехать сюда не советую, потому что здесь можно умереть от скуки. Как Вы? Что Вы?

Напишите. Мих<аил> Степанович через две недели едет обратно. Помню, люблю.

С. Есенин.

Бениславской Г. А., до 12 или 13 февраля 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

До 12 (?) или 13 (?) февраля 1925 г. Батум

Деньги не пришли Жду шлите телеграфом Есенин.

На бланке: Москва Брюсовский 2 дом Правды 27 Бениславской

Есениной Е. А., до 12 или 13 февраля 1925

Е. А. ЕСЕНИНОЙ*

До 12 (?) или 13 (?) февраля 1925 г. Батум

Ты думаешь или нет Я сижу без денег С.

Бениславской Г. А., между 12 и 18 февраля 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

Между 12 (13?) и 17 (18?) февраля 1925 г. Батум

Спасибо. Нужно тысячу.* Скажите Вардину, поэму высылаю. Отвечайте.*

Есенин.

Бениславской Г. А., 17 или 18 февраля 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

17 или 18 февраля 1925 г. Батум

Я озлоблен почему нет ответа Батум не пишите уезжаю Персию* адрес Баку Есенин.

Бениславской Г. А., 21 февраля 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

21 февраля 1925 г. Тифлис

Персия прогорела.* Все Москве: Лившиц, Чагин.* Шлите немедленно на дорогу. Я Тифлисе,* нужно к среде.* Везу много поэм.

На бланке: Срочная. Москва Брюсовский дом 2 Правды кв. 27

Бениславской

Бениславской Г. А., 26 февраля 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

26 февраля 1925 г. Баку

Выходите воскресенье встречать несите шубу и денег Сергей.

Чагину П. И., Между 3 и 7 марта 1925

П. И. ЧАГИНУ*

Между 3 и 7 марта 1925 г. Москва

Дорогой Петр Иванович! Я на тебя в обиде, что не застал тебя здесь в Москве. Ведь я же давал тебе телеграмму* «поедем вместе». Как живешь, друг? Я очень рад, что возвратился козырем в Москву. Мне дьявольски было трудно в моем летнем пальто при неожиданной батумской погоде.

Когда я приехал в Москву, ты в этот день уезжал. Черт возьми, ведь я бы на вокзал приехал. Приехал я в воскр<есенье>,* а ты уехал в понедельн<ик>.* Сочти с книгой. Если ничего не причитается — не надо,* но вышли деньги мне за поэму, которую тебе посылаю — «Анна Снегина», и за два ст<ихотворения> «Персидские мотивы».* Рассчитывай, как знаешь. Тебе видней по твоим финансам, и помни, что я тебе друг и много верю в оценке.

«Анна Снегина» через два месяца выйдет в 3 № «Кр<асной> нови». Печатай скорей. Вещь для меня оч<ень> выигрышная, и через два-три месяца ты увидишь ее на рынке отдельной книгой.*

Привет жене и всем друзьям твоим, которые, окружая тебя, так ласкаво встрели* меня в Баку.

Данилову передай:* Вардин ссыпался,* и я намереваюсь передать его рукописи в Госиздат.* Крепко жму твои руки. Поцелуй Гелии Николавне. Твой Сергей. Москва, Брюсовский, 2, д. «Правды», кв. 27, Есенин.

Вержбицкому Н. К., 6 марта 1925

Н. К. ВЕРЖБИЦКОМУ*

6 марта 1925 г. Москва

Дорогая дадя Коля!*

Вот я и в Москве.* Как доехал — черт знает как. Купили билеты, Федя* взял их в карман и остался. Вещи его я привез, сдал брату, а самого не вижу. Проехать в первый раз помогло имя.

Душа моя! Я буду здесь недолго. Переведу себе* деньги в банк, чтоб не заниматься разыскиваниями, и приеду на Кавказ.*

О твоих делах вот что: всех поднял на ноги. Для библ<иотеки> у Кольцова не подойдет по коммерч<еским> соображ<ениям>, а в самом журнале пойдет.* Как и что, выясню после. С «Прожектором» тоже говорил.* Там устроит Казин.

Ну и вот… Всё как было. Перегорело, перебесилось и всё осталось на своем месте, только прибавляется одним редактором больше в лице пишущего эти строки.*

Тебе от этого не хуже, а мне… Сделаю просто альманахом,* ибо торчать здесь не намерен.

На днях покупаю сестрам квартиру.*

Дела мои великолепны, но чувствую, что надо бежать, чтоб еще сделать что-нибудь.

Старик! Ведь годы бегут, а по заповеди так: 20 дней пиши, а 10 дней кахетинскому. Здесь же пойдут на это все 30.

Сегодня Галя не пускает меня ни на улицу, ни к телефону.

Вчера была домашняя пирушка. Пильняк, Воронский, Ионов, Флеровский, Берзина, Наседкин, я и сестра.* Нарезались в доску. Больше всего, конечно, мы с Ионовым.* Он куда-то убежал, а меня поймали. Я очень беспокоился, но сегодня он позвонил и сказал, что едет в Ленинград. Дня через три вернется.* Он предлагает мне журнал издавать у него, но я решил здесь, все равно возиться буду не я, а Наседкин.* Мне, старик, жалко время. Я ему верю и могу подписывать свое имя, не присутствуя.

Воронский в «Кр<асной> нови».* Поэма моя идет там.* Потом вот что: Наседкин ред<актор> журн<ала> «Город и деревня». Присылай, что имеешь, на Галю.* Он что-то прихлыстывает за Катькой и не прочь сделаться зятем, но сестру трудно уломать.*

Галя милая по-прежнему большой друг и большая заботница.

Книги моей* здесь нет. Скажи Вирапу, что он с распространением хреновину загибает. Потом пусть пришлет 150 руб., о которых мы с ним говорили.* Это принцип.

Ну как «Заря»? Передай Мише большой привет и любовь.* Очень он и очень хороший, умный и при уме добрый. Вардин должен уехать в Баку на место Чагина, но заболел дипломатической болезнью. Был у меня, и очень грустный.*

Позвоночник ему таки сломали. «На посту» прогорело в пух и прах.* Пильняк спокойный* уезжает в Париж. Я думаю на 2 месяца съездить тоже, но не знаю, пустят или не пустят.* Жорж не в Казани, а в Костроме. Всё бросил и печатает роман и повесть в «Нов<ом> мир<е>».* Присылай туда. Я сказал. Ред<акторы> свои.* Дядя* и Гладков.

Ну вот и всё. Напишу обстоятельно с результатами после.*

Обними Зосю* и поцелуй ей руку. У меня самые светлые воспоминания о ней.

Жоржику скажи, что я ем хлеб «чорний, чорний», такой, какого в Тифлисе нет.* Вчера приехала моя мать, я в семье, счастлив до дьявола. Одно плохо, никуда не пускают. Но по их соображениям… может быть, и лучше. Нужно держать марку остепенившегося.*

Целую тебя, старик, а Жоржику скажи, пусть он мне напишет.* Я сказал сестре и Гале, чтоб они телеграфом выслали ему 5 руб. Потом я куплю и вышлю ему тот пистолет, о котором он мечтает.*

Твой Сергей Есенин. 6. III. 25.

На конверте: Заказное

Тифлис

Ходжорская 15. Н. Вержбицкому

Москва Брюсовский 2 кв. 27

С. Есенин

Табидзе Т. Ю., 20 марта 1925

Т. Ю. ТАБИДЗЕ*

20 марта 1925 г. Москва

Милый друг Тициан! Вот я и в Москве. Обрадован страшно, что вижу своих друзей, и вспоминаю и рассказываю им о Тифлисе. Похождения наши здесь уже известны вплоть до того, как мы варили кепи Паоло в хаши.*

Грузия меня очаровала. Как только выпью накопившийся для меня воздух в Москве и Питере — тут же качу обратно к Вам, увидеть и обнять Вас. В эту весну в Тифлисе, вероятно, будет целый съезд москвичей. Собирается Качалов, Пильняк, Толстая и Вс. Иванов. Бабель приедет раньше. Уложите его в доску. Парень он очень хороший и сто́ит гостеприимства. Спроси Паоло, какое нужно мне купить ружье по кабанам. Пусть напишет №.*

Передай привет всем моим добрым друзьям — Паоло, Робакидзе, Леонидзе и Гаприндашвили. Поцелуй руку твоей жене и дочке* и, если не трудно, черкни пару слов.

Брюсовский, д. 2, корпус «Правды» А, кв. 27, С. Есенину. 20/III. 25.

Бениславской Г. А., 21 марта 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

21 марта 1925 г. Москва

Милая Галя! Вы мне близки как друг. Но я Вас нисколько не люблю как женщину.*

С. Есенин. 21/III. 25.

Эрлиху В. И., 24 марта 1925

В. И. ЭРЛИХУ*

24 марта 1925 г. Москва

Милый Вова! Вот я снова в Москве и снова собираюсь в 20-х числах обязательно уехать.* Хотелось бы тебя, родной, увидеть, обнять и поговорить о многом. Я еду в Тифлис, буду редактировать лит<ературное> прилож<ение>.*

Три — к носу. Ежели через 7-10 дней я не приеду к тебе, приезжай сам. Привет Сене и всем, кто не продал шпаги наших клятв и обещаний.* Любящий тебя С. Есенин. 24/III 25

Москва.

Накорякову Н. Н., 27 марта 1925

Н. Н. НАКОРЯКОВУ*

27 марта 1925 г. Москва

Тов. Накоряков!

Я уезжаю на Кавказ,* возможно, надолго. Дело с альманахом «Поляне» представляю себе так: сейчас набирается материал, но первый ударный № издается в начале сентября. За это время набирается попутно* материал и для 2-го номера. Полагаю, что в этом году больше двух №№ издать не удастся.*

Необходимым же условием начала работы считаю немедленную оплату принятого и процензуренного материала. Быть может, было бы лучше на редакцию сразу перевести тысячи две рублей. Кроме того, для ведения редакционных дел альманаха необходимо закрепить одного человека с соответствующей оплатой по должности заведующего редакцией и секретаря альманаха.*

На эту работу редакционной коллегией представляется тов. Наседкин,* с которым я буду поддерживать связь с Кавказа.

Редколлегия окончательно сконструирована в таком виде: Вс. Иванов, Пав. Радимов и я. Список ближайших сотрудников будет представлен Вс. Ивановым или Наседкиным.

Уезжая, надеюсь, что Вы окажете всемерное содействие несомненно большому и культурному делу.* С приветом С. Есенин.

27/III.25.

Бениславской Г. А., до 8 апреля 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

До 8 апреля 1925 г. Баку

Позвоните Бабелю, чтоб он заехал в Баку.* Я буду ждать. Здесь ему будут очень рады. Есенин.

На бланке: Москва, Брюсовский, 2 корпус Правды, кв. 27, Бениславской.

Бениславской Г. А., 8 апреля 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

8 апреля 1925 г. Баку

Милая Галя, я в Баку. Знаю, что письмо к Вам придет через 6–7 дней. Не писал, потому что болен.* Был курьез. Нас ограбили бандиты (при Вардине). Жаль и не жаль, но я спал и деньги некоторые (которые Вы мне дали), и пальто исчезли навсегда. Хорошо, что я хоть в брюках остался.

Когда я очутился без пальто, я очень и очень простудился. Сейчас у меня вроде воспаления надкостницы. Боль ужасная. Вчера ходил к лучшему врачу здесь, но он, осмотрев меня, сказал, что легкие в порядке, но горло с жабой* и нужно идти к другому врачу, этажом выше. Внимание ко мне здесь очень большое. Чагин меня встретил как брата. Живу у него. Отношение изумительное.

Только вот в чем дело: Серебровский купил бумагу и не выплатил денег редакции (по-видимому, за объявления Азнефти). Здесь денег нет. Будут потом. Поэтому, как получите это письмо, присылайте немедленно 200.* Для Вас у меня уже есть стихи.

Главное в том, что я должен лететь в Тегеран.* Аппараты хорошие. За паспорт нужно платить, за аэроплан тоже.

Дорогая, я далеко от Вас, и убедить Вас мне трудней (пишу, а зубы болят до дьявола — нервы). Прошу Вас не относиться ко мне, как это было в Батуме,* а Катьку (пошлите к ебеной матери). Вырастет большая, поймет.

Поймите и Вы, что я еду учиться. Я хочу проехать даже в Шираз и, думаю, проеду обязательно. Там ведь родились все лучшие персидские лирики.* И недаром мусульмане говорят: если он не поёт, значит, он не из Шушу, если он не пишет, значит, он не из Шираза. Дорогая, получив это письмо, шлите 200. Позвоните Толстой, что я ее помню.* Шурку просто поцелуйте. Она знает, что она делает.

Катька ни на кого не похожа.

У меня ведь была сестра (умершая) Ольга,* лучше их в 1000 раз,* но походит на Шурку. Они ее не знают, не знают и не знают.

Галя, больше я Вам не напишу. Разговор будет после внимания.*.. Целую руки. Жив и здоров.

С. Есенин. 8/IV.25.

Вержбицкому Н. К. и др., до 12 апреля 1925

Н. К. ВЕРЖБИЦКОМУ и С. Н. ВЕРЖБИЦКОЙ*

До 12 апреля 1925 г. Баку

Милые старики! Как живете? Я думаю, что Колина гитара не забыла меня,* а две кобуры* свидетельствуют Вам о том, что где-то есть «на свете рыцарь бедный»,* который часто вспоминает друзей и хозяев вплоть до их котенка — Жоржика.

Как дела?

С Галей и сестрой у меня большой разлад,* поэтому если и писали Вы мне, не знаю ни 000.*

Я слышал, ты, Коля, собираешься в Персию?*

Если это у тебя на мази — черкни (Баку).* К 13 с<его> м<есяца> я думаю приехать дня на 2 в Тифлис.*

Увидимся — сговоримся.

Бениславской Г. А. и др., 22 апреля 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ и Е. А. ЕСЕНИНОЙ*

22 апреля 1925 г. Баку

Задержите книгу.* Напечатайте, как я говорил: посвящается Чагину. Если сглупите, выгоню. Есенин.

На бланке: Москва, Брюсовский, дом Правды 2, кварт. 27, Бениславской, Есениной

Есениной Е. А., 26 апреля 1925

Е. А. ЕСЕНИНОЙ*

26 апреля 1925 г. Баку

Болен* денег денег* — Сергей

На бланке: МСК Брюсовской <так!> пер. д. 2

Корпус Правды Есениной

Бениславской Г. А., апрель-май 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

Конец апреля — начало мая 1925 г. Баку

…поместить двустишиями.

Привет Васе Насед<кину>. Он знает, что такое двустишие.

Воронскому тоже привет.

Позвоните Толстой, пусть напишет.*

Бениславской Г. А., 5 мая 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

5 мая 1925 г. Баку

Еду домой. Буду дней чрез десять.* Найдите лучшего врача по чахотке — Есенин

На бланке: МСК Ваганьковский газета

«Беднота» Бениславской

Бениславской Г. А., 11–12 мая 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

11-12 мая 1925 г. Баку

11 мая 1925 г.

Лежу в больнице.* Верней, отдыхаю. Не так страшен черт, как его малютки. Только катар правого легкого. Через 5 дней выйду здоровым. Это результат батумской простуды, а потом я по дурости искупался в средине апреля в море при сильном ветре. Вот и получилось. Доктора пели на разный лад. Вплоть до скоротечной чахотки. С чего Вы это, Галя, взяли, что я пьянствую? Я только кутнул раза три с досады за свое здоровье. Вот и все. Хорошее дело, чтоб у меня была чахотка. Кого хошь грусть возьмет.

Почему не пишу? Потому что некогда. Пишу большую вещь.* С книгами делайте как угодно, чего из пустого в порожнее перегонять. Это уж меня начинает раздражать, что Вы спрашиваете!*

Телеграммы Ваши я так же не понимаю, как и Вы мои. Вот одна из них:

«Аким языкоком».*

Что это за фамилия?

Курьезов на телеграфе больше, чем курьеров у Хлестакова.

Ну так.

Книжку «Ряб<иновый> кост<ер>» посвятите всю целиком Чагину.*

Надпись: «С любовью и дружбою Петру Ивановичу Чагину».

Ежели Кольцов выпускает книгу, то на обложку дайте портрет, который у Екатерины. Лицо склоненное.* Только прежде затушуйте Изадорину руку на плече. Этот портрет мне нравится. Если эта дура потеряла его, то дайте ей в морду. Чтоб впредь не брала у меня последн<их> вещей и единств<енных>.

Да, может быть, я скоро приеду в Москву, чтоб съездить в Ленинград, а потом в деревню.* Там на Оке мне лучше будет. Ладно.

Еще, — книг не надо. Всё есть у Чагина.*

Читали ли Вы, что пишет обо мне Дункан за границей.* Что я, чтоб изучить быт бандитов, стал во главе шайки и орудую на Кавказе, а еще то, что будто бы я ей пишу в письме, что: «Все пока идет хорошо».

Ха-ха-ха!.. Вам письмо!..

А Вы говорите — купаться?

«Товарищи! Перед моей глазой стоит как живой Шаумян. Он четыр тыщ людям говорил: „Плюю на Вам“». (Это из речи одного наркома-тюрка).

Ну вот пока и всё. Остальное расскажет Муран. Угостите его, он парень оч<ень> хороший. Привет сестрам, Яне, Соне и Наседкину.

Люб<ящий> С. Есенин.

P. S. Чтоб не было глупостей, передайте Собрание* Богомильскому. Это мое решение. Я вижу, Вы ничего не сделаете, а Ионову на зуб я не хочу попадать.* С Богомильским лучше. Пусть я буду получать не сразу, но Вы с ним сговоритесь. Сдавайте немедленно. Ионов спятил с ума насчет 2000 р. Во-первых, в «Звезде» — «Песнь»,* я продал избранное маленькое. Ну да ладно, это мое дело. Все равно с ним каши не сваришь. Катитесь к Богомильскому.

2 новых персид<ских> стих<отворения>* поместите перед теми 2-мя последними, что сдал Вам дома. Перед «Пери» и «Голубая родина Фирдуси».

Вместо:

«Я с тобой несчастий не боюсь» нужно

«Я твоих* — — — —». Была описка.

12 мая

Письмо написал я Вам вчера, когда не было еще консилиума. Мне запрещено пить. С легкими действительно что-то неладно. Предписано ехать в Абас-Туман.*

Соберите немного денег и пришлите. Я должен скоро туда уехать. После выправки жизнь меняю.*

С. Е.

Бениславской Г. А., 12 мая 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

12 мая 1925 г. Баку

Галя! Дайте Мурану ночлег у Богомильских, у Аксельрода или у Вс. Иванова (он его знает). Муран — мой бакинский друг.*

Угостите его на славу. Вплоть до гармонистов. Позовите Толстую. Он через 7 дней едет обратно. Пишите и шлите все, что есть нового.

Если нет комнаты у тех — попросите Яну.

Я еду в Абас-Туман.*

Целую.

С. Есенин.

12/V.25. Баку.

Качалову В. И., 15 мая 1925

В. И. КАЧАЛОВУ*

15 мая 1925 г. Баку

15 мая 1925 г.

Качалову

Дорогой Василий Иванович!

Я здесь. Здесь и напечатал, кроме «Красной нови», стих<отворение> «Джиму».*

В воскресенье выйду из больницы (болен легкими).* Очень хотелось бы увидеть Вас* за 57-летним армянским. А?

Жму Ваши руки.

С. Есенин.

Бениславской Г. А., 25 мая 1925

Г. А. БЕНИСЛАВСКОЙ*

25 мая 1925 г. Баку

Москва, Брюсовский, дом 2, корпус Правды, кв. 27. Бениславской —————————————————

Четверг будем* двое Чагиным братом,* приготовьте комнату. Встречайте, справясь — Есенин

Есениной Е. А., 16 июня 1925

Е. А. ЕСЕНИНОЙ*

16 июня 1925 г. Москва

Дорогая Екатерина! Случилось оч<ень> многое, что переменило и больше всего переменяет мою жизнь. Я женюсь на Толстой* и уезжаю с ней в Крым.*

Перед отъездом должен с тобой переговорить. Мне нужно собрать все свои вещи и оставить тебе на лето денег. Приезжай, не задерживаясь. Собрание я продал.* Продал еще 2 книги.* Ботинки твои со злобы я испортил. Приедешь — куплю новые. Привет Шуре, отцу, матери и деду.* Твой Сергей.

16/VI. 25, Москва.

Чихачеву П. В., июнь-июль 1925

П. В. ЧИХАЧЕВУ*

Июнь-июль 1925 г. Москва

Договорился с профессором Кожевниковым, который лечил В. И. Ленина. Вези маму в больницу имени Семашко (Щипок, 8).

Сергей.

Козлову В. П., вторая половина 1925

В. П. КОЗЛОВУ*

Вторая половина 1925 г. Москва

Товарищ Козлов, был у тебя, дома не оказалось, звони мне по телефону 4-91-53.*

Горькому М., 3 июля 1925

М. ГОРЬКОМУ*

3 июля 1925 г. Москва

Дорогой Алексей Максимович!

Помню Вас с последнего раза в Берлине.* Думал о Вас часто и много.

В словах, и особенно письменных, можно сказать лишь очень малое. Письма не искусство и не творчество.

Я всё читал, что Вы присылали Воронскому.*

Скажу Вам только одно, что вся Советская Россия всегда думает о Вас, где Вы и как Ваше здоровье. Оно нам очень до́ро́го́.*

Посылаю Вам все стихи, которые написал за последнее время.

И шлю привет от своей жены, которую Вы знали еще девочкой по Ясной Поляне.*

Желаю Вам много здоровья, сообщаю, что все мы следим и чутко прислушиваемся к каждому Вашему слову. Любящий Вас Сергей Есенин. 19. 3/VII.25. Москва.

Чагину П. И., 6 июля 1925

П. И. ЧАГИНУ*

6 июля 1925 г. Москва.

Дорогой Петр Иванович! Вязну в хлопотах* и жду не дождусь того дня, когда снова предстану у врат Бакраба.*

Как живешь? Завидую тебе за те звездочки, которые ты можешь считать не на небе, а на земле.

Ну, да ладно! Свидимся — нагоним.

Привет всей твоей и моей семье.* Обними отца и Петэ.*

Едет в Москву он или нет?

Соня* кланяется. Жмет руки.

Целую. Сергей.

6/VII.25. Москва.

Толстой-Есениной С. А., 7 июля 1925

С. А. ТОЛСТОЙ-ЕСЕНИНОЙ*

7 (?) июля 1925 г. Москва

Соня.

Прости, что обидел. Ты сама виновата в этом. Я в Гизе,* еду «Красную Новь», «Огонек» и позвоню.

Сергей.

Толстой-Есениной С. А., 15 июля 1925

С. А. ТОЛСТОЙ-ЕСЕНИНОЙ*

15 июля 1925 г. Кузьминское

Чувствую хорошо скоро увижу* люблю — Сергей

На бланке: М<о>скву Остоженка Померанцев пер. дом 3

кв. 8 Софье Толстой

Берзинь А. А., До 25 июля 1925

А. А. БЕРЗИНЬ*

До 25 июля 1925 г. Москва

Милая Анна Абрамовна!

Сегодня утром я сказал Екатерине, чтоб она взяла деньги из «Красная новь».*

Вчера я сговорился с Казиным.

Я условился с ней. Должны были встретиться в «Современной России». Она получила деньги, купила себе платье, ночью ей еще шила портниха* и ни копеечки мне не привезла и сама не показывается.

Всему этому конец!!!… Но главное в том, что, надеясь и будучи уверен в своих деньгах, я зашел обедать в ресторан. Денег за расплату не хватает.

Позвоните Марку* и возьмите у него 50 руб. до среды на свое или мое имя. Пошлите Илюшку. Люб<ящий> С. Есенин.

Вержбицкому Н. К., до 25 июля 1925

Н. К. ВЕРЖБИЦКОМУ*

До 25 июля 1925 г. Москва

Милый друг мой, Коля!

Всё, на что я надеялся, о чем мечтал, идет прахом.* Видно, в Москве мне не остепениться. Семейная жизнь не клеится,* хочу бежать. Куда? На Кавказ!

До реву хочется к тебе, в твою тихую обитель на Ходжорской, к друзьям.*

Когда приеду, напишу поэму о беспризорнике, который был на дне жизни, выскочил, овладел судьбой и засиял. Посвящу ее тебе в память наших задушевных и незабываемых разговоров на эту тему.*

С новой семьей вряд ли что получится, слишком всё здесь заполнено «великим старцем», его так много везде, и на столах, и в столах, и на стенах, кажется, даже на потолках, что для живых людей места не остается.* И это душит меня. Когда отправлюсь, напишу.* Заеду в Баку, потом Тифлис.* Обнимаю тебя, голубарь, крепко. Галя шлет привет.* Твой С. Есенин.

Толстой-Есениной С. А., до 25 июля 1925

С. А. ТОЛСТОЙ-ЕСЕНИНОЙ*

До 25 июля 1925 г. Москва

Не знаю, что сказать. Больше ты меня не увидишь. Ни почему. Люблю, люблю.

Берзинь А. А, 26 июля 1925

А. А. БЕРЗИНЬ*

26 июля 1925 г. Ростов-на-Дону

Это бывает, дорогая моя, не после ночи, а спустя 9 мес<яцев>.* Мы, конечно, огорчены с Соней, что он родился мертвеньким. Но, плача и тоскуя, радостно приветствуем тебя. Привет всем, Юхову, Марку, Яблонскому и др.

Смотри не нагадай, мать.

Едем хорошо. Сейчас Ростов.

Целую. Сергей Есенин.

На обороте: Москва

Госиздат

Угол Софийки и Рождественки

Отдел крестьянской литературы

А. А. Берзиной

Эрлиху В. И., 26 июля 1925

В. И. ЭРЛИХУ*

26 июля 1925 г. Ростов-на-Дону

Рукой С. А. Толстой-Есениной: 26/VII 25.

Эрлих, милый, мы в поезде, по дороге в Баку. Ужасная Москва где-то далеко и верстами и в памяти. Последние дни были невероятно тяжелы. Сейчас блаженно-сонное состояние и физического и душевного отдыха. Вас вспоминаю часто и очень, очень хорошо и никогда не забуду Вашего отношения. Очень надеюсь, что у Вас всё совсем-совсем хорошо. Напишите: Баку, «Бакинский рабочий», П. И. Чагину — нам. С. Толстая.

Рукой С. А. Есенина: Сергей.

Милый Вова,

Здорово.

У меня не плохая

«жись»,

Но если ты не женился,

То не женись.

На обороте рукой С. А. Толстой-Есениной: Вольфу Иосифовичу

Эрлиху

Старо-Казанская ул., д. № 7

Ульяновск

Берзинь А. А., 3 августа 1925

А. А. БЕРЗИНЬ*

3 августа 1925 г. Мардакяны

Милая Анна Абрамовна! Дорогая, дорогая. Вы, вероятно, меня уже забыли по свойственной привычке для многих «с глаз долой — из сердца вон». Все же я Вам стараюсь напомнить о себе. Живу в Мардакянах, но тянет дальше. Куда — сам не знаю. Если очучусь где-нибудь вроде Байкала, не удивляйтесь.* Как Марк? По-прежнему ли он держит завет, надписанный ему мною на книге (обещание),* или продолжает ту же зубоврачебную практику. Что с Като?

Дорогая моя, друг бесценный, не откажи мне написать, что хочет от меня Николаев. Мне это оч<ень> важно. Так как собрание для меня оч<ень> дорого.* На днях вышлю тебе еще целый ряд стихов, новых и старых. Передай их Ермолаичу (так я зову сейчас в шутку Евдокимыча).* Нужны ли ему а<вто>биографические сведения? Когда? Мне оч<ень> жаль, что я не созвонился с Николаевым.*

Устрой с деньгами Илюшке* и прости, родная, что письмо не описательное, а писательское. Сама понимашь.* Привет Юкову. Целую твои лапки.

С. Есенин.

3/VIII.25.

Адрес: Баку, «Бакинский рабочий».

С. Е.

Чагину П. И., 18 августа 1925

П. И. ЧАГИНУ*

18 августа 1925 г. Мардакяны

Дорогой Петр Иванович! Посылаю 2 стихотв<орения>.* Скажи Фришбергу,* чтоб он дал Кларе Эриховне денег для меня.*

Сам знаешь: жена, дети, и человек не дерево. Дня через 2 придет мое подкрепление из Москвы,* и тогда я рыжего оставлю в покое.* Привет ему.

Цалую. С. Есенин.

Есенину А. Н., 20 августа 1925

А. Н. ЕСЕНИНУ*

20 августа 1925 г. Мардакяны

20/VIII

Дорогой отец! Пишу тебе очень сжато. Первое то, что я женат.* Второе то, что с Катькой я в ссоре.* Я всё понял. Мать ездила в Москву вовсе не ко мне, а к своему сыну.* Теперь я понял, куда ушли эти злосчастные 3000 руб.

Я всё узнал от прислуги. Когда мать приезжала, он приходил ко мне на квартиру, и они уходили с ним чай пить.* Передай ей, чтоб больше ее нога в Москве не была.

Деньги тебе задержались не по моей вине. Катька обманула Соню и меня. Она получила деньги и сказала, что послала их. Потом Илюша выяснил. Пусть она идет к черту хоть в шоколадницы. Ведь при всех возможностях никуда не попала и научилась только благодаря Т. Ф. выжимать меня.* Беспокоюсь только о Шуре. Из нее что-нибудь выйдет.*

Дяде Федору скажи, что о Сашке похлопочу.*

Дайте отдохнуть. В сентябре приеду,* всё устрою. Только, конечно, не на Рабфак. Там коммунисты и комсомол. Поэтому не попал и Илюшка.*

Илюшка — настоящий благородный брат.* Думаю, что он заменит мне потерянную сестру.

Твой сын Сергей.

Евдокимову И. В., 31 августа 1925

И. В. ЕВДОКИМОВУ*

31 августа 1925 г. Баку

Приезжаю.

Чагину П. И., после 6 сентября 1925

П. И. ЧАГИНУ*

После 6 сентября 1925 г. Москва

Баку. Бакинский рабочий. Чагину.

Передай издательству Бакраба* относительно тысячи экземпляров Персмотивы.*

Пятьсот Тифлис* как я с ними говорил Сергей. Соня.

Кларе привет. Взятое высылаем.*

Есениной А. А., 21 или 22 сентября 1925

А. А. ЕСЕНИНОЙ*

21 или 22 сентября 1925 г. Москва

Милый Шуренок.

Я обиделся, что ты ушла. Позвони мне, родная.

Твой Сергей.

Люблю, люблю.

Грузинову И. В., сентябрь-октябрь 1925

И. В. ГРУЗИНОВУ*

Сентябрь — октябрь 1925 г. Москва

Милый Ваня! Христов сидня! Злюка бракадабрская! Отдашь ты мне статью или не отдашь?*

Критик ты рассейский! Стихотворец ты московский, отдай, ради Бога, отдай, чтоб не задержать до сезона. Обнимаю.

Твой Сергей.

Казину В. В., 13 октября 1925

В. В. КАЗИНУ*

13 октября 1925 г. Москва

В. Казину.

Голубь Вася! Устрой немного денег Илье. А то до получки* сижу без сантима.*

Привет тебе и поцелуй.

Твой С. Есенин.

13/Х 25.

Вольпину В. И., 14 октября 1925

В. И. ВОЛЬПИНУ*

14 октября 1925 г. Москва

Дорогой Валентин Иванович!

Будьте добры, дайте на мой счет сестре моей несколько книг.*

Зайду, расплачу́сь. Соня кланяется. Звоните. Чай и мед к Вашим услугам, а хозяева — вплоть до кинематографа. 4-91-53.*

Ваш С. Есенин.

19 14/Х 25.

На конверте: Валентину Ивановичу

Вольпину

от С. Есенина

Берзинь А. А., 16 октября 1925

А. А. БЕРЗИНЬ*

16 октября 1925 г. Москва

Дорогая Анна Абрамовна!

Положение хуже, чем у свиньи, которую откармливают на убой.

Черт с ними, что деньги от всего того, что я не беру их, накапливаются, дело в том, что у меня ни монеточки.* Даже в кино нет на билет, а Шурке на трамвай.

Дорогая! Ты всегда была моим ангелом-хранителем. Устрой что-нибудь из тех мест, где это возможно.* Половина жизни за 100 руб. И целая поэма о гнусности денег.

Твой С. Есенин.

P.S. Не употребляй спиртн<ых> напитков. Страшный вред здоровью и благополучию.*

Я всегда это знал, потому и проповедую.*

С. Е.

19 16/Х 25.

Касаткину И. М., 21 октября 1925

И. М. КАСАТКИНУ*

21 октября 1925 г. Москва

Милый дядя Ваня.

Посылаю тебе нигде не печатанные стихи. Одно отделано — «Неуютная», два совершенно новых.*

Если ты свободен сегодня, то заходи вечером. Посидим, побалакаем. Будет Леонов. Приходи с женой. Соня оч<ень> просит. Твой С. Есенин. 21/Х. 25. М<осква>.

На конверте: КАСАТКИНУ

Ивану Михайловичу

от С. Есенина

Чагину П. И., 8 ноября 1925

П. И. ЧАГИНУ*

8 ноября 1925 г. Москва

Дорогой Петер! Ты свинья. Свинья потому, что уехал, не простившись и не отозвавшись — ни одной строчкой.

Или рука твоя уж так крепко приросла к редакторскому столу, что и оторвать ее трудно?

Как ты живешь — знаю. Не знаю только того, что ты думаешь. Это меня интересует больше, чем твои пятничные прогулки по морям несоленым. Черкни хоть строчку и скажи, чтоб мне высылали Бакраб.

Сегодня приехал Жорж. При встрече помянем тебя и запьем нашу грусть за твою забывчивость наст<оящим> martel, а ты пей там себе «финь»* в наказание.

Привет Кларе и Розочке. Отцу пожми лапу и скажи ему, чтоб он погрозил хоть мизинцем Ваське — за то, что он не приходит.

Твой С. Есенин. 8/XI.25.

Толстой-Есениной С. А., до 26 ноября 1925

С. А. ТОЛСТОЙ-ЕСЕНИНОЙ*

До 26 ноября 1925 г. Москва

Дорогая Соня, я должен уехать к своим. Привет Вам, любовь и целование.

С.

Чагину П. И., 27 ноября 1925

П. И. ЧАГИНУ*

27 ноября 1925 г. Москва.

Москва. 27 Ноябрь 25.

Дорогой Петр! Пишу тебе из больницы,* опять лег. Зачем — не знаю, но, вероятно, и никто не знает.

Видишь ли, нужно лечить нервы, а здесь фельдфебель на фельдфебеле. Их теория в том, что стены лечат лучше всего без всяких лекарств.

С удовольствием вспоминаю Вартапетова и Мезерницкого* и говорю, что глухой Бетховен лучше слышащего плохого Рубинштейна и пьяный Эдгар По прекрасней трезвого Марка Криницкого. Всё это нужно мне, может быть, только для того, чтоб избавиться кой от каких скандалов.* Избавлюсь, улажу, пошлю всех в кем* и, вероятно, махну за границу.* Там и мертвые львы красивей, чем наши живые медицинские собаки.*

Не понимаю, почему Павлу Первому не пришло в голову заняться врачебным делом. Он бы смог. Он бы вылечил. Ведь его теория очень схожа с проблемами совр<еменных> психиатров.* Карьера не талант и не знание.* У кары лечиться — себя злить и еще пуще надрывать.* Вот почему мы, вероятно, с тобой в декабре увидимся снова где-нибудь за пирушкой.*

Посылаю тебе «Черного человека».* Прочти и подумай, за что мы боремся, ложась в постели?…

Ну как Роза и Клара?

Как мать с отцом?*

Передай им самое большое приветствие.

Васька ко мне заходил только один раз.* Он лежит в больнице с ногой. Что там, не знаю, и что за больница, тоже не знаю. Говорят, где-то там, где вы раньше жили. Вот и всё. Целую. Твой С. Есенин.

Евдокимову И. В., 6 декабря 1925

И. В. ЕВДОКИМОВУ*

6 декабря 1925 г. Москва

Милый Евдокимыч! Привет тебе и тысячу пожеланий за все твои благодеяния ко мне.

Дорогой мой! Так как жизнь моя немного перестроилась, то я прошу тебя, пожалуйста, больше никому денег моих не выдавать, ни Илье, ни Соне, кроме моей сестры Екатерины.*

Было бы очень хорошо, если б ты устроил эту тысячу между 7-10 дек<абря>,* как ты говорил.

Живу ничего. Лечусь вовсю. Скучно только дьявольски, но терплю, потому что чувствую, что лечиться надо.* Иначе мне не спеть, как в твоем «Сиверко»: «Пил бы да ел бы, спал бы да гулял бы».* На днях пришлю тебе лирику «Стихи о которой».*

Если не лень, черкни пару слов с Екатериной.* Я ведь теперь не знаю, чем пахнет жизнь.* Жму руку. Твой С. Есенин. 19 6/XII 25.

Эрлиху В. И., 7 декабря 1925

В. И. ЭРЛИХУ*

7 декабря 1925 г. Москва

Немедленно найди две-три комнаты,* 20 числах переезжаю жить Ленинград* Телеграфируй* — Есенин.

На бланке: Ленинград, улица Некрасова 29 кв 8

Эрлиху

Есениной Е. А., между 7 и 13 декабря 1925

Е. А. ЕСЕНИНОЙ*

Между 7 и 13 декабря 1925 г. Москва

Екатерина! Почему там получил Илюшка только сто? Что за чертовщина?

Деньги с Гиза* немедленно все в банк до сантима, иначе я послезавтра выйду и пошлю вас всех куда подальше.

Не нервируйте меня хотя бы в этом.

Потом узнай у Сони, почему мы одни всё время платили за квартиру, за газ и электрич<ество>.

Жду банк-книжку,* варенья, папирос, спичек и еще чего-нибудь.

Сергей.

Толстой-Есениной С. А., 9 декабря 1925

С. А. ТОЛСТОЙ-ЕСЕНИНОЙ*

9 декабря 1925 г. Москва

Соня! Пожалуйста, пришли мне книжку Б.*

С. Есенин. 9/XII 25.

Цейтлину Я. Е., 13 декабря 1925

Я. Е. ЦЕЙТЛИНУ*

13 декабря 1925 г. Москва

Дорогой товарищ Цейтлин. Спасибо Вам за письмо. Жаль только то, что оно застало меня оч<ень> поздно. Я получил его только вчера, 12/XII 25 г.* По-видимому, оно провалялось у кого-нибудь в кармане из прожекторцев,* ибо поношено и вскрыто. Я очень рад и счастлив тем, что мои стихи находят отклик среди николаевцев. Книги я постараюсь Вам прислать, как только выйду из санатории, в которой поправляю свое расшатанное здоровье.

Из стихов мне Ваших понравилась вещь о голубятне и паре голубей.* Вот если б только поправили перебойную строку* и неряшливую «Ты мне будешь помощником хошь», я бы мог его отдать в тот же «Прожектор».

Дарование у Вас безусловное, теплое и подкупающее простотой. Только не упускайте чувств, но и строго следите за расстановкой слов.

Не берите и не пользуйте избитых выражений. Их можно брать исключит<ельно> после большой школы, тогда в умелой рамке, в руках умелого мастера они выглядят по-другому.

Избегайте шатких, зыблемых слов и больше всего следите за правильностью ударений. Это оч<ень> нехорошо, что Вы пишете были́, вместо бы́ли.*

Желаю Вам успеха, как в стихах, так и в жизни и с удовольствием отвечу Вам, если сочтете это нужным себе. Жму Вашу руку. Сергей Есенин.

Москва.

Остоженка, Померанцев пер., д. 3, кв. 8.

Толстой-Есениной С. А., между 17 и 19 декабря 1925

С. А. ТОЛСТОЙ-ЕСЕНИНОЙ*

Между 17 и 19 декабря 1925 г. Москва

Соня. Переведи комнату на себя. Ведь я уезжаю* и потому нецелесообразно платить лишние деньги, тем более повышенно. С.

Эрлиху В. И., 24 декабря 1925 ("Вова, я поехал в ресторан…")

В. И. ЭРЛИХУ*

24 декабря 1925 г. Ленинград

Вова, я поехал в ресторан Михайлова, что ли, или Федорова.

Жду тебя там. Сергей.

Эрлиху В. И., 24 декабря 1925 ("Вова, захвати вещи…")

В. И. ЭРЛИХУ*

24 декабря 1925 г. Ленинград

Вова, захвати вещи ко мне в гостиницу. С. Есенин.

Комментарии

Письма Есенина — ценный документальный материал для изучения жизни и творчества поэта. Они позволяют также расширить общее представление о литературном процессе в России 1910-х — 1920-х гг.

В есенинских письмах любого периода его жизни обнаруживаются исключительно важные сведения об их авторе. Письма открывают многое в характере Есенина, в его взглядах на писательский труд и литературу, в его взаимоотношениях с писателями-современниками (в частности, в оценке их произведений). На страницах есенинского эпистолярия — сведения о литературной, общественной и издательской деятельности поэта, о его поездках по стране и выступлениях перед читателями. Немало здесь информации и об отношении поэта к важнейшим политическим событиям, и о его впечатлениях от Европы и Америки.

При обращении к письмам Есенина выявляется несостоятельность многих «легенд», созданных в свое время вокруг его имени. Так, например, есенинские письма опровергают «легенду», что круг его друзей и знакомых из литературной среды был всегда весьма ограничен. Эпистолярное наследие поэта показывает, сколь многочисленны и разнообразны были его литературные связи, с какими замечательными людьми сводила его судьба. Среди адресатов Есенина — известные писатели, художники, журналисты, общественные деятели, издатели, литературные критики, ученые, молодые поэты.

Особое место среди есенинских писем принадлежит письмам 1922–1923 гг. из-за рубежа. Столкнувшись с западной действительностью, нравами буржуазной прессы, с нигилистическим и мещански-обывательским отношением к подлинному искусству, потрясенный духовной нищетой Запада, — Есенин переживает резкий перелом в своих взглядах, а главное, по-иному начинает относиться к тому, что происходит на его родине. 21 июня 1922 г. он пишет И. И. Шнейдеру: «Германия? Об этом поговорим после, когда увидимся… Здесь действительно медленный грустный закат, о котором говорит Шпенглер… Всё зашло в тупик».

«Родные мои! Хорошие!.. — писал Есенин из Дюссельдорфа в Москву А. М. Сахарову 1 июля 1922 г. — Что сказать мне вам об этом ужаснейшем царстве мещанства, которое граничит с идиотизмом? Кроме фокстрота, здесь почти ничего нет. Здесь жрут и пьют, и опять фокстрот. Человека я пока еще не встречал и не знаю, где им пахнет. В страшной моде господин доллар, на искусство начхать — самое высшее музик-холл…

Пусть мы нищие, пусть у нас голод, холод и людоедство, зато у нас есть душа, которую здесь за ненадобностью сдали в аренду под смердяковщину».

И еще одно есенинское письмо, на этот раз из Америки: «Боже мой, лучше было есть глазами дым, плакать от него, но только бы не здесь, не здесь. Все равно при этой культуре „железа и электричества“ здесь у каждого полтора фунта грязи в носу». А «в голове у меня, — подчеркивает Есенин, — одна Москва и Москва. Даже стыдно, что так по-чеховски» (А. Б. Мариенгофу, 12 нояб. 1922 г.)

И так почти в каждом письме: вновь и вновь сравнивая Запад и Россию, Есенин все больше укрепляется в убеждении, что буржуазный строй опустошает народ духовно и нравственно. «Только за границей я понял совершенно ясно, — говорил поэт, — как велика заслуга русской революции, спасшей мир от безнадежного мещанства».

Письма Есенина позволяют зримо почувствовать объемность его творческих замыслов, устремленность его во всем своем творчестве к правде жизни; раскрывают постоянное движение и обновление души поэта, бескомпромиссное отношение его к собственным ошибкам и заблуждениям; дают возможность ощутить, сколь строг и определенен был он в своих суждениях, касающихся произведений современных писателей.

Особенно показательны в этом смысле кавказские письма Есенина, относящиеся к осени 1924 — весне 1925 гг. За эти несколько месяцев, проведенных поэтом в Баку, Тифлисе, Батуми, впервые публикуется около сорока его новых — поистине классических — произведений. Создать такие стихи в столь сжатые сроки мог только гениальный художник. Кавказ стал подлинной «болдинской осенью» Есенина. И как хорошо, что до наших дней дошли живые и самобытные письма поэта того времени (Г. А. Бениславской, Н. К. Вержбицкому, П. И. Чагину и др.).

Есенин не предназначал свои письма для публикации. Более того, он неоднократно подчеркивал, что не любит писать письма. «Все-таки лучше, когда видишь человека, лучше говорить с ним устами, глазами и вообще всем существом, чем выводить эти ограничивающие буквы», — писал он, напр., Е. И. Лившиц. Однако случалось и так, что вдали от «родимого края» возникала потребность душевного общения с дорогими и близкими людьми. Отсюда наполненные «чувством родины» заграничные письма; отсюда и многие кавказские послания поэта. Впрочем, нередко надо было срочно написать и побыстрее отправить «сухое» деловое письмо по поводу издания новых стихов, книг, очередных литературных выступлений и встреч, денежной и иной материальной помощи родным.

Среди писем Есенина, помещенных в наст. томе, всего лишь несколько писем к отцу и матери да несколько столь же кратких деловых писем к старшей из сестер — Екатерине Александровне. Если иметь в виду только это, то вполне можно было бы сказать, что Есенин был недостаточно внимателен и отзывчив в письмах к самым родным и близким ему людям.

Однако подобные суждения лишены оснований. Нельзя забывать об исповедальных письмах-стихах поэта, носящих открыто автобиографический, личный характер, — таких как «Письмо матери», «Ответ», «Письмо деду», «Письмо к сестре», «Письмо к женщине» и др. Ведь именно из этих стихотворных посланий становится ясно, какие серьезные драматические события в недавнем прошлом пережил их лирический герой, а значит — в той или иной степени и сам автор; как порой трудно и сложно складывалась городская жизнь сына земли рязанской; что́ особенно волнует его теперь и почему он — при всей его любви к «рязанским раздольям» — не может ныне вернуться в родное село…

Далеко не все письма Есенина дошли до нас. Тем не менее, выявление и «открытие» их продолжается по сей день — и, без сомнения, еще не закончено. Публикуя в наст. томе всесторонне прокомментированные есенинские письма, редколлегия издания не сомневается, что для читателей и исследователей биографии и творчества Есенина эта публикация послужит дальнейшим стимулом как к углубленному изучению эпистолярия поэта, так и к поиску еще не известных его писем.

* * *

В наст. томе собраны оказавшиеся доступными составителю письма, записки и телеграммы Есенина к отдельным лицам. Исполненные поэтом деловые бумаги — заявления официальным лицам либо организациям или учреждениям, доверенности, расписки и т. п. (включая коллективные), а также анкеты и издательские договоры — отнесены во вторую книгу седьмого тома наст. изд.

Несколько писем Есенина друзьям (А. Б. Мариенгофу и А. М. Сахарову) появилось в печати еще при его жизни (Гост., 1922, № 1). В выпущенных посмертно воспоминаниях о поэте (1926–1930 гг.) были также приведены (целиком или в извлечениях) некоторые из его писем (В. С. Чернявскому, А. Б. Мариенгофу, Е. И. Лившиц, И. В. Евдокимову, В. И. Эрлиху, М. П. Мурашеву, И. И. Шнейдеру и др.). С начала 1930-х до середины 1950-х гг. письма Есенина практически не печатались; исключение составила лишь его записка к Александру Блоку от 9 марта 1915 г., полный текст которой увидел свет в московском журнале «Огонек» 28 окт. 1945 г.

Первая после двадцатипятилетнего перерыва репрезентативная публикация есенинских писем (Г. А. Панфилову, Е. А. Есениной, Г. А. Бениславской, М. Горькому и др.) была осуществлена в работе Ю. Л. Прокушева «Сергей Есенин: (Литературные заметки и публикация новых материалов)» (альм. «Лит. Рязань», 1955, кн. 1, с. 312–345; далее сокращенно: Прокушев-55). Вслед за ней появились и другие публикации писем Есенина, в частности, к Иванову-Разумнику и Н. А. Клюеву (РЛ, 1958, № 2, с. 154–168).

В 1961–1962 гг. Государственное издательство художественной литературы выпустило собрание сочинений поэта в пяти томах. В последнем из томов этого собрания — впервые в практике издания книг Есенина — было помещено 125 писем, доверенностей и заявлений поэта (включая коллективные), из них — 105 писем к индивидуальным адресатам.

При переиздании этого пятитомника в 1966–1968 гг. в него было включено уже 124 письма Есенина к отдельным лицам.

Избранные письма поэта включались и в трехтомные издания его сочинений (М.: Огонек, 1970; 2-е <доп.> изд., 1977), причем некоторые из них (напр., шесть писем к М. П. Бальзамовой 1912–1913 гг.) были в 1977 г. введены в корпус собрания сочинений Есенина впервые.

В обоих изданиях пятитомника есенинских сочинений тексты писем и комментарии к ним были подготовлены Е. А. Динерштейном, В. Ф. Земсковым и Н. И. Хомчук, а в обоих изданиях трехтомника — А. А. Козловским и Ю. Л. Прокушевым.

Среди других изданий, в которые входили есенинские письма, следует особо отметить Хронику (1; 2) — в ней В. Г. Белоусовым впервые было опубликовано более двадцати писем, записок и телеграмм поэта.

Изучение эпистолярного наследия Есенина в 1950-е-1970-е гг. было подытожено в последнем томе шеститомного собрания сочинений поэта — «Письма» (М.: Худ. литература, 1980); далее сокращенно: Есенин 6 (1980). Его составитель В. А. Вдовин впервые проделал систематическую работу по хронологическому расположению недатированных писем поэта. По сравнению с предшествующими изданиями здесь была проведена дополнительная фронтальная сверка текстов по автографам и внесены необходимые исправления; был, кроме того, существенно обогащен реальный комментарий к письмам. К тому же по своем выходе Есенин 6 (1980) стал наиболее полным собранием писем поэта — не считая деловых бумаг, в него вошло уже 209 единиц текста (учитывая также приведенные в коммент. к тому).

В 1995 г. издательство «Республика» выпустило четырехтомник «Сергей Есенин в стихах и жизни» под общей редакцией Н. И. Шубниковой-Гусевой. В раздел «Письма Есенина» третьего тома этого издания («Письма. Документы»; далее именуется сокращенно — Письма), составленного племянницей поэта Т. П. Флор-Есениной, вошло 234 есенинских письма к разным лицам (без учета деловых бумаг).

В наст. томе корпус есенинского эпистолярия, пополнившись (сравнительно с Письмами) на 22 единицы текста, состоит из 256 писем. Ряд записок и телеграмм поэта (в т. ч. к Г. А. Бениславской, П. Н. Зайцеву, И. М. Майскому, А. Б. Мариенгофу, П. И. Чагину и др.) извлечен из писем других авторов либо мемуарных источников. Некоторые письма Есенина (Д. К. Богомильскому, З. Г. Гринбергу, А. А. Добровольскому, З. Н. Райх, А. А. Сардановской, Г. Б. Шмерельсону), как и два недавно найденных письма к М. П. Бальзамовой, были обнародованы в течение последних лет и вводятся в собрание сочинений поэта впервые. В томе впервые публикуется записка к А. Дункан (п. 129).

В то же время из корпуса писем поэта ныне изъята телеграмма от 30 авг. 1925 г., включенная в Есенин 6 (1980), с. 194 (п. 211). Обращение к архивам С. А. Толстой-Есениной и ее матери О. К. Толстой (ГМТ) показало, что автором этой телеграммы, отправленной в Москву из Тифлиса 30 авг. 1924 (а не 1925) г., была С. А. Толстая, которая в то время еще не была знакома с Есениным.

Несколько лет назад по автографам Р. Ивнева было опубликовано одиннадцать (в другом случае — двенадцать) текстов, оформленных их изготовителем как письма Есенина к нему (газ. «Новые рубежи», Одинцово Московской обл., 1987, 1 окт., № 118; газ. «Подмосковье», М., 1992, 15 февр., № 7, с. 10; публ. Н. П. Леонтьева). Эти рукописи сохранились (РГАЛИ, ф. Р. Ивнева) и были проанализированы на предмет их авторства С. В. Шумихиным (журн. «De visu», 1994, № 5/6, с. 167). Исследователь убедительно показал, что их подлинным автором, без сомнения, является не Есенин, а сам Р. Ивнев (подробнее см. ниже в коммент. к п. 49). На этом основании материалы, опубликованные Н. П. Леонтьевым, в наст. изд. не вошли.

Большинство писем Есенина, относящихся к первой половине его творческой жизни, как правило, авторских дат не имеет. Некоторые вопросы, связанные с датировкой писем поэта 1911–1914 гг. к Г. Панфилову, были затронуты В. Г. Белоусовым (Хроника, 1, 181–194). После публикации выявленных в конце 1960-х гг. есенинских писем к М. Бальзамовой 1912–1914 гг. (журн. «Москва», 1969, № 1, янв., с. 213–220; ЕиС, с. 255–286) прошел полемический обмен мнениями о времени написания некоторых из них между В. А. Вдовиным (ВЛ, 1976, № 4, апр., с. 219–224; № 8, авг., с. 236–247) и В. В. Базановым (ВЛ, 1976, № 8, авг., с. 226–236). Хотя при этом были определенно обозначены позиции ученых относительно конкретных спорных дат, в итоге исследователям все же не удалось достичь удовлетворительного разрешения проблемы датировки ранних писем Есенина в целом. Может быть, именно поэтому в Есенин 6 (1980) письма, о которых идет речь, оказались помещенными в порядке, уже тогда вызывавшем отчетливое ощущение его хронологической непоследовательности.

Первый этап предпринятого при подготовке наст. изд. пересмотра прежних исследовательских датировок есенинских писем к Г. Панфилову и М. Бальзамовой был отмечен в 1995 г. публикацией их текстов (Письма, 7-44). Расположение их, существенно отличающееся от принятого в Есенин 6 (1980), базировалось на результатах анализа всей совокупности указанных писем с учетом как их содержания, так и не известных ранее данных об окружении поэта (см. об этом статью С. И. Субботина «О датировке писем Есенина 1911–1913 гг.» — Столетие Есенина, с. 405–421; далее сокращенно: Субботин-97).

Второй этап этой работы прошел уже после выхода Писем в свет. Наряду с учетом документальных особенностей есенинских текстов, на которые не обращалось внимания ранее, было проведено палеографическое изучение автографов поэта 1911–1914 гг. В частности, детально прослеживалась эволюция почерка Есенина в этот период времени (подробнее см.: Субботин-97, с. 415–417). Анализировались также бумага и конверты, на которых писал Есенин, способы складывания каждого из листов с письмом перед помещением в конверт и т. п. Это позволило внести новые уточнения в порядок расположения писем Есенина 1911–1913 гг. Независимым документальным подтверждением правильности этой вновь измененной последовательности писем (см. табл. — Субботин-97, с. 418–419) оказались нумерационные пометы, которые имеются на некоторых письмах Есенина Г. Панфилову (сохранились письма с №№ 1, 2, 6, 8, 9, 13, 16, 17).

Эти пометы прежде не учитывались исследователями. Вначале было высказано предположение, что письма Есенина были пронумерованы кем-то из родственников адресата (Субботин-97, с. 417). Теперь можно считать доказанным, что это сделал сам Г. Панфилов. На листе с автографом стихотворения Есенина «Наступление весны», опубликованным факсимильно Ю. А. Паркаевым (журн. «Нижний Новгород», 1998, № 1, янв., с. 247), имеется, кроме того, адрес Есенина, а также все цифры от единицы до девятки. И то, и другое написано рукой Г. Панфилова. Из сравнения цифр на этом документе с нумерационными пометами на письмах Есенина другу очевидно, что эти пометы сделаны самим адресатом, так что их документальная ценность приобретает практически абсолютное значение. Каждая из этих помет учтена ниже в текстологическом комментарии к соответствующему письму Есенина.

К сожалению, на сохранившихся письмах поэта Г. Панфилову 1913–1914 гг. нет номеров, проставленных адресатом (по-видимому, в эти годы он либо не ставил их вообще, либо делал это на конвертах, которые до наших дней не дошли). Поэтому на заключительном этапе — этапе подготовки этих писем к печати для наст. изд. — были предприняты поиски дополнительных документальных данных, которые помогли бы определить время их написания более конкретно. В результате необходимые для датировок сведения были обнаружены и учтены (см., в частности, коммент. к пп. 20, 28–31 в наст. томе). Кроме того, одновременно были уточнены датировки ряда более поздних есенинских писем (1915–1919 гг.).

Совокупное рассмотрение писем 1911–1919 гг., не датированных автором, в итоге привело к тому, что для вошедших в Есенин 6 (1980) восьмидесяти семи писем этого периода к отдельным лицам (два из которых к тому же были отнесены в этом издании к 1920 г.) было признано необходимым кардинально изменить или скорректировать больше половины дат (44), что и осуществлено в наст. томе.

При подготовке писем Есенина к печати редакторское вмешательство в их тексты было минимальным. В частности, в угловых скобках были восстановлены части слов, не дописанных или сокращенных автором (общепринятые сокращения, как правило, не раскрывались). Такими же скобками обозначены (вообще очень редкие) редакторские конъектуры, в необходимых случаях оговариваемые в комментариях. Кроме того, повсюду была произведена расстановка знаков препинания, поскольку у самого автора, особенно в поздних письмах, пунктуация — кроме знаков интонационного характера — почти отсутствует. В тех немногочисленных случаях, когда в построении фраз имели место отклонения от грамматических норм (это относится к некоторым юношеским письмам Есенина), они сохранены. В текстах писем курсивом обозначены только авторские подчеркивания; разрядка в автографе воспроизводится разрядкой в тексте.

Единственным письмом, потребовавшим как транскрипционного, так и факсимильного воспроизведения, явилось письмо Есенина Л. И. Повицкому (не ранее янв. 1919 г.; п. 92). Оно имеет специфическое графическое оформление, сознательно пародирующее шрифтовые и иные новации «изображения» текста, практиковавшиеся тогда как футуристами, так и имажинистами (см. с. 106–107 наст. тома).

В случаях, если на сохранившемся конверте, открытке или секретке адрес письма написан автором (либо имеется в подлиннике или копии телеграммы), он воспроизводится после содержательной части текста петитом.

Каждое из писем сопровождено текстологическим и реальным комментарием. Текстологический комментарий содержит сведения о первой публикации полного текста письма (и о первой частичной его публикации, если она предшествовала полной), об источнике текста; в необходимых случаях дается обоснование датировки. Если в автографе есть отброшенные автором места, они воспроизводятся (в рамках комментария) лишь в тех случаях, когда им нет смысловых аналогов в основном тексте письма. В текстологическом комментарии к письму Есенина Иванову-Разумнику конца дек. 1917 г. (п. 86), где, кроме беловика, отправленного адресату, сохранился и черновой автограф, приведены (с вариантами) лишь те места текста последнего, которые в беловой автограф не попали.

Том завершается тремя указателями.

Указатель имен и названий содержит все личные имена, упомянутые и в письмах, и в комментариях, но проаннотированы в нем лишь имена адресатов Есенина и лиц, о которых есть сведения в письмах. При этом в аннотацию имени адресата (помеченного звездочкой) входит — как составная часть — биографическая справка со сведениями о его взаимоотношениях с Есениным и о сохранности их переписки. Из названий же в указатель, как правило, включены и проаннотированы те, о которых (прямо или косвенно) идет речь у самого Есенина.

Кроме того, имеются еще указатель писем по адресатам и указатель произведений (в т. ч. незавершенных или неизвестных) и сборников произведений Есенина, упоминания о которых встречаются на страницах наст. тома.

Том подготовлен к изданию коллективом авторов:

— подготовка текстов писем и текстологический комментарий — Е. А. Самоделова и С. И. Субботин;

— преамбула к комментарию — Ю. Л. Прокушев и А. Н. Захаров (первая часть), С. И. Субботин (вторая часть);

— реальный комментарий — А. Н. Захаров и Т. К. Савченко (пп. 100, 106–108, 110, 113, 120–125, 127, 128, 130, 132, 134, 136, 147, 149, 175, 182, 195, 216, 223, 235, 243, 244, 254); С. П. Кошечкин (пп. 38, 80–82, 85, 96, 99, 176, 177, 189, 193, 196, 206, 208, 211, 221, 226, 227, 236, 239, 246, 248); С. С. Куняев (пп. 104, 105, 112, 115–117, 126, 133, 137, 140, 143, 144, 147, 149, 151–155, 164–167, 170, 171, 175, 178, 182, 185, 195, 202, 210, 216, 223, 229, 230, 232–235, 241, 243–245, 247, 250–252, 254–256); Г. Маквей (пп. 103 и 131); Ю. А. Паркаев (п. 47); Ю. Л. Прокушев (пп. 61, 70, 101, 253); М. В. Скороходов (пп. 41, 44–46, 48–51, 53, 54, 56–60, 62–66, 68–70, 72–78, 84, 87, 88, 90, 194, 198, 207, 214, 231, 237); С. И. Субботин (пп. 1-37, 39, 42, 43, 49, 52, 55, 56, 62, 66, 67, 71, 73, 75, 78, 79, 82–87, 89–92, 94, 97, 99, 102, 111, 114, 115, 118, 120, 135, 138, 146, 150, 159, 161, 167–169, 172–174, 188, 191, 192, 194, 198, 207, 224, 225, 228, 238, 240, 249, а также примечания к вариантам п. 108); Н. И. Шубникова-Гусева (пп. 109, 119, 141, 142, 156–158, 162, 163, 177, 179, 180, 183, 184, 186, 187, 191, 192, 197, 203–205, 209, 212, 213, 215, 217–220, 222); Н. Г. Юсов (пп. 40, 93, 95, 98, 101, 129, 145, 148, 160, 173, 181, 190, 199, 242);

— указатели — М. В. Скороходов и Е. А. Самоделова.

——

Редколлегия издания, составитель тома и все его комментаторы чтут память племянницы поэта Т. П. Флор-Есениной (1933–1993), принимавшей активное участие в работе группы ИМЛИ РАН по подготовке Полного собрания сочинений Сергея Есенина в 1989–1993 гг. Вопреки тяжелой болезни, омрачившей последние годы ее жизни, она предприняла огромные усилия по собиранию воедино писем Есенина, писем к нему и о нем, увенчавшиеся составлением ею книги «Сергей Есенин в стихах и жизни: Письма. Документы» (М.: Республика, 1995). Эта книга (к сожалению, увидевшая свет уже после кончины Т. П. Флор-Есениной) стала неоценимым сводом документальных материалов о поэте и его окружении, широко используемым ныне как в комментариях наст. изд., так и в научно-исследовательской работе по составлению летописи жизни и творчества Есенина, ведущейся в настоящее время.

Составитель выражает признательность Н. В. Есениной и С. П. Есениной за возможность ознакомиться с некоторыми материалами семейных архивов и благодарит Л. А. Архипову (ГМЗЕ, с. Константиново); В. С. Баранова (г. Самара); И. И. Бурачевского и О. Е. Воронову (г. Рязань); Н. Б. Волкову, А. Ю. Галушкина, Е. Е. Гафнер, Л. Г. Григорьеву, Л. Я. Дворникову, А. П. Зименкова, В. В. Мешалкина, К. А. Северову, Н. М. Солобай, Е. И. Струтинскую, В. Н. Терехину, П. Н. Чернышеву, Л. М. Шалагинову, А. А. Ширяеву, С. В. Шумихина, Ю. Б. Юшкина (все — г. Москва); С. С. Демиденко (г. Калуга); Н. Г. Захаренко, Л. Н. Иванову, Т. Г. Иванову, Н. Г. Князеву, А. И. Михайлова, Т. С. Царькову (все — г. Санкт-Петербург); Н. А. Криничную и Е. И. Маркову (г. Петрозаводск); М. Никё (г. Кан, Франция); О. К. Переверзева (г. Клецк, Белоруссия); Л. И. Сторожакову (г. Симферополь, Украина) и Э. Х. Чубинидзе (г. Тбилиси, Грузия) за разнообразную помощь, оказанную ему в процессе работы над томом.

Особая благодарность — всем коллегам по ИМЛИ РАН, участвующим в подготовке Полного собрания сочинений поэта, за ценные советы и пожелания.

1. Г. А. Панфилову. Июнь 1911 г. (с. 7). — Есенин 5 (1962), с. 87–89, с неверным указанием года («Июнь-июль 1912 г.»).

Печатается по автографу (РГБ), имеющему помету адресата: № 1.

Датируется по содержанию: упоминаются события, происшедшие в конце мая 1911 г. (окончание М. Калабуховым и П. Яковлевым Спас-Клепиковской учительской школы, а также начало строительства шлюзов вблизи Константинова — см. реальный коммент.). Дополнительными подтверждениями датировки служат упоминание данного письма в п. 2, имеющем почтовый штемпель: 7 июля 1911 г., и порядковые номера 1 и 2, проставленные адресатом на оригиналах этих писем. Другие подробности обоснования датировки см.: Субботин-97, с. 407–408. Впервые правильно датировано в: Письма, 7.

Первое из известных ныне писем Есенина.

…письмо я твое получил…— Письма Г. Панфилова Есенину неизвестны.

…за поздравление спасибо. — Из контекста письма не вполне ясно, с чем мог поздравить Есенина его друг. Может быть, имеется в виду успешное окончание учебного года.

Я поспешил скорее убраться из этого ада…— Обучаясь в Спас-Клепиковской второклассной учительской школе (1909–1912 гг.), Есенин жил при ней в интернате, о котором и идет речь. Ср. со стихотворением «Пребывание в школе» (<1911–1912>): «Душно мне в этих холодных стенах…» (наст. изд., т. 4, с. 29).

…мне зло сделал Епифанов…— Другие сведения об этом соученике Есенина не выявлены.

…глупые выходки Тиранова…— Егор Тиранов, учившийся с Есениным в одном классе Спас-Клепиковской школы, также писал стихи. На этой почве между ним и Есениным со временем обозначилось даже некоторое соперничество. Их учитель словесности Е. М. Хитров в связи с этим вспоминал: «…в третий, последний год <…> пребывания в школе <…> в его <Есенина> произведениях стали просачиваться и серьезная мысль, и широта кругозора, и обаяние поэтического творчества. И все-таки я не предвидел того громадного роста, которого достиг талант С. Есенина… Мешало рассмотреть и то, что в нашей школе у Есенина <…> были сильные соперники в поэтическом творчестве. Из них наиболее выдающимся был некто Е. Тиранов, рабочий <…>. У Тиранова муза была мрачная, скорбная, стих тяжеловатый <…>. Произведения его были обширны по объему, <…>мысли в них кипели, чувство клокотало» (Восп., 1, 139–140).

Он часто беснуется. В нем, вероятно, живет легион…— Ср.: «Иисус спросил его <бесноватого>: как тебе имя? Он сказал: „легион“, потому что много бесов вошло в него» (Лука, VIII, 30). Легион — боевая единица армии Древнего Рима (шесть тысяч человек).

Яковлев ~ окончил школу ~ Калабухов…— П. Яковлев и М. Калабухов — одноклассники Г. Панфилова по Спас-Клепиковской школе; в 1911 году их класс был выпускным, так что упоминаемое Есениным «гулянье», участниками которого были эти молодые люди, состоялось, очевидно, вскоре после получения ими свидетельств об окончании курса школы.

У нас делают шлюза…— В заметке «К шлюзованию р. Оки» (газ. «Рязанский вестник», 1911, 6 мая, № 114) говорилось: «Приступлено к работам по устройству шлюзов на р. Оке у с. Кузьминского. Начаты земляные работы. Идет заготовка свай и устанавливаются машины для их забивки».

…хотят мимо нас проводить железную дорогу. — Проект не осуществлен.

Митьку я застал дома. — Этим общим знакомым Есенина и Панфилова, возможно, был Дмитрий Демидов, одноклассник Есенина по Константиновскому сельскому училищу в 1908–1909 гг., живший в соседней с Константиновом деревне Волхоне (свидетельство о Демидове А. П. Хрековой (урожд. Коноваловой) см.: Панфилов, 2, 199).

Книг у меня мало есть ~ осталось читать только книг восемь. — Страсть Есенина к чтению развилась еще в Константиновском училище. Его тогдашний одноклассник Н. Калинкин рассказывал:

«Сергея, бывало, хлебом не корми — только дай почитать. Библиотека в школе была небольшая. <…> Как новые книги поступят, Сергей так и всколыхнется весь. Прочтет быстро, тут же на обмен несет.

Были, конечно, и другие рьяные любители чтения. Беда была, если Сергей не успевал захватить книгу, которая ему понравилась. Кричит, чуть не плачет — у кого-то отбери, но ему отдай. Подраться был готов. <…> А получит книгу — расцветет весь, как красное солнышко» (Панфилов, 2, 205).

О каких книгах идет речь в письме, неизвестно.

Дай мне, пожалуйста, адрес от какой-либо газеты и посоветуй, куда посылать стихи. — Намерение напечатать свои произведения возникало у Есенина и ранее. По свидетельству Н. А. Сардановского, уже в 1910 г. начинающий поэт впервые показал ему свои стихи: «Помню, что с точки зрения разных дактилей и амфибрахиев стихи Есенина критики не выдерживали, встречались белые рифмы, и вообще удачных рифм было мало <…>. Описания сельской природы составляли главную тему его стихотворений. <…> Собирался он посылать их чуть ли не в „Сельскохозяйственный вестник“» (цит. по: Хроника, 1, 26). Публикации стихов Есенина в периодике 1911–1913 гг. не выявлены.

Я уже их списал. — Эти автографы Есенина неизвестны. Однако в частном собрании (г. Москва) недоступно хранится принадлежавшая Г. Панфилову тетрадь, в которой содержатся стихи Есенина 1910–1911 гг., собственноручно им записанные.

…«Душою юного поэта» ~ Тебя в стихах провозглашу. — Полный текст стихотворения неизвестен.

«Наступ<ление> вес<ны>» уничтожил. — Тем не менее это произведение дошло до наших дней. Оно было вписано автором в упомянутую тетрадь Г. Панфилова, где имеет дату: 1 декабря (очевидно, 1910 г.). Первую его публикацию наряду с факсимильным воспроизведением автографа поэта см. в статье Ю. Паркаева «Ранние стихи Есенина» (журн. «Нижний Новгород», 1998, № 1, янв., с. 247).

В воспоминаниях Е. М. Хитрова о стихотворных опытах Есенина 1910–1911 гг. сказано: «…я <…> относился к его стихам поначалу сдержанно. Стихи его были короткими, сначала всё на тему о любви. Это мне не особенно нравилось. А на другие темы стихи были, как мне казалось, бессодержательными» (Восп., 1, 142). Текст «Наступления весны» не противоречит этой оценке. Кроме того, он является хорошей иллюстрацией к приведенному выше суждению Н. А. Сардановского о стихах Есенина 1910 г. — в «Наступлении весны» есть, напр., такие строки: «Поля зазеленели, / / Ароматом дыша, / / Цветы запестрели, / / Птицы прилетели» и т. д.

Пырикову передай поклон…— Имя этого общего друга Есенина и Г. Панфилова по Спас-Клепикам возникает также в письмах поэта 1913 г. к М. Бальзамовой (п. 17) и Г. Панфилову (п. 30). Ранняя смерть Д. Пырикова произвела на Есенина большое впечатление (см. п. 30); с кончиной друга связано стихотворение «На память об усопшем. У могилы» (см. п. 9 и коммент. к нему).

2. Г. А. Панфилову. 7 июля 1911 г. (с. 8). — Прокушев-55, с. 318 и 320, с неточной датой.

Печатается по автографу (РГБ), исполненному на открытке с почтовыми штемпелями: «Кузьминское Рязан. г. 1 почт. отд. 19 7/VII1 <…>» (последняя цифра отсутствует); «Спас-Клипики <так!> Ряз. 9.7.11». На лицевой стороне открытки помета адресата — № 2.

Датируется по совокупности указанных почтовых штемпелей. Первая правильная датировка — Есенин 5 (1962), с. 87.

…на мое письмо не отвечаешь. — Речь идет о п. 1.

Я дома. Читать нечего, играю в крокет. — Этой игрой Есенин увлекался с детства. Вблизи константиновской церкви была устроена крокетная площадка, где играли и дети, и молодежь. На фотографии 1909 г. (воспроизведена, напр., в: Восп., 1, оборот второго вкл. л. между с. 256 и 257; Панфилов, 2, 96) около этой площадки запечатлена разновозрастная группа участников игры, в том числе стоящие рядом Есенин и К. Воронцов (упоминаемый в комментируемом письме ниже).

Я был в Москве одну неделю ~ Купил себе книг штук 25. — Из содержания письма явствует, что Есенин побывал в Москве во второй половине июня 1911 г. Ранее (Хроника, 1, 29) высказывалось мнение, что как раз тогда он был принят поэтом И. А. Белоусовым — ведь в своем мемуарном очерке «Цветок неповторимый» (в сб. «Памяти Есенина», М., 1926, с. 138) тот предположительно отнес эту встречу к 1911 г. Позднее выяснилось, что первая встреча Есенина и Белоусова произошла лишь осенью 1913 г. (подробнее об этом см.: Субботин-97, с. 413–414, а также коммент. к п. 28).

Какие именно книги привез тогда Есенин из Москвы в Константиново, неизвестно.

10 книг отдал Митьке, 5 Клавдию. Я очень рад, что он взял. — Имеются в виду Д. Демидов (см. коммент. к п. 1) и Клавдий Воронцов. Племянник и воспитанник И. Я. Смирнова, константиновского священника, К. Воронцов был одним из близких товарищей поэта в детские и отроческие годы. В своих воспоминаниях (1926) он так описывал любовь Есенина к книгам: «Еще в последнем классе сельской школы у него была масса книг, прочитанных им, и если он у кого-либо увидит книгу, не прочитанную им, не расстанется с нею — обманет так обманет, за конфеты, но все же выманит» (Панфилов, 2, 204).

3. К. П. Воронцову. 10 мая 1912 г. (с. 9). — Хроника, 1, 33 (с пропуском двух слов); Есенин 6 (1980), с. 7 (с пропуском одного слова). Полностью публикуется впервые.

Печатается по автографу (РГАЛИ), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Спас-Клипики <так!>. 10.5.12».

Датируется по этому штемпелю.

…твои письма. — Письма К. Воронцова к Есенину неизвестны.

…думал ~ что ты уехал домой. Я писал тебе туда…— т. е. в Константиново. Это письмо неизвестно. Сохранился (в изложении И. Атюнина) лишь отрывок из другого есенинского письма К. Воронцову из Спас-Клепиков в Рязань (возможно, 1911 г.): «Скоро уже июнь, а я все еще томлюсь в этой тюрьме и не дождусь, когда распустят» (Хроника, 1, 29).

…узнал от батюшки…— Это мог быть либо отец поэта А. Н. Есенин, либо дядя и воспитатель К. Воронцова о. Иван (И. Я. Смирнов): по воспоминаниям А. Н. Воробьевой (урожд. Холоповой), также жившей в доме священника, «Клавдий с трех лет после смерти матери, сестры отца Ивана, рос в его семье. Отца Ивана он звал „папой“» (Панфилов, 2, 97).

Вот тебе наши спальни. — Открытка, на которой написано письмо, представляет собой групповую фотографию 65-ти учащихся и преподавателей Спас-Клепиковской второклассной учительской школы, которую в то время заканчивал Есенин. Снимок сделан на фоне здания интерната, где жили ученики школы (см. также коммент. к п. 1).

Сидит ~ Тиранов, возле него ~ Лапочкин. — О Е. Тиранове см. коммент. к п. 1. Сведения о Лапочкине не выявлены. Оба они сидят на переднем плане снимка (шестой и седьмой, слева направо). На фото есть и Есенин, который стоит в третьем ряду снявшихся, как раз над Тирановым и Лапочкиным (фрагмент фотографии см.: Прокушев-63, с. 67).

4. М. П. Бальзамовой. Вторая декада июля 1912 г. (с. 10). — Журн. «Москва», 1969, № 1[1], с. 214–215, неполностью, с ориентировочной датой: «Конец июля 1912 г.»; полный текст — ЕиС, с. 255–257, с датой: 23 (?) июля 1912 г.

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется по результатам сопоставления наст. письма с п. 6, где указаны день первой встречи Есенина с Бальзамовой в Константинове (8 июля, в празднование явлению иконы Пресвятыя Богородицы во граде Казани, в обиходе именуемой иконой Казанской Божией Матери) и время ее отъезда из села («через три дня», т. е. 11 июля), а также с п. 11, где говорится о попытке самоотравления вскоре после отъезда Бальзамовой. См. также коммент. к этим письмам.

Текст Есенина содержит определенные лексические, фразеологические и композиционные параллели с эпистолярным сочинением другого поэта — письмом И. С. Никитина Н. А. Матвеевой от 19 апр. 1861 г. Ср.:

«Вы уехали, и <…>меня окружила пустота, которую я не знаю чем наполнить. Мне кажется, я еще слышу Ваш голос <…> Как до сих пор живы в моей памяти — ясный солнечный день и эта длинная, покрытая пылью улица <…> и эти ворота, подле которых я стоял с поникшей головой, чуждый всему, что вокруг меня происходило, — видя только одну вас и больше никого и ничего! Как не хотелось, как тяжело было мне идти назад<…>! Как живо все это я помню! <…>

Я содрогаюсь, когда оглядываюсь на пройденный мною, безотрадный, длинный-длинный путь. <…> Неужели на лице моем только забота должна проводить морщины? Неужели оно должно окаменеть с своим холодным, суровым выражением и остаться навсегда чуждым улыбке счастья? Кажется, это так и будет! <…> Теперь вопрос: зачем я писал вам эти строки? Мало ли кому грустно, да вам что за дело до всех скорбящих и чающих движения воды? Но будьте немножко внимательны: у меня нет любимой сестры, на колени которой я мог бы склонить свою голову, милые руки которой я мог бы покрыть в тяжелую для меня минуту поцелуями и облить слезами. Что же, представьте себе, что вы моя нежная, моя дорогая сестра, и вы меня поймете» (Никитин 1911, стб. 528–529). См. также полный текст этого письма.

…я прочитал твое письмо. — Письма М. Бальзамовой Есенину неизвестны; в пп. 13 и 17 (с. 23 и 28 наст. тома) утверждается, что письма, относящиеся к 1912 г., уничтожены.

Тяжелая грусть облегла мою душу. — Парафраза финальных строк («Тяжело на груди, / / Злая грусть налегла») одной из «Русских песен» А. В. Кольцова («Не скажу никому…»; 1840): Кольцов 1911, с. 127–128, под загл. «Песня». Вариации этой парафразы, более близкие к кольцовскому тексту, см. также в пп. 10 и 30 (с. 18 и 52 наст. тома).

Я недолго стоял на дороге ~ И мной какое-то тоскливое-тоскливое овладело чувство. — Возможно, здесь есть отзвук строки «Не гляди же с тоской на дорогу» из стихотворения Н. А. Некрасова «Тройка» (1846): «Полное собрание стихотворений Н. А. Некрасова в двух томах», 10-е изд., СПб., 1909, т. 1, с. 15. Песенный вариант некрасовского текста имеется в принадлежавшей Есенину (или Г. Панфилову) тетради (РГБ) 60-х годов XIX века, содержащей выписки из книг и списки песен и стихотворений, сделанные рукой неизвестного (судя по содержанию тетради — ученика духовной семинарии); там рядом со списком «Тройки» — пометы Есенина (подробнее см. наст. изд., т. 7, кн. 2).

…я что-то сделал, чего не могу никогда-никогда тебе открыть. — После слова «сделал» Есенин зачеркнул — «с собой». Более подробно о том, что́ с ним тогда случилось, он все же рассказал любимой девушке некоторое время спустя — в п. 11 (см. с. 19 наст. тома).

Я написал тебе стихотворение, которое сейчас не напишу ~ нужен шаг к твоему позволению. — «Позволение» было получено в начале следующего года: лишь 9 февр. 1913 г. (в п. 18) Есенин отправил Бальзамовой по ее просьбе стихотворение, о котором идет речь, — «Ты плакала в вечерней тишине…» (см. с. 31 наст. тома).

«Умрешь — похоронят, сгниешь и не встанешь» (так пели вечером ~ «Налей, налей, товарищ»… — Речь идет о песенном варианте стихотворения А. П. Серебрянского «Вино» («Быстры, как волны, дни нашей жизни…», 1830-е годы), список которого, наряду с «Тройкой» Некрасова, есть в упомянутой выше тетради XIX века. Процитировано по памяти; у Серебрянского — «Умрешь — похоронят, как не был на свете; / / Сгниешь — не восстанешь к беседе друзей» (в кн. «Песни и романсы русских поэтов», М.; Л., 1965, с. 533). См. также «Новейший полный песенник, содержащий в себе песни, романсы и стихотворения известных русских поэтов», СПб.: А. А. Холмушин, 1900, с. 58.

Анюта — А. Сардановская, дальняя родственница о. Ивана (И. Я. Смирнова), ровесница и подруга Бальзамовой, вместе с которой они приехали в дом священника на праздник 8 июля 1912 г. Совместная фотография подруг не раз воспроизводилась в печати (см., напр., Письма, второй вкл. л. между с. 128 и 129).

…это сочинил Серебрянский ~ безвременно отживший. — Подробности биографии А. П. Серебрянского Есенин мог узнать из биографического очерка «А. В. Кольцов», предпосланного произведениям поэта в кн.: Кольцов 1911, с. XXI и XVIII. Эта книга была в личной библиотеке Есенина; ныне хранится в ГМЗЕ.

Привет Анюте, Симе и маме их. — Имеются в виду А. Сардановская, ее родная сестра Серафима и их мать В. В. Сардановская.

5. М. П. Бальзамовой. Конец июля 1912 г. (с. 11). — Журн. «Москва», 1969, № 1, с. 216 (неполностью, с неверной датой); ЕиС, с. 257–258 (полностью, с другой неверной датой).

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется с учетом содержания п. 6 (см. ниже реальный коммент.). Первая адекватная датировка — Есенин 6 (1980), с. 11.

Зачем, зачем тебе знать нужно, Маня, о том, что я сделал? — Есенин все же уступил просьбам М. Бальзамовой: его рассказ о случившемся см. в п. 11.

Меня терзают такие мелкие и пустые душонки, напр<имер>, как Северовы… — «Две миловидные барышни Северовы» (определение Н. А. Сардановского: Панфилов, 2, 99) — Александра и Елизавета — были дочерьми священника села Шехмино Рязанской губернии (установлено А. Д. Панфиловым; см. его кн. «Нинесе», М., 1990, с. 108) и частыми гостьями в доме о. Ивана. Очевидно, в июле 1912 г. они гостили в Константинове и (судя по тону реплики Есенина) немало докучали ему.

…не ккому и голову склонить, а если и есть ~ такие лица ~ их очень-очень мало ~ одно или два. — Здесь почти наверняка подразумеваются Г. Панфилов и сама М. Бальзамова.

Мать нравственно для меня умерла уже давно, а отец ~ находится при смерти…— Гиперболизм этого суждения можно вполне объяснить высокой интенсивностью душевных переживаний юноши в тот момент — ведь это письмо, как и некоторые другие письма Есенина 1912–1913 гг., относится к категории писанных «не в духе» (п. 4, с. 11 наст. тома), в «угнетенном настроении» (п. 9, с. 16 наст. тома) или в состоянии «разлаженности» (п. 19, с. 32 наст. тома).

Широко известно, что, повзрослев, Есенин постоянно помогал, чем мог, матери и отцу и заботился о них. Сам же он с раннего детства был лишен родительской ласки и заботы. Сестра поэта Е. А. Есенина вспоминала: «Мать пять лет не жила с нашим отцом, и Сергей все это время был на воспитании у дедушки и бабушки… Сергей, не видя матери и отца, привык считать себя сиротою, а подчас ему было обидней и больней, чем настоящему сироте» (Хроника, 1, 16–17). В те годы его отец по-прежнему работал в Москве и бывал на родине лишь наездами, а свою мать Есенин «в детстве принимал за чужую женщину…» (Виноградская С. Как жил Сергей Есенин. М., 1926; цит. по: Хроника, 1, 17). Во время жизни Т. Ф. Есениной «в людях» вне Константинова у нее родился внебрачный сын А. Разгуляев (об этом см., напр.: Панфилов, 2, 54–58). Вернувшись по воле мужа, не давшего ей развода, в немилую ей прежнюю семью, она не могла дать радости и своим детям. По воспоминаниям С. А. Толстой-Есениной, «после своего возвращения от деда он <Сергей> жил некот<орое> время с матерью и Екат<ериной> и говорил, что мать в то время много пила и била их» (ГМТ).

Все эти обстоятельства, скорее всего, и стали причиной горьких слов юноши. См. также п. 237.

Что касается отца, то, независимо от всевозможных разногласий с ним (особенно частых в 1912–1913 гг. — см. пп. 14, 19, 26), Есенин постоянно говорил о нем немало хорошего. По свидетельству Н. А. Сардановского, «даже в периоды полного разлада с отцом <…> приходилось слышать о нем от Сергея восторженные отзывы. По его словам выходило, что папаша его и красавцем был в молодости, и очень умен, и необычайно интересен как собеседник (я бы сказал, что Александр Никитич действительно даром хорошей разговорной речи обладал). Свой первый гонорар <…> Есенин целиком отдал отцу…» (цит. по: Есенин 6 (1980), с. 238).

…я уезжаю и адреса точного не могу тебе дать. — Отсюда следует, что комментируемое письмо написано перед отъездом Есенина из Константинова. В то же время в п. 6 (с. 13 наст. тома) есть такие слова: «Перед моим отъездом недели за две — за три у нас <т. е. в Константинове> был праздник престольний…» (который, как уже упоминалось, приходился на 8 июля). Из сопоставления этих фактов явствует, что данное письмо, бесспорно, написано в третьей декаде июля 1912 г. (скорее всего, ближе к концу месяца).

6. Г. А. Панфилову. До 18 августа 1912 г. (с. 12). — ВЛ, 1960, № 3, март, с. 130–131 (публ. Е. А. Динерштейна; с неточностями и с датой: «Конец июля — начало августа 1912 г.»).

Печатается по автографу (РГБ), имеющему помету адресата: № 6.

Датируется, исходя из следующих соображений: здесь Есенин указывает не свой, а отцовский почтовый адрес («Москва. Щипок. Магаз. Крылова. Ал. Никит. Ясен., и для меня»), потому что в тот момент он еще не имел собственной московской прописки, полученной им 18 авг. 1912 г. (факсимиле хранящегося в ГАРФ документа с указанием этой даты — Прокушев-63, с. 144). Первая адекватная датировка — Есенин 6 (1980), с. 12.

Письмо твое я получил. ~ Я вижу, тебе живется не лучше моего ~ не с кем разделить наплывшие чувства души…— Судя по этим словам, письмо, о котором идет речь, было ответом на не известное ныне письмо Есенина (по нумерации адресата — пятое). См. ниже, кроме того, коммент. к словам: «Здоровье мое после 20 лучше».

Г. Панфилов, в отличие от Есенина, жил с родителями, но, как в любой семье, и здесь не обходилось без размолвок. Отец Гриши А. Ф. Панфилов так написал Есенину после кончины сына об отношениях с ним: «Правда, у меня с ним иногда выходила неприятность и разногласие по религии, может быть, этим я его сильно оскорблял, но любил я его чистою и святою отцовскою любовью» (Письма, 194).

Я тоже не читаю, не пишу пока, но думаю. — Ср. с одной из рекомендаций Л. Н. Толстого: «Меньше читайте, меньше учитесь, больше думайте. Учитесь и у учителей и в книгах только тому, что вам нужно и хочется знать» (Круг чтения, 1, 30).

(Я сейчас в Москве). Перед моим отъездом недели за две — за три у нас был праздник престольний…— т. е. празднование явлению иконы Казанской Божией Матери, приходившееся на 8 июля. Приведенные здесь фактические данные позволили установить время написания двух предыдущих писем Есенина (пп. 4 и 5: см. коммент. к ним).

…к священнику съехалось много гостей на вечер. — О праздничных вечерах в доме константиновского священника о. Ивана (И. Я. Смирнова) Н. А. Сардановский вспоминал так: «Описание нашей деревенской жизни было бы неполным, если умолчать о том, как мы проводили престольный праздник — Казанскую. В дом дедушки <т. е. о. Ивана> приходили и приезжали многочисленные гости из окрестных селений. Преимущественно это были семьи духовенства, учительства и разных сельских служащих. Всего набиралось человек пятьдесят-шестьдесят. Молодежь еще днем затевала игры, ходила купаться. А вечером, после торжественного ужина, пела, танцевала. В ту пору мне казалось, что у нас бывало много интересных и талантливых людей» (Панфилов, 2, 98).

Был приглашен и я. — Это было далеко не первое посещение Есениным дома Поповых (деревенское прозвище семьи о. Ивана): он постоянно бывал там с десяти-одиннадцатилетнего возраста, о чем рассказывают Н. А. Сардановский (Восп., 1, 129), Е. А. Воробьева (Панфилов, 2, 95), упоминает Е. А. Есенина (Восп., 1, 36).

Там я встретился с Сардановской Анной (которой я посвятилстих<отворение> «Зачем зовешь т<ы> р<ебенком> м<еня>»). — Об А. Сардановской (Анюте) и ее взаимоотношениях с Есениным не раз говорится в его письмах к М. Бальзамовой (пп. 4, 11, 24); более подробно об этом см. пп. 61 и 70 и коммент. к ним. Указанное стихотворение неизвестно; в 1916 г. было опубликовано другое есенинское стихотворение «За горами, за желтыми долами…» (Еж. ж., 1916, № 4, апр., стб. 8) с посвящением: «Анне Сардановской» (текст — наст. изд., т. 1, с. 22–23). Впоследствии выходило без посвящения.

Она <А. Сардановская> познакомила меня с ~ Марией Бальзамовой ~ после трех дней она уехала и в последний вечер в саду просила меня быть ее другом. — Ср. п. 4 (первое письмо Есенина М. Бальзамовой после знакомства) и написанное после встречи стихотворение «Ты плакала в вечерней тишине…» (в составе п. 18 — наст. том, с. 31).

Эта девушка тургеневская Лиза («Двор<янское> гн<ездо>»)по своей душе. И по всем качествам, за исключениемрелигиозных воззрений. — В романе И. С. Тургенева «Дворянское гнездо» (1859) дана такая характеристика его героини Лизы Калитиной: «Она была очень мила, сама того не зная. В каждом ее движении высказывалась невольная, несколько неловкая грация; голос ее звучал серебром нетронутой юности, малейшее ощущение удовольствия вызывало привлекательную улыбку на ее губы, придавало глубокий блеск и какую-то тайную ласковость ее засветившимся глазам. Вся проникнутая чувством долга, боязнью оскорбить кого бы то ни было, с сердцем добрым и кротким, она любила всех и никого в особенности; она любила одного Бога восторженно, робко, нежно» (Тургенев И. С. Дворянское гнездо. СПб., 1909, с. 119).

Здоровье мое после 20 лучше. — Поскольку письмо написано до 18 авг. (см. об этом выше), то здесь имеется в виду 20 июля. Эта фраза, скорее всего, является ответом на вопрос Г. Панфилова о здоровье друга. По-видимому, этот вопрос был задан в связи с содержанием неизвестного ныне письма Есенина, на которое отвечал Г. Панфилов: может быть, Есенин поведал в нем другу о попытке самоубийства, описанной им также в п. 11 (см. с. 19 наст. тома).

Я недавно написал «Капли». Клеменов воскрес, но скоро умрет опять. <Далее следует текст стихотворения>. — В этих словах отчетливо ощутим оттенок иронии. Его смысл (без сомнения, понятный адресату письма) остается недопроясненным. Фамилия Клеменова со слов Есенина попала в печать еще при его жизни, когда Д. Бурлюк обнародовал изложение своей беседы с поэтом, состоявшейся в 1922 г. в Нью-Йорке. В этой публикации, в частности, есть слова: «…в школе преподаватель Клеменов — по образному выражению С. А. Есенина — „произвел установку души“. Клеменов первый давал наставления юному поэту идти колеями здравого влечения к бодрым темам: любить деревню, избы, коров; писать об эпосе земли и вечной поэме весеннего труда в полях» (газ. «Новое русское слово», Нью-Йорк, 1922, 7 окт., № 3542; цит. по: ВЛ, 1975, № 10, окт., с. 238–239). Между тем среди известных в настоящее время школьных учителей Есенина (как в Константинове, так и в Спас-Клепиках) человека с такой фамилией нет. В автобиографии 1924 г., не назвав «должности» Клеменова, Есенин отметил другой аспект его наставничества: «Период учебы не оставил на мне никаких следов, кроме крепкого знания церковнославянского языка. <…> Остальным занимался сам под руководством некоего Клеменова. Он познакомил меня с новой литературой и объяснил, почему нужно кое в чем бояться классиков» (наст. изд., т. 7, кн. 1).

Не указывая на источник информации, Е. А. Динерштейн (ВЛ, 1960, № 3, март, с. 131–132) и вслед за ним В. А. Вдовин называют имя Клеменова (Иван), место его рождения (соседнее с Константиновом село Кузьминское) и утверждают, что тот, «приезжая на короткое время в деревню, вел революционную агитацию среди окрестных крестьян, <…> распространял народнические взгляды среди молодежи» (Есенин 6 (1980), с. 240), то есть был лицом политически неблагонадежным. Попытка обнаружить сведения о Клеменове в архивах Департамента полиции Российской Империи и Московского охранного отделения, располагающих обширными картотеками (ГАРФ) на указанных лиц, успехом не увенчалась — человек с таким именем и биографическими данными в этих картотеках не числится (сообщено Л. М. Шалагиновой).

Установление личности Клеменова требует дальнейших разысканий.

Щипок. Магаз<ин>Крылова. Ал<ександру> Никит<овичу> Ясен<ину>… — В официальных документах (в том числе в паспорте) фамилия отца начиналась с буквы «Я» (см., напр., договор о разделе имущества между отцом Есенина и его дядей от 1907 г.: Восп., 1, 30–31). Магазин купца Н. В. Крылова — место многолетней работы А. Н. Есенина. По словам его младшей дочери Александры Александровны, «более тридцати лет, с тринадцатилетнего возраста до самой революции, отец проработал мясником у купца. <…> Исключительно честный, он был вежлив и выдержан с хозяином и покупателями, пользовался большим уважением и был назначен старшим продавцом» (Восп., 1, 87).

7. М. П. Бальзамовой. После 18 августа 1912 г. (с. 14). — Газ. «Ленинское знамя», г. Электросталь Московской обл., 1970, 15 окт., № 123 (публ. В. Г. Белоусова).

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется по содержанию: в письме указан адрес, по которому Есенин был прописан 18 авг. 1912 г. (о подтверждающем эту дату документе см. в коммент. к п. 6). Первый по хронологии конверт от письма Есенина (ГМЗЕ), где адрес надписан автором («Рязань. Троицкая слобода, кв. М. Н. Савинской. Марии Бальзамовой»), имеет почтовый штемпель: «Москва. 16.9.12. 54-е гор. почт. отдел.». Способ, по которому был сложен лист бумаги с комментируемым письмом, и некоторые другие признаки не позволяют считать, что оно было вложено в этот конверт. Первая адекватная датировка — Есенин 6 (1980), с. 15.

Приготовься к знакомству с Панфиловым (в письмах)… — Эта тема получила развитие в последующих письмах (пп. 8, 10, 11, 12).

8. Г. А. Панфилову. Август 1912 г. (с. 15). — Прокушев-55, с. 320–321 (частично, с неверной датой); полностью (с неточностями) — Есенин 5 (1962), с. 91–92, с неверной датой.

Печатается по автографу (РГБ), имеющему помету адресата: № 8.

Датируется с учетом связи данного письма с п. 7 и по словам: «Она <Бальзамова> хочет идти в учительницы…» (выделено комментатором). Эти слова означают, что письмо написано до начала учебного года, т. е. до 1 сент.; см. также коммент. к этой фразе. Первая адекватная датировка: Есенин 6 (1980), с. 14.

Проспекты я тебе уже отослал до твоей просьбы…— Скорее всего, речь идет о книгоиздательских проспектах, распространявшихся книготорговым товариществом «Культура». О своей службе в конторе этого товарищества («Получаю я немного, только 25 р.») Есенин пишет в п. 11 (см. также коммент. к этому письму).

Желаешь если, я познакомлю вас письмами с М. Бальзамовой…— См. об этом пп. 7, 10, 11, 12 и коммент. к ним.

Онахочет идти в учительницы с полным сознаньем на пользу ~ народа. — Весной 1912 г. М. Бальзамова окончила Рязанское епархиальное женское училище и осенью того же года стала учительницей церковно-приходской школы в селе Калитинка Рязанской губернии; этот адрес указан на конвертах есенинских писем к ней 1912 — начала 1913 гг. (см. пп. 11, 12, 17, 18).

Я еще тебе посылаю странное письмо ~ напиши письмо в ответ листовке. — Текст этой «листовки», взятый автором в скобки, написан им на обороте первого листа своего письма; здесь печатается по его окончании, после подписи «Есенин».

Хочу писать «Пророка»… — В п. 12 (с. 22) говорится о начале работы над этим произведением (названным здесь драмой), а в пп. 17 и 18 — о его завершении («„Пророк“ мой кончен, слава Богу…»). Текст этого сочинения неизвестен.

Буду следовать своему «Поэту». — Это стихотворение было написано Есениным на обороте своей фотографии, подаренной Г. Панфилову при отъезде из Спас-Клепиков после окончания учительской школы: Не поэт, кто слов пророка Не желает заучить, Кто язвительно порока Не умеет обличить. Тот поэт, врагов кто губит, Чья родная правда — мать, Кто людей как братьев любит И готов за них страдать. (Наст. изд., т. 4, с. 39).

9. Г. А. Панфилову. Август — начало (?) сентября 1912 г. (с. 16). — Прокушев-55, с. 326 (в извлечениях); Есенин 5 (1962), с. 106–107 (с неточностями, без приписки, с неверной датой). Полный текст — Письма, 17–18 (с неверной датой).

Печатается по автографу (РГБ), имеющему помету адресата: № 9.

Датируется предположительно с учетом этой пометы, принимая во внимание, что письмо с пометой адресата № 8 (п. 8) написано в авг. 1912 г.

«Скучные песни и грустные звуки»… — Видоизмененная первая строка стихотворения Есенина «Звуки печали» (наст. изд., т. 4, с. 25).

Ми<нистр>ов всех чуть было не отправили в пекло… ~ На Ца+Ря не было ~ ни малейшего намека, а хотели их, но ~ деспотизм еще будет владычествовать… — В оригинале — «Ми…..ов». По справедливому наблюдению В. Г. Белоусова, «число точек, вероятно, заменяет число недостающих букв. Конспирация у Есенина была несложной» (Хроника, 1, 192). Ср. с фразой из п. 12: «Пишу много под нависшею бурею гнева к деспотизму» (выделено комментатором).

В мемуарном очерке «Правда о Есенине» (1926) один из руководителей Суриковского литературно-музыкального кружка Г. Д. Деев-Хомяковский писал: «Он <Есенин> приехал из деревни <…> и пришел к поэту С. Н. Кошкарову-Заревому. Сергей Николаевич тогда был председателем Суриковского кружка писателей. <…> Деятельность кружка была направлена не только в сторону выявления самородков-литераторов, но и на политическую работу. Лето после ленских расстрелов <1912 г.> было самое живое и бурное. Наша группа конспиративно собиралась часто в Кунцеве <…> близ с. Крылатского <…>. Там, под видом экскурсий литераторов, мы впервые и ввели Есенина в круг общественной и политической жизни» (Восп., 1, 147).

В протоколе допроса, учиненного Есенину в ВЧК после случайного ареста в окт. 1920 г., поэт сам упомянул этот этап своего «политического просвещения» — его ответ на вопрос «Чем занимался до войны 1914 года» гласил: «Ст. Кунцево, село Крылатское — учился» (Материалы, с. 281).

Скорее всего, комментируемое место данного письма отражает умонастроение юноши, сложившееся в результате его тогдашнего общения с революционно настроенными членами Суриковского кружка.

На память об усопшем. У могилы. — В письмах Есенина к Г. Панфилову не раз возникает (см. пп. 1 и 30) имя их общего друга Д. Пырикова. Он умер в Спас-Клепиках от туберкулеза 17 мая 1912 г. (дата установлена Н. Д. Чистяковым), то есть всего за несколько дней до окончания Есениным учительской школы; Есенин почти наверняка был на похоронах друга. Приведенное в данном письме стихотворение, бесспорно, написано в память Пырикова. О его смерти Есенин помнил долго — через год он вновь писал Панфилову: «Да, я частенько завидую <…> Пырикову. Видно, его боги слишком любили, что судили ему умереть молодым» (п. 30, с. 53 наст. тома). См. об этом также: Субботин-97, с. 408.

10. М. П. Бальзамовой. Вторая половина сентября — первая декада октября 1912 г. (с. 18). — Газ. «Рязанские ведомости», 1997, 3 окт., № 111/112 (публ. Л. А. Архиповой; с неверным порядком взаимного расположения частей текста и неверной датой — 1913 г.).

Печатается по автографу (частное собрание, г. Москва).

Датируется предположительно с учетом содержания письма от 14 окт. 1912 г. (п. 11); подробнее см. реальный коммент. Вероятнее всего, является окончанием того письма к М. Бальзамовой, о котором говорится в первых строках п. 11: «Я почти безнадежно смотрел наответ того, что высказал в своем горячем и безумном порыве. И… И вдруг вопреки этому ты ответила» (выделено комментатором). Полный текст письма неизвестен.

«Оттого на душе ~ злая грусть залегла»… — Вариация заключительных строк «Русской песни» А. В. Кольцова (подробнее о ней — в коммент. к п. 4).

Напишу Панфилову, что ~ есть Маня, которая гораздо стоит выше нас обоих. — Письмо с такими (или похожими) словами неизвестно.

Одновременно с твоим письмом он мне прислал письмо и карточку. — Очевидно, отвечая на эти слова, М. Бальзамова попросила выслать ей фотографию, что явствует из фраз п. 11: «Панфилов скоро пришлет мне ответ, и я ему дам адрес. Карточку я тебе пришлю после со своей» (наст. том, с. 20). П. 11 было отправлено адресату 14 окт. 1912 г., что позволяет установить время, позже которого комментируемое письмо не могло быть написано.

11. М. П. Бальзамовой. 14 октября 1912 г. (с. 18). — Журн. «Москва», 1969, № 1, с. 217 (неполностью, с неверной датой); полностью — ЕиС, с. 258–259 (с неточностями и ориентировочной датой: «Конец 1912 г.»).

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется по почтовому штемпелю на конверте: «Москва. 14.10.12. 54-е гор. почт. отдел.». Принадлежность конверта данному письму определена по сопоставлению его содержания с содержанием пп. 4, 5 и 12 с учетом совокупного анализа почерка и других палеографических особенностей писем Есенина 1911–1913 гг. (подробнее см. преамбулу к коммент.). Ср. также Субботин-97, с. 409–412, 416. Первая правильная датировка — Письма, 14.

Япочти безнадежно смотрел на ответ того, что высказал в своем горячем и безумном порыве. — То есть не надеялся получить от адресата ответ на письмо, от которого сохранилось лишь окончание (это п. 10; см. также коммент. к нему).

Ты незнаешь, что я сделал с собой, но я тебе открою. ~ Я выпил, хотя не очень много, эссенции. — Намеки на это событие содержались в п. 4 (с. 10) и п. 5 (с. 11).

…сама она, Анна-то ~ За что мне было ее любить? ~ Я написал ей стихотворение, а потом ~ разорвал его. — О взаимоотношениях Есенина и А. Сардановской см. подробнее пп. 61 и 70 и коммент. к ним. Скорее всего, уничтоженными автором стихами был упомянутый в п. 6 текст с начальной строкой «Зачем зовешь т<ы> р<ебенком> м<еня…>» (см. о нем с. 13 наст. тома).

Живу я в конторе Книготоргового т-ва «Культура». ~ Получаю я немного, только 25 р. — В очерке «Рязанский мужик — поэт-лирик Сергей Есенин» (1926) его автор И. Г. Атюнин, располагавший биографическими материалами о поэте, собранными вскоре после его гибели, так изложил обстоятельства жизни юноши в то время: «Он поступил в качестве продавца в одну книжную лавку, где, проработав 6 месяцев, ушел вследствие ликвидации предприятия и уехал на родину» (ИМЛИ, цит. по: Хроника, 1, 199). Об адресе товарищества «Культура» и магазина при нем см. работу В. С. Баранова «Московские адреса Сергея Есенина» (в кн. «О, Русь, взмахни крылами: Есенинский сб. Вып. 1», М.: Наследие, 1994, с. 140).

Однако Есенин пишет не только о службе в конторе товарищества («получаю <…> 25 р.»), но прежде всего о том, что он живет «в ней» (то есть, очевидно, при ней). Вероятнее всего, он поселился там после размолвки с отцом, о причинах которой А. А. Есенина вспоминала: «Отец вызвал его к себе в Москву и устроил работать в контору к своему хозяину <т. е. Н. В. Крылову> с тем, чтобы осенью Сергей поступил в учительский институт. Но в конторе Сергей проработал всего лишь одну неделю. Ему не понравились существующие там порядки. Особенно он не мог примириться с тем, что, когда входила хозяйка, все служащие должны были вставать. Сергей вставать не захотел, разругался с хозяйкой и ушел. <…> Поступать в учительский институт Сергей не захотел» (Хроника, 1, 37). О своем отказе от этого института Есенин упомянул в одной из автобиографий: «…я должен был поступить в Московский учительский институт. К счастью, этого не случилось. Методика и дидактика настолько мне осточертели, что я и слушать не захотел» (наст. изд., т. 7, кн. 1). Конфликт с отцом продолжался и позднее (в п. 14 есть такие слова: «…с отцом шла неприятность. Теперь решено. Я один. <…> Теперь на квартиру к нему я хожу редко. Он мне сказал, что у них „мне нечего делать“» — с. 24 наст. тома). Возвращение Есенина на жительство в Строченовский переулок произошло, по-видимому, уже в 1913 г.

Я не могу примириться с конторой и с ее пустыми людьми. ~ Я насмехаюсь открыто надо всеми… — Ср.: «С моими знакомыми расхожусь помаленьку. Наскучили все они, — разговоры пошлые… <…> я сам про себя смеюсь над ними от души» (из письма А. В. Кольцова В. Г. Белинскому от 15 июня 1838 г. — Кольцов 1911, с. 188).

Никто почти меня не понимает, всего только-только двое слушают охотно ~ Один академик, другой — оченьсерьезный и милый юноша… — Личности этих сослуживцев Есенина не установлены.

Панфилов скоро мне пришлет ответ, и я ему дам адрес. — Очевидно, к 14 окт. 1912 г. Есенин еще не получил от друга ответ на не известное ныне письмо; скорее всего, именно в последнем могли содержаться слова, обещанные в п. 10, — о Мане, «которая гораздо выше стоит нас обоих».

Карточку я тебе пришлю после со своей. — Имеется в виду фотография Г. Панфилова, упомянутая в конце п. 10.

12. М. П. Бальзамовой. 21 октября 1912 г. (с. 20). — Журн. «Москва», 1969, № 1, с. 217–218 (с неверной датой).

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется по почтовому штемпелю на конверте: «Москва. 21.10.12. 54-е гор. почт. отдел.». Принадлежность конверта данному письму установлена по связи его содержания с содержанием предыдущего письма (см. коммент. ниже). Ср. также: Субботин-97, с. 409–412, 416. Первая правильная датировка — Письма, 15.

Я очень много волновался после твоего письма. ~ Неужели такие пустые показания, как, например, «украл корову», тебя так возмутили ~ А если б я твоего увидел попика, то я обязательно наговорил бы емудерзостей. Как он смеет судить, когда сам готов снять последний крест с груди бедняка. — Эти слова, без сомнения, являются откликом на описанное в письме Бальзамовой происшествие: очевидно, в селе Калитинка, где она учительствовала, какой-то бедняк украл корову, а сельский священник (по свидетельству Н. В. Колядова, его звали Александр Васильев — ЕиС, с. 254) резко осудил его за это. Ср. с ошибочной интерпретацией этого эпизода в комментарии В. В. Базанова (ЕиС, с. 281).

…забыть все свои волненья… — В оригинале описка: вместо «свои» у Есенина — «твои».

Начал драму «Пророк». — О зарождении этого замысла см. п. 8 (с. 15–16 наст. тома) и коммент. к нему; ср. также пп. 17 и 18.

…человек, кончивший университет историко-филологического факультета. — О ком идет речь, не установлено.

Скоро и кончится конкурс Надсона. — Имеется в виду конкурс для начинающих стихотворцев, объявленный в мае 1912 г. Московским «Обществом деятелей периодической печати и литературы» в связи с 50-летием со дня рождения и 25-летием со дня смерти С. Я. Надсона. В заметке «Конкурс имени С. Я. Надсона» (газ. «Русские ведомости», М., 1912, 5 мая, № 102) об условиях этого мероприятия, в частности, говорилось: «Предназначенные для конкурса стихотворения должны быть доставлены <…> не позднее 1-го ноября 1912 года. Срок опубликования результатов конкурса — не позднее 1-го февраля 1913 года. <…> Конверты, заключающие имена авторов, стихотворения которых не будут удостоены премий и почетных отзывов, уничтожаются невскрытыми». Из есенинских слов явствует, что он послал стихи на этот конкурс (и рассказал любимой девушке о своем участии в нем). Среди награжденных Есенина не оказалось (подробнее об итогах конкурса см. в статье В. А. Вдовина «„Скоро и кончится конкурс Надсона“ (Неизвестная страница биографии С. Есенина)» — ВЛ, 1976, № 4, апр., с. 221); о его стихах, поданных на конкурс, сведений не выявлено.

Панфилов очень рад, я ему сообщил. — Между 14 и 21 окт. 1912 г. Есенин, очевидно, получил ответ Г. Панфилова на свое неизвестное нам письмо. В письме друга, судя по комментируемым словам, была выражена радость в связи с предстоящим эпистолярным знакомством с Бальзамовой. Отвечая Г. Панфилову (это письмо также ныне не известно), Есенин дал ему ее адрес. Сходным образом интерпретировал эту фразу в 1975 г. В. В. Базанов (ЕиС, с. 282).

13. Г. А. Панфилову. Ноябрь 1912 г. (с. 23). — Хроника, 1, 185–186 (с неточностями и неверной датой).

Печатается по автографу (РГБ). От письма сохранился лишь один последний лист; поэтому неизвестно, за каким номером оно шло в нумерации адресата, осуществлявшейся на первой странице каждого из писем 1911–1912 гг.

Датируется предположительно: во-первых, по связи финальных строк данного письма со словами Есенина из п. 18 (от 26 янв. 1913 г.) М. Бальзамовой: «Долго не получая твоего письма, я написал ему <Г. Панфилову>, что между тобой и мной все кончено» (наст. том, с. 29); во-вторых, принимая во внимание, что последним до перерыва в переписке с Бальзамовой, скорее всего, было письмо, полученное Есениным не позже 20 окт. 1912 г. (ответное письмо — это п. 12); в-третьих, с учетом слов Есенина из письма с пометой адресата — № 16 (п. 15): «Я писал тебе когда-то о г. Павлове» (с. 26 наст. тома). Первая адекватная датировка — Письма, 18.

…Исай Павлов, юноша, как и мы ~ прислал хозяину письмо…— Ни о И. Павлове, ни о хозяине (товарищества «Культура» или магазина при нем?) не выявлено других сведений, кроме содержащихся в письмах Есенина. В п. 18 (от 9 февр. 1913 г.) он уже называет И. Павлова своим «новым другом».

…чепуха (реникса)… — Так читается слово «чепуха», если рассматривать его как записанное латиницей. По наблюдению Г. Маквея (в его письме Ф. Ф. Кузнецову и Ю. Л. Прокушеву от 23 июля 1997 г.), «здесь, очевидно, имеется намек на пьесу „Три сестры“ А. П. Чехова, действие IV, слова Кулыгина: „В какой-то семинарии учитель написал на сочинении „чепуха“, а ученик прочел „реникса“ — думал, что по-латыни написано… (Смеется). Смешно удивительно“» (Чехов А. П. Три сестры: Драма в 4-х д. СПб.: А. Ф. Маркс, 1902, с. 60). Не исключено, что эта реминисценция из Чехова имеет опосредованный характер, появившись здесь благодаря одной из статей Д. В. Философова: «„Реникса“ — „чепуха“ — говорил он <Кулыгин> с иронией» (в его кн.: «Слова и жизнь: Лит. споры новейшего времени (1901–1908 гг.)», СПб., 1909, с. 22). Эта книга была в библиотеке Есенина (списки ГМЗЕ).

Но аще паки… то я дондеже… — Употребление церковно-славянской лексики (в рус. пер. — «если опять… покамест») наряду с «рениксой», возможно, имеет источником другую статью Д. В. Философова: «Баба в „Мужиках“ Чехова трепетала от непонятных слов „дондеже“ и „аще“…» (в его кн. «Неугасимая лампада», М., 1912, с. 88; эта книга также была в личной библиотеке Есенина). У Чехова: «Ольга <…> каждый день читала Евангелие, <…> многого не понимала, но „аще“ и „дондеже“ произносила со сладким замиранием сердца» («Полное собрание сочинений Ант. П. Чехова», изд. 2-е, Спб.: А. Ф. Маркс, 1903, т. 11, с. 92).

…(не пондравится)… (раймонт)… — Эти скобки (как, по-видимому, и «фонетическое» написание слова «понравится») в контексте данного фрагмента письма носят несомненно пародийный характер, но источник (или источники) есенинской пародии пока не выявлены.

…хочетпоказать Яблоновскому. — Публицист и критик С. В. Яблоновский (Потресов) был постоянным сотрудником газеты «Русское слово», печатавшейся в типографии товарищества И. Д. Сытина. Намерение И. Павлова и Есенина осуществилось: есенинские стихи были переданы критику (см. п. 18, с. 31 наст. тома).

Ты не жди от синьорины Бальзамовой ответа ~ бросить их в клозет. — Самой Бальзамовой об уничтожении ее писем Есенин написал так: «Я разорвал все твои письма…» (п. 17, с. 28 наст. тома).

14. Г. А. Панфилову. Ноябрь 1912 г. (с. 24). — Есенин 5 (1962), с. 94–96 (с неточностями и с неверной датой).

Печатается по автографу (РГБ), имеющему помету адресата: № 13.

Датируется предположительно с учетом указанной пометы, а также слов из п. 11 (от 14 окт. 1912): «Живу я в конторе Книготоргового т-ва „Культура“. Но живется плохо…», как бы продолжением которых служит фраза наст. письма: «…в конторе жизнь становится невыносимее». Не исключено, что оно написано раньше, чем п. 13. Впервые о передатировке этого письма (с 1913 на 1912 год) см.: Субботин-97, с. 416–417.

После пасхи, как сказал мне дядя, еду ~ в имение ~ недалеко ~ от Финляндии и где живет он сам. — И. Ф. Титов, брат матери Есенина, был управляющим ревельской нефтебазой и имел собственный дом: Есенин 5 (1962), с. 309–310. Поездка в Прибалтику не состоялась.

Грустно… Душевные муки ~ Тяжко без счастия жить. — Поскольку комментируемое письмо до сих пор считалось написанным в 1913 г., это стихотворение датировалось: <1913> (последняя публикация с этой датой — наст. изд., т. 4, с. 43). Теперь можно считать установленным, что оно написано не позднее нояб. 1912 г.

Христос для меня совершенство. Но я не так верую в него, как другие. — Здесь прослеживается связь с рекомендацией Л. Толстого: «Каждый человек должен сам устанавливать свое отношение к миру и Богу» (Круг чтения, 1, 36; выделено автором).

Те веруют из страха: что будет после смерти? А я ~ как образец в последовании любви к ближнему. — Ср.: «Люди спрашивают: что будет после смерти? На это надо ответить так: если ты точно не языком, а сердцем говоришь: да будет воля Твоя, как на земле, так и на небе, то есть как во временной этой жизни, так и во вневременной, и знаешь, что воля Его есть любовь, то тебе и нечего думать о том, что будет после смерти» (Путь жизни 1911, с. 472). Судя по последующим размышлениям Есенина, такой ответ Л. Толстого на поставленный вопрос не мог его удовлетворить.

Жизнь… Я не могу понять ее назначения, и ведь Христос тоже не открыл цель жизни. — Возможно, это отклик на слова Л. Толстого: «По ложному учению, жизнь в этом мире — зло, благо же достигается только в будущей жизни.

По истинному христианскому учению, цель жизни — благо, и благо это получается здесь.

Истинное благо всегда в наших руках. Оно, как тень, следует за доброй жизнью» (Путь жизни 1911, с. 485).

Он указал только, как жить… — Очевидно, имеются в виду «заповеди: не прелюбодействуй; не убивай; не кради; не лжесвидетельствуй; почитай отца твоего и матерь твою» (Лука, XVIII, 20).

«Мир есть тайна Бога, / / Бог есть тайна мира». — Строки из стихотворения А. В. Кольцова «Поэт (Дума)» (1840), цитированные по памяти: у автора вместо «тайна мира» — «тайна жизни» (Кольцов 1911, с. 137).

«…после смерти есть жизнь другая». Да, я то же думаю… — Ср. с заголовком первой части раздела «После смерти» книги Л. Толстого «Путь жизни»: «Плотская смерть не конец жизни, а только перемена» (Путь жизни 1911, с. 466), а также с одним из афоризмов этого раздела: «Каждый чувствует, что он не ничто, в известный момент вызванное к жизни кем-то другим. Отсюда его уверенность, что смерть может положить конец его жизни, но отнюдь не его существованию» (Путь жизни 1911, с. 468).

Из «Смерти», начатой мною. — Полный текст названного произведения неизвестен. Его дату (см. наст. изд., т. 4, с. 271) также следует изменить (вместо <1913> — <1912>).

15. Г. А. Панфилову. 9 (?) или 10 (?) декабря 1912 г. (с. 26). — Хроника, 1, 186 (с неточностями и ориентировочной датой: «Ноябрь 1912 г.»).

Печатается по автографу (РГБ), имеющему помету адресата: № 16.

Датируется (с учетом указанной пометы) по содержанию: во-первых, из комментируемого письма явствует, что незадолго до того, как оно было написано, Есенин бросил курить; в письме же, датируемом: «Между 16 марта и 13 апр. 1913 г.» (п. 20) он сообщает, что не курит уже почти четыре месяца, то есть со второй половины ноября — первой половины декабря 1912 г. Во-вторых, если слова данного письма («… ты мне в течение 12+9 дней не писал…») означают: «12 дней в ноябре + 9 дней в декабре», — это позволяет заключить, что оно написано как раз 9 или 10 дек. 1912 г. Эта датировка принята в наст. изд. как предположительная.

Я писал тебе когда-то о г. Павлове. — См. п. 13 и коммент. к нему.

…уже по моим рассказамоч<ень> х<орошо> тебя знает…— Эти слова отчеркнуты Есениным на полях двумя волнистыми линиями, сверху и снизу соединенными поперечными чертами.

…«давши слово — крепись». — Выражение, близкое к пословичному: «Не дав слова, крепись, а дав слово, держись» (Даль, 4, 222).

16. Г. А. Панфилову. Середина (?) декабря 1912 г. (с. 26). — Есенин 5 (1962), с. 96–97 (с неточностями и ориентировочной датой: «Начало 1913 г.»).

Печатается по автографу (РГБ), имеющему помету адресата: № 17.

Датируется в соответствии с этой пометой и датировкой п. 15 (см. коммент. к нему). Так же, как для п. 15, датировка данного письма предположительна.

…получил ты книги или нет… — Какие книги были посланы из Москвы в Спас-Клепики, неизвестно.

…сказать, как Рахметов ~ «Ты или подлец, или лжец». — Герой романа Н. Г. Чернышевского «Что делать?» (1863) Рахметов, поняв из разговора с собеседником, что тот неискренен с ним, без околичностей заявил: «…вы или лжец, или дрянь!» («Сочинения Н. Г. Чернышевского: Роман ЧТО ДЕЛАТЬ?». СПб.: Издание М. Н. Чернышевского, 1905, с. 276).

…я ~ тебя ~ ценил как лучшего друга. — Первоначально вместо «ценил» Есенин написал «ценю».

…стыдны ~ шаблонные требования, как Бальзамова и карточка. Здесь ~ все уже направленное к эгоизму. — Письмо Г. Панфилова неизвестно, поэтому можно лишь предположить, скажем, что он потребовал у Есенина вернуть свою фотографию (о ней см. п. 10), а также объяснить причины его разрыва с Бальзамовой (см. коммент. к п. 17).

Теперь уже не дружба, а жалкие шатающиеся останки ~ Ответа я просить не буду… — Скорее всего, эта размолвка быстро разрешилась к взаимному удовлетворению: ведь в зимних письмах 1913 г. (пп. 17 и 18) Есенин пишет М. Бальзамовой о Г. Панфилове во вполне миролюбивых тонах, а в более позднем письме (п. 19) просит его самого написать И. Павлову. Из этой просьбы явствует, что к тому времени Есенин все-таки познакомил своих друзей — старого и нового — «через письма», чего он хотел еще в начале дек. 1912 г. (см. п. 15).

Облетели цветы ~ как могила темна. — Третья и четвертая строки стихотворения С. Я. Надсона «Умерла моя муза!.. Недолго она…» (1885). — «Стихотворения С. Я. Надсона», СПб., 1911, изд. 25-е, с. 101.

17. М. П. Бальзамовой. 26 января 1913 г. (с. 28). — Журн. «Москва», 1969, № 1, с. 218 (с сокращениями и с неверной датой); полностью — ЕиС, с. 263–264, с ориентировочной датой: «Начало 1913 г.».

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется по почтовому штемпелю на конверте: «Москва. 26.1.13. 54-е гор. почт. отдел.». Принадлежность конверта данному письму установлена по сопоставлению содержания последнего с пп. 13 и 18 и подтверждена совпадением характера почерка письма и надписи на конверте (см. также: Субботин-97, с. 412–413). Кроме того, для пп. 17 и 18 существует дополнительное доказательство правильности атрибуции конвертов, им соответствующих. Во-первых, оба они (в отличие от всех остальных ранних писем Есенина) написаны не на обычной почтовой бумаге, а на бумаге английского производства с водяным знаком, содержащим букву S внутри овала, из которого исходит четыре спиралеобразных линии, расположенные симметрично; ниже знака — «Four Eagles MUI / 1842». Во-вторых, листы бумаги с п. 17 и с п. 18 перед помещением в конверты складывались по-разному: первый — вшестеро, а второй — вчетверо, что полностью соответствует размерам конвертов с почтовыми штемпелями 26.1.13 (137×80 мм) и 9.2.13 (140×110 мм). Первая правильная датировка — Письма, 22.

Я разорвал все твои письма…— Об уничтожении писем Бальзамовой Есенин еще раньше писал Г. Панфилову (см. п. 13, с. 23 наст. тома).

…я написал ему, что между тобой и мной все кончено…— Речь идет о п. 13.

Он ~ просил объяснения причины, я ему по сие время не отвечал. — То есть не отвечал на этот вопрос. Возможно, именно этого ответа требовал Г. Панфилов от Есенина в дек. 1912 г. Ср.: «… стыдны для тебя такие шаблонные требования, как Бальзамова…» (п. 16, с. 27 наст. тома).

В это время ~ переписка у нас участилась. — Из писем Есенина этого времени (которые, судя по всему, должны были быть обозначены адресатом под №№ 10–15) сохранилось только два — пп. 13 и 14 по нумерации наст. тома, причем первое из них — лишь частично.

…мое письмо, в котором я ему писал…— Далее пересказывается одно из неизвестных писем Есенина Панфилову.

«И скучно и грустно ~ А годы проходят, все лучшие годы». — Из стихотворения М. Ю. Лермонтова «И скучно, и грустно, и некому руку подать…» (1840) (Лермонтов М. Ю. Сочинения. Изд. 5-е. М.: А. С. Панафидина, 1912, стб. 139).

…мы разбирали Великого идеалиста Пырикова, нашего друга, который умер 18 лет, 912 г., июня месяца. — На самом деле Д. Пыриков умер 17 мая 1912 г. (справка архива отдела записи актов гражданского состояния администрации Рязанской области от 24.11.1994 г. № 1025, выданная по запросу Н. Д. Чистякова; см. об этом: Чистяков Н. Королева у плетня. [Орехово-Зуево], 1996, с. 29). Письма Есенина о Пырикове 1912 г. также неизвестны; сохранилось только стихотворение «На память об усопшем. У могилы» (см. с. 17 наст. тома), написанное под впечатлением смерти друга.

«Пророк» мой кончен…— Замысел этого произведения возник у Есенина еще летом 1912 г. (см. п. 8); 21 окт. того же года он сообщил М. Бальзамовой: «Начал драму „Пророк“» (с. 22 наст. тома). Текст драмы неизвестен.

18. М. П. Бальзамовой. 9 февраля 1913 г. (с. 30). — Журн. «Москва», 1969, № 1, с. 218–219 (неполностью, с неверной датой); полностью — ЕиС, с. 264–265, с ориентировочной датой: «Начало 1913 г.».

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется по почтовому штемпелю на конверте: «Москва. 9.2.13. 54-е гор. почт. отдел.». Обоснование принадлежности конверта данному письму см. в коммент. к п. 17. Первая правильная датировка — Письма, 23.

Ты просишь объяснения слов «чего —…ждем». — Речь идет о цитате из письма Г. Панфилова, приведенной Есениным в п. 17: «Чего мы ждем с тобою, друг; время-то не ждет, можно с громадным успехом увязнуть в мире житейской суеты и разврата» (с. 29 наст. тома).

Ведьты знаешь, что случилось с Молотовым (герой романа Помялов<ского>) ~ окунуться в пошлые радости семейной жизни. — Здесь вкратце изложена эволюция взглядов героя повести Н. Г. Помяловского «Мещанское счастье» (1861) Егора Ивановича Молотова.

Эх, действительно, что-то скучно, господа! — Неточная цитата из другой повести Н. Г. Помяловского «Молотов» (1861), которая завершается восклицанием: «Эх, господа, что-то скучно!..» (Помяловский Н. Г. Полн. собр. соч. СПб., [1909], т. 1, с. 383).

Начинаю так, чтобы больше тебе написать. — Письмо написано на стандартном линованном листе почтовой бумаги, сложенном вдвое. После того как первая страница была заполнена, Есенин повернул лист на 90° и, раскрыв его полностью, начал писать на обороте поперек линеек, к тому же более мелким почерком.

Ты ошибаешься, что я писал драму в прозе. — Речь идет о «Пророке»; см. п. 17 и коммент. к нему.

Теперь меня опять заставляют его <«Пророка»> переписать. — В оригинале вместо «меня» — «мне»; описка Есенина исправлена.

…в «Русском слове» статьи Яблоновского…— Речь идет о С. В. Яблоновском, который регулярно сотрудничал в этой московской газете. Кроме публицистики и отчетов о художественных выставках, журналист иногда печатал отклики и на новые книги стихов (см., напр., его статью «Мариэтта Шагинян» — газ. «Русское слово», М., 1913, 23 янв., № 19).

…новый друг Исай Павлов…— см. коммент. к п. 13.

…по убеждениям сходен ~ с Панфиловым и мною ~ поклонник Толстого, тоже вегетарианец. — Увлечение учением Л. Н. Толстого началось у Есенина еще во время учебы в Спас-Клепиковской учительской школе. Его соученик Г. Л. Черняев вспоминал: «Наш кружок у Панфилова образовался почти стихийно. <…> Потом, когда ближе узнали друг друга, мы в наших беседах и спорах стали касаться вопросов тогдашней общественной жизни. Читали и обсуждали роман Л. Толстого «Воскресение», его трактат «В чем моя вера?» и другие книги писателя. Мечтали побывать в Ясной Поляне (поездка не состоялась из-за денежных затруднений). Толстовские идеи сильно захватили тогда и Есенина» (цит. по: Прокушев-63, с. 84–85). В Москве он нашел «нового друга» тех же убеждений. Общение с И. Павловым повлекло за собой не только то, что Есенин бросил курить (см. пп. 15 и 20), но и на несколько месяцев (см. п. 21) стал вегетарианцем. В это время (судя по его письмам) он читает литературу по вегетарианству и знакомится с журналом «Вегетарианское обозрение», в котором регулярно публиковались толстовские материалы, связанные с темой «безубойного питания», в том числе его письма (см., напр., «Вегетарианское обозрение», Киев, 1912, № 1, янв., с. 33–34 и др.). В этом журнале участвовали люди теософской направленности; из рекламных объявлений можно было почерпнуть сведения о соответствующих журналах и книгах. По-видимому, именно на страницах «Вегетарианского обозрения» (см. его №№ 1, 3/4, 6 за 1912 г.) Есенин обратил внимание и на книгу С. Вивекананды «Практическая Веданта» (М., 1912), и на журналы «Вестник теософии» и «Бюллетени литературы и жизни» — следы чтения этих изданий можно обнаружить в целом ряде его писем (причем не только 1912–1913 гг., но и более поздних — см. об этом ниже в соотв. коммент.)

Он увлекается моими творениями ~ и наконец отнес Яблоновскому. Вот я теперь жду, что мне скажут. — Отзыв С. В. Яблоновского о стихах Есенина неизвестен.

Панфилову, я думаю, тебе не следует писать после всего этого…— то есть после не состоявшегося в 1912 г. эпистолярного знакомства М. Бальзамовой с Г. Панфиловым, попытка которого окончилась к тому же раздражительными словами Есенина о ней (см. п. 13). Судя по фразе из п. 17 («Ты могла ответить Панфилову, и то тогда ничего <т. е. временного прекращения переписки Есенина с любимой девушкой> бы не было»), М. Бальзамова оставила присланное ей Г. Панфиловым осенью 1912 г. письмо без ответа.

Стихотворение тебе я уже давно написал, но как-то написать в письме было неохота. ~ Ну да ладно. Вот тебе стихотворение. — После этих слов приведено стихотворение «Ты плакала в вечерней тишине…», написанное Есениным после расставания с М. Бальзамовой в июле 1912 г. (оно упоминается в п. 4, с. 10 наст. тома).

Я ~ не люблю писать письма, читать их люблю. — Это увлечение Есенина нашло отражение в его собственных письмах, где обнаруживаются лексические, фразеологические и др. параллели с письмами русских писателей (А. Кольцова, И. Никитина, А. Чехова и др.). О конкретных аллюзиях см. коммент. к пп. 4, 11, 29, 30, 51, 131.

Марии Парьменовной Бальзамовой. — Так у Есенина. Сходным образом было написано им отчество адресата и на конвертах некоторых других писем (пп. 23–25, 27, 32).

19. Г. А. Панфилову. Вторая половина февраля — начало марта (?) 1913 г. (с. 32). — Есенин 5 (1962), с. 98 (с искажениями и с ориентировочной датой: «Февраль-март 1913 г.»).

Печатается по автографу (РГБ).

Датируется предположительно по содержанию: фраза «Спроси его, как конкурс?» (выделено автором) могла быть вызвана задержкой обнародования результатов конкурса молодых стихотворцев имени С. Я. Надсона, которое первоначально было назначено на 1 февр. 1913 г. (о переносе этого срока см. Есенин 6 (1980), с. 241–242; Субботин-97, с. 409, а также коммент. к п. 12).

Забудем прошлое, уставим общий лад. — Строка из басни И. А. Крылова «Волк на псарне» (1812): Крылов И. А. Басни. СПб., 1908, с. 38 (РКлБ, вып. XXXVI).

…сейчас я нахожусь дома. — Т. е. в Константинове. Судя по содержанию письма, это произошло после прекращения работы Есенина в книготорговом товариществе «Культура» (см. об этом коммент. к п. 11).

…Павлов ~ ты пиши поскорее ему письмо. — См. коммент. к п. 16. О переписке Г. Панфилова и И. Павлова конкретных сведений нет.

Скоро поеду в Рязань. — Дата и цель этой поездки неизвестны.

…ты пропиши Павлову ~ рад, что его духовный перелом увенчался…— Каких-либо данных, позволивших бы прояснить эти слова, не выявлено.

Присылай наклейку. Я купил Надсона за 2 р. 25 к. — Скорее всего, книга «Стихотворения С. Я. Надсона / Под ред. М. В. Ватсон» (одно из многочисленных 29-ти ее изданий) была приобретена Есениным для Г. Панфилова, который, по-видимому, оплачивал лишь пересылку книги («наклейка», о которой идет речь, должна была помещаться на обертке почтового отправления; это означало, что соответствующий сбор за пересылку взыскан).

Спроси его, как конкурс? — Это — приписка, сделанная на втором свободном листе письма. Не вполне ясно, кого из упомянутых в нем людей имеет в виду Есенин — Е. М. Хитрова или И. Павлова. Между тем об отправке Есениным стихов на конкурс имени Надсона мог знать не только его «новый друг», но и его учитель, систематически читавший стихи Есенина, которые тот показывал ему в школе. Заметим, что конкурс был объявлен 5 мая 1912 г., когда Есенин еще был в Спас-Клепиках и мог поделиться с Е. М. Хитровым своим намерением участвовать в нем.

20. Г. А. Панфилову. Между 16 марта и 13 апреля 1913 г. (с. 33). — Прокушев-55, с. 320 (в извлечениях, с ориентировочной датой: «Начало 1913 г.»); полностью — Есенин 5 (1962), с. 92–94 (с той же датой; неточный текст).

Печатается по автографу (РГБ).

Датируется по содержанию: фраза «Недавно я устраивал агитацию среди рабочих, письмом» отсылает к письму «пяти групп сознательных рабочих Замоскворецкого района члену Государственной Думы Р. В. Малиновскому», подписи под которым были собраны до 16 марта 1913 г. (разыскание Л. М. Шалагиновой; см. наст. изд., т. 7, кн. 2), а фраза «На пасху я поеду домой…» подразумевает праздник, приходившийся в 1913 г. на 14 апр. Возможно, упоминание в тексте письма среди писателей-«праведников» В. М. Гаршина связано с датой 24 марта 1913 г. — днем 25-летия со дня гибели писателя, широко отмеченным в периодике (обзор откликов — в журн. «Бюллетени лит. и жизни», М., 1913, № 15/16, апр., с. 697–699). Если это так, то можно несколько сузить предлагаемый интервал датировки письма (т. е. датировать: «Между 25 марта и 13 апр. 1913 г.»).

По личным убеждениям я бросил есть мясо и рыбу…— Эти убеждения формировались, в частности, под влиянием учения Л. Н. Толстого: см. коммент. к п. 18. Ср. с одним из афоризмов в толстовском «Круге чтения»: «Великая троица проклятий: табак, вино и мясо животных. От этой ужасной троицы и великие бедствия, и великие разорения» (Круг чтения, 1, 159). Фрагменты первого и третьего томов «Круга чтения» (М.: И. Д. Сытин, 1911–1912), бывших в личной библиотеке Есенина, хранятся в ГМЗЕ.

…я имею симпатию и к таковым людям, как, например ~ Надсон, Гаршин ~ но как Пушкин, Лермонтов, Кольцов, Некрасовым — я не признаю. Тебе ~ известны цинизмА. П<ушкина> ~ притеснение дворовых Н. Н<екрасовым>. — Русские классики охарактеризованы здесь исключительно по некоторым их человеческим качествам, как они тогда представлялись Есенину. Что касается их творчества, то Есенин никогда не посягал на то, чтобы «сбрасывать» классиков с «парохода современности». Ср.: «Из поэтов в период учебы мне больше всего нравился Лермонтов и Кольцов. Позднее я перешел к Пушкину» (из автобиографии 1924 г. — наст. изд., т. 7, кн. 1).

Гоголь — это настоящий апостол невежества, как и назвал его Белинский в своем знаменитом письме. — Точная цитата из письма В. Г. Белинского к Н. В. Гоголю от 15 (3) июля 1847 г., где критик, обращаясь к писателю в связи с выходом его книги «Выбранные места из переписки с друзьями» (1847), восклицал: «Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нравов — что вы делаете?» (Белинский В. Г. Письмо к Гоголю / С предисл. С. А. Венгерова. СПб.: Светоч, 1905, с. 13). Ср., однако: «Любимый мой писатель — Гоголь» (из автобиографии 1922 г. — наст. изд., т. 7, кн. 1).

А про Некрасова можешь даже судить по стихотворению Никитина «Поэту-обличителю». — В «Полном собрании сочинений И. С. Никитина с крит. — биогр. очерком В. Н. Мирова» (М.: Современное книгоиздательство, [1911]) к заголовку «Поэту-обличителю» была дана сноска: «Это <…> стихотворение направлено против Н. А. Некрасова. Никитина возмутил разлад между личной жизнью поэта и его общественной проповедью» (стб. 208 указ. изд.). Стихотворение содержит, напр., такие строки: Нищий духом и словом богатый, Понаслышке о всем ты поешь И бесстыдно похвал ждешь, как платы, За свою всенародную ложь. (Там же, стб. 209).

…о Бодлере и Кропоткине ~ мы с тобой поговорим после. — Ни в других письмах Есенина, ни в автобиографиях поэта, ни в известных воспоминаниях о нем эти фамилии не упоминаются.

На пасху ~ не теряю надежды съездить к тебе…— Встреча друзей тогда не состоялась (см. об этом в начале п. 21).

Недавно я устраивал агитацию среди рабочих, письмом. — Эта фраза впервые была опубликована точно лишь в 1995 г. (Письма, 27); отметим, что запятая в ней — авторская. До этого момента ее окончание печаталось в виде: «… среди рабочих письмами», что допускало приблизительность ее толкования (см., напр., Есенин 5 (1962), с. 309); в Есенин 6 (1980), с. 242–243, она вообще не была пояснена. Из авторской конструкции данной фразы однозначно явствует, что речь идет о вполне конкретном письме. Его копия еще в 1962 г. была обнаружена в архивном фонде Департамента полиции Российской Империи (см.: Шалагинова Л. Письмо пятидесяти и Есенин. — Журн. «Новый мир», М., 1962, № 6, июнь, с. 278–279). Это «письмо пятидесяти» (другое обозначение — «письмо пяти групп сознательных рабочих») было адресовано члену Государственной Думы от РСДРП Р. В. Малиновскому. Оно содержало протест против раскольнической деятельности меньшевистской части фракции РСДРП в Думе; меньшевики систематически блокировали предложения социал-демократов — большевиков. Его подписали рабочие ряда московских предприятий, в том числе несколько человек из типографии И. Д. Сытина, и среди них — Есенин (полный текст письма — Хроника, 1, 206–207; Письма, 25–26; наст. изд., т. 7, кн. 2). Подробнее о «письме пятидесяти» см.: Прокушев-63, с. 141–145; Хроника, 1, 205–206. Впоследствии Л. М. Шалагинова по архивным документам установила, что сбор подписей под ним был закончен до 16 марта (это, в частности, позволило определить нижнюю границу датировки комментируемого письма, о чем уже говорилось выше).

Я распространял ~ ежемесячный журнал «Огни»…— Этот журнал выходил в Москве в 1912–1913 гг. (№№ 1–5). Он издавался людьми, с одной стороны, близкими Суриковскому литературно-музыкальному кружку (его официальным редактором значился поэт-суриковец И. И. Морозов), а с другой — литераторами — социал-демократами: его самым активным сотрудником и фактическим редактором был прозаик и публицист Н. Н. Ляшко (Лященко), член РСДРП(б). Об участии Есенина в распространении не только легальных (каковым был журнал «Огни»), но и запрещенных изданий вспоминал один из руководителей кружка Г. Д. Деев-Хомяковский: «Сережа был очень ценен в своей работе на этой фабрике <так здесь названа типография И. Д. Сытина> не только как работник экспедиции, но и как умелый и ловкий парень, способствовавший распространению нелегальной литературы» (Восп., 1, 148).

После пасхи я буду там помещать свои вещи. — В апреле издание журнала «Огни» было прекращено; о причинах его закрытия и аресте Н. Н. Ляшко см.: Есенин 6 (1980), с. 242–243. Стихи Есенина в «Огнях» так и не успели появиться.

…напиши другую наклеечку. Если ты ее посылал в том письме, то ~ она, вероятно, уже сгинула. — Это место, без сомнения, связано со словами: «Присылай наклейку» из п. 19; отсюда, в частности, явствует, что ответ Панфилова на это письмо Есенина до адресата не дошел.

Гриша, напиши, что ты там затевал творить. — Произведения Г. Панфилова неизвестны.

…стихотворение ~ Корецкого, очень хорошее по мысли. — Далее приводится (с неточностью в первой строке) полный текст стихотворения Н. В. Корецкого «Ночная фиалка» (1908?). Его автор был издателем роскошно иллюстрированного литературного журнала «Пробуждение» (СПб.), в приложениях к которому отдельными книжками выходили сборники стихов и переводной прозы. Факсимиле автографа стихотворения «Ночная фиалка» было помещено под фотографией Н. В. Корецкого, которая открывала его сборник «Песни ночи. Стихотворения», выпущенный как бесплатное приложение к девятому номеру журнала «Пробуждение» за 1912 г.

21. Г. А. Панфилову. 23 апреля 1913 г. (с. 35). — Есенин 5 (1962), с. 99–102 (с неточностями).

Печатается по автографу (РГБ).

…извиняюсь ~ за свое неисполненное обещание…— приехать к Г. Панфилову в Спас-Клепики в пасхальные дни (см. п. 20).

Я человек, познавший Истину ~ Я есть ты. Я в тебе, а ты во мне. — Здесь и ниже отразилось увлечение Есенина идеями теософии и необуддизма, бывшими весьма популярными в России в начале XX века: «„Я есмь Ты и Ты еси Я“. В этом истинная природа человека — признайте ее, проявляйте ее», — говорил Свами Вивекананда в своей речи «Бог и Человек» (пер. в кн.: Наживин И. Голоса народов. М., 1908, вып. 1, с. 73–74; см. также эту речь в: Веданта, 59). Ср. также с изложением содержания Веданты в «Бюллетенях лит. и жизни» (М., 1912, № 2, сент., с. 57–60), которым открывается указанный номер журнала.

То же хотел доказать Христос, но почему-то обратился ~ ко Отцу, да еще небесному…— Речь идет о словах Христа: «…как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе, так и они да будут в нас едино…» (Иоанн. XVII, 21).

Люди ~ не из вас ли вышли Христы ~ Разве я при воле не могу быть Христом… — Ср.: «Веданта <…> говорит: „Вот идеал: „Это — ты“. „Ты есть Бог“» (Веданта, с. 7); «…чувствуй, как Христос, и ты будешь Христом, чувствуй, как Будда, и ты будешь Буддой» (там же, с. 23).

…у всего должны причины являться следствием. Без причины не может быть следствия, и без следствия не может быть причины. — Из этих слов обнаруживается знакомство Есенина с первой теософской книгой, изданной в России — «Свет на пути: Из древнего индусского писания „Книга золотых правил“ / Пер. с англ. Е. П.; Учение о Карме / Сост. Е. П.» (М.: Посредник, 1905). Ср.: «В мировой деятельности все связано со всем, все находится во взаимной зависимости и все стремится к единой цели. Каждое действие во вселенной есть результат предшествующей причины и в то же время — причина последующего действия. Получается непрерывная цепь причин и действий, которые в осуществлении являют жизнь Вселенной. Отсюда — значение Кармы как закона причинности» (указ. кн., с. 44; выделено в источнике). Заметим, что переиздание второй части этой книги (Калуга, 1911) вышло под заголовком «Закон причин и последствий, объясняющий человеческую судьбу (Карма)».

…приходится ~ молиться за своих врагов. — Ср.: «А Я говорю вам: любите врагов ваших <…> и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Матф. V, 44).

…люби и жалей людей — и преступников ~ и праведников ~ обнаруживай ласкою жизненные болезни людей. Не избегай сойти с высоты…— Ср.: «Одно необходимо <…> — не смотреть с презрением на других, так как все мы идем к одной и той же цели. <…> Все едино: мысль, жизнь, душа и тело. Единственное различие в степенях развития. Мы не имеем потому никакого права смотреть с презрением на тех, кто не находится на одной с нами ступени. Не осуждай никого; наоборот, пользуйся оказать помощь каждому и делай это охотно…» (Веданта, 13–14).

Все люди — одна душа. — Ср.: «…в мире может быть только одна душа. Таким образом, Человек действительный есть Единый, Бесконечный вездесущий Дух…» (Веданта, 56).

…переж<ивая> некоторые ступени…— Конъектура, введенная в этом месте текста еще при первой публикации, в наст. изд. сохранена. В автографе — явное искажение («пережовыя»).

…мудрость, удел немногих избранных, не может быть мудростью. Всякий мудрый и всякий умен по-своему…— Ср.: «Не думай, чтобы мудрость представляла из себя свойство только особенных людей. Мудрость необходима всем людям и потому свойственна всем людям» (Круг чтения, 1, 89).

Живи так, как будто сейчас же должен умереть…— Похожая мысль есть у Л. Н. Толстого: «…живи так, как будто ты знаешь, что должен скоро умереть» (Круг чтения, 1, 102). Ср. также с эпиграфом к гл. XV («Ответственность») книги С. Смайльса «Долг (Нравственные обязанности человека) / Пер. с англ. С. Майковой» (СПб., 1901, с. 352): «Учись так, как будто тебе предстоит жить вечно; живи так, как будто тебе предстоит умереть завтра». «Долг» С. Смайльса был в личной библиотеке Есенина; теперь эта книга с его владельческой надписью находится в архивохранилище печатных изданий РГАЛИ (№ 788а/33764).

…где альфа, там и омега, а где Начало, там и конец. — Ср.: «Я есть Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь…» (Откр. I, 8).

Злобоюсердце ~ да радости мало. — Приведенное по памяти седьмое двустишие из поэмы Н. А. Некрасова «Саша» (1855): у Некрасова вместо «томиться» — «питаться» («Полное собрание стихотворений Н. А. Некрасова в двух томах. 10-е изд.», СПб., 1909, т. 1, с. 103).

И нет пределам земной радости. — Вместо «пределам» здесь по смыслу должно быть: «предела» (или «пределов»), то есть Есенин допустил описку.

Облетели цветы ~ как могила темна. — См. эту же цитату из Надсона в п. 16 (с. 28 наст. изд.).

22. М. П. Бальзамовой. Между маем и декабрем 1913 г. (с. 39). — Журн. «Москва», 1969, № 1, с. 219 (в сокращении); полностью — ЕиС, с. 261–263.

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется предположительно по содержанию и анализу почерка (см. подробнее: Субботин-97, с. 417).

Текст письма имеет отчетливые переклички с материалами из теософской периодики, прежде всего, со словом председателя Смоленского христианского теософского общества А. С. Келлэта, которое было произнесено 16 окт. 1912 г., а затем опубликовано в марте-апр. 1913 г. московским журналом «Изида» (№ 6 и № 7) под заголовком: «Чистая жизнь — путь к счастью» (ниже сокращенно — Келлэт, с указанием страницы журнала).

Жизнь — это глупая шутка. — Отзвук стихотворения М. Ю. Лермонтова «И скучно, и грустно, и некому руку подать…» (1840), встречающийся и в других письмах Есенина того времени (напр., п. 17, с. 29 наст. тома).

Люди нашли идеалом красоту и нагло стоят перед оголенной женщиной ~ иразражаются похотью. ~ Так вот она, любовь! Вот чего ждут люди ~. «Наслаждения, наслаждения!» — кричит их бесстыдный ~ дух. Люди все — эгоисты. ~ Каждый ~ желает, чтобы все ~ доставляло ему то животное чувство — наслаждение. — Ср.: «Что человек делает из нее <любви>?!..

Из этой мировой силы, данной миру и человеку <…> как единственный двигатель и источник всякой жизни (физической и психической) и как единственное средство духовного подъема и развития духовных сил, — человек сделал только средство наслаждения, удовольствия и угождения собственного эгоизма.

Всякие проявления страсти и даже чувственности человек называет любовью. В такой „любви“ он стремится только к обладанию и в этом видит он цель любви.

Ту же самую цель видит и всякое животное!» (Келлэт, с. 12; выделено автором).

…есть люди, которые ~ не могут ~ без отвращения смотреть на дикие порывы человечества к этому наслаждению. ~ увядают эти белые чистые цветы среди кровавого болота, покрытого всею чернотой и отбросами жизни. — Ср.: «Когда <…> видишь порнографию во всех видах, разжигающую самую низменную чувственность, становится больно и страшно. Видишь внутренним зрением, как затаптываются душистые цветы в молодых душах, как грязнится свежая красота невидимого сада…» (журн. «Вестник теософии», СПб., 1908, № 5/6, 7 мая — 7 июня, с. 90; подпись: Друг читателя).

…я ~ брошусь из своего окна и разобьюсь ~ об этупеструю ~ мостовую. — Это место есенинского письма имеет лексическое сходство с письмом другого автора, опубликованным в «Вестнике теософии»: «Другой жилец видит из своего окна <…> кипучую шумною жизнью площадь большого <…> города <…> на площади идет сложная и пестрая суета <…>. От этой пестрой картины в открытое окно доносятся оглушительные шумы…» (журн. «Вестник теософии», СПб., 1909, № 1, 7 янв., с. 84; подпись: Друг читателя; выделено комментатором).

23. М. П. Бальзамовой. 29 мая 1913 г. (с. 41). — Журн. «Москва», 1969, № 1, с. 217.

Печатается по автографу (ГМЗЕ), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Москва, 29.5.13. 54-е гор. почт. отдел.».

Датируется по этому штемпелю.

Моя просьба осталась тщетною. ~ Конечно, Вам низко ~ написать было 2 строчки ~ В квартиру Диакона Бальзамова. — Очевидно, Есенин незадолго до этого послал М. Бальзамовой письмо (ныне не известное). Не дождавшись ответа, он отправил комментируемое открытое письмо по адресу ее отца — Пармена Степановича Бальзамова.

Скорее всего, именно это последнее обстоятельство привело к конфликту между молодыми людьми, отразившемуся в пп. 25 и 27, а также, по-видимому, и в невыявленных есенинских письмах, ушедших из Москвы в Рязань 8 и 22 июня 1913 г. (их конверты хранятся в ГМЗЕ). См. также коммент. к пп. 24, 25 и 27.

24. М. П. Бальзамовой. 1 июня 1913 г. (с. 41). — Журн. «Москва», 1969, № 1, с. 215 (неполностью, с неверной датой); полный текст — ЕиС, с. 266–267, с ориентировочной датой: «Весна 1913 г.».

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется по почтовому штемпелю на конверте: «Москва. 1.6.13. 54-е гор. почт. отдел.», ибо почерк на конверте и почерк самого письма тождественны (см. об этом: Субботин-97, с. 416), а также по содержанию (связь фразы: «Благодарю за карточку-открытку. Я получил ее» — со словами из п. 25: «Карточку не намерен задерживать и возвращаю сейчас же по твоему требованию»).

Является ответом на ожидавшееся Есениным письмо М. Бальзамовой, полученное им, очевидно, на следующий день после отправления в Рязань «сердитой» открытки (предыдущего письма).

Как грустно мне ~ пора любви! — Эпиграфом к письму являются строки из романа А. С. Пушкина «Евгений Онегин» (гл. 7, строфа II — Пушкин 1917, стб. 744). Пунктуация Есенина сохранена.

Думаешь ли ты опять в Калитинку на зимовку? — 25 мая 1913 г. М. Бальзамова подала в Рязанскую уездную земскую управу прошение о предоставлении ей места в одной из земских школ, ссылаясь на свое тяжелое материальное положение на службе в Калитинской церковно-приходской школе: «…труд мой на занимаемой должности оплачивается слишком скудно (15 руб. в месяц)» (Государственный архив Рязанской обл.; цит. по: Панфилов, 2, 251, с поправкой по подлиннику). Но эта просьба не была тогда удовлетворена — об этом можно судить по «калитинскому» адресу Бальзамовой, надписанному Есениным на конверте с почтовым штемпелем «10.12.13» (см. п. 32 на с. 55 наст. тома). Лишь в 1914–1915 учебном году она стала учительницей в другом рязанском селе — Мощены: именно туда было послано есенинское письмо с почтовым штемпелем на конверте «29.10.14» (п. 37).

Почему ты не открылась мне тогда, когда плакала? — Есенин вспоминает прощание с любимой девушкой в июле 1912 г., о котором говорится и в самом первом письме его к ней (п. 4). Стихотворение, написанное тогда юным поэтом, начинается строкой: «Ты плакала в вечерней тишине…» (см. с. 31 наст. тома).

Ну, как приняла письма мои г-жа Сардановская. — Письма Есенина к А. Сардановской 1913 года неизвестны.

Я посылал им письмо…— Возможно, одно из есенинских писем было адресовано одновременно и Анне, и Серафиме Сардановским. Оно неизвестно.

На квартире…— Этими словами начинается новая страница письма, у верхней кромки которой (по ее центру) написано: «Отрывчатые мысли», а затем эти слова взяты в рамку. Никакого отношения к содержанию письма они не имеют. Скорее всего, Есенин взял бумагу для письма, забыв об этой помете, а когда увидел ее — переписывать письмо не захотел; однако помету оставил незачеркнутой.

…я теперь в № 13. — Переселение Есенина из одиннадцатой в тринадцатую квартиру в доме № 24 по Б. Строченовскому пер., возможно, было связано с очередной размолвкой с отцом, происшедшей в то время (см. о ней п. 26). В нояб. 1913 г. Есенин вновь живет в одиннадцатой квартире (сведения сообщены Л. М. Шалагиновой; содержатся в одном из документов негласного полицейского надзора за Есениным — ГАРФ).

Благодарю за карточку-открытку. Я получил ее. — Вскоре М. Бальзамова потребовала свою фотографию обратно (см. след. письмо — п. 25).

Я уж было разочаровался в получении вести от тебя…— и отправил открытку (п. 23), послужившую поводом к бурным взаимным объяснениям (и обвинениям) июня 1913 г., о которых (к сожалению, лишь частично) можно судить по пп. 25 и 27 (с. 44 и 46 наст. тома).

Последнее время пишу поэму «Тоска»…— Произведение неизвестно.

…как мимолетное виденье. — Слова из стихотворения А. С. Пушкина «К*** („Я помню чудное мгновенье…“; 1825)», адресатом которого была А. П. Керн.

25. М. П. Бальзамовой. 12 июня 1913 г. (с. 44). — Журн. «Москва», 1969, № 1, с. 220 (с неверной датой).

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется по почтовому штемпелю на конверте: «Москва. 12.6.13. 54-е гор. почт. отдел.», так как почерк письма и почерк, которым написан адрес, тождественны (см.: Субботин-97, с. 416), а также по содержанию в сопоставлении с п. 24 (см. предыдущий коммент.).

Карточку не намерен задерживать…— См. коммент. к п. 24.

Относительно свидания ~ может быть, ты и не ошибаешься, что «никогда»…— В письме от 1 июня 1913 г. Есенин высказал пожелание навестить М. Бальзамову в Калитинке (с. 42 наст. тома). Это письмо пришло в Рязань уже после получения там «сердитой» открытки от 29 мая; неудивительно, что на предложение Есенина о встрече было отвечено: «Никогда».

Сердцетоскою ~ да радости мало. — Переиначенные строки из Н. А. Некрасова; см. о них в коммент. к п. 21.

Стихотворение Надсона…— Цитировано и в других письмах Есенина; см., напр., о нем в коммент. к п. 16.

26. Г. А. Панфилову. 16 июня 1913 г. (с. 45). — Прокушев-55, с. 323 (неполностью); полный текст — Есенин 5 (1962), с. 102–103.

Печатается по автографу (РГБ), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Москва, 16.6.13. 54-е гор. почт. отдел.».

Датируется по этому штемпелю.

Была великая распря! Отец все у меня отнял…— Ни причина, ни подробности этой «распри» неизвестны.

27. М. П. Бальзамовой. (с. 46). — Газ. «Рязанские ведомости», 1997, 3 окт., № 111/112 (публ. Л. А. Архиповой; дата — «1913 г.»).

Печатается по автографу (письмо — частное собрание, г. Москва; конверт — ГМЗЕ).

Датируется по почтовому штемпелю на конверте: «Москва. 20.6.13. 54-е гор. почт. отдел.». Принадлежность конверта комментируемому письму определена по совокупности палеографических признаков (характер почерка на конверте и в письме; размер конверта и бумаги, на которой оно написано; способ, которым был сложен лист с письмом для вкладывания в конверт) с учетом системного анализа почерка всех рукописей Есенина 1911–1913 гг. (см. об этом: Субботин-97, с. 415–417), а также слов: «Начиная после рождества…» (т. е. после 25 дек. 1912 г.), подтверждающих год написания письма (1913).

Письма мои вовсе не составят тебе моего миросозерцания ~ о чем-либо серьезном говорить с тобой я не имел надобности. — В самом деле, известные ныне письма Есенина любимой девушке (в отличие от его писем Г. Панфилову) не содержат сведений мировоззренческого плана. Ни слова не написал ей Есенин и о своем участии в нелегальной деятельности. Любовные же излияния в них он (находясь в июне 1913 г. в постоянном нервном возбуждении из-за разногласий с отцом и М. Бальзамовой) вполне мог расценивать как «пустую болтовню».

Поменее бы тебе доверяться Симам и Марусям и читать каждому мои письма…— О С. Сардановской см., напр., п. 11; кто такая Маруся — не установлено. О том, что его интимные высказывания стали известны подругам М. Бальзамовой, Есенин мог узнать (или понять) как из писем к нему сестер Сардановских, так и из слов самой Бальзамовой. Конкретных сведений на этот счет нет: все эти письма неизвестны.

28. М. П. Бальзамовой. Первая половина сентября 1913 г. (с. 47). — Журн. «Москва», 1969, № 1, с. 216 (неполностью, с неверной датой); полный текст — ЕиС, с. 269–271 (с неточностями и неверной датой).

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется из следующих соображений: 1) год и время написания письма устанавливаются по словам: «Слыхала ль ты про поэта Белоусова <…>; я с ним знаком…», поскольку из воспоминаний В. Е. Воскресенского известно, что это знакомство состоялось осенью 1913 г. (Субботин-97, с. 414); 2) осенний месяц, когда было написано это письмо — это сентябрь, поскольку 23 сент. 1913 г. начались занятия в Московском городском народном университете им. А. Л. Шанявского, куда Есенин поступил на историко-философское отделение (см. п. 30); здесь же он пишет, что продолжать учебу не намерен; 3) из полицейских донесений о Есенине (ГАРФ) известно, что ему была продлена прописка в Москве 18 сент. 1913 г. (установлено Л. М. Шалагиновой). Продление было невозможно без получения паспорта на родине, так что до 18 сент. Есенин, несомненно, выезжал в Константиново. Таким образом, фраза в комментируемом письме: «Я же не намерен никуда поступать…», в сочетании с приведенными фактами, позволяет заключить, что оно написано в сент. 1913 г., после встречи с И. А. Белоусовым, но до выезда в Константиново за паспортом, — то есть, по крайней мере, до 16 сент. 1913 г.

То ты пишешь, что не можешь дать своей фотографии, потому что вряд ли мы увидимся…— См. п. 25 и коммент. к нему.

…то ссылаешься на то, что надо продолжить. — Очевидно, в письме, на которое отвечает здесь Есенин.

На курсы я тебе советую поступить…— Из последующего текста явствует, что М. Бальзамова написала Есенину, что хочет продолжить свое профессиональное образование.

«СИМА» — С. Сардановская, которая, судя по предшествующим словам Есенина, стала учительствовать после обучения на соответствующих курсах (с 1907 г. она работала в Солотче, под Рязанью — ЕиС, с. 250).

Я же не намерен никуда поступать…— Тем не менее, спустя короткое время Есенин становится студентом университета им. А. Л. Шанявского. Эти же его слова, судя по всему, были написаны, когда решение о продолжении образования еще не было принято.

Печатать я свои произведения отложил ~ не вышли в свет…— О каких произведениях идет речь и где они предполагались к опубликованию, неизвестно. Ср., однако, с фразой из п. 29: «Я дожидался, чтобы послать тебе вырезку из газеты…» (выделено комментатором).

…так как я решил ждать критика Измайлова…— Это первое и единственное в известных письмах Есенина прямое упоминание имени А. А. Измайлова — литературного критика и публициста, который в те годы регулярно печатал в московской газете «Русское слово» и в петербургской газете «Биржевые ведомости» критические и обзорные статьи о текущей литературе. Судя по некоторым есенинским письмам (см. ниже коммент. к пп. 30 и 36), юный поэт был в 1913 г. внимательным читателем статей Измайлова. Решение Есенина отложить выход в свет своих произведений до возвращения критика из поездки вполне могло быть связано с сильным позитивным впечатлением от четырехчастного обзора современной русской поэзии, данного Измайловым на страницах Бирж. вед. в авг. 1913 г. В этом обзоре были проанализированы стихотворные сборники Н. Клюева (8 и 9 авг.), С. Городецкого и Б. Садовского (23 авг.), О. Мандельштама, А. Рославлева, В. Эльснера (30 авг.).

Слыхала ль ты про поэта Белоусова ~ я с ним знаком, и он находит, чтоу меня талант…— И. А. Белоусов, многолетний член Суриковского литературно-музыкального кружка, после гибели Есенина вспоминал о первой встрече с ним: «Передо мной стоит скромный белокурый мальчик, и до того робкий, что боится даже присесть на край стула, — стоит, молча, потупившись, мнет в руках картузок. Его привел ко мне <…> репетитор моих детей — Владимир Евгеньевич Воскресенский — „вечный студент“ Московского университета, народник, служивший корректором при типографии Сытина.

— Я к вам поэта привел, — сказал Воскресенский и показал несколько стихотворений, — это вот он написал, Сергей Есенин!..

Не помню, какие стихи он принес. Но я сказал поэту несколько сочувственных слов. А молодой поэт стоял, потупившись, опустив глаза в землю» (в сб. «Памяти Есенина», М., 1926, с. 138).

Организовавший эту встречу В. Е. Воскресенский писал в связи с ней в своих воспоминаниях (15 янв. 1926 г.):

«С образом Сережи Есенина для меня связана недолгая, мимолетная, но яркая полоса моей жизни, когда я впервые встретился с ним, чистым физически и душевно семнадцатилетним юношей в корректорской И. Д. Сытина, на Валовой, в Замоскворечье. Это было в 1913-ом году. <…> Позднее, уже осенью того же года, когда мне пришлось уйти из корректорской, но я по-прежнему часто виделся с Сережей, он однажды решил поделиться со мною своими первыми стихотворными опытами. <…> Не все было понятно, многое резало мне ухо в первых стихотворениях Есенина. Несмотря на это, мне показалось, что я почувствовал живую струю в том, что с большим воодушевлением читал мне сам молодой поэт. И вот однажды, несмотря на его робость и отнекивания, я уговорил его побывать вместе со мною у одного более или менее опытного литератора и человека с большими тогда литературными связями <…>, — у поэта и переводчика Шевченко Ивана Алексеевича Белоусова. Вся моя политика была направлена к тому, чтобы оставить Сережу с Белоусовым наедине и дать им возможность столковаться между собою. Сам я старался быть в стороне. <…> На обратном пути от Белоусова, на длинном пути от Семеновской заставы до Замоскворечья, Сережа молчал; я спрашивать его о чем-нибудь не находил удобным. Что они говорили, к чему они пришли, — я не знаю» (цит. по: Субботин С. И. Полный жизни и света (Сергей Есенин в 1913 году: неизвестные воспоминания) — газ. «Голос», Рязань, 1994, 6-12 янв., № 1, с. 5).

…пришлю тебе стихотворение «Метеор»…— Его текст неизвестен.

Как-нибудь ~ но мне не нравится. — Приписано на первой странице письма.

Фотографию ~ просить я не буду. — Приписано на третьей странице письма.

Я смело решил ~ удел терпенья. — Приписано на четвертой странице письма.

29. Г. А. Панфилову. Первая половина (?) сентября 1913 г. (с. 50). — Прокушев-55, с. 322 (неполностью, с ориентировочной датой: «Конец 1913 г.»); полный текст, с той же датой — Есенин 5 (1962), с. 108–109.

Печатается по автографу (РГБ).

Датируется предположительно по сопоставлению с п. 28: имеющиеся в его тексте места, параллельные местам комментируемого письма (см. об этом ниже) показывают, что оба они написаны примерно в одно и то же время — незадолго до поступления Есенина в Московский городской народный университет им. А. Л. Шанявского.

Я все дожидался ~ это еще немного продолжится. — Ср.: «Печатать я свои произведения отложил со второй корректуры, <…> так как я решил ждать…» (п. 28).

…я зарегистрован в числе всех профессионалистов…— В регистрационной карточке, заведенной на Есенина московской охранкой (факсимиле — Хроника, 1, второй вкл. л. между с. 64 и 65) значатся номера документов, зарегистрированных в Департаменте полиции в конце марта 1913 г. Эти документы были связаны с розыском лиц, подписавших «письмо пятидесяти» (см. о нем коммент. к п. 20). Точная дата заполнения карточки на Есенина неизвестна. Неясно также, откуда он мог знать о том, что «прошел регистрацию» в охранке.

…у меня был обыск, но пока все кончилось благополучно. — Многолетние разыскания документов об обыске у Есенина, проводившиеся ст. научн. сотр. Государственного архива Российской Федерации (бывш. ЦГАОР) Л. М. Шалагиновой, не дали результатов. Возможно, эти документы не сохранились. Но возможно и другое — ведь обыск производился на квартире, где, кроме Есенина, жили и другие люди, и главным его объектом мог быть не Есенин, а кто-то из его соседей по квартире, о ком и следует искать официальные бумаги. Если бы обыскивали самого Есенина, документы охранного отделения об этом акте непременно должны были быть отмечены в его персональной регистрационной карточке. Между тем, соответствующих помет в ней нет.

Этот вопрос пока остается непроясненным.

Живется мне тоже здесь незавидно. Думаю во что бы то ни стало удрать в Питер. — Намерение Есенина уехать в северную столицу осуществилось лишь в марте 1915 г.

Москва не есть двигатель литературного развития. — Ср.: «Сейчас в Москве из литераторов никого нет» (п. 28). Ср. также: «Москва в литературной жизни совсем устарела, выжилась» (из письма А. В. Кольцова В. Г. Белинскому от 27 янв. 1841 г. — Кольцов 1911, с. 241).

Здесь нет ни одного журнала. ~ Есть, но которые только годны на помойку, вроде «Вокруг света», «Огонек». — В журнале «Огни», который распространялся Есениным весной 1913 г. (см. п. 20), была помещена статья Н. Ляшко (за подписью: В. Черный) под оценочным заголовком «Труха: (журналы „Огонек“, „Солнце России“, „Всемирн. панорама“, „Синий журнал“ и т. д.)» (1912, № 2, дек., с. 28). Спустя несколько месяцев эта оценка «мелких современных журналов» (Н. Ляшко) нашла отзвук в комментируемом суждении Есенина — возможно, подкрепленная уже собственным отрицательным опытом обращения в редакцию какого-то из них. Заметим, что «Огонек» выходил тогда не в Москве, а в Петербурге.

Читал ли ты роман Ропшина «То, чего не было» ~ мальчишество революционеров ~ они отодвинули свободу лет на 20…— Этот роман, автором которого был известный эсер-террорист Б. В. Савинков (псевд. — В. Ропшин), печатался в петербургском журнале «Заветы» (1912, №№ 1–8; 1913, №№ 1, 2, 4). Он был посвящен деятельности революционеров-террористов во время революции 1905 г. и после ее поражения. По существу, оценка Есенина перекликается с заключительными строками романа «То, чего не было», в которых описывается, как один из его героев «увидел Русь необозримых, распаханных, орошенных по́том полей, Русь заводов, фабрик и мастерских, Русь не студентов, не офицеров, не программ, не собраний, не Комитетов <…>, — трудовую, непобедимую, великую Русь. И сразу стало легко. Он понял, что и чиновничий Комитет, и хулиганство, и провокация, и бессильные баррикады, и дерзость Володи, и преданность Ипполита, и мужество Александра, и сомнения Андрея <названы имена героев романа>, — только пена народного моря, только взбрызги мятущихся волн. Он понял, что ни министры, ни комитеты не властны изменить ход событий, как не властны матросы успокоить бушующий океан. И он почувствовал, как на дне утомленной души чистым пламенем снова вспыхнула вера, — вера в народ, в дело его освобождения, в обновленный, на любви построенный мир. Вера в вечную правду» (журн. «Заветы», СПб., 1913, № 4, с. 48, 1-я пагинация).

…біс с ними ~ на энтом світи. — В письме Есенин написал слова «бес» и «свет» на украинский манер.

Карточку давай сюда!!! — Это эмоциональное восклицание, без сомнения, относится к фотографии друга, которого Есенин не видел больше года.

30. Г. А. Панфилову. После 23 сентября 1913 г. (с. 51). — Прокушев-55, с. 321–322 (неполностью; с датой: 1913 г.); полный текст — НС, 1962, № 4, с. 184–185 (публ. Е. А. Динерштейна; с неточностями и датой: «Окт. — нояб. 1913 г.»).

Печатается по автографу (РГБ).

Датируется по содержанию: Есенин извещает друга о своем поступлении в Московский городской народный университет им. А. Л. Шанявского, занятия в котором начались в тот год 23 сент. (газ. «Русское слово», М., 1913, 22 сент., № 220, с. 6, заметка без подписи «Университет Шанявского»).

Сбейте мне цепи ~ свободу любить. — Возможно, это собственная есенинская вариация припева песни неизвестного автора «По пыльной дороге телега несется…», бытовавшей с 1870-х гг. в революционно-народнической среде. Ср.: Сбейте оковы, Дайте мне волю, Я научу вас свободу любить. (Песни и романсы русских поэтов / Вступ. ст., подготовка текста и примеч. В. Е. Гусева. М.; Л., 1965, с. 911. — Библиотека поэта, большая серия).

Тебе ничего ~ не видно ~ в углу твоего прекрасного далека. — Отзвук слов из поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души»: «Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу…» (Гоголь II, с. 470). См. также письмо В. Г. Белинского к Н. В. Гоголю от 15 (3) июля 1847 г.: «Вы <…> столько уже лет привыкли смотреть на Россию из Вашего прекрасного далека…» (Белинский В. Г. Письмо к Гоголю / С предисл. С. А. Венгерова. СПб.: Светоч, 1905, с. 10). Ср., кроме того, с названием одного из тогдашних московских тонких журналов — «Прекрасное далеко» (выходил в 1912–1915 гг.)

…на устах моих печать…— Парафраза заключительной строки первой части стихотворения М. Ю. Лермонтова «На смерть поэта» (1837): «И на устах его печать» (Лермонтов М. Ю. Сочинения, изд. 5-е. М.: А. С. Панафидина, 1912, стб. 118).

Гонима, Русь ~ гордый Билеам ~ твоим ослам. — Цитированы (по памяти) строки стихотворения Вл. С. Соловьева «Своевременное воспоминание» («Израиля ведя стезей чудесной…»). Это стихотворение получило широкое распространение среди русской читающей публики после того, как А. А. Измайлов (в рецензии на кн. «М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке», СПб., 1913, т. 5) привел его целиком (см.: Измайлов А. Последние исполины. — Бирж. вед., 2-е изд., 1913, 17 авг., № 192). Есенин, без сомнения, впервые прочел эти стихи в статье критика. Билеам — библейский пророк Валаам, ослица которого заговорила (Числа, XXII, 28–30).

Жизнь — это действительно «пустая и глупая шутка». — См. первое предложение п. 22 и коммент. к нему.

Ты, вероятно, получил ~ письмо от моего ~ батюшки…— Письмо А. Н. Есенина Г. Панфилову неизвестно.

…я же писал тебе; перемени конверты и почерк. — В ныне известных письмах Есенина к другу таких или похожих слов нет.

За мной следят ~ был обыск…— См. коммент. к п. 29. Добавим здесь, что в карточке наблюдения, заведенной московской охранкой на Есенина не ранее 1 нояб. 1913 г. (ГАРФ; выявлена Л. М. Шалагиновой) графа «Аресты и обыски» не заполнена.

…от сих пашей и их всевидящего ока не скроешь и булавочной головы. — Парафраза строк стихотворения «Прощай, немытая Россия…», опубликованного в 1887 г. П. А. Висковатым (по копии за подписью М. Ю. Лермонтова) и с тех пор считающегося лермонтовским; см.: Лермонтовская энциклопедия. М., 1981, с. 452. Ср.: «Быть может, за хребтом Кавказа / / Укроюсь от твоих пашей, / / От их всевидящего глаза…» (Лермонтов М. Ю. Полное собрание сочинений под ред. Д. И. Абрамовича. СПб., 1910, т. II, с. 337).

Письма мои кто-то читает, но с большой аккуратностью, не разрывая конверта. — Имеется в виду: «письма ко мне». Материалы Департамента полиции и Московского охранного отделения по перлюстрации переписки на территории Российской империи, изученные до сих пор, пока не принесли подтверждения того, что письма к Есенину перлюстрировались (сообщено Л. М. Шалагиновой). Судя по содержанию комментируемого письма, оно было послано в Спас-Клепики не по почте.

Тяжело на душе, злая грусть залегла. — Переиначенные строки из стихотворения А. В. Кольцова (см. коммент. к пп. 4 и 10).

…а я и не видал его <лета> застеной типографии. — Это первое упоминание Есениным места своей работы в известных ныне письмах 1913 г.

…причисляют к героям мещанского счастья…— Аллюзия на заглавие повести Н. Г. Помяловского, о которой см. п. 18 (с. 30 наст. тома) и коммент. к нему.

Жизнь невеселая ~ бедная, движется. — Вариация строк из стихотворения И. С. Никитина «Вырыта заступом яма глубокая…» (1860): Жизнь невеселая, жизнь одинокая, Жизнь бесприютная, жизнь терпеливая, Жизнь, как осенняя ночь молчаливая, Горько она, моя бедная, шла… (Никитин 1911, стб. 218).

Да, я частенько завидую твоему другу Пырикову. ~ боги ~ судили ему умереть молодым. — О Д. Пырикове см. пп. 1, 12 и 17 и коммент. к ним.

Как хорошо закатиться звездой пред рассветом…— Здесь и выше — отзвук первых строк стихотворения М. Лохвицкой: «Я хочу умереть молодой / / <…> / / Золотой закатиться звездой…» (Лохвицкая (Жибер) М. А. Стихотворения. Т. III. 1898–1900. СПб., 1900, с. 32). См. также коммент. к статье Есенина «Ярославны плачут» (наст. изд., т. 5, с. 414–415).

Ах ты, ноченька, ~ ночь осенняя! — Начало народной песни «Ноченька» (текст см., напр., в кн. «Мой костер в тумане светит / Новейший песенник», М.: П. В. Бельцов, 1913, с. 20).

Поступил в университет Шанявского…— и прослушал там лекции по русской (и зарубежной?) литературе в течение полутора лет (в 1913–1914 и в первом полугодии 1914–1915 уч. гг.).

…но со средствами приходится скандалить. — Все поступающие в университет должны были предварительно оплатить обучение; слушание всех лекций полного цикла стоило 40 руб. в год (см.: «Московский Городской Народный Университет имени А. Л. Шанявского. 1913–1914 академический год», М., 1913, с. 30).

Я не знаю, что ты там засел в Клепиках ~ Здесь хоть поговорить с кем можно и послушать есть чего. — Очевидно, общение со студентами университета изменило отношение Есенина к его московскому бытию в лучшую сторону, ибо совсем незадолго до этого он писал: «Живется мне… здесь незавидно. Думаю… удрать в Питер» (п. 29).

…Все мошенники и подлецы. ~ Так говорил Собакевич. — Пересказ (по памяти) слов Собакевича из поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души»: «… это всё мошенники <…>. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек — прокурор, да и тот, если сказать правду, свинья» (Гоголь II, 387).

31. Г. А. Панфилову. Между 3 и 7 ноября 1913 г. (с. 54). — Прокушев-55, с. 322 (не датировано).

Печатается по автографу (РГБ).

Датируется по содержанию (см. ниже).

Арестован<о> 8 челов<ек> товарищей. За прошлые движения, из солидарности к трамвайным рабочим…— В фонде Московского охранного отделения (ГАРФ, ф. 63) хранится дело «О лицах, задержанных 23 сентября 1913 г. в связи с забастовочным движением и демонстрациями» (оп. 33 (1913), д. 1020), документы которого позволяют полностью объяснить, что́ стоит за словами Есенина.

23 сент. 1913 г. рабочие сытинской типографии поддержали забастовку трамвайных рабочих, преградив путь трамваю, который вел вагоновожатый-штрейкбрехер. Для разгона этой демонстрации была вызвана полиция, арестовавшая некоторых ее участников, в том числе двух рабочих типографии — П. Петухова и С. Власова. На следующий день, 24 сент., помощник пристава вручил еще семи рабочим-сытинцам (А. Николаеву, Е. Еремееву, М. Арсентьеву, П. Слободскому, П. Рысину, П. Гусеву и В. Райкову) повестки об аресте прямо на их рабочих местах (подробнее о некоторых деталях этих событий см.: Прокушев-63, с. 149–151). По окончании предварительного дознания все они вскоре были освобождены (шестеро — 1 окт. 1913 г., а трое — еще раньше). Однако 4 окт. 1913 г. московский градоначальник вынес постановление, по которому все участники «трамвайных» беспорядков должны были отбыть трехмесячное тюремное заключение, а после этого им предписано было выехать из Москвы без права возвращения в столицу (см. об этом: Прокушев-63, с. 152). Исполнение этого постановления началось в третьей декаде октября: 24-го были арестованы повторно С. Власов и П. Слободской, 26-го — М. Арсентьев и Е. Еремеев, 26-го или 27-го — В. Райков, 28-го — П. Гусев и П. Рысин. Восьмым повторно арестованным сытинцем стал А. Николаев, которого «взяли» 2-го ноября, в 10 час. 30 мин. утра.

Есенин узнал об аресте А. Николаева в тот же день: как установила Л. М. Шалагинова, около 10 час. вечера 2-го ноября он вместе со своим товарищем по работе (и по нелегальной деятельности) Г. Л. Голубевым побывал на квартире арестованного (подробнее об этом визите см.: ВЛ, 1987, № 11, нояб., с. 181–183).

По совокупности этих данных устанавливается нижняя граница датировки записки Есенина — 3 ноября.

Верхняя граница определена по дню повторного ареста девятого рабочего-сытинца — П. Петухова, который попал за решетку 6 ноября; узнать об этом Есенин мог по крайней мере лишь на следующий день, т. е. 7 ноября.

…много хлопот, и приходится суетиться. — Эти хлопоты были связаны не только с вышеописанными арестами. Именно в первые дни ноября за Есениным и Г. Голубевым было установлено наружное филёрское наблюдение. Страницы журнала наблюдения за Есениным с донесениями филёров с 1 по 7 нояб. 1913 г. опубликованы 35 лет назад (Прокушев-63, с. 137–140; см. также — Хроника, 1, 50–51). Однако подлинная причина выставления этого наблюдения прояснилась лишь к 1987 году, когда вышла статья Л. М. Шалагиновой «Сергей Есенин в революционной Москве (1912–1914)» (ВЛ, 1987, № 11, нояб., с. 177–185). Ею были разысканы карточки с агентурными сведениями, заведенные московской охранкой на Есенина и Г. Голубева, с идентичным текстом донесения агента:

«Сегодня <1 нояб. 1913 г.> около 8 вечера в квартире наборщика типографии Сытина Герасима Лукича Голубева <…> должно состояться собрание сытинских рабочих с приехавшей с Ленинского совещания Дерябиной Сим<ой>[2], которая сделает доклад о совещании и настоящем моменте. Из сытинцев будут <далее перечислено семь человек: Есенина среди них нет>» (там же, с. 180).

Из этого донесения понятно, почему наружное наблюдение было установлено за Голубевым, на квартире которого планировалось указанное нелегальное собрание. Но оно не объясняет, почему по той же причине филёрское наблюдение было установлено за Есениным. Л. М. Шалагинова справедливо предположила (там же, с. 180–181), что он был одним из организаторов собрания, о чем было известно агенту охранки (А. Николаеву, о котором говорилось выше); это и обусловило слежку за Есениным.

Филёрам так и не удалось установить, было ли собрание сытинцев на квартире Г. Голубева 1 ноября, но слежка за ним и за Есениным велась вплоть до отъезда С. Дерябиной из Москвы 10 нояб. 1913 г. (там же, с. 184).

Судя по тому, что филёрам не всякий раз удавалось увидеть, как Есенин выходил из дома или возвращался домой, юный конспиратор понял, что за ним следят, и ему «пришлось суетиться», чтобы так или иначе уходить от полицейского надзора и продолжать свою нелегальную деятельность.

32. М. П. Бальзамовой. 10 декабря 1913 г. (с. 54). — Газ. «Ленинское знамя», Электросталь, Московской обл., 1970, 15 окт., № 123 (публ. В. Г. Белоусова).

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется по почтовому штемпелю на конверте: «Москва. 10.12.13. 54-е гор. почт. отдел.». Соответствие конверта письму устанавливается по почерку и по содержанию: существенным здесь является упоминание в письме об обострении болезни Г. Панфилова (наблюдения В. Г. Белоусова и В. А. Вдовина — см.: Есенин 6 (1980), с. 248).

…Панфилов, светоч моей жизни, умирает от чахотки. — Описание состояния больного дал его отец А. Ф. Панфилов, который уже после кончины сына (25 февр. 1914 г.) писал Есенину: «Сережа, он умер мучеником, до того болезнь иссушила его, что у него осталась одна кожа да кости; 2 недели лежал в постели и не поднимался, приходилось нам его, бедняжку, поднимать и кормить из чайной ложки» (Письма, 193).

Жду до 16. — То есть до 16 декабря. Возможно, это ограничение во времени было связано с предстоящим отъездом Есенина из Москвы в Константиново: сохранилась фотография константиновского священника И. Я. Смирнова с дарственной надписью Есенину, датированной 21 дек. 1913 г. (ГЛМ. Отдел изобразительных фондов XX века). Вряд ли эта надпись была сделана заочно.

33. Г. А. Панфилову. Январь 1914 г. (с. 55). — Хроника, 1, 193 (с неточностями).

Печатается по автографу (РГБ).

Датируется по содержанию (упоминание о воровстве Шитова и болезни адресата) в сопоставлении с п. 34, в котором развиваются эти темы.

Мне не спится ~ сон отгоняют! — Вариация строк из стихотворения А. Н. Апухтина «Ночи безумные, ночи бессонные…» (1876): Звуки дневные, несносные, шумные… В тихую ночь вы мой сон отгоняете… («Соч. А. Н. Апухтина». СПб., 1907, с. 163).

…проворовался Шитов. — В п. 34 Есенин описал Г. Панфилову содержание беседы с их общим знакомым А. Шитовым. Другие сведения об этом человеке не выявлены.

…это все <не> пройдет. — В оригинале описка: «это все пройдет». Исправлено по смыслу.

Серии я не нашел…— По-видимому, это же имеется в виду в следующем письме Г. Панфилову (п. 34): «В Москве <…> не найти старых книг этого издательства». Скорее всего, речь идет об одной из серий, где главными героями были сыщики Нат Пинкертон или Ник Картер.

…«Графиня нищая», «Ванька Каин». — Полные заголовки этих сочинений: «Графиня-нищая, или судьба графской дочери. Роман из действительной жизни. Пер. с нем. Ю. Макаровой» (Варшава, 1902–1908, вып. 1-100); «Ванька Каин, славный вор и мошенник» (без указания автора; М., 1905).

…попроси своего папа́…— т. е. А. Ф. Панфилова.

34. Г. А. Панфилову. Январь 1914 г. (с. 56). — Прокушев-55, с. 323 (частично, с датой: «Конец 1913 г. — начало 1914 г.»); полный текст (с искажениями и датой: «Конец января 1914 г.») — Есенин 5 (1962), с. 109–110.

Печатается по автографу (РГБ).

Датируется по содержанию, особенно по фразе: «Посылаю тебе на этой неделе детский журнал, там мои стихи», в которой, скорее всего, идет речь о журн. «Мирок» (1914, № 1), где за подписью «Аристон» появилось стихотворение Есенина «Береза», а также по сопоставлению с п. 33 (с упоминанием о воровстве Шитова и болезни адресата).

Ты просил меня относительно книг ~ этого издательства. — См. коммент. к п. 33.

…они захватили провинциализм…— т. е. провинцию.

Ба! Шитов! ~ не подал ему руки. — О герое этого эпизода А. Шитове другие сведения не выявлены. См. упоминание о нем в п. 33.

Он ~ клялся, что больше этого не сделает и писал, чтоб я не говорил тебе, но ~ я пишу. — Вероятно, в этой фразе есть оговорка: вместо «писал» по смыслу следовало бы: «просил» (наблюдение Е. А. Динерштейна: Есенин 5 (1962), с. 109).

Посылаю детский журнал, там мои стихи. — Пояснение к этим словам см. выше.

35. Г. А. Панфилову. Февраль 1914 г. (с. 57). — Прокушев-63, с. 176 (частично); полный текст — в кн.: Белоусов В. Сергей Есенин. М., 1965, с. 67 (с искажениями).

Печатается по автографу (РГАЛИ). Письмо написано на обороте фотографии Есенина, которая затем была обрезана владельцем, очевидно, для того, чтобы вставить ее в рамку. В результате было утрачено по две-три буквы в словах письма, пришедшихся на обрезанный край фотографии. Все части слов письма, восстановленные в результате реконструкции, обозначены в наст. томе ломаными скобками.

Датируется по содержанию: упомянутый псевдоним «Аристон» являлся подписью к стихотворению «Береза» в журн. «Мирок» (1914, № 1), а также по сопоставлению с пп. 34 и 36.

…есть дела важные дома. — Неясно, имеется ли здесь в виду Москва. Может быть, речь идет о Константинове?

Редактора ~ псевдониммой ~ сняли. — Это произошло начиная со второго номера журнала «Мирок», где стихотворения Есенина «Пороша» и «Воробышки» были напечатаны за его собственной подписью.

(Какова моя персона?) Я очень изменился. — Присланная Есениным фотография воспроизведена, напр., в: Прокушев-63, с. 174; Хроника, 1, оборот второго вкл. л. между с. 128 и 129 (здесь же — факсимиле комментируемого письма). См. также наст. изд., т. 7, кн. 2.

36. М. П. Бальзамовой. Февраль 1914 г. (с. 58). — Газ. «Ленинское знамя», Электросталь, Московской обл., 1970, 15 окт., № 123 (публ. В. Г. Белоусова).

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется по содержанию (особенно по фразе: «…хотя в журнале „Мирок“ стоит „Есенин“»), ибо в журн. «Мирок» (1914, № 2) опубликованы за подписью автора стихотворения «Пороша» и «Воробышки».

Я писал тебе и добрые и, наконец, злые письма…— См. пп. 23–25, 27–28 и 32. Остальные письма (всего их было значительно больше) неизвестны.

…я прошу у тебя твою фотографию…— Была ли выполнена просьба — неизвестно.

…перешли мне мои письма и карточки по почте…— Через несколько месяцев эта просьба заменилась императивным требованием (см. п. 37).

С Анютой я больше незнаком ~ поставил крест всему. — Судя по тому, что переписка Есенина с А. Сардановской продолжалась в 1916 г. (см. пп. 61 и 70), объявленный здесь разрыв не стал окончательным. Упоминаемое есенинское письмо к А. Сардановской неизвестно.

…я печатаюсь под псевдонимом «Метеор»…— Произведения Есенина, опубликованные под таким псевдонимом, не выявлены. На его выбор мог повлиять один из критических обзоров А. А. Измайлова в его «Хрестоматии новой литературы», где излагалось содержание рассказа Скитальца «Метеор»: «„Метеор“ — псевдоним молодого, счастливо двинувшегося по литературному пути беллетриста. Пригретый же известным немолодым собратом, писателем Заречным, он удачно выступает с первыми рассказами, становится сразу искомым и желанным в редакциях и сразу познает все тернии известности» (журн. «Новое слово», СПб., 1913, № 3, март, с. 128).

…в журнале «Мирок» стоит «Есенин». — Не только в № 2 (см. выше), но и в последующих №№ 3, 4, 7 и 12 за 1914 г.

37. М. П. Бальзамовой. 29 октября 1914 г. (с. 59). — Журн. «Москва», 1969, № 1, с. 220 (в извлечениях); полный текст — ЕиС, с. 272–273, с ориентировочной датой: «Осень 1914 г.»

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется по почтовому штемпелю на конверте: «Москва. 29.10.14. 1-я экспедиция» и по содержанию («студент 2 курса»).

…я ~ требую ~ прислать мне мои письма обратно. — М. Бальзамова оставила письма Есенина у себя.

Хулу над миром ~ соблазню. Эта сологубовщина — мой девиз. — Приведенные здесь по памяти последние строки стихотворения Ф. Сологуба «Когда я в бурном море плавал…» (1902) регулярно включались в популярные тогда сборники «Чтец-декламатор». Есенин мог прочесть их, напр., в четвертом томе «Чтеца-декламатора» (Киев, 1909), имевшем и другой заголовок: «Антология современной поэзии» (см. с. 469–470 этой книги). Этими же строчками стихотворения Ф. Сологуба заканчивается обзор современной русской поэзии «Критические наброски», опубликованный (за подписью «Критик») в тонком журнале «Правда жизни» (М., 1913, № 1, с. 14), скорее всего, находившемся в поле зрения Есенина.

Университет Шанявского, студенту 2 курса…— В первой половине 1914–1915 уч. г. Есенин продолжал посещать Московский городской народный университет им. А. Л. Шанявского (по начало марта 1915 г., когда его обучение прервалось в связи с отъездом в Петроград).

Е. В. Б. Учительнице ~ Бальзаминовой. — Возможно, не описка, а намеренное искажение фамилии адресата, содержащее намек на главного героя цикла пьес А. Н. Островского «Праздничный сон — до обеда» (1857), «Свои собаки грызутся, чужая не приставай» (1861) и «За чем пойдешь, то и найдешь» (1861) — мелкого чиновника Мишу Бальзаминова. Не исключено, что ситуационные моменты этих пьес могли иметь возможные параллели с некоторыми эпизодами отношений Есенина и М. Бальзамовой. Такое объяснение косвенно подтверждается наличием титулатуры «Е. В. Б.», то есть «Ее Высокоблагородию», без сомнения, имеющей здесь подчеркнуто иронический оттенок.

38. А. В. Ширяевцу. 21 января 1915 г. (с. 61). — РЛ, 1962, № 3, с. 172–173, в статье В. Земскова и Н. Хомчук «Есенин и Ширяевец» (с неточностями).

Печатается по автографу (Самарский областной историко-краеведческий музей им. П. В. Алабина).

Написано на бланке: «Суриковский Литературно-Музыкальный Кружок. Москва. Александровская ул., д. № 8, кв. 18». В то время Есенин принимал участие в подготовке к печати очередного второго номера журнала кружка «Друг народа», а А. Ширяевец незадолго до этого прислал в кружок заявление с просьбой о приеме (текст с датой 23 дек. 1914 г. — Восп., 1, 460) и свои стихи.

…рад, что мое стихотворение помещено вместе с Вашим. — Стихотворения Есенина («Узоры») и Ширяевца («Хоровод») были напечатаны в журнале «Друг народа» (1915, № 1) на одной странице (с. 3).

Я давно знаю Вас из ежемесячника…— т. е. из «Ежемесячного журнала» В. С. Миролюбова, который начал выходить с янв. 1914 г. В течение года в нем было помещено четырнадцать стихотворений Ширяевца, в т. ч. «Бурлак» и «Полям» (№ 2), «Жигули» (№ 3), «Клад» (№ 4), «Николаю Клюеву» (№ 6), «Песни: Рыбацкая; Сенокосная» (№ 7), «Богатырь» (№ 11).

…и по второму номеру «Весь мир». — В этом только что вышедшем тогда номере журнала появилось стихотворение Ширяевца «Мятель» (журн. «Весь мир», Пг., 1915, № 2, с. 22): Расходилась, вьется, пляшет На просторе снеговом, И поет, поет и машет, Манит белым рукавом…

Очевидно, Есенин читал стихи Ширяевца во «Всем мире» и раньше — его стихотворение «Разбойник» (1915) имеет отчетливые метрико-тематические переклички с одноименным стихотворением Ширяевца, напечатанным там в 1914 г. Ср.: Ширяевец Темной ночью мчала Волга С разудалыми меня… — Ну, купец, что споришь долго, Али хочешь кистеня? Много душ я сжил со света, Серебром набит карман. На кинжале самоцветы. Заткан золотом кафтан. (Журн. «Весь мир», Пг., 1914, № 1, с. 17) Есенин Стухнут звезды, стухнет месяц, Стихнет песня соловья, В чернобылье перелесиц С кистенем засяду я. · · ·.. Руки цепки, руки хватки, Не зазря зовусь ухват: Загребу парчу и кадки, Золотой сниму халат. (Наст. изд., т. 4, с. 110)

О стилистической близости этих текстов см. также в кн.: Тартаковский П. Свет вечерний шафранного края… (Средняя Азия в жизни и творчестве Есенина). Ташкент, 1981, с. 28–29, где сопровождено ошибочным в данном случае утверждением, что «подобные произведения создавались Есениным и Ширяевцем совершенно независимо друг от друга».

Стихи Ваши стоят на одинаковом достоинстве стихов Сергея Клычкова, Алексея Липецкого и Рославлева. — К тому времени С. Клычков выпустил две книги стихов «Песни» (1911) и «Потаенный сад» (1913), а А. Рославлев — шесть, в том числе «Карусель» (1910) и «Цевница» (1912); А. Липецкий был автором повести в стихах «Надя Данкова» (1913). Кроме того, С. Клычков и А. Липецкий печатались в 1914 г. в Еж. ж. Есенин, конечно, знал стихи этих поэтов и по их сборникам, и по их публикациям в периодике.

…в Чарджуе…— Ныне г. Чарджоу (Республика Туркменистан); Ширяевец служил там в почтово-телеграфном ведомстве «чиновником, не имеющим чина» (из его письма Г. Д. Дееву-Хомяковскому от 27 нояб. 1914 г. — РГАЛИ, ф. Г. Д. Деева-Хомяковского).

Московские редакции обойдены мной успешно. — В 1914 г. стихотворения Есенина печатались в московских журналах «Мирок» (см. коммент. к пп. 34–36), «Проталинка» (№ 10), газете «Новь» (23 нояб.). Продолжались публикации и в начале 1915 г. (журн. «Друг народа», «Марс», «Доброе утро!», «Млечный Путь», «Мирок», «Парус»).

В ежемесячнике я тоже скоро наверное появлюсь. — Впервые на страницах Еж. ж. стихотворения Есенина («Троица», «Девичник», «Сыплет черемуха снегом…») были опубликованы в шестом (июньском) номере за 1915 г. Однако еще 16 янв. 1915 г. в книге регистрации рукописей редакции Еж. ж. было отмечено получение его стихотворения «Вечер». В журнале оно не появилось, но, возможно, именно это произведение имел в виду Есенин, сообщая о своих литературных делах Ширяевцу. См. также автобиографию 1922 года «Сергей Есенин» (наст. изд., т. 7, кн. 1) и коммент. к стихотворению «На лазоревые ткани…» (наст. изд., т. 4, с. 368–369).

Есть здесь ~ кружок журнала «Млечный Путь». ~ Подбор сотрудников хороший. — «Млечный Путь» нерегулярно выходил в Москве в 1914–1916 гг. «Этот маленький литературно-художественный журнал, издававшийся поэтом-приказчиком А. М. Чернышевым, стал для многих начинающих авторов путем в большую литературу», — вспоминал позже поэт Д. Семёновский (Восп.-95, с. 69). Есенина привел в кружок Николай Колоколов, учившийся вместе с ним в Московском городском народном университете им. А. Л. Шанявского. В журнале «Млечный Путь» Есенин опубликовал в 1915 г. два стихотворения: «Кручина» (№ 2) и «Выткался на озере алый свет зари…» (№ 3).

Вместе с другими литераторами в нем принимали участие С. Дрожжин, Н. Ляшко, А. Новиков-Прибой, Н. Павлович, Б. Пильняк.

Не обойден и Игорь Северянин. — И. Северянин числился среди участников литературного отдела «Млечного Пути», обозначавшихся на второй странице обложки каждого номера журнала. Его портрет (с подписью «К выходу книги „Ананасы в шампанском“») был помещен на обложке № 2 (9) «Млечного Пути» за 1915 г., а на первой его странице — стихотворение поэта «Загадка ужаса».

Присылайте, ежели не жаль, стихов…— Присылал ли Ширяевец стихи для «Млечного Пути», неизвестно. Во всяком случае, ни одно его стихотворение в этом журнале не появилось.

…у меня есть еще Ваше стихотворение «Городское». — Скорее всего, это произведение было среди отправленных Ширяевцем в Суриковский кружок 22 дек. 1914 г. «Шлю несколько стихотворений для „Друга народа“…», — писал он в сопроводительном письме (РЛ, 1962, № 3, с. 172, с неверной датой). Под заглавием «Городское» оно появилось в Еж. ж. лишь через три года (1918, № 1); однако годом раньше — под другим названием «Швея» — Ширяевец включил его в свой сборник «О музыке и любви» (Ташкент, 1917).

Поправьте ~ последнюю строчку ~ на любовную беду. — Ширяевец внес исправление, предложенное Есениным, в текст стихотворения — в книге эта строка уже имела вид: «Не встречу ли любезного?.. Пускай, хоть на беду!» (Ширяевец А. О музыке и любви. Ташкент, 1917, с. 10). Впервые на это указал П. Тартаковский (в его кн.: «Свет вечерний…», Ташкент, 1981, с. 32).

Строчка «что сделаю-поделаю ~» — краса всего стихотворения. — Эта строка также входила в последнюю строфу произведения:…С утра до серых сумерек сижу я в мастерской, А вечером усталая бульварами пойду… Что сделаю, поделаю я с девичьей тоской! Не встречу ль вновь любезного?.. Пускай, хоть на беду! (Еж. ж., 1918, № 1, стб. 10).

Оно пойдет во 2 номере «Друг народа». — Стихотворение в журнале не появилось; возможно, это было связано с протестом Ширяевца против редактирования текста его «Хоровода» для первого номера «Друга народа». 5 февр. 1915 г. он писал Г. Д. Дееву-Хомяковскому: «Благодарю за высылку „Друга народа“, но, пожалуйста, скажите кому следует, чтобы моих стихов не изменяли и не сокращали, — пусть уж лучше, если не нравится, совсем выбрасывают, чем переделывать по-своему» (РГАЛИ, ф. Г. Д. Деева-Хомяковского).

…книги стихов у Вас нет. — Первый авторский сборник Ширяевца «Богатырь» был выпущен в том же 1915 г. Однако еще за четыре года до этого большая подборка его стихотворений составила отдельный раздел «Ранние сумерки» в коллективном сборнике «Стихи» трех авторов — Л. Порошина, А. Ширяевца и П. Поршакова (Ташкент, 1911).

…рад за Вас, что вашу душу девушка-царевна вывела из плена городского. — Имеется в виду стихотворение Ширяевца «Николаю Клюеву»: Говорил ты мне, что мало у меня уда́лых строк., Удаль в Городе пропала, замотался паренек… А как девица-царевна светом ласковых очей Душу вывела из плена, — стали песни позвончей, А как только домекнулся: кинуть Город мне пора., Всколыхнулся, обернулся в удалого гусляра! (Еж. ж., 1914, № 6, с. 6)

Ответьте, пожалуйста. — Ответное письмо Ширяевца, судя по последующему развитию его переписки с Есениным, было написано и отправлено в Москву; ныне оно неизвестно.

Москва, 2-й Павловский пер., д. 3, кв. 12. — По этому адресу Есенин в то время жил с женой А. Р. Изрядновой (с которой он состоял в гражданском браке) и сыном Юрием, которому в день написания письма как раз исполнился один месяц. Это была первая семейная квартира молодого поэта.

39. Г. Д. Дееву-Хомяковскому. 9 или 10 февраля 1915 г. (с. 62). — ВЛ, 1960, № 3, март, с. 132 (публ. Е. А. Динерштейна; с неточностями и с ориентировочной датой: «Начало 1915 г.»).

Печатается по автографу (РГАЛИ, ф. Г. Д. Деева-Хомяковского).

Датируется по содержанию. Письмо начинается со слов: «Сегодня получил я послание Ваше». Это «послание» неизвестно. Однако Г. Д. Деев-Хомяковский одновременно (и по аналогичному поводу; подробности — в реальном коммент.) написал другому члену Суриковского кружка — С. Д. Фомину, чей ответ сохранился (РГАЛИ, ф. Суриковского литературно-музыкального кружка). Он датирован («9 февр., вечер. 1915 г.») и был написан сразу же по получении «послания» адресата. Есенин также написал Г. Д. Дееву-Хомяковскому в день прихода его письма (см. выше). Хотя наиболее вероятно, что это произошло именно 9 февр., следующий день — 10 февр. — полностью исключить невозможно.

В тексте фразы письма: «Это похоже на то, что „мы хозяева“» — первоначально после слова «мы» стояло: «сами себе».

«Паки паки миром Господу помолимся». — Этими словами, возглашаемыми дьяконом, начинается малая ектения — одна из составных частей праздничного православного богослужения («Православный богослужебный сборник», М., 1991, с. 12, с начальными словами: «Паки и паки…»). По мнению Е. А. Динерштейна, «здесь в смысле: укрепим участие в общем деле» (Есенин 5 (1962), с. 316).

О долге прошу не беспокоиться. ~ Для «Доброго утра» у меня естьеще несколько вещей. — Очевидно, в своем письме Г. Д. Деев-Хомяковский (как редактор журнала «Доброе утро!») напоминал адресату о взятом им авансе и необходимости покрыть его. Это было сделано: в «Добром утре!» в течение 1915 г. были опубликованы стихотворения поэта «Побирушка» (№ 16, 25 апр.) и «Бабушкины сказки» (№ 5/6, 10 нояб.); скорее всего, именно их и имеет здесь в виду Есенин.

Номер с моимстихот<ворением> илирассказомперешлите…— Из этих слов явствует, что Г. Д. Деев-Хомяковский письменно оповестил Есенина, что на страницах журнала вот-вот появится его сочинение, но не указал, какое именно… Почти наверняка речь шла о стихотворении «Молитва матери» (журн. «Доброе утро!», М., 1915, № 11, 10 февр., с. 9). Что касается рассказа, то он был помещен в журнале лишь в 1917 г. — это был рассказ «Бобыль и Дружок» (там же, 1917, № 1, янв., с. 13–16).

Желаю ~ Суриковскому ~ кружку поменьше разноголосицы. Вечер ~ Оскорбления г. Кошкарова ~ по адресу г. Фомина возмутительны. — Здесь содержится ответ на главный пункт обращения Г. Д. Деева-Хомяковского к Есенину, вызванного тем, что молодой поэт накануне, 8 февр. 1915 г., подал заявление о выходе из кружка (текст — в наст. изд., т. 7, кн. 2). Такое же заявление подал и С. Фомин; в списке заявлений от разных лиц, поданных в совет Суриковского кружка в 1915 г., заявления Есенина и С. Фомина зарегистрированы под № 48 и № 49, соответственно (РГАЛИ, ф. Суриковского литературно-музыкального кружка), то есть как поданные одновременно. Этот демарш был вызван обстоятельствами, которые прослеживаются по сохранившимся письмам С. Фомина к Г. Д. Дееву-Хомяковскому от 9 февр. 1915 г. (РГАЛИ, ф. Суриковского литературно-музыкального кружка; ниже сокращенно — ПДХ) и к С. Н. Кошкарову от 4 февр. 1915 г. (РГАЛИ, ф. Г. Д. Деева-Хомяковского; ниже сокращенно — ПК). С. Фомин писал: «В Суриковский Кружок я шел работать, и только работать. Мое желание многими членами Кружка было подмечено, и я на общем собрании 2 февр. был избран членом редакционной комиссии» (ПДХ). Через день С. Фомин обратился к председателю кружка С. Н. Кошкарову: «Ввиду избрания меня членом редакционной комиссии, я очень интересуюсь знать — какой материал Вами собран для 2-го № „Друга народа“. Поэтому прошу Вас сообщить мне, какое именно содержание будет составлять этот № журнала» (ПК). Однако «все собравшиеся в Кружке 7 февр. с/г в <…> квартире» Г. Д. Деева-Хомяковского стали свидетелями того, как «г. Кошкаров, вместо того, чтобы со мной и с другими выбранными на Общем собрании Кружка членами ред. комиссии сплотиться воедино и работать, — стал на всех нас оказывать свое давление, и не доверяясь нам, внес смуту и раскол, чтобы затормозить дело, ради которого мы собрались, и, обозвав меня своимврагом, демонстративно ушел из кружка[3]» (ПДХ; выделено автором).

Суть своих тогдашних разногласий с С. Н. Кошкаровым С. Д. Фомин изложил 43 года спустя: «…прежняя редколлегия настаивала на включении в журнал „Друг народа“ ранее принятых произведений членов Суриковского кружка» (из письма С. Д. Фомина в ИМЛИ от 28 февр. 1958 г.). Здесь же он вспомнил о реакции Есенина на поведение С. Н. Кошкарова: «Сергей Есенин встал, надел свой картузик и возбужденно сказал: „Надо создать настоящий художественный журнал. Слабые вещи печатать не следует. Если вы настаиваете, то делать нам здесь нечего. Фомин, забирай свои манатки и айда отсюда!..“» (ИМЛИ, ф. С. Д. Фомина; цит. по: Письма, 46).

Из ПДХ явствует, что С. Фомин уступил тогда увещеваниям Г. Д. Деева-Хомяковского, поскольку написал ему: «Членом Суриковского кружка я остаюсь быть». В 1958 г., вспоминая об этом эпизоде, он распространил свое решение и на Есенина: «Спустя несколько дней Суриковский кружок уговорил нас остаться членами кружка» (Письма, 46; выделено комментатором). Однако из комментируемого есенинского письма очевидно, что ответа на вопрос, останется ли он членом кружка, Есенин тогда не дал. Через месяц он уехал в Петроград, и с этим отъездом его участие в делах Суриковского кружка прекратилось. В «Списке действительных членов кружка, составленном к 28 февр. 1916 г.» (РГАЛИ, ф. Суриковского литературно-музыкального кружка) ни Есенин, ни С. Фомин уже не фигурируют.

40. В редакцию журнала «Красный смех». Февраль — до 8 марта 1915 г. (с. 63). — Есенин 6 (1980), с. 56–57.

Печатается по автографу (РГБ).

Датируется по содержанию: фрагмент стихотворения «Удалец» помещен в журн. «Красный смех» (1915, № 6, февр., с. 7 — см. коммент. в наст. изд., т. 4, с. 365); 8 марта 1915 г. Есенин выехал в Петроград.

О почтовом ящике я говорил лично. — Здесь речь идет об отделе «Почтовый ящик» в журнале, где давались ответы на письма читателей и авторов, присылавших в редакцию свои произведения. Есенину был дан следующий ответ: «Сергею Е. Ты гори, моя зарница! Не страшён мне вражий стан. Зацелует баловница, Как куплю ей сарафан.

Сия аллегория должна, очевидно, изобразить домашний очаг, ставший „вражьим станом“ и требующий для умиротворения сарафан? Действительно, военный мотив! Фук и Дид».

Расшифровать псевдоним не удалось.

«Красный смех» — еженедельный сатирический и юмористический журнал, выходивший в Москве в начале 1915 г. (всего было издано девять номеров).

41. А. А. Блоку. 9 марта 1915 г. (с. 64). — «Литературная газ.», М., 1939, 26 июня, № 26, в заметке без подписи «Переписка А. Блока» (в пересказе); полностью и точно — журн. «Огонек», М., 1945, № 43, 28 окт., с. 7, под рубрикой: «Из неопубликованного литературного наследства Есенина».

Печатается по автографу (РГАЛИ, ф. А. А. Блока).

Датируется в соответствии с пометой А. Блока под есенинским текстом: «Крестьянин Рязанской губ., 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные. Язык. Приходил ко мне 9 марта 1915». См., кроме того, запись А. Блока в его записной книжке от того же числа: «Днем у меня рязанский парень со стихами» (Зап. кн., 257).

…может быть, где и встречали по журналам мою фамилию. — Перечень московских журналов, где к тому времени были опубликованы стихи Есенина, см. в коммент. к п. 38.

Хотел бы зайти часа в 4. — Очевидно, не увидев Блока в первый свой приход, Есенин вернулся к нему в тот же день еще раз. В автобиографии 1922 г. Есенин вспоминал: «Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот, потому что в первый раз видел живого поэта» (наст. изд., т. 7, кн. 1).

Во время этой встречи Блок подарил Есенину одну из книг своего «Собрания стихотворений» (М.: Мусагет, 1912) с дарственной надписью: «Сергею Александровичу Есенину на добрую память. Александр Блок. 9 марта 1915. Петроград» (ЛН, 1982, т. 92, кн. 3, с. 68). Одновременно он дал Есенину рекомендательные письма к С. М. Городецкому и М. П. Мурашеву. «Направляю к Вам талантливого крестьянского поэта-самородка, — писал Блок Мурашеву. — Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и Вы лучше, чем кто-либо, поймете его» (Письма, 305).

Перед отъездом из Петрограда Есенин собирался еще раз зайти к Блоку, однако встреча не состоялась. 24 апр. 1915 г. Блок ответил на просьбу Есенина о встрече письмом:

«Дорогой

Сергей Александрович. Сейчас очень большая во мне усталость и дела много. Потому думаю, что пока не стоит нам с Вами видеться, ничего существенно нового друг другу не скажем. Вам желаю от души остаться живым и здоровым. Трудно загадывать вперед, и мне даже думать о Вашем трудно, такие мы с Вами разные; только все-таки я думаю, что путь Вам, может быть, предстоит не короткий, и, чтобы с него не сбиться, надо не торопиться, не нервничать. За каждый шаг свой рано или поздно придется дать ответ, а шагать теперь трудно, в литературе, пожалуй, всего труднее. Я все это не для прописи Вам хочу сказать, а от души; сам знаю, как трудно ходить, чтобы ветер не унес и чтобы болото не затянуло. Будьте здоровы, жму руку» (Письма, 196).

Позже Есенин неоднократно встречался с Блоком. Так, 21 окт. 1915 г. Блок отметил в записной книжке: «Н. А. Клюев — в 4 часа с Есениным (до 9-ти). Хорошо» (Зап. кн., 269), а 25 окт. присутствовал в концертном зале Тенишевского училища на вечере «Краса» с участием Есенина. 3 янв. 1918 г. Блок записал: «Весь вечер у меня Есенин» (Зап. кн., 382; выделено автором).

Выступая 25 окт. 1923 г. на вечере крестьянских поэтов в помещении Центральной комиссии по улучшению быта ученых (ныне — Дом Ученых на ул. Пречистенка в Москве), Есенин произнес речь о Блоке. Присутствовавший на вечере поэт Вл. Пяст вспоминал: «Блок, — говорил молодой поэт, предводитель послефутуристических бунтарей, — к которому приходил я в Петербурге, когда начинал свои выступления со стихами (в печати), для меня, для Есенина, был — и остался, покойный, — главным и старшим, наиболее дорогим и высоким, что только есть на свете» (Восп., 2, 93). См. также коммент. к автобиографиям — наст. изд., т. 7, кн. 1.

42. М. П. Бальзамовой. 15 или 16 марта 1915 г. (с. 65). — Газ. «Приокская правда», Рязань, 1967, 18 авг., № 194, в статье Д. Коновалова «Новое о Сергее Есенине».

Печатается по автографу (ГМЗЕ).

Датируется с учетом почтового штемпеля на конверте: «Рязань. 17.3.15» (штемпель отправления не сохранился).

…будьте добры написать мне побольше частушек. Только самых новых. — Эта просьба, скорее всего, связана с первым посещением Есениным салона Мережковских (Петроград, Сергиевская, 83), состоявшимся как раз 15 марта 1915 г. Хозяйка салона З. Гиппиус вспоминала об этом так:

«…я хорошо помню темноватый день, воскресенье, когда в нашей длинной столовой появился молодой рязанский парень, новый поэт „из народа“, — Сергей Есенин. <…> Держал себя со скромностью, стихи читал, когда его просили, — охотно, но не много, не навязчиво… <…> Понемногу Есенин оживляется. <…> Кончилось тем, что „стихотворство“ было забыто, и молодой рязанец <…> во весь голос принялся нам распевать „ихние“ деревенские частушки.

И надо сказать — это было хорошо. Удивительно шли — и распевность, и подчас нелепые, а то и нелепо-охальные слова — к этому парню в „спинжаке“, что стоял перед нами… <…>…частушки, со своей какой-то и безмерной — и короткой, грубой удалью, и орущий их парень в кубовой рубахе, решительно сливались в одно» (из статьи «Судьба Есениных» (1926) — РЗЕ, 1, 83–84).

Судя по комментируемому письму, Есенин, почувствовав это живое внимание к себе как к исполнителю фольклора, немедленно стал искать возможности для пополнения своего народного репертуара, который мог бы всерьез заинтересовать петербургскую литературную элиту.

43. М. П. Бальзамовой. 24 апреля 1915 г. (с. 65). — ВЛ, 1970, № 7, июль, с. 155 (публ. В. А. Вдовина).

Печатается по автографу (ГЛМ), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «24.4.15» (обозначение города не прочитывается); имеется также штемпель получения: «Рязань. 26.4.15».

Датируется по указанному штемпелю отправления.

В Рязани я буду ~ 14 мая. Мне нужно на призыв. — 16 марта 1915 г. министр внутренних дел правительства Российской Империи обязал всех губернаторов принять «меры к тому, чтобы лица, коим к 1 января 1916 г. исполняется 20 лет, приписались к подлежащим призывным участкам не позднее 1 мая 1915 года» (циркуляр цит. по статье В. А. Вдовина «Материалы к биографии Есенина»: ВЛ, 1970, № 7, июль, с. 156). Очевидно, в конце апреля Есенин получил повестку от Рязанского уездного по воинской повинности присутствия о явке на призывной участок.

Напишите мне ~ к 7 мая относительно сказанного. Я не знаю ни расписаний поезд<ов>, ни самого вокзала. — По-видимому, Есенин здесь отвечает на предложение М. Бальзамовой передать ему собранные ею частушки, о которых шла речь в п. 42, при личной встрече в Рязани (предпочитая от нее уклониться).

Сегодня я уезжаю в Москву. — По свидетельству В. С. Чернявского, Есенин выехал из Петрограда 29 апр. 1915 г. (Восп., 1, 208).

К1-му буду ~ в Константинове. — Есенин выехал из Москвы на родину 4 мая (см. об этом коммент. к п. 46).

44. Н. А. Клюеву. 24 апреля 1915 г. (с. 66). — РЛ, 1958, № 2, с. 157–158 (публ. Н. И. Хомчук).

Печатается по автографу (ИРЛИ), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Петроград. 24.4.15.12».

Датируется по этому штемпелю.

Читал я Ваши стихи…— К 1915 г. вышло пять стихотворных сборников Н. Клюева, в том числе «Сосен перезвон» (два издания — М., 1912 (фактически: 1911) и М., 1913), «Братские песни» (М., 1912), «Лесные были» (М., 1913). В личной библиотеке Есенина сохранилось первое издание книги «Сосен перезвон» с дарственной надписью: «На память дорогому Сереже от А.» (ГМЗЕ) и пояснительной записью А. А. Есениной: «Этот сборник подарен Сергею Анной Романовной Изрядновой» (там же; исполнена на отдельном листе). Скорее всего, Есенин получил этот подарок еще в 1913 г., до начала совместной жизни с А. Р. Изрядновой. В книге отмечены (крестиками, синим карандашом) три стихотворения: «В златотканые дни сентября..», «На песню, на сказку рассудок молчит…» и «Под вечер» («Я надену черную рубаху…»). По свидетельству А. А. Есениной, пометы принадлежат ее брату.

…много говорил о Вас с Городецким. — Есенин познакомился с С. М. Городецким 11 марта 1915 г., придя к нему с рекомендательным письмом от Блока. Блок отобрал для Городецкого шесть есенинских стихотворений. Учитывая, что, в свою очередь, Городецкий дал Есенину рекомендательные письма к В. С. Миролюбову (т. е. в Еж. ж.) и к С. Ф. Либровичу (т. е. в журн. «Задушевное слово»), среди отобранных Блоком стихотворений предположительно могли быть тексты, позднее появившиеся в Еж. ж. (1915, № 6), — «Сыплет черемуха снегом…», «Троица» («Троицыно утро, утренний канон…»), «Девичник» («Я надену красное монисто…»), — а кроме того, представленное туда же (но до настоящего времени не обнаруженное) произведение «Галки» и напечатанное в «Задушевном слове» (1915, № 24) стихотворение «Черемуха». В 1915 г. в Москве и Петрограде Есенин неоднократно читал поэму «Русь» и стихотворение «Выткался на озере алый свет зари…». Среди привезенных им из Москвы в Петроград стихотворений были, безусловно, и опубликованные в журн. «Голос жизни» (1915, № 17, 22 апр.): «Рыбак» («Под венком лесной ромашки…»), «Гусляр» («Тёмна ноченька, не спится..»), «Пахнет рыхлыми драчёнами…» («В хате»), «Богомолки» («По дороге идут богомолки…»); см. также наст. изд., т. 1, с. 442.

«Стихи он принес завязанными в деревенский платок, — вспоминал С. Городецкий о первой встрече с Есениным. — С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался какой-то праздник песни. Мы целовались, и Сергунька опять читал стихи. Но не меньше, чем прочесть стихи, он торопился спеть рязанские „прибаски, канавушки и страдания“… Застенчивая, счастливая улыбка не сходила с его лица. Он был очарователен со своим звонким озорным голосом, с барашком вьющихся льняных волос, — которые он позже будет с таким остервенением заглаживать под цилиндр, — синеглазый. Таким я его нарисовал в первые же дни и повесил рядом с моим любимым тогда Аполлоном Пурталесским, а дальше над шкафом висел мной же нарисованный страшный портрет Клюева. <…>

Есенин поселился у меня и прожил некоторое время. Записками во все знакомые журналы я облегчил ему хождение по мытарствам» (Восп., 1, 179–180).

…не могу не писать Вам. — Это письмо положило начало переписке поэтов, продолжавшейся многие годы. Лично Есенин познакомился с Клюевым осенью 1915 г. во время второго приезда в Петроград. В течение 1915–1917 гг., а затем и в 1923 г. поэты неоднократно выступали совместно с чтением стихов.

…у нас с Вами много общего. ~ на своем рязанском языке. — Эта автохарактеристика Есенина практически полностью совпала с высказываниями критиков о близости есенинского и клюевского творчества. П. Н. Сакулин, говоря в статье «Народный златоцвет» о тех писателях, «которые, свободно развернув свою поэтическую индивидуальность, не порвали с народной почвой, творят в народном стиле и часто для народа», отмечал, что Есенин и Клюев — «кровные дети крестьянской России. Живут в деревне и ведут мужицкое хозяйство. <…> Сродни Клюеву — молодой двадцатилетний певец С. А. Есенин. <…> Порою кажется даже, что он еще не определился и нередко поет по внушению своего более зрелого собрата» (журн. «Вестник Европы», Пг., 1916, № 5, май, с. 200, 204). Уже первые рецензенты отмечали и особый «рязанский язык» Есенина. «В каждой губернии, — писала З. Бухарова, — целое изобилие своих местных выражений, несравненно более точных, красочных и метких, чем пошлые вычурные словообразования Игоря Северянина, Маяковского и их присных» (газ. «Петроградские ведомости», 1915, 11 (24) июня, № 128).

Стихи ~ Из 60 принято 51. — В настоящее время известно 28 произведений Есенина, напечатанных в 1915 г. в петроградской периодике, не считая повторных публикаций. Возможно, в указанное Есениным число принятых стихотворений вошли и включенные автором в предполагавшуюся к изданию книгу. На следующий день после отправки письма Клюеву Есенин получил в редакции журнала «Лукоморье» 24 рубля «аванса в счет гонорара». По мнению В. В. Базанова, эта сумма вполне могла соответствовать авансу за книгу стихов. Вероятно, этой книгой был так и не вышедший «Авсень» (подробнее об этом см.: Базанов В. В. Материалы к творческой биографии Сергея Есенина. 1. К истории неизданного сборника поэта «Авсень». — РЛ, 1972, № 1, с. 167–172). Подтверждают это предположение и слова Клюева из адресованного Есенину письма от 23 сент. 1915 г.: «Я слышал, что ты хочешь издать свою книгу в „Лукоморьи“ — это меня убило — преподнести России твои песни из кандального отделения Нового Времени!» (Письма, 211).

Отвечая Есенину в авг. 1915 г., Клюев вспомнил о его апрельской информации: «Я дивлюсь тому, какими законами руководствовались редакторы, приняв из 60-ти твоих стихотворений 51-но. Это дурная примета, и выразить, вскрыть такую механику можно лишь фабричной поговоркой: „За горло, и кровь сосать“, а высосавши, заняться тщательным анализом оставшейся сухой шкурки, чтобы лишний раз иметь возможность принять позу и с глубокомысленным челом вынесть решение: означенная особь в прививке препарата 606-ть — не нуждается, а посему изгоняется из сонма верных» (Письма, 208; упомянутый препарат — это сальварсан, применявшийся в то время как средство от сифилиса).

…«Сев<ерные> зап<иски>»… — петроградский журнал, где в № 6/7 за 1915 г. опубликована поэма «Русь».

…«Рус<ская> мыс<ль>»… — В № 7 этого петроградского журнала за 1915 г. опубликованы стихотворения «Калики» («Проходили калики деревнями…»), «Инок» («Пойду в скуфье смиренным иноком…») и «На лазоревые ткани…».

…«Ежемес<ячный> жур<нал>»… — В этом петроградском издании, кроме перечисленных выше стихотворений «Девичник» и др., были напечатаны в 1915 г. «Выткался на озере алый свет зари…» и «Пастух» («Я пастух, мои палаты…»; № 8, авг.); «Танюша» («Хороша была Танюша…»; № 11, нояб.).

А в «Голосе жизни» ~ упоминаетесь и Вы. — В петроградском журнале «Голос жизни» (1915, № 17, 22 апр.) была опубликована подборка из четырех стихотворений Есенина (они перечислены выше). Публикацию сопровождала статья З. Гиппиус, подписанная псевдонимом «Роман Аренский»: «Перед нами худощавый девятнадцатилетний парень, желтоволосый и скромный, с веселыми глазами. Он приехал из Рязанской губернии в „Питер“ недели две тому назад, прямо с вокзала отправился к Блоку, — думал к Сергею Городецкому, да потерял адрес.

В Питере ему все были незнакомы, только что раньше „стишки посылал“. Теперь сам их привез сколько было, и принялся раздавать „просящим“, а просящих оказалось порядочно, потому что наши утонченно-утомленные литераторы знают, где раки зимуют, поняли, что новый рязанский поэт — действительно поэт, а у многих есть даже особенное влечение к стилю подлинной „земляной“ поэзии. Девятнадцатилетний С. Есенин заставляет вспомнить Н. Клюева, тоже молодого поэта „из народа“, тоже очень талантливого, хотя стихи их разны. Есенин весь — веселье, у него тон голоса другой, и сближает их разве только вот что: оба находят свои, свежие, первые и верные слова для передачи того, что видят» (там же, с. 12).

…«через быстру реченьку, через темненький лесок не доходит голосок». — Ср. со словами из частушки: «Через тоненький лесок / / Подай, милый, голосок» («Труды Владимирской ученой архивной комиссии», 1914, кн. XVI, с. 89 (5-я пагинация), № 553).

Если Вы прочитаете мои стихи, черканите мне о них. — 2 мая 1915 г. Клюев отвечал Есенину:

«Милый братик, почитаю за любовь узнать тебя и говорить с тобой, хотя бы и не написала про тебя Гиппиус статьи <…>. Но, конечно, хорошо для тебя напечатать наперво 51 стихотворение.

Если что имеешь сказать мне, то пиши немедля, хотя меня и не будет в здешних местах, но письмо твое мне передадут. Особенно мне необходимо узнать слова и сопоставления Городецкого, не убавляя, не прибавляя их. Чтобы быть наготове и гордо держать сердце свое перед опасным для таких людей, как мы с тобой, — соблазном. Мне многое почувствовалось в твоих словах — продолжи их, милый, и прими меня в сердце свое» (Письма, 196; выделено автором).

Клюев сочувственно (хотя и с некоторой долей иронии) оценил другие стихи Есенина, прочитанные им в Еж. ж. (1915, № 6). 22 июля 1915 г. он писал редактору журнала В. С. Миролюбову: «Какие простые неискусные песенки Есенина в июньской книжке, — в них робость художника перед самим собой и детская, ребячья скупость на игрушки-слова, которые обладателю кажутся очень серьезной вещью» (Письма, 306).

9 июля 1915 г. Клюев спрашивает Есенина: «Мне бы хотелось узнать, согласен ли ты с моим пониманием твоих стихотворений: я читал их в „Голосе жизни“ и в „Ежемесячном журнале“» (Письма, 202). Это более раннее клюевское письмо Есенину с мнением о его стихах ныне неизвестно.

Осенью Городецкий выпускает мою книгу «Радуница». — Эту книгу С. Городецкий первоначально собирался выпустить в собственном издательстве «Краса». В. С. Чернявский писал Есенину 26 мая 1915 г.: «Слышал, что уже объявлено о твоей книге в издательстве „Краса“. Что и как в этом смысле, поддерживаешь ли отношения с Городецким…» (Письма, 199). 4 июня 1915 г. уже сам Городецкий просил Есенина: «Пришли мне свою книжку теперь же, хоть как она есть» (Письма, 200; выделено автором). Очевидно, просьба Городецкого не была выполнена, так как 7 авг. 1915 г. он вновь спрашивал Есенина: «Ведешь ли список своих стихов и составил ли книжку?» (Письма, 204).

Осенью 1915 г. Городецкий пытался устроить есенинскую книгу в издательство товарищества И. Д. Сытина. В связи с этим он писал А. В. Руманову 23 окт. 1915 г.: «Юнец златокудрый, который принесет тебе это письмо, — поэт Есенин (я тебе говорил — рязанский крестьянин). Не издашь ли его первую книгу „Радуница“ у Сытина? Если поможет делу, я напишу предисловие. Стихи медовые, книга чудесная. Приласкай!» (Письма, 307).

«Радуница» вышла в янв. 1916 г. в издательстве М. В. Аверьянова (Петроград) без каких-либо предисловий. В автобиографии 1924 г. Есенин отмечал, что изданием «Радуницы» обязан Клюеву: «Он отыскал мне издателя М. В. Аверьянова, и через несколько месяцев вышла моя первая книга „Радуница“» (наст. изд., т. 7, кн. 1).

В «Красе» я тожебуду. — Это литературно-художественное объединение возникло весной 1915 г. в Петрограде по инициативе С. Городецкого и просуществовало около полугода. 25 окт. 1915 г. Есенин участвовал в литературном вечере «Краса», состоявшемся в концертном зале Тенишевского училища (см. также наст. изд., т. 7, кн. 2, раздел «Афиши»; Вдовин В. А. Есенин и литературная группа «Краса». — Журн. «Научные докл. высш. школы: Филологич. науки», М., 1968, № 5, с. 66–80; коммент. к п. 53 в наст. томе). Возможно также, что здесь идет речь об одноименном литературно-художественном сборнике, объявленном С. Городецким в перечне книг издательства «Краса» под рубрикой «Печатается» (в кн. «А. С. Пушкину. Стихотворение С. Городецкого с примечаниями», Пг.: Краса, 1915, с. [22]). В его содержании, в частности, значилось: «Сергей Есенин. Усильник». Сб. «Краса» в свет не вышел; произведение поэта с таким заголовком неизвестно. По мнению В. А. Вдовина (упомянутая статья, с. 74–75), Есенин впоследствии выпустил это сочинение под названием «Ус» (его текст — наст. изд., т. 2, с. 22–25). Гипотеза исследователя до сих пор не получила документального подтверждения.

45. А. М. Ремизову и С. П. Ремизовой-Довгелло. 24 апреля 1915 г. (с. 67). — Есенин 5 (1962), с. 114–115.

Печатается по автографу (ИРЛИ, ф. А. М. Ремизова), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Петроград. 24.4.15».

Датируется по этому штемпелю.

…с Федором Ивановичем. — Речь идет о Ф. И. Щеколдине. А. Ремизов вспоминал: «С Ф. И. познакомился я в ссылке в Устьсысольске. Он был честнейший человек, самый надежный. И таким знали его во всех уголках России, знали как Федора Ивановича, которому можно доверять и на которого можно положиться.

О его политической деятельности расскажет история революции нашей, я же помяну его великую честность и любовь его к березкам да к цветкам полевым — колокольчикам» (в его кн. «Крашеные рыла», Берлин, 1922, с. 133–134). В 1915 г., став жителем Петрограда, Ф. И. Щеколдин нередко бывал у Ремизовых. «Федор Иванович, — писал А. Ремизов, — хотел устроить нашу жизнь „совестно“. С малых лет запала ему в душу от житий угодников и подвижников эта „совестность“. <…> В заботах о нас проходила жизнь Федора Ивановича: ему хотелось собрать нас, беспастушных, растерявшихся в безвременной жизни…» (из его очерка «Северные Афины» — журн. «Современные записки», Париж, 1927, № 30, с. 264; выделено автором).

…я не мог прийти к вам. — Есенин познакомился с Ремизовыми в Петрограде весной 1915 г. 18 апр. 1915 г. он побывал у них на квартире, где оставил автограф поэмы «Русь» с пометой: «Переписывал для Серафимы Павловны Ремизовой. С. Есенин. 18/IV.15 г.» (наст. изд., т. 2, с. 288) и вписал в альбом хозяйки дома стихотворение «Задымился вечер, дремлет кот на брусе..», предварив текст дарственной надписью: «На память Серафиме Павловне Ремизовой» (наст. изд., т. 1, с. 458–459).

Позднее А. Ремизов вспоминал: «Наша новая квартира на Таврической в доме архитектора Хренова, восьмой этаж. <…> В эту квартиру <…> придет в нескладном „спиджаке“ ковылевый Есенин и будет ласково читать о „серебряных лапоточках“…» (РЗЕ, 1, 101).

В письме Есенину от 7 авг. 1915 г. С. Городецкий сообщал: «Молва о тебе идет всюду, все тебе рады. Ходят и сказки. Вчера здесь мне рассказывали, как ты пришел в лазарет к солдатику, а там тут как тут Серафима Павловна Ремизова. Она тебя хвать и на извощика, во все редакции отвезла и представила. Вот какой ты знаменитый. Только ты головы себе не кружи этой чепухой, а работай потихоньку, поспокойней» (Письма, 204).

Об использовании Ремизовым в творческих целях рассказанных ему Есениным народных преданий о Николае-угоднике см. коммент. к «Николиным притчам» (наст. изд., т. 7, кн. 1).

Сегодня в три часа уезжаю. — Отъезд Есенина из Петрограда задержался до 29 апр. 1915 г. (см. коммент. к п. 43).

Большое Вам спасибо ~ за книги. — Известны ныне пять книг А. Ремизова, которые автор подарил Есенину. Это четыре тома из восьмитомника 1910–1912 гг. (т. 2 — архивохранилище печатных изданий РГАЛИ, шифр 736а/33734; тт. 5, 7 и 8 — РГБ; на каждом из томов — надпись рукой А. Ремизова: «Сия книга принадлежит Сергею Есенину») и сборник рассказов «Подорожие» (СПб., 1913; также в архивохранилище печатных изданий РГАЛИ, шифр 743а/33727). На последнем — дарственная надпись: «Сергею Александровичу Есенину Алексей Ремизов 15 IV 1915» (в кн. «Волшебный мир Алексея Ремизова / Каталог выставки», СПб.: Хронограф, 1992, с. 19; с расстановкой точек, отсутствующих в автографе). Среди книг личной библиотеки Есенина (списки ГМЗЕ) значится еще одна книга А. Ремизова того времени — «За святую Русь» (Пг., 1915). Очевидно, автор подарил молодому поэту и книгу «Весеннее порошье» (СПб., 1915), о которой см. ниже.

Читал «Весеннее порошье» ~ готов был захныкать. — Эта книга состоит из разделов «Свет немерцающий», «Свет незаходимый», «Свет неприкосновенный», «Свет невечерний», «Цепь златая», «Матки-святки», «Кузовок». В первый раздел вошло десять рассказов, в том числе упомянутая Есениным «Яблонька» (с. 21–25). В «Кузовке» среди тридцати трех произведений есть и «Радуница» (с. 297–298). Есенин мог знать другое сочинение Ремизова с таким же названием и ранее — еще по его журнальной публикации (журн. «Иллюстрированный Петербургский Курьер», 1914, № 4, 30 апр., с. 4), поскольку достоверно известно, что он читал этот журнал в 1914 г., в т. ч. после перемены его названия на другое — «Жемчужина» (см. коммент. к статье «Ярославны плачут» — наст. изд., т. 5, с. 413–414). Не исключено, что выбор Есениным заголовка для своего первого сборника стихов в той или иной степени связан с этими ремизовскими произведениями.

Земляк мой…— неустановленное лицо.

О Добронравове ~ хорошие воспоминания. — В те годы прозаик Л. М. Добронравов был близок Ремизову и считал себя его учеником (см. об этом воспоминания Добронравова — газ. «Бессарабия», Кишинев, 1920, 25 июня). Сведения о других встречах Есенина с Л. Добронравовым не выявлены.

46. И. К. Коробову. 4 мая 1915 г. (с. 68). — НС, 1962, № 4, с. 185–186 (публ. Е. А. Динерштейна, с датой: «Май 1915 г.» и ошибочным указанием места отправки — «Петроград»); Есенин 5 (1962), с. 115–116, с датой: «Москва, до 4 мая 1915 г.»

Печатается по автографу (ГЛМ).

Датируется по фразе: «Сегодня я уезжаю» — с учетом сведений о выписке из домовой книги, из которых явствует, что Есенин выехал из Москвы в Константиново 4 мая 1915 г. (в Есенин 5 (1962), с. 320, местом хранения этой выписки указан РГАЛИ, что в настоящее время подтверждения не находит).

…был у Вас ~ свидеться не пришлось. — Живя в Москве, Есенин часто общался с И. Коробовым, который тоже писал стихи и участвовал в собраниях кружка литераторов при журнале «Млечный Путь», где бывал и Есенин (см. коммент. к п. 38). «Ко мне он заходил не раз, — вспоминал И. Коробов, — читал неистощимо, и однажды, я помню, мы были с ним у Ил. Л. Толстого, тоже печатавшего свои вещи в нашем журнале, и просидели у него в гостинице до утра. Есенин недолго оставался в Москве и в том же году уехал в Петроград. <…> В следующем <т. е. в 1916> году он приезжал в Москву, и мы виделись, и однажды на Воробьевых горах он читал наизусть в кругу прежних друзей большую поэму „Микола“» (ГЛМ).

Я писал Алексею Михайловичу письмо…— Речь идет о А. М. Чернышеве, издателе «Млечного Пути» (см. также коммент. к п. 38). Д. Н. Семёновский вспоминал: «Алексей Михайлович Чернышев был замечательным человеком. Весь свой заработок он тратил на журнал. Сам он тоже писал стихи» (Восп., 1, 158). Письмо Есенина к А. М. Чернышеву ныне неизвестно; при жизни адресата хранилось в его архиве (сообщено П. Н. Чернышевой).

…извинялся, что напечатал в «Журнале для всех» свою «Кручину»…— Это стихотворение (впоследствии печаталось без заглавия и известно по первой строке — «Зашумели над затоном тростники…») было впервые опубликовано в «Млечном Пути» (1915, № 2). Вторично появилось в петроградском «Новом журнале для всех» (1915, № 4) с посвящением: «Сергею Городецкому». Мотивы, по которым Есенин решил перепечатать это стихотворение, изложены им в письме к Н. Н. Ливкину от 12 авг. 1916 г. (п. 64, с. 82–84 наст. тома).

….Ливкин ~ вырезал из «Мл<ечного> Пути» ~ прислал ~ с заявлением: «Если вы напечатали стих<отворения> Есенина, то, думаю, не откажетесь и наши». — В своих позднейших мемуарах Н. Н. Ливкин так описывает события, возмутившие Есенина: «Мне трудно вспомнить сейчас, при каких обстоятельствах однажды в моих руках оказался „Новый журнал для всех“, издаваемый в Петрограде, где было стихотворение Есенина „Кручина“, до этого напечатанное в „Млечном Пути“ <…> я сгоряча, ни о чем толком не подумав, заклеил в конверт несколько своих и чужих стихотворений, напечатанных в „Млечном Пути“ и послал их в редакцию „Нового журнала для всех“. При этом я написал, что это, очевидно, не помешает вторично опубликовать их в „Новом журнале для всех“, так как напечатанные в нем недавно стихи Есенина тоже были первоначально опубликованы в „Млечном Пути“. К сожалению, в тот момент я думал только о том, чтобы мои стихи попали наконец в дорогой моему сердцу журнал. И совсем упустил из виду, что вся эта история может подвести Есенина. В то время вторично печатать уже опубликованные стихи считалось неэтичным.

И действительно, мое письмо поставило Есенина в несколько стесненное положение перед редакцией „Нового журнала для всех“, он был мной незаслуженно обижен» (Восп., 1, 164, 165).

…если Ливкин будет в «Мл<ечном> Пути», то пусть мое имя будет вычеркнуто из списка сотрудников. — По словам Н. Н. Ливкина, «Есенин прислал Чернышеву письмо, в котором сообщал, что если Ливкин и дальше, после своего неблаговидного поступка, будет оставаться в „Млечном Пути“, то он печататься в журнале не будет и просит вычеркнуть его имя из списка сотрудников» (Восп., 1, 165; написано уже после появления в печати комментируемого письма и по сути является почти дословным его пересказом). Есенин указан в числе сотрудников журнала в №№ 2–4 за 1915 г., Ливкин — в №№ 1–7 за тот же год, и его стихи, в отличие от стихов Есенина, продолжали появляться на страницах журнала (см. №№ 4, 5 и 7 за 1915 г.). Скорее всего, это свидетельствует, что редактор журнала А. М. Чернышев принял в конфликте сторону Н. Ливкина.

Жалко мне оченьужКолоколова. Мария Попер, я думаю, сама влезла. — Очевидно, Н. Ливкин отправил в «Новый журнал для всех» вместе с есенинской «Кручиной» и своими стихами также и вырезки текстов Н. Колоколова и М. Папер (Есенин писал фамилию поэтессы через «о»). Д. Н. Семёновский, который познакомился с Есениным в университете им. А. Л. Шанявского, вспоминал: «Из шанявцев-литераторов Есенин, по его словам, никого не знал. „Познакомился здесь только с поэтом Николаем Колоколовым, — говорил он, — бываю у него на квартире. Сейчас он — мой лучший друг“» (Восп., 1, 152). Как Н. Колоколов, так и М. Папер названы в числе сотрудников журнала «Млечный Путь» (1914, №№ 5–7; 1915, № 1–7). Н. Ливкин мог выслать в петроградский журнал стихотворения Н. Колоколова «Снежинки», «Одиночество» (1914, № 5); «Алый мрак», «Снегурочка», «Чародейное» (1915, № 1; «В глубине» (1915, № 3) или рассказы «Яблоки» (1915, № 2), «Ручьи звенели…» (1915, № 3), а из произведений М. Папер — ее стихотворения «Тоска» (1914, № 4); «О люди, откройте мне двери!..», «Томлюсь на первую весну…», «Ярких сказочных перьев..» (1915, № 1), «Светлой памяти Арсения…» (1915, № 4), а также собственные стихи «Инок», «Ветка сирени», «Заря» (1915, № 2) или «В южном хмеле» (1915, № 4).

О Вас там будет отзыв ~ «К тебе, о правда, не воззовуль». — Процитировано стихотворение И. Коробова «В дыму шрапнели», первоначально опубликованное в «Млечном Пути» (1915, № 1, с. 2): В дыму шрапнели, в звенящем гуле, В потоке крови, в напевах пуль, В дыханьи красной, кипящей бури К тебе, о Правда, не воззову ль?

В начале 1915 г. И. Коробов выпустил одноименный сборник своих стихотворений (он отмечен как поступивший в продажу в №№ 2–4 за 1915 г.). Этот сборник указан среди книг, присланных для отзыва в редакцию «Нового журнала для всех» (1915, № 3, март, с. 73). Судя по словам Есенина, он знал о намерении своего петроградского приятеля А. А. Добровольского (о нем подробнее см. в коммент. к следующему письму) откликнуться на книгу И. Коробова в журнале; однако этот отклик в «Новом журнале для всех» ни в 1915-м, ни в 1916-м гг. не появлялся.

Сегодня я уезжаю. — Согласно упомянутому выше в текстологическом коммент. документу, Есенин выехал из Москвы в Константиново 4 мая 1915 г.

47. А. А. Добровольскому. 11 мая 1915 г. (с. 69). — Газ. «Рязанские ведомости», 1998, 2 окт., № 191, в статье Ю. Паркаева «Хранилось у Гриши Панфилова», с неточностями.

Печатается по автографу (Есенинский Культурный Центр, г. Москва), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Кузьминское Ряз. 11.5.15».

Датируется по этому штемпелю.

Каждый день ~ играю в ливенку. ~ Сложил я ~ прибаску охальную ~ и гузынил ее. Сгребли меня сотские ~ Ливенку мою расшибли. ~ Рекрута все за меня…— Отвечая на неизвестное ныне письмо Есенина, С. Городецкий 4 июня 1915 г., в частности, писал: «Очень я смеялся, как ты с ливенкой набуянил» (Письма, 200). Судя по этому отклику, Есенин описал Городецкому тот же самый эпизод в выражениях, близких к комментируемому фрагменту. Ср. также: По селу тропинкой кривенькой В летний вечер голубой Рекрута ходили с ливенкой Разухабистой гурьбой. (Первая строфа стихотворения, вскоре опубликованного в Петрограде — журн. «Огонек», 1915, № 30, 26 июля — под заглавием «Рекруты»).

…кланяйся Анне Карловне. ~ Журнал для всех. Добровольскому Сашке. — А. К. Боане была редактором-издателем «Нового журнала для всех» (1914–1916 гг.), привлекавшим к сотрудничеству в нем талантливую молодежь. В марте-апр. 1915 г. Есенин нередко бывал в редакции журнала. 30 марта он выступил на созванной там вечеринке молодых авторов: «Он вышел на маленькую домашнюю эстраду в своей русской рубашке и прочел помимо лирики какую-то поэму (кажется, „Марфу Посадницу“).

<…> Большинство смотрело на него только как на новинку и любопытное явление. Его слушали, покровительственно улыбаясь, добродушно хлопали его „коровам“ и „кудлатым щенкам“, идиллические члены редакции были довольны, но в кучке патентованных поэтов мелькали очень презрительные усмешки» (В. С. Чернявский; Восп., 1, 203).

Возможно, к этим «патентованным» относятся слова Есенина из данного письма: «Помири моих хулителей» — судя по немногочисленным архивным материалам, связанным с именем адресата (их обзор, сделанный С. Г. Блиновым, см. в сб. «Встречи с прошлым», М., 1990, вып. 7, с. 103–109), в 1915 г. тот был активным сотрудником редакции журнала. Под маркой «Нового журнала для всех» А. Добровольский (под псевдонимом «А. Тришатов») выпустил книгу рассказов «Молодое, только молодое» (Пг., 1916).

Сохранилась совместная фотография Есенина и А. Добровольского 1915 г. (см.: НС, 1990, № 10, окт., с. 162; Письма, оборот первого вкл. л. между с. 128 и 129, где А. Добровольский ошибочно идентифицирован как Л. Каннегисер).

48. Л. В. Берману. 2 июня 1915 г. (с. 70). — Журн. «Звезда», Л., 1975, № 4, апр., с. 188–189 (публ. Т. Н. Конопацкой).

Печатается по автографу (ГЛМ), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Кузьминское Ряз. 2.6.15».

Датируется по этому штемпелю.

Посылал я вам письмо, а вы мне не ответили. — О знакомстве с Есениным весной 1915 г. Л. Берман вспоминал: «В маленькой секретарской комнатке нашей редакции <…> в тот день были обычные часы приема посетителей. Собралось примерно человек восемь-десять. Ждали Дмитрия Владимировича Философова. Среди пришедших был и совсем не похожий на других, очень скромного вида паренек в длинном демисезонном пальто. Он прошел и сел в уголок.

Так как Философов в этот день так почему-то и не пришел, мне пришлось заменить его и самому беседовать с посетителями. Обратился наконец я и к терпеливо молчавшему в своем уголке пареньку:

— А вы с чем пришли?

Он ответил:

— Я принес стишки.

— Интересно их послушать, — сказал я, — редактора нет, прочтите их.

Охотно, нимало не смущаясь, парень стал певуче читать стихи. Нараспев читали свои стихи и Блок, и Ахматова, и Гумилев. Он же читал совсем иначе, очень просто и очень-очень по-своему. Сразу поразила удивительная мелодичность стихов и их неподкупная искренность. <…>

В этот раз мы хорошо поговорили с ним, и он оставил свои стихи в редакции. После этого Есенин стал частенько бывать у нас…» (журн. «Звезда», Л., 1975, № 4, апр., с. 187–188).

«Летом я получил от него письмо из Константинова, — писал далее Л. Берман. — Конечно, ему ответил и журнал послал. Первого же его письма, о котором он пишет, я не получал, по-видимому, оно затерялось» (там же, с. 188). Ответ Бермана Есенину был написан только 26 июля 1915 г. в Абазовке Полтавской губернии: «Простите меня, голубчик, за то, что не отвечал: все было не до того, но всегда радовался, когда слышал что-нибудь о Вас» (Письма, 203).

Меня забрили в солдаты…— Согласно п. 43 (см. с. 65 наст. тома), Есенин должен был явиться на призывной участок в Рязани 14 мая. По законам Российской Империи, «к исполнению воинской повинности» призывался «ежегодно один только возраст населения, именно молодые люди, которым исполнилось 20 лет от роду к первому января того года, когда производится призыв» (Свод законов Российской Империи. Т. IV. Устав о воинской повинности. Пг., 1915, с. 9). Согласно тому же уставу, Есенин, как единственный сын в семье, имел право на льготу первого разряда, по которой лица, ею пользующиеся, на службу не назначались, «хотя бы для выполнения общего годового призыва недоставало прочих людей, призванных к исполнению воинской повинности»(там же, с. 24–25). Они могли быть призваны только в местное ополчение и именовались ратниками государственного ополчения второго разряда. В условиях военного времени 1915 г. власти предполагали снять эту льготу с тем, чтобы ратники второго разряда могли быть призваны в действующую армию, и поэтому ускорили приписку всех двадцатилетних юношей к призывным участкам (см. коммент. к п. 43). См. также коммент. к п. 49.

Пони́ка — в рязанских диалектах «подслеповатый, близорукий человек» («Словарь русских народных говоров», СПб., 1995, вып. 29, с. 260).

На комиссию отправ<или>. —О решении комиссии см. коммент. к следующему письму.

Пришлите журнал-то. — Речь идет об очередном (или очередных) номере (номерах) «Голоса жизни». Есенин получил их, поскольку в п. 49 (с. 72) сообщает, что читал стихи М. Струве, напечатанные в 24-м номере журнала от 10 июня 1915 г.

Да пропишите про Димитрия Владимирови<ча>. Как он-то живет. — Не дождавшись ответа от адресата, Есенин написал Д. В. Философову сам — это явствует из письма Л. Бермана в Константиново от 26 июля 1915 г.: «Был как раз у Дмитрия Владимировича, когда (в июне) пришло от Вас письмо и стихи, которые читал, как всегда, с радостью и… немножко с завистью» (Письма, 203). Письмо, о котором здесь идет речь, неизвестно. По словам В. Чернявского, «к Философову он <Есенин> относился очень хорошо. Тот пленил его крайним вниманием к его поэзии, авторитетным, барственно мягким тоном джентльмена» (Восп., 1, 207). 12 апр. 1915 г. Д. Философов подарил юному поэту свои книги «Неугасимая лампада» и «Старое и новое» (обе — 1912) с теплыми дарственными надписями (тексты их см. наст. изд., т. 5, с. 519). Даже через десять лет Есенин писал: «Философов <…> и посейчас занимает мой кругозор» (наст. изд., т. 5, с. 229).

49. В. С. Чернявскому. После 12 или 13 июня 1915 г. (с. 71). — Журн. «Звезда», Л., 1926, № 4, с. 222–223 (публ. В. С. Чернявского; с неточностями и ошибочной датировкой: «Получено около 1 августа 1915 г.»); в Есенин 5 (1962), с. 117, — ориентировочная дата: «Июнь — июль 1915 г.»

Печатается по выправленной адресатом машинописной копии письма в составе его мемуаров «Три эпохи встреч» (ГЛМ). Местонахождение автографа неизвестно.

Датируется по содержанию. Во-первых, оно является ответом на письмо В. Чернявского Есенину от 26 мая 1915 г. (полный его текст: Письма, 198–200; см. также реальный коммент.). Во-вторых, о пребывании Л. Каннегисера в Константинове в нем говорится как о совершившемся уже событии; судя же по началу письма Л. Каннегисера Есенину от 21 июня 1915 г.: «Дорогой Сережа, вот уже почти 10 дней, как мы расстались!» (Письма, 201)., его отъезд произошел 12 или 13 июня. В-третьих, в письме упоминается читанный Есениным журнал «Голос жизни» со стихами М. Струве; этот номер журнала (№ 24) вышел 10 июня 1915 г. и мог быть получен в Константинове тоже 12 или 13 июня (при условии отправки его из Петрограда в день выхода).

Дорогой Володя! — По свидетельству адресата, Есенина он «увидел впервые 28 марта 1915 года» (Восп., 1, 198). Вспоминая об этой встрече, В. Чернявский писал: «Говорил он о своих стихах и надеждах с особенной застенчивой, но сияющей гордостью, смотря каждому прямо в глаза, и никакой робости и угловатости деревенского паренька в нем не было» (Восп., 1, 199). Взаимной приязнью Есенина и Чернявского отмечено все время их общения. К Есенину обращено несколько стихотворений, написанных В. Чернявским в 1915–1916 гг. (фрагмент одного из них: Восп., 1, 475); Есенин посвятил Чернявскому поэму «Сельский часослов» (1918). В 1918 г. Чернявский стал крестным отцом дочери Есенина — Татьяны.

Радехонек записьмо твое. — В этом письме, в частности, говорилось: «Милый друг Сергуня, все время хранил о тебе хорошую память, но сам знаешь, как беспутно живут твои петербургские знакомцы, а потому и извинишь, что я тебе не писал <…> Так я буду ждать от тебя письма и сведений о себе и непременно тебе отвечу, милый друг. Мы с тобой мало видались в Питере, но ты, я думаю, знаешь, что я к тебе очень дружески отношусь и рад был, что ты встретился на моем пути. Пиши, что поделываешь, чем живешь» (Письма, 198–200).

…оно меня не застало по приходе. ~ Приезжал ~ Каннегисер. Я с ним ~ в монастыре ~ который далеко от Рязани. — Судя по этим словам, «паломничество» Есенина и Каннегисера состоялось в самом конце мая — начале июня 1915 г. Монастырем, в котором они побывали, скорее всего, явился Рязанский Богословский общежительный мужской монастырь, расположенный приблизительно в 10 км от Константинова: он славился своей древностью — по преданию, эта обитель была основана еще в XIII веке. Об этом совместном путешествии вспомнил в письме Есенину из Брянска и Л. Каннегисер: «Ходил вчера <т. е. 20 июня> в Свенский монастырь; он в нескольких верстах от города, на берегу Десны. Дорога ведет по возвышенной части берега, но она пыльная, и я шел стежками вдоль реки и, конечно, вспоминал другую реку, другие стежки по траве и рядом со мною — босого и веселого мальчика. Где-то он теперь?» (Письма, 201).

Ему у нас очень понравилось. ~ Полюбилось так, что еще хотел приехать. — Л. Каннегисер не раз писал об этом и в письмах: «Через какую деревню или село я теперь бы ни проходил (я бываю за городом) — мне всегда вспоминается Константиново, и не было еще ни разу, чтобы оно побледнело в моей памяти или отступило на задний план перед каким-либо другим местом. Наверное знаю, что запомню его навсегда. Я люблю его» (Письма, 201); «А как у вас? Что твоя милая матушка? Очень ей от меня кланяйся. А сестренки? Я к ним очень привязался и полюбил их за те дни, что провел у вас. <…> Я <…> помню <…> все, что касается милого Константинова» (Письма, 206).

От военной службы меня до осени освободили. ~ Сперва было совсем взяли. — Эта отсрочка, как установил В. А. Вдовин, была связана не столько с близорукостью Есенина, сколько с незавершенностью разрешения властью вопроса о призыве в действующую армию ратников второго разряда: «Поначалу предполагалось, что Николай II издаст высочайший манифест и призыв ратников второго разряда в действующую армию будет проведен летом 1915 года. В связи с этим к 4 мая в срочном секретном порядке был заготовлен корректурный оттиск объявления о призыве ратников государственного ополчения второго разряда. <…> Однако при рассмотрении вопроса о призыве ратников в заседании Совета министров 12 июня 1915 года Николай II неожиданно для министра внутренних дел и военного министра предложил передать этот вопрос на обсуждение Государственной Думы и Государственного Совета. В связи с этим призыв ратников второго разряда был отложен на осень, о чем шифрованной телеграммой были извещены начальники штабов военных округов.

Этим и объяснялась отсрочка от призыва до осени, данная летом 1915 года всем ратникам второго разряда, в том числе и Есенину.

Разумеется, эту истинную причину отсрочки <…> не могли объявить ратникам. Есенину, по-видимому, было сказано, что его призыв отложен на осень по слабости зрения. Поверив в это объяснение, Есенин и повторил его в письме» (ВЛ, 1970, № 7, июль, с. 156–157).

Слова Есенина — ответ на следующее место из письма В. Чернявского от 26 мая 1915 г.: «Мне хотелось бы узнать, чем разрешился вопрос о твоей воинской повинности; надеюсь, напишешь словечко» (Письма, 199). См. также п. 48 и коммент. к нему.

Принимаюсь за рассказы. 2 уже готовы. — Ныне известны два рассказа Есенина — «Бобыль и Дружок» (о его публикации и предполагаемом времени создания см. также коммент. к п. 39) и «У белой воды» (опубликован 21 авг. 1916 г.). Первый из них, скорее всего, написан в 1914 или в начале 1915 г. Время создания второго рассказа в точности неизвестно. Известно, однако, что свою повесть «Яр» Есенин написал именно летом 1915 г. в Константинове (подробнее см. наст. изд., т. 5, с. 338–339). По-видимому, рассказы, о которых пишет Есенин Чернявскому, стали позднее из поначалу самостоятельных произведений составными частями повести «Яр».

Каннегисер говорит, что они ему многое открыли во мне. ~ понравились больше, чем надо. — 25 авг. 1915 г. Каннегисер спрашивал Есенина: «А что твоя проза, которая мне так понравилась? Я рассказывал о ней Софии Исаковне <С. И. Чацкиной, редактору журн. «Северные записки»> и очень ее заинтересовал» (Письма, 206). В следующем письме — 11 сент. 1915 г. — он вновь вернулся к тому же вопросу: «Жду твоей прозы. София Исаковна просит тебе передать: 1) чтобы ты послал им в „Северные записки“ всю прозу, сколько у тебя есть, и поскорее…» (Письма, 210).

Повесть «Яр» была напечатана именно в «Северных записках» (1916, №№ 2–5, февр. — май).

Стихов ему много не понравилось, но больше восхитило. Он ~ собирался статью писать. — 21 июня 1915 г. Каннегисер, напомнив Есенину о себе как о «любовно запоминавшем» его стихи — «„Улогого“ и „Разбойника“», — продолжил эти слова так: «И теперь, когда мне грустно или весело, я вспоминаю и говорю их про себя, а иногда и громко, и жалею, что не запомнил ничего, кроме них» (Письма, 201). Замысел статьи Л. Каннегисера о творчестве Есенина остался нереализованным.

Интересно, ~ на какой стороне Философов и Гиппиус. Ты узнай, Володя. — Отклик на слова В. Чернявского из его письма Есенину от 26 мая 1915 г.: «Гимназист Оксенов, бывший недавно по приглашению, для „ощупывания“ в качестве представителя зеленой молодежи у Мережковских, рассказывал мне, то там много о тебе говорили и что мнения расходились» (Письма, 199; выделено автором). Чернявский ответил 8 авг. 1915 г.: «…что касается твоей старой просьбы узнать мнения, я ничего путного не узнал: сказали мне только, что говорили о тебе „как о хорошем мальчике“, будто бы тебя в Питере кто-то портит, а как о поэте ничего не говорили, а Философов вообще в разговоре участия не принимал» (Письма, 204–205).

…я отослал им стихи, а ответа нет. — О том, что его стихи были получены Д. Философовым, Есенин узнал позднее — из письма к нему Л. Бермана от 26 июля 1915 г. (см. цитату в коммент. к п. 48). См. также ниже коммент. к п. 51.

За июнь посмотри «Сев<ерные> зап<иски>». Там я уже напечатан, как говорит Каннегисер. — По-видимому, в разговоре Каннегисера с Есениным на эту тему шла речь о верстке очередного номера «Северных записок», который на этот раз оказался сдвоенным. Отвечая Есенину на его неизвестное ныне письмо, С. И. Чацкина извещала его 18 июля 1915 г.: «Ваша „Русь“ печатается в июльской книжке и на днях появится. Тогда пришлем Вам и книжку и денег» (Письма, 203; выделено автором).

Жду только «Русскую мысль». — До своего отъезда из Петрограда Есенин еще не получил сведений о судьбе стихотворений, сданных им в этот журнал. В майском письме Городецкому он, очевидно, попросил адресата узнать об этом, поскольку 4 июня 1915 г. С. Городецкий отвечал: «В „Русскую мысль“ твои стихи приняли с удовольствием, как и везде. Пошли ей свой адрес» (Письма, 200). Как писать в «Русскую мысль», Есенин не знал и вскоре обратился к С. И. Чацкиной с просьбой сообщить ему адрес этого журнала, что и было выполнено в упомянутом выше письме от 18 июля 1915 г. (см.: Письма, 203). По-видимому, свой запрос в «Русскую мысль» Есенин послал уже в августе, так как ответ редакции был отправлен ему лишь 21 авг. 1915 г.:

«Милостивый Государь! Стихи Ваши („Инок“, „Калики“ и „Вечер“) напечатаны в июльской книжке. Извещение о том, что они приняты, было давно послано Вам по петербургскому адресу и было возвращено почтой» (Письма, 205).

Из письма Л. Каннегисера в Константиново от 11 сент. 1915 г. явствует, что Есенин (в письме конца авг. — начала сент.) попросил его взять в редакции журнала эту «июльскую книжку»:

«Высылаю тебе оттиски твоих стихов из „Русской мысли“. Я был там сегодня утром. <…> Книжки они тебе не выслали и дать мне не хотели, оттого, что, говорят, — раз сделали оттиски, то книжки не полагается. Если непременно хочешь книжку, — напиши — вышлю!» (Письма, 210).

Все упомянутые здесь есенинские письма мая — сент. 1915 г. (С. Городецкому, С. Чацкиной, в редакцию журнала «Русская мысль» и Л. Каннегисеру) ныне неизвестны.

Читал в «Голосе жизни» Струве. Оба стиха понравились. — Стихотворения М. Струве «Опять весна пути открыла…» и «Пусть гибнут все создания столетий…» были опубликованы в журнале 10 июня 1915 г. (№ 24).

Есть в них, как и в твоих, «холодок скептической печали». — Источник цитаты не выявлен. Возможно, это строка из стихотворения адресата.

Милый Рюрик! Один он там остался! — Это отклик Есенина на слова из письма к нему Р. Ивнева (конец мая 1915 г.): «Чернявский скоро уезжает <…> Один я остаюсь в Петербурге, буду, вероятно, жить на даче около города» (Письма, 198). Впрочем, в то время, когда Есенин вспомнил эти строки, Р. Ивнев уже находился в Туркестанском крае. «Дышу степным воздухом, пью кумыс и думаю о милом Петербурге. И всё так хорошо», — писал он одному из друзей 19 июня 1915 г. из Ташкента (РГАЛИ, ф. М. В. Бабенчикова).

Городецкий мне всё собирается писать, но пока не писал. — Известно, однако, письмо С. Городецкого Есенину от 4 июня 1915 г. (Письма, 200), которое, казалось бы, должно было быть получено Есениным к моменту написания комментируемого письма (ср. с его датировкой). Остается предположить, что к середине июня 1915 г. Есенин почему-то еще не получил указанного письма Городецкого.

Писал Клюев, но я ему всё отвечать собираюсь. — Первое письмо Н. Клюева Есенину было отправлено еще 2 мая 1915 г. (его текст см.: Письма, 196, а также коммент. к п. 44). Из начальных фраз другого клюевского письма в Константиново (от 9 июля 1915 г.: «Что же ты, родимый, не отвечаешь на мои письма? Мне бы хотелось узнать, согласен ли ты с моим пониманием твоих стихотворений: я читал их в „Голосе жизни“…» — Письма, 202) явствует, что в мае или июне 1915 г. Клюев написал Есенину еще одно письмо, которое ныне неизвестно.

Рюрику я пишу…— Подлинные письма Есенина 1915 г. к этому адресату неизвестны. Восстановленные им много лет спустя по памяти тексты «писем Есенина» (РГАЛИ, ф. Р. Ивнева; опубликованы Н. Леонтьевым — газ. «Новые рубежи», г. Одинцово Московской обл., 1987, 1 окт., № 118) не могут рассматриваться как аутентичные оригиналам. С. В. Шумихин в связи с этим писал: «…в РГАЛИ поступила <…> школьная тетрадь, в которой дрожащим почерком восьмидесяти с чем-то летний Рюрик Ивнев записывал простой шариковой ручкой „автографы“, так сказать, этих писем, да еще с правкой сочинителя, наглядно показывающей его работу над текстом», — квалифицируя далее эту рукопись Р. Ивнева как «свидетельство его стремления снискать себе двусмысленную славу» (журн. «De visu», М., 1994, № 5/6, с. 167).

…на Костю осердился. Он не понял ~ Коровы хворают, люди не колеют. — Речь идет об общем петроградском приятеле Есенина и Чернявского — К. Ю. Ляндау — и о ситуации, описанной адресатом Есенина 26 мая 1915 г.: «Твою открытку, пропитанную сибирской язвой и описывающую неслыханные обычаи, Костя слишком предусмотрительно сжег, не дав даже нам прочесть!» (Письма, 199). Судя по этим словам, в есенинском письме рассказывалось об обряде опахивания, к которому прибегали в деревнях при «коровьей чуме» еще в XX веке; несколькими месяцами позже описание этого обряда стало одним из эпизодов повести Есенина «Яр»:

«При опахиванье, по сказам стариков, первый встречный и глянувший — колдун, который и наслал болезнь на скотину.

Участники обхода бросались на встречного и зарубали топорами насмерть» (наст. изд., т. 5, с. 105; см. также с. 106 и коммент. Е. А. Самоделовой к этому месту повести — там же, с. 373–375).

Я странник улогой ~ А в сердце Исус. — Первая редакция стихотворения «Я странник убогий…». Об истории его текста см. наст. изд., т. 4, с. 292–293 (варианты), 376–378.

50. В. С. Чернявскому. 22 июля 1915 г. (с. 73). — Журн. «Звезда», Л., 1926, № 4, с. 223 (публ. В. С. Чернявского).

Печатается по автографу (частное собрание, г. Москва), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Кузьминское Ряз. 22.7.15».

Датируется по этому штемпелю.

Осенью я опять буду в Питере. — Вторично Есенин приехал в Петроград в начале окт. 1915 г.

Письмо я твое получил на покосе. — Это письмо адресата ныне неизвестно.

Я очень жалею, что «Гол<ос> жиз<ни>» закрылся. Знаешь ли ты причины? — Об участии Есенина в этом журнале см. пп. 44 и 48 и коммент. к ним. Начиная с № 18 (1915), его фамилия неизменно указывалась на второй странице обложки журнала среди участвующих в литературном отделе. О прекращении издания было объявлено в № 26 «Голоса жизни» от 24 июня 1915 г. В своем ответном письме Чернявский сообщил: «„Голос жизни“ распался из-за ссоры Философова с издателем» (8 авг. 1915 г.; Письма, 205).

В «Ежемес<ячном> жур<нале>» Миролюб<ова> были мои стихи. — Они перечислены в коммент. к п. 44.

Городецкий недавно прислал письмо…— Не исключено, что здесь имеется в виду письмо Городецкого Есенину от 4 июня 1915 г., запоздавшее приходом (о нем см. выше в коммент. к п. 49; его текст — Письма, 200). И все же более вероятно, что в июле 1915 г. в Константиново пришло другое (не известное в настоящее время) письмо С. Городецкого, о котором и говорится здесь.

…но еще почему-то не отвечает, по-видимому, он оч<ень> занят. — Городецкий ответил 7 авг. 1915 г.: «Твое чудесное письмо обрадовало меня очень перед отъездом сюда, в Крым. Но я такой был усталый и пыльный, что ничего не мог бы тогда передать из того, что чувствовал. Мне всё еще нова радость, что ты есть, что ты живешь, вихрастый мой братишка. Так бы я сейчас потягал тебя за вихры кудрявые! Я тебе не скажу, что́ ты для меня, потому что ты сам знаешь. Ведь такие встречи, как наша, это и есть те чудеса, из-за которых стоит жить. <…> Я к концу этого месяца буду в Петрограде, М. Посадская, 14. Ты мне туда и напиши длинное письмо, а сюда Судак, дача Суковой, Таврической губ., напиши сейчас же хоть два слова о себе, как здоров, что работаешь» (Письма, 204; выделено автором). Ни одно из писем Есенина Городецкому неизвестно.

Я ведь жду от тебя полн<ого> ответа. — Чернявский отвечал 8 авг. 1915 г.: «Милый Сережа, прости, что не пишу большого обещанного письма, очень занят, у меня в сентябре экзамены (всегда ты от меня слышишь об экзаменах, можно подумать, что я все только сохну над наукой!)» (Письма, 204).

Как Костя и Рюрик? Видел ли их? — Речь идет о К. Ляндау и Р. Ивневе. В том же письме от 8 авг. 1915 г. из Спасска Казанской губернии Чернявский писал: «Костю и Рюрика я не видал; Рюрик проезжал по Волге близко от меня, но не успел известить, а Костя блаженствует в имении у своих знакомых и занимается живописью, которая больше ему к лицу, чем поэзия» (Письма, 205).

51. Д. В. Философову. До 20 августа 1915 г. (с. 74). — Есенин 5 (1962), с. 119–120.

Печатается по автографу (ИРЛИ, ф. А. А. Измайлова).

Датируется по сопоставлению с ответным письмом адресата (текст см. ниже) от 21 авг. 1915 г.

Дорогой Дмитрий Владимирович. — О взаимоотношениях Есенина с адресатом письма см. выше в коммент. к п. 48.

Мне очень бы хотелось быть этой осенью в Питере…— Ср. с п. 50 и с коммент. к нему.

…думаю издавать две книги стихов. — Скорее всего, речь идет о сборниках «Авсень» (в свет не вышел; состав неизвестен) и «Радуница» (Пг.: М. В. Аверьянов, 1916). Подробнее о путях реализации этих издательских планов см. коммент. к пп. 44 и 55.

Очень бы просил Вас поместить куда-либо моего «Миколая Угодника». Может быть, выговорите мне прислать деньжонок к сентябрю. — 21 авг. 1915 г. Философов отвечал: «Сергей Александрович. Стихи Ваши „Микола“ я отправил сегодня, при письме, редактору „Биржевых ведомостей“. О судьбе их Вас извещу. Душевно Ваш Д. Философов» (Письма, 205). К тексту «Миколы», кроме есенинского письма, Философов приложил и свое собственное (с датой: 22 (так!) авг. 1915 г.): «Многоуважаемый Михаил Михайлович <Гаккебуш> <…> посылаю <…> стихи Сергея Есенина, с его письмом на мое имя. Стихи этого талантливого поэта из народа печатались уже в „Русской мысли“ и в „Северных записках“» (Письма, 306). Этих слов критика оказалось достаточно — поэма «Микола» через три дня (25 авг.) увидела свет на страницах Бирж. вед. См. также наст. изд., т. 2, с. 283–284, где комментируемое и процитированные здесь письма послужили к уточнению датировки произведения.

Проездом я бы уплатил ~ в университет Шанявского ~ думаю серьезно заниматься. — Это намерение Есенина продолжить занятия в университете, начатые им в 1913 г., не осуществилось. На постоянное жительство в Москву он вернулся лишь в марте 1918 г.

Тут у меня очень много записано сказок и песен. Но до Питера с ними пирогов не спекешь. — Петроградские редакторы действительно заинтересовались этой работой Есенина как собирателя фольклора после того, как им стало о ней известно. 16 сент. 1915 г. сотрудник редакции Еж. ж. известил поэта: «Вашим сообщением о сказках и песнях старинных Виктор Сергеевич <Миролюбов, редактор Еж. ж.> заинтересовался и просит прислать их ему» (Письма, 210). Еще раньше, 18 июля 1915 г., редактор «Северных записок» С. И. Чацкина написала Есенину: «Надеюсь, что привезете нам сказок и песен» (Письма, 203), а 11 сент. Л. Каннегисер передавал Есенину, что «София Исаковна <…> сказки просит записывать „сырьем“ — как они говорятся…» (Письма, 210). Кроме того, еще в конце апр. 1915 г., когда Есенин был в Петрограде, С. М. Городецкий под маркой издательства «Краса» выпустил отдельной брошюрой свое стихотворение «А. С. Пушкину». В рекламном объявлении издательства, помещенном в этой брошюре, значился (как готовящийся к изданию) сборник «Рязанские прибаски, канавушки и страдания», составлять который, по словам Городецкого (Восп., 1, 181), должен был Есенин. Этот сборник так и не вышел, и в 1918 г. Есенин опубликовал собранные им в 1915 г. частушки в московской газете «Голос трудового крестьянства» (тексты и коммент. к ним см. наст. изд., т. 7, кн. 1).

Жалко мне очень, что «Голос жизни»-то закрыли. — См. п. 50 и коммент. к нему.

Может быть, «Современник» возьмет. — В этом журнале враждебного Д. В. Философову марксистского направления стихи Есенина не публиковались. Не исключено, что есенинские слова восходят к следующему месту из письма А. Кольцова В. Белинскому от 7 марта 1838 г.: «Завтра <…> поговорю о ней <статье>; может, он <редактор> возьмет в „Современник“» (Кольцов 1911, с. 179).

52. Ф. Ф. Фидлеру. 10 октября 1915 г. (с. 74). — Есенин 5 (1962), с. 120 (с неточностью).

Печатается по автографу (РГАЛИ, ф. Ф. Ф. Фидлера).

Датируется по помете адресата на листе письма: «10 окт. 1915».

Я был последнее время у Ясинского. — Возможно, именно в результате этих контактов с И. И. Ясинским, в то время редактировавшим Бирж. вед., 11 окт. 1915 г. на ее страницах было опубликовано стихотворение Есенина «Выть» («Черная, по́том пропахшая выть…»; наст. изд., т. 1, с. 64). Не исключено, что одна из встреч поэта с редактором имела место как раз 10 окт. 1915 г. — в этот день на квартире С. Городецкого, где тогда жил Есенин (см. об этом п. 53), должно было состояться «совещательное собрание литературного о-ва „СТРАДА“», на которое был приглашен Ясинский и где ожидались «Илья Еф. Репин, Ремизов, Добронравов и др.» (из письма М. П. Мурашева И. И. Ясинскому от 8 окт. 1915 г. — РНБ, ф. И. И. Ясинского).

Заметки наши…— К этим словам Ф. Фидлер сделал примечание: «Написанные у меня (и нечаянно захваченные) автобиогр<афические> даты» (выделено автором). Слово «наши» означает здесь: «Есенина и Клюева», поскольку первое посещение Есениным фидлеровской квартиры, где были сделаны эти заметки, состоялось в обществе Клюева 6 окт. 1915 г. Знакомство Фидлера с Есениным произошло в тот же день, несколькими часами раньше, на квартире критика А. А. Измайлова. События указанного дня были описаны Фидлером в его дневнике:

«Сегодня Измайлов пригласил меня на обед. <…> Были также оба народных поэта; после обеда я позвал их к себе: 27-летний Ник. Алексеев. Клюев (в рубашке из цветного ситца <…>) и 20-летний Серг. Александр. Есенин (приятное мальчишеское лицо с доверчиво-наивными глазами из-под светлых курчавых волос). Оба — старообрядцы. Делая запись в моем альбоме „В гостях“, они употребили слово „Спас“, но написали его с маленькой буквы, которую затем — после того, как я и Измайлов обратили на это внимание, — исправили на заглавную. Когда мы ехали в трамвае, Есенин, сидевший рядом со мной, вдруг посмотрел на меня как-то удивленно и робко назвал меня „ты“. Он — простой крестьянин, живет недалеко от Рязани. Клюев <…> живет со своим 75-летним отцом в избе на берегу реки; он черпает из нее воду, готовит еду, стирает белье, моет полы — словом, ведет все хозяйство. Он не курит, однако употребляет мясо (в его забытой Богом деревне не растут даже огурцы и капуста) и пьет пиво (у меня). В юности он носил на теле вериги; на мой изумленный вопрос, для чего он это делал, он ответил просто: „для Бога“. Увидев у меня обрамленный автограф Гейне, он обратился к Есенину и сказал ему с упреком, который, казалось, относится не только к Есенину, но и к нему самому: „Из семи строк сделано четыре! Видишь, как люди писали!“ Оба восхищались моим музеем и показались мне достаточно осведомленными в области литературы. Увидев гипсовую голову Ницше, Есенин воскликнул: „Ницше“! <…> Видимо, Клюев очень любит Есенина: склонив его голову к себе на плечо, он ласково поглаживал его по волосам» (цит. в пер. с нем. К. М. Азадовского по его статье «Клюев и Есенин в октябре 1915 года (по материалам дневника Ф. Ф. Фидлера)» — журн. «Cahiers du Monde russe et soviétique», Paris, 1985, t. XXVI, f. 3/4, p. 417).

И Есенин, и Клюев записали в упомянутый Фидлером альбом («В гостях. XVII») по своему четверостишию: первый — из стихотворения «Не с бурным ветром тучи тают…» (впоследствии — «Не ветры осыпают пущи…»): И может быть, пройду я мимо И не замечу в тайный час, Что в елках крылья херувима, А под пеньком голодный Спас; второй — из стихотворения «Судьба-старуха нижет дни…»: Всё прах и дым, но есть в веках Богорожденный час, Он в сердобольных деревнях Зовется Светлый Спас. (Там же, р. 421–422).

Сделаны были ими записи и в другой альбом Фидлера — «У меня. XII» — уже на квартире хозяина. Есениным был вписан экспромт (?): Перо не быльница, Но в нем есть звон. Служи, чернильница, Лесной канон. О мати вечная, Святой покров. Любовь заречная — Без слов. (Наст. изд., т. 4, с. 248).

Клюев же отразил в своей записи впечатление от экспонатов домашнего музея Фидлера:

«Автограф Гейне, трубка Пушкина, вторая часть „Мертвых душ“ с заметками Гоголя и моя бренная подпись! — Приходится верить в чудеса и в наш век железа и лжи. На память и жизнь бесконечную дарю малое за большое Федору Федоровичу» (цит. по статье К. М. Азадовского «Клюев и Есенин…», р. 417).

Что касается биографических заметок поэтов, написанных, очевидно, по просьбе Фидлера, то (по мнению В. А. Вдовина (Есенин 6 (1980), с. 267), с которым согласился К. М. Азадовский), тот хотел использовать их «во втором издании составленного им сборника „Первые литературные шаги“, которое он в то время готовил» («Клюев и Есенин…», р. 418). Это издание не осуществилось.

…узнал, что они затеряны. Пришлите ~ ваш другой листок. — Заполняли ли Есенин и Клюев для Фидлера его опросные листы повторно, — неизвестно.

53. Л. Н. Столице. 22 октября 1915 г. (с. 75). — Журн. «Нева», Л., 1970, № 10, окт., с. 199 (публ. А. П. Ломана и И. А. Ломан; по копии, в то время находившейся в коллекции Я. С. Сидорина; с неточностями).

Печатается по Есенин 6 (1980), с. 66, где воспроизведено по указанной копии. Теперешнее местонахождение источника текста письма неизвестно.

Датируется по фразе: «Вчера мило гуторил с Блоком» — эта беседа состоялась 21 окт. 1915 г. (Зап. кн., 269; см. также коммент. к п. 41). Приведенный первыми публикаторами письма почтовый штемпель его получения в Москве («25.Х.15»; источник даты в публикации не указан) содержанию письма не противоречит.

Очень радуюсь встрече с Вами…— Эта встреча состоялась в сент. 1915 г., по пути Есенина из Константинова в Петроград — в Москве. Тогда Л. Столица подарила ему свою книгу «Русь» (М., 1915; фактически вышла в нояб. 1914 г.), написав на ней: «Новому другу — который, быть может, буд<ет> дороже старых… С. А. Есенину — Любовь Столица. 1915 года Сентября 30-ого дня. Москва» (архивохранилище печатных изданий РГАЛИ, шифр 750а/33718; в журн. «Нева», Л., 1970, № 10, окт., с. 199 — с неточностями). Возможно, тогда же Есенин посвятил адресату письма стихотворный экспромт «Любовь Столица, Любовь Столица…» (наст. изд., т. 4, с. 249; коммент. к этому тексту — там же, с. 458–459, где, в частности, приведена портретная характеристика поэтессы).

Сейчас, с приезда, живу у Городецкого…— т. е. по адресу: Петроград, М. Посадская, 14 (Письма, 200).

…одолеваем ухаживаньем Клюева. — Ср. с записью Ф. Фидлера от 6 окт. 1915 г. (см. коммент к п. 52). См. также фрагмент воспоминаний В. С. Чернявского (ГЛМ): «„Он <Клюев> совсем подчинил нашего Сергуньку: поясок ему завязывает, волосы гладит, следит глазами“ (моя запись 1 дек. <19>15)» (цит. по статье: McVay G., «Nikolai Klyuev: Some biografical materials» — в кн. Н. Клюева «Сочинения / Общ. ред. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова», [Мюнхен], 1969, т. 1, с. 195).

Вчера мило гуторил с Блоком…— После встречи с Есениным и Клюевым 21 окт. 1915 г. Блок пометил: «Хорошо» (Зап. кн., 269).

…25 в Тенишевском зале выступаю ~ при участии Клюева, Сережи <Городецкого>, Ремизова и др. — Афиша этого вечера приведена, напр., в: Хроника, 1, 76–77. Вечер получил в петроградской печати противоречивые отклики. З. Бухарова, характеризуя есенинское выступление на нем, называла молодого поэта «рязанским Лелем», «милым юным баяном», а его поэзию — наполненной «мудро-детскими волхвованиями, исконно-благолепной образностью, языческой природной непосредственностью», поименовав в заключение Есенина и Клюева «певцами-философами русской деревни» (газ. «Петроградские ведомости», 1915, 4 нояб.; подпись: З. Б.). Напротив, критик социал-демократической ориентации М. Левидов усмотрел в вечере «Краса» ни много ни мало «поход против западной, т. е. общечеловеческой, культуры во имя народности и православия» («Журнал журналов», Пг., 1915, № 30, нояб., с. 8).

Сочувственная и в то же время объективная оценка выступлений участников вечера «Краса» была дана Б. Садовским:

«…Клюев выступал со своими новыми стихами. <…> Стих Клюева во многих местах достигает большой изобразительности и силы. <…> Ложный взгляд на поэта-крестьянина как на какое-то низшее существо, обреченное петь свои страдания и каторжный труд, не заглядывая в иные сферы, — должен отойти в вечность. Это и поняли сами „поэты из народа“. Не приобщаясь к нашим повседневным мелочам литературной борьбы, они остаются, в сущности, сами собой.

С. Городецкий, прочитавший на вечере несколько своих новых стихотворений, по-видимому, возлагает на народную поэзию чрезмерные надежды. Конечно, отчасти он и прав. После бездушной поэзии „эстетов“ из „Аполлона“ и наглой вакханалии футуризма отдыхаешь душой на чистых, как лесные зори, вдохновениях народных поэтов. Но будущее русской поэзии принадлежит не им: только в союзе с наследниками Пушкина и Фета возможен действительный шаг вперед. Иначе „народная поэзия“ может неожиданно оказаться всего лишь самовлюбленным маскарадом. Неприятные оттенки этого маскарада замечаются уже в самой внешности выступающих перед публикою Тенишевского училища „певцов“ и „дударей“. Дегтярные сапоги и парикмахерские завитые кудри дают фальшивое впечатление пастушка с лукутинской табакерки. Этого мнимого „народничества“ лучше избегать» (Бирж. вед., 1915, 30 окт. (12 нояб.), № 15179, с. 5; рубрика «В литературном мире»).

Скорее всего, критика Б. Садовского (направленная прежде всего по адресу не названного им Есенина) была связана с впечатлением от заключительного номера вечера — «прибасок, канавушек, веленок и страданий (под ливенку)» (из афиши — Хроника, 1, 77). Спустя почти двадцать лет П. Карпов так описал этот номер в своих беллетризованных воспоминаниях:

«… из-за кулис выгружается с трехрядкой-ливенкой через плечо Есенин. Городецкий, махнув на все рукой, бежит без оглядки с эстрады. Есенин, подойдя к рампе, пробует лады ливенки.

— Вот как у нас на деревне запузыривают! — бросает он в толпу зрителей. — С кандебобером! Слухайте!

Зал затихает, ждет. Гармонист заиграл…

Но что это была за игра! Сережа раздувал трехаршинные меха, опоясывал себя ими от плеч до пят, пыхтел, урчал… А до настоящих ладов не мог добраться. Гармонь выгромыхивала односложный хриплый мотив — грр-мрр-брр… Тырмана, тырмана, тырмана я., Шать, пили, гармонь моя., подвывал гармонист.

Пот катился у него по лицу градом. Зал стонал от смеха и грохота. Публика корчилась в коликах. <…>

Невозмутимый Блок, сидящий в первом ряду, безнадежно упрашивал гармониста Есенина:

— Отдохните! Почитайте лучше стихи!

А Лариса Рейснер, наоборот, неистово хлопала в ладоши, кричала, смеясь:

— Продолжайте… в том же духе!

Духу у Есенина-Леля больше не хватило. И все же, когда из артистической выскочил вдруг опять Городецкий и в панике потащил гармониста Сережу с эстрады — Есенин еще упирался, доказывал, что не всю „охапку частушек“ израсходовал. Есть еще порох в пороховницах!

— Хватит до самого рассвета!..» (Карпов П., «Пламень: Роман; Русский ковчег: Кн. стихотворений; Из глубины: Отр. воспоминаний / Подгот. текста, сост., вступ. статья, коммент. С. С. Куняева», М., 1991, с. 326–327).

…тел. 619-11. — Возможно, номер петроградского телефона квартиры С. Городецкого.

Книжку мою захватите…— Ранее (Есенин 6 (1980), с. 267) высказывалось предположение, что речь идет о рукописи есенинского сборника «Радуница». Документальных подтверждений этой гипотезе до сих пор не найдено.

…Ваш милый братец…— О родном брате адресата А. Н. Ершове, художнике-дилетанте и литераторе, и его роли в литературно-артистическом салоне сестры «Золотая гроздь» Н. Я. Серпинская вспоминала, что тот встречал каждого из приглашенных «в венке из виноградных лоз на голове, с позолоченной чарой вина» (цит. по: Лица-7, с. 20). Судя по следующей фразе, Есенин познакомился с ним на квартире Л. Н. Столицы.

Поклонитесь всему Вашему милому дому. — Н. Я. Серпинская так описывает интерьер и характер вечеров «Золотой грозди»: «Длинные столы с деревянными, выточенными в псевдорусском кустарном стиле спинками широких скамей, убранство столов с такими же чарками и солонками <…>. Большая чарка, обходя весь стол, сопровождалась застольной „здравицей“ <…>. На каждом приборе лежали приветственные стихи, соответствующие какой-нибудь характерной черте присутствующего гостя. Вели себя все <…> весело, непринужденно, разговорчиво. <…> Здесь все считали себя людьми одного круга, веселились и показывали таланты без задней мысли о конкуренции» (цит. по: Лица-7, с. 20–21). Есенин бывал в «Золотой грозди», что подтверждается свидетельством одного из нередких посетителей салона Л. Столицы Д. Семёновского (см. об этом наст. изд., т. 4, с. 458).

Сережа <Городецкий> уходит добровольцем на позиции. — Это намерение Городецкого тогда не осуществилось. См. также коммент. к п. 58.

А мы по приезде Вашем поговорим о концертах. — Из этих слов явствует, что Л. Столица (в неизвестном ныне письме?) сообщила Есенину о своем скором приезде в Петроград. При этой встрече Есенин, скорее всего, и предполагал обсудить с ней возможность ее участия в вечерах народной поэзии, которые уже в нояб. — дек. 1915 г. стали практиковаться им и Клюевым как в рамках деятельности общества «Страда» (окончательно сменившего «Красу» в нояб. 1915 г.), так и самостоятельно.

Не угощайте никогда коньяком — на него у меня положено проклятье. — Еще одна деталь, показывающая, что Есенин посещал вечера «Золотой грозди». Ср.: «Скажу по чести — пития бывали зверские, а продолжались они до утра — в столовой, в гостиной, в зале. <…> Бывали и пения хором, и пляски. <…> Перебывала же на „Золотой грозди“, кажется, вся литературная, художественная и театральная Москва…» (В. Ф. Ходасевич; газ. «Возрождение», Париж, 1934, 15 марта, № 3207).

54. Н. В. Рыковскому. Вторая половина ноября — декабрь 1915 г. (с. 76). — Журн. «Нева», Л., 1970, № 10, окт., с. 200 (публ. А. П. Ломана и И. А. Ломан, с неточностями; дата — «дек. 1915 г.»).

Печатается по автографу (РГБ, ф. Н. В. Рыковского).

Датируется по содержанию: между 7 и 20 дек. написано письмо Есенина Иванову-Разумнику (п. 55), где упоминается книга Есенина «Радуница» как выходящая «на днях» (наст. том, с. 77); в комментируемом письме поэт упоминает о «своей книге» в неопределенно будущем времени. Кроме того, известно, что запродажная на «Радуницу» была дана Есениным издателю М. В. Аверьянову 16 нояб. 1915 г. (Письма, 56; наст. изд., т. 7, кн. 2).

Г-н Рыковский! Дружески пожимаю Вам руку…— Есенин обращается к адресату как к секретарю московского журнала «Заря».

…шлю свои стихи. — В журн. «Заря», издававшемся товариществом И. Д. Сытина, было опубликовано стихотворение Есенина «Руси» («Тебе одной плету венок..» — 1916, № 4, 24 янв.; цензурное разрешение от 20 янв.). На № 12 (27 марта 1916) выпуск журнала был приостановлен. Возможно, кроме напечатанного в «Заре» стихотворения Есенина в данном письме были и другие его стихи; какие именно — неизвестно.

…Вы забыли ~ напоминающего пастуха на стенеуЛюбови Никитичны. — Автором рисунка, который Есенин, очевидно, видел в квартире Л. Столицы, был А. Н. Ершов (сообщено А. А. Кедой). Теперешнее местонахождение рисунка неизвестно.

…достал для Вас «Ярь»…— т. е. одно из изданий книги С. Городецкого «Ярь: Стихи лирич. и лиро-эпич.» (СПб., 1907 или СПб., 1910).

…и перешлет со своей книгой…— Скорее всего, речь идет о «Радунице», выхода в свет которой Есенин ожидал со второй половины нояб. 1915 г. (см. об этом в текстологическом коммент.).

…по тому адресу, который Вы мне дали…— Возможно, по домашнему адресу Н. Рыковского: Москва, Дегтярный пер., 5 («Вся Москва на 1915 г.», III-й отд., с. 425).

…в Лит<ературно>-худ<ожественном> кр<ужке>. — Как отмечено в уставе этой организации, «Московский литературно-художественный кружок имеет основной целью способствовать развитию литературы и изящных искусств и ближайшей целью: а) общение литераторов и художников; б) исполнение совокупными силами членов кружка и приглашенных лиц различных сценических произведений, концертов, публичных чтений и т. п.; в) устройство художественных выставок, вечеров и собраний» («Московский литературно-художественный кружок. Устав», М., 1914, с. 3). В эту организацию, выпускавшую также «Известия Московского литературно-художественного кружка», входило 300 действительных членов, а также почетные члены и члены-соревнователи. В период, о котором идет речь, кружок возглавлял В. Я. Брюсов. На каком из мероприятий кружка был Есенин и когда именно (вероятно, в сент. 1915 г.?), не установлено.

Передайте Л. Н. привет…— Н. Рыковский в то время, по-видимому, регулярно встречался с Л. Столицей, в т. ч. и по издательским делам: его книга стихов «Черное кружево» и роман в стихах Л. Столицы «Елена Деева» вышли в одном и том же частном издательстве «Виноградье» (М., 1916).

…мне оченно досталось за то, что Л. Н. уехала, не повидавшись с Городецким. — Пока единственное свидетельство того, что Л. Столица, как она и собиралась (см. п. 53), побывала в Петрограде в конце окт. — нояб. 1915 г. Здесь Есенин недвусмысленно дает понять, что выговор за умолчание об этом визите поэтессы в северную столицу он получил от самого Городецкого. Не исключено, что Есенин действительно не хотел, чтобы эта встреча состоялась: как раз в это время начался конфликт между Городецким и его коллегами по «Красе» и «Страде», в результате которого к середине дек. 1915 г. (см., напр., Письма, 307–308) тот устранился от дел общества.

Вместе в одном конверте стихи Клюева. — В журн. «Заря» (1916, № 2, 10 янв.; цензурное разрешение от 7 янв.) была опубликована подборка «Деревенские песни: Стихи Николая Клюева» из двух произведений — «В этот год за святыми обеднями…» и «Луговые потемки, омежки, стога…».

Орезультатах сообщите. — Ответное письмо Н. Рыковского неизвестно.

Петр<оград>. Фонтанка 149, кв. — Не указанным в письме номером квартиры был № 9; здесь жила К. А. Расщеперина, сестра Клюева, у которой он обычно останавливался, приезжая в Петроград. В то время жил там и Есенин.

55. Иванову-Разумнику. Между 7 и 20 декабря 1915 г. (с. 76). — ВЛ, 1965, № 8, авг., с. 253 (публ. Н. Т. Панченко; без обращения и с пропуском сло́ва «Вас» после «я попросил бы»); полностью — Есенин 5 (1968), с. 61–62, с неточностью в последнем слове обращения и с ориентировочной датой: «Не позднее 21 дек. 1915 г.».

Печатается по автографу (ИРЛИ, ф. 155, журнал заседания комитета Литературного фонда, 1916 <так на обл. журнала>, № 6, лл. 40 и 41).

Датируется по сопоставлению с другими документами в составе указанного журнала.

Последний — так же, как и все другие аналогичные дела Литературного фонда — имеет полное название: «Журнал заседания комитета общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым („Литературный фонд“)».

Заседание, в котором рассматривалась просьба Есенина о вспомоществовании, состоялось 21 дек. 1915 г. под председательством Ф. Д. Батюшкова в присутствии членов комитета Литфонда М. И. Ганфмана, Иванова-Разумника, Н. И. Кареева, Л. Ф. Пантелеева и А. В. Пешехонова. Двадцать пятым пунктом заседания было заслушано «прошение поэта Сергея Есенина о ссуде в размере 200 руб.» и определено: «Выдать в б<ессрочную> ссуду 50 руб. Ордер № 131». По дате этого заседания устанавливается верхняя граница написания комментируемого письма.

В том же заседании под пунктом № 24 было рассмотрено аналогичное прошение Н. Клюева о ссуде в 300 руб. В автографе этого прошения (также адресованного Иванову-Разумнику и находящегося в том же журнале заседания, что и письмо Есенина) упоминается публикация стихов Клюева в газете «Речь». В ней поэт печатался лишь один раз — 6 дек. 1915 г., когда там появилось его стихотворение «Что ты, нивушка, чернёшенька…». Учитывая это обстоятельство, а также то, что Клюев и Есенин написали свои письма Иванову-Разумнику согласованно и почти наверняка одновременно, можно было установить и нижнюю границу написания комментируемого текста.

В прошлом году я начал первый раз в Питере печатать свои стихи…— В соответствии с документальной датировкой письма (см. выше) слово «прошлый» следует трактовать здесь как «уходящий», ибо стихи Есенина впервые появились в петроградских изданиях весной 1915-го (а не 1914-го) года.

…в «Русской мысли» ~ «Огоньке» и др. — О публикациях стихов Есенина в перечисленных изданиях подробнее см. в коммент. к пп. 44, 46, 47, 49 и 51.

На днях выходят ~ «Радуница» и «Авсень». — Об этих издательских проектах и времени выхода сб. «Радуница» см. коммент. к п. 44. Книга под названием «Авсень» не выходила.

…мне нынешний год пришлось ехать в Ревель пробивать паклю…— О варианте этой (якобы предполагавшейся весной 1915 г.) поездки см. также в рассказе Есенина, изложенном А. Мариенгофом: «Знаешь, как я на Парнас восходил?.. <…> Пусть, думаю, каждый считает: я его в русскую литературу ввел. <…> и сапог-то я никогда в жизни таких рыжих не носил и поддевки такой задрипанной, в какой перед ними предстал. Говорил им, что еду бочки в Ригу катать. Жрать, мол, нечего. А в Петербург на денек, на два, пока партия моя грузчиков подберется. А какие там бочки — за мировой славой в Санкт-Петербург приехал…» (в его кн. «Роман без вранья». Л., 1928, с. 16–17; выделено комментатором).

…попросил бы Вас похлопотать ~ о ссуде…— Решение комитета Литературного фонда по этому вопросу см. выше.

…Фонтанка 149, кв. 9. — О тогдашнем месте жительства Есенина см. коммент. к п. 54.

56. М. П. Мурашеву. Между 17 марта и 12 апреля 1916 г. (с. 77). — САЕ, с. 52 (в очерке адресата «Сергей Есенин в Петрограде»).

Печатается по автографу (архив М. П. Мурашева; хранится у наследников, г. Москва). Написано на личном бланке адресата: «Представитель контрагентства Армавир-Туапсинской ж. д. книжных шкафов на ст.: Армавир, Белореченская, Курганная, Лабинская, г. Майкоп, порт-Туапсе и др. Михаил Павлович Мурашев. Петроград. телеф. от 12-3 — 491-24».

Датируется по содержанию с учетом того, что весной 1916 г. Есенин вынужден был являться на призыв в армию не один раз (см. реальный коммент.).

Заходил и не застал тебя. — Есенин познакомился с Мурашевым 11 марта 1915 г., вскоре после приезда в Петроград. «Как сейчас помню тот вечер, когда в первый раз пришел ко мне Сергей Александрович Есенин, в синей поддевке, в русских сапогах, и подал записку А. А. Блока <см. ее выше в коммент. к п. 41>. Он казался таким юным, что я сразу стал к нему обращаться на „ты“, — вспоминал Мурашев. — Есенин вынул из сверточка в газетной бумаге небольшие листочки и стал читать. Вначале читал робко и сбивался, но потом разошелся» (Восп., 1, 187, 188). Мурашев был одним из учредителей литературно-художественного общества «Страда», членом которого со времени основания в окт. 1915 г. был Есенин. Дружеские отношения, установившиеся между Есениным и Мурашевым в первые дни знакомства, продолжались до последних дней жизни поэта.

Завтра призываюсь. — Ссылаясь на неопубликованные (и недоступные ныне исследователям) варианты воспоминаний Мурашева, В. Г. Белоусов в 1969 г. писал, что тот «называет две даты призыва С. А. Есенина на военную службу в 1916 году: 25 марта и 15 апреля. Первая — приводится в статье „Сергей Есенин в Петрограде“ (5 января 1941 г.), вторая — в сборнике „Встречи и книги“ (1926–1956)» (Хроника, 1, 236). В беседе с Ю. Л. Прокушевым (1956 г.) адресат сказал, что получил комментируемую записку «17 марта 1916 года. Я хорошо помню. Это точная дата» (Прокушев-65, с. 242). В. А. Вдовин, специально исследовавший проблему датировки этой записки, сопоставил ее с документами РГВИА, по которым «очередной призыв ратников второго разряда, намеченный первоначально в Петрограде на 10 марта, затем был перенесен на 20, и, следовательно, Есенин мог написать эту записку 17 марта. Однако 20 марта призыв ратников не состоялся и был осуществлен спустя пять дней — 25 марта» (ВЛ, 1970, № 7, июль, с. 160). Таким образом, поэт мог написать свою записку не 17, а 24 марта (эта датировка принята В. Г. Белоусовым: Хроника, 1, 89). По свидетельству М. П. Мурашева, Есенин тогда явился на сборный пункт призывников, но был затем вызволен им оттуда (беллетризованное описание этого эпизода, сделанное мемуаристом, см.: САЕ, с. 53–56, а также: ВЛ, 1970, № 7, июль, с. 161–162).

Окончательное оформление документов, согласно которым 14 апр. 1916 г. приказом за № 106 ратник II разряда Сергей Есенин был зачислен в списки Петроградского резерва санитаров, состоялось 12 апр. — именно этим числом датировано «предписание управления Г. Главноуполномоченного северного района РОКК за № 2887/25789», сведения о котором обнаружены В. А. Вдовиным (ВЛ, 1970, № 7, июль, с. 163). Получив это предписание, а также именной список управления Петроградского уездного воинского начальника и аттестат за № 1160 (там же), Есенин мог сразу же зайти к М. П. Мурашеву, чтобы известить того об исходе дела, ибо именно Мурашев, по его собственному утверждению, «устроил призыв Есенина в воинскую часть при петроградском воинском начальнике» (Восп., 1, 190). Следовательно, рассматриваемая записка могла быть написана и 12 апр. 1916 г.

Поскольку все эти варианты датировки равновероятны, в наст. изд. для данного текста принята широкая дата: «Между 17 марта и 12 апр. 1916 г.».

57. М. П. Мурашеву. 27 апреля 1916 г. (с. 78). — «Учительская газ.», М., 1965, 2 окт., № 118, в статье В. Г. Белоусова «Архив Мурашова» (с неверной датой — «февраль 1917 г.»); Прокушев-65, с. 242 и Есенин 5 (1968), с. 63 (без приписки, с неточностями и с ориентировочной датой — «апрель 1916 г.»).

Печатается по автографу (архив М. П. Мурашева; хранится у наследников, г. Москва).

Датируется по содержанию (см. реальный коммент.). Первая правильная датировка и ее обоснование — в статье В. А. Вдовина «Два автографа Есенина» (ВЛ, 1968, № 4, апр., с. 253–254).

Дорогой Миша! Ау! — По свидетельству адресата (в изложении В. Г. Белоусова — «Учительская газ.», М., 1965, 2 окт., № 118), записка была прислана Есениным со знакомым солдатом, — возможно, не из Петрограда, а из Царского Села.

Еду в Крым (с поездом). В мае ворочусь. ~ Поезд сегодня уходит в 6 ч. — Полевой Царскосельский военно-санитарный поезд № 143 Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны, куда Есенин был назначен на военную службу санитаром еще 11 февр. 1916 г. (см.: Юшин П. Ф. Поэзия Сергея Есенина 1910–1923 годов. [М.:] Изд-во Моск. ун-та, 1966, с. 162), а прибыл 20 апр. 1916 г. (Хроника, 1, 239–240), был отправлен в очередную (30-ю) поездку на театр военных действий 27 апр. 1916 г. в 6 час. вечера. Приказом по поезду от 26 апр. Есенин был назначен санитаром в вагон № 6. В эту поездку по маршруту Петроград — Москва — Курск — Харьков — Мелитополь — Евпатория — Севастополь — Симферополь в Крым для лечения были доставлены раненые из петроградских госпиталей. Обратный путь поезда пролегал через Синельниково — Киев — Казатин — Юго-Западный фронт — Киев — Бахмач — Гомель — Могилев — Орша — Витебск — Н. Сокольники. Принятые там раненые были транспортированы в тыл; в Царское Село поезд вернулся 16 мая 1916 г. («„Радуница“»: Инф. сб. № 3, М., 1991, с. 24–27).

Письма сбереги. — Эта приписка на полях, скорее всего, связана с тем, что на первое время воинской службы, еще не зная своего нового «военного» адреса, Есенин дал корреспондентам для переписки домашний адрес Мурашева.

58. Л. Н. Столице. 28 июня 1916 г. (с. 78). — Журн. «Нева», Л., 1970, № 10, окт., с. 200 (публ. А. П. Ломана и И. А. Ломан; по копии, в то время находившейся в коллекции Я. С. Сидорина; с датой-отсылкой к почтовому штемпелю: «28.IV.16. М.»); одновременно — Есенин 3 (1970), с. 225 (публ. А. П. Ломана, с датой: «Москва, 28 июня 1916 г.»).

Печатается по Есенин 3 (1970) с учетом текста в журн. «Нева», поскольку теперешнее местонахождение источника этих публикаций неизвестно.

Датируется по Есенин 3 (1970).

Только на днях возвратился с позиций…— Есенин возвращался из поездок к линии фронта дважды: первый раз — 16 мая 1916 г. (см. коммент. к п. 57), второй — 12 июня (из 32-й поездки Царскосельского военно-санитарного поезда № 143, которая началась 28 мая 1916 г.; полный ее маршрут опубликован Н. Г. Юсовым и А. В. Шабуниным в кн. «„Радуница“: Инф. сб. № 3», М., 1991, с. 30). Речь здесь, без сомнения, идет о второй из них; ср. с упоминанием верстки июльского номера журн. «Северные записки» в конце письма.

…застал Вашу открытку. — Письма Л. Столицы Есенину неизвестны.

Городецкий служит тоже…— В апр. 1916 г. (дата указана В. А. Вдовиным: ВЛ, 1970, № 7, июль, с. 167) С. Городецкий выехал на Кавказский фронт как военный корреспондент газеты «Русское слово».

…на днях заберут Блока. — Есенин был осведомлен о хлопотах Блока (относительно своего призыва) М. П. Мурашевым, который в связи с этим нередко виделся с Блоком в июне-июле 1916 г. — см. упоминания об этих встречах в блоковских записях от 6, 8, 17, 23, 24, 30 июня и 2 июля (Зап. кн., 305, 307, 308, 311). Блок был призван 7 июля и отбыл к месту службы 26 июля 1916 г. (Зап. кн., 313, 315).

Провожая меня ~ (Клюев)…— В то время Клюев мог провожать Есенина в поездки неоднократно: или 1) 28 мая из Петрограда к линии фронта; или 2) 16 июня из Петрограда в Рязань (куда Есенину 13 июня был выписан увольнительный билет сроком по 30 июня — см.: Юшин П. Ф. Сергей Есенин: Идейно-творческая эволюция. [М.:] Изд-во Моск. ун-та, 1969, с. 413, поз. 172 в перечне архивных документов) при условии, если они выезжали туда порознь (Клюев тогда тоже побывал там); или 3) 27 июня из Константинова, ибо 28 июня Есенин был уже в Москве (см. наст. коммент., с. 375), а 29 июня писал оттуда: «Клюев со мной не поехал…» (п. 59). Какая из этих трех возможностей была осуществлена на деле, пока не установлено.

…о Клычкове, он в Гельсингфорсе и ноет. — Военную службу С. Клычков нес в 427-м Зубовском полку, расквартированном в Гельсингфорсе. В недатированном письме к В. С. Миролюбову, указав свой «военный» адрес («г. Гельсингфорс, Сернские казармы, улица Флеминга, 1-ая рота»), Клычков сделал приписку как раз в отмеченной Есениным тональности: «Здесь нас, должно быть, съедят не немцы, а… клопы» (ИРЛИ, ф. В. С. Миролюбова).

Видел в «Северных записках» Ваши стихи ~ июльскую книгу. — В ближайшем номере этого журнала (1916, июль-авг., с. 41–42) действительно появились стихотворения Л. Столицы «Моя муза» («Раз, когда на празднике песнь я пела…») и «Жребий» («Молодой, немудрой Гебой…»).

59. М. П. Мурашеву. 29 июня 1916 г. (с. 79). — Хроника, 1, 95–96.

Печатается по автографу (архив М. П. Мурашева; хранится у наследников, г. Москва), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Москва. 29.6.16. 54-е гор. почт. отдел.».

Датируется по этому штемпелю.

Приветствую тебя из Москвы. — Письмо написано, когда Есенин проездом из Константинова оказался в Москве, возвращаясь к месту военной службы. См. также коммент. к п. 58.

Разговор ~ со Стуловым…— Совладелец московского купеческого торгового дома «Бр. Стуловы под фирмою П. Стулов и Кº» Н. Т. Стулов, будучи в то время призван в армию, в чине прапорщика служил, как и Есенин, в одном из подразделений при Царскосельском военно-санитарном поезде № 143 и исполнял разнообразные поручения уполномоченного Ея Величества по поезду полковника Д. Н. Ломана, нередко выезжая в связи с этим за пределы воинской части. Так, напр., зимой 1915–1916 гг. Ломан поручил Стулову устроить на жительство в Москве приехавших туда для выступлений перед вел. кн. Елизаветой Феодоровной Есенина и Клюева, а также обеспечить им пошив новых концертных костюмов. (Брат Н. Т. Стулова Петр Тимофеевич держал в Москве магазин русского платья, изготовлявшегося в мастерской при нем.) Эти поручения были выполнены; подробнее см: Субботин С. И. Сергей Есенин в январе 1916-го: Поиски и находки. — Газ. «Голос», Рязань, 1993, 18–24 марта, № 11. Очевидно, и в июне 1916 г. Н. Стулов находился в командировке в Москве, где жил по адресу: «Малый Знаменский пер., д. 8» («Вся Москва на 1916 г.», III-й отд., с. 485). К сожалению, о том, что могло связывать Есенина, Мурашева и Н. Стулова в тот момент, ничего неизвестно.

Клюев со мной не поехал…— то есть не поехал в Москву из Константинова, где во второй половине июня 1916 г. поэты побывали вместе. Ср.: «…я был у Сережи в Рязанской губернии, а оттуда проехал прямо домой» (из письма Клюева к М. В. Аверьянову от 26 июля 1916 г.; цит. по публ. Г. Маквея в кн.: Клюев Н. Соч. / Общ. ред. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова, [Мюнхен,] 1969, т. 1, с. 198, с исправлением по оригиналу — ИРЛИ, ф. М. В. Аверьянова).

…я не знаю ~ меня в свою политику. — О чем идет речь, прояснить не удалось.

Стулов в телеграмме его обругал…— Текст телеграммы и ее адресат неизвестны.

Он <Клюев> ~ был у него ~ когда ездил с Плевицкой…— Совместная концертная поездка Клюева с известной исполнительницей русских народных песен Н. В. Плевицкой по прифронтовой полосе, а затем и по другим городам России состоялась в апр. — мае 1916 г. по маршруту: Двинск — Витебск — Минск — Могилев — Гомель — Киев — Орел — Тамбов — Пенза — Сызрань (газ. «Новости сезона», М., 1916, 19 апр., № 3224, с. 6; в рубрике «Хроника»). Концерт в Сызрани прошел 6 мая, после чего поездка из-за болезни певицы была прервана. Клюев мог, возвращаясь в Петроград через Москву, побывать у Стулова в конце первой декады мая 1916 г.; более точные данные на этот счет не выявлены.

Есенин к тому времени тоже встречался с певицей; познакомил их (вероятно, в конце 1915 г.) Клюев. По воспоминаниям Плевицкой, в первый свой приход к ней «Есенин обличьем был настоящий деревенский щеголь <…>. Сначала Есенин стеснялся, как девушка, а потом осмелел и за обедом стал трунить над Клюевым. Тот ежился и, втягивая голову в плечи, опускал глаза <…>.

— Ах, Сереженька, еретик, — говорил он тишайшим голосом» (РЗЕ, 1, 103–104).

60. А. Н. Есенину. 2 или 3 июля 1916 г. (с. 79). — «Есенинский вестник», [Рязань, 1992, вып. 1], с. 16 (в статье Т. Флор-Есениной «О чем рассказали архивы», с неточностями).

Печатается по автографу (частное собрание, г. Москва).

Датируется с учетом почтового штемпеля получения («Москва. 4.VII.1916-04. 5 эксп.») на конверте; штемпель отправления не сохранился.

Доехал, слава Богу, как и прежде…— Письмо написано сразу (или почти сразу) по возвращении в Царское Село к месту службы.

Слоняюсь, как отравленный ~ положение средне. — О причинах, по которым в то время Есенин не имел прямых обязанностей, связанных с непосредственным несением военной службы, писал часто встречавшийся с поэтом в июле 1916 г. М. Мурашев:

«Есенин <…> в лазарете бывал редко. Помогал в канцелярии фельдшерам и сестрам писать списки больных, то заполнять продовольственные карточки, то несколько дней его не вызывали, тогда он лежал целые дни у себя в полутюремной комнате. Полковник Ломан его часто вызывал к себе и учил, как надо держаться с императрицей Александрой, если случайно придется встретиться. А в лазарете она бывала часто.

Потом, как после выяснилось, полковник Ломан готовил встречу царицы с поэтом Есениным. Она скоро состоялась. Когда я приехал второй раз к Есенину, то он мне рассказал, как полковник Ломан представил его царице, а потом княжнам Марии и Анастасии. А через два дня его повели читать стихи» (в кн.: САЕ, с. 59–60).

Это чтение состоялось 22 июля 1916 г. на концерте, устроенном для раненых, находящихся на лечении в царскосельском лазарете № 17, в присутствии императрицы Александры Феодоровны и великих княжен, в честь тезоименитства вдовствующей императрицы Марии Феодоровны и великой княжны Марии Николаевны (впервые об этом — в статье В. А. Вдовина «Сергей Есенин на военной службе»: журн. «Научн. докл. высш. школы: Филологич. науки», М., 1964, № 1, с. 141–142; см. также наст. изд., т. 4, с. 392–393).

61. А. А. Сардановской. Первая декада июля 1916 г. (с. 80). — Журн. «Слово», М., 1998, № 6, нояб. — дек., с. 52 (текст), с. 53 (факсимиле), в статье Ю. Прокушева «Первая любовь Сергея Есенина».

Печатается по автографу (частное собрание, г. Москва).

Датируется по единственному сохранившемуся почтовому штемпелю на конверте: «Кузьминское. Ряз. 14.7.16» и содержанию ответного письма А. А. Сардановской.

Известен (в копии) текст последнего с описанием его конверта. Эта копия, снятая с оригинала в 1930 г. Л. Р. Коганом, приводится здесь полностью:

«Совсем не ожидала от себя такой прыти — писать тебе, Сергей, да еще так рано, ведь и писать-то нечего, явилось большое желание. Спасибо тебе, пока еще не забыл Анны, она тебя тоже не забывает. Мне несколько непонятно, почему ты вспоминаешь меня за пивом, не знаю, какая связь. Может быть, без пива ты и не вспомнил бы? Какая восхитительная установилась после тебя погода, а ночи — волшебство! Очень многое хочется сказать о чувстве, настроении, смотря на чудесную природу, но, к сожалению, не имею хотя бы немного слов, чтобы высказаться. Ты пишешь, что бездельничаешь. Зачем же так мало побыл в Кон<стантинове>[4]. На празднике 8-го было[5] здесь много народа, я и вообще все достаточно напрыгались, но все-таки —

А. С.

На конверте:

ЕВБ

Сергею Александровичу Есенину.

Царское Село. Канцелярия по постройке Федоровского собора.

Почтовый штемпель: Кузьминское Ряз. 14.7.16.

Подлинник находился в архиве Екатерининского дворца в Детском Селе (г. Пушкин). Л. Коган» (РНБ).

Известно, что после пребывания в Константинове Есенин в конце июня возвращается в Петроград. 30 июня он был уже в Федоровском городке. В первой декаде июля, не позднее 10 числа Есениным было написано письмо, адресованное А. Сардановской. Она, как отмечалось, отвечает на него, судя по почтовому штемпелю, до 14 июля 1916 г. Значит, имеются все объективные документальные основания, чтобы датировать есенинское письмо так: «Первая декада июля 1916 г.».

Письмо Есенина написано черными чернилами, на лицевой и оборотной стороне листа белой линованой бумаги обычного почтового формата. Сохранился также конверт от письма. К сожалению, его правая сторона (очевидно, при вскрытии письма) оказалась оборванной. На ней, скорее всего, располагался ныне отсутствующий на конверте почтовый штемпель.

Чем больше вникаешь в содержание письма, тем яснее становится, что автор как бы продолжает развивать и конкретизировать мысли, уже высказанные им ранее, может быть, даже на предыдущей странице. Нет в сохранившемся тексте ни обращения к адресату, ни даты. Все это позволяет предположить, что начало письма, возможно, утрачено.

В течение 1912–1916 гг. Есенин не раз писал А. Сардановской. Об этом, в частности, свидетельствуют письма поэта к Г. Панфилову и М. Бальзамовой, помещенные в наст. томе. Некоторые из них содержат не только противоречивые суждения Есенина об отношениях с А. Сардановской, но и конкретные сведения о письмах, адресованных ей поэтом (см. пп. 4, 6, 13, 17, 35 и др.). О том, что А. Сардановская не только получала письма от Есенина, но сохраняла их бережно до конца жизни, рассказывал и ее муж — Владимир Алексеевич Олоновский: «Письма от Есенина были, и Анна их не уничтожала, хранила пачку писем, перевязанную ленточкой». Однако судьба этой примечательной части эпистолярного наследия поэта, как удалось установить, оказалась весьма и весьма драматичной. Вскоре после смерти А. Сардановской (апрель 1921 г.) письма, полученные от Есенина, оказались у ее старшей сестры Серафимы Алексеевны. Всю свою долгую жизнь она проучительствовала на Рязанщине: поначалу — в Солотче, позднее — в самой Рязани. Многие годы у нее хранились письма Есенина к А. Сардановской. Последние годы жизни Серафима Алексеевна часто хворала. В 1968 г. больную за несколько месяцев до кончины навестила живущая в Москве жена ее брата — Лидия Николаевна Сардановская. Зная, что у Серафимы Алексеевны находились письма Есенина к ее сестре Анне, Лидия Николаевна поинтересовалась, сохранились ли они. Всякое могло случиться. Как оказалось — случилось! Сегодня более чем очевидно, что большинство из них, кроме двух публикуемых в наст. томе, пропали для всех нас — навсегда. И вот при каких печальных обстоятельствах.

Во время встречи Серафима Алексеевна подтвердила, что после смерти сестры именно у нее оказались «Анюточкины письма от Сергея Есенина — пачка писем, связанная ленточкой». Желая узнать, что же произошло с ними дальше, Лидия Николаевна спросила:

«— Ты их читала?

— Нет, зачем чужие письма читать? Я их сожгла! Когда переехали в эту новую квартиру, — продолжала она, — моя обязанность была подметать квартиру, вытирать пыль, выносить мусорное ведро на помойку. Вот я понесла мусорное ведро на помойку, взяла спички и письма. Там горел костер. Я положила письма в костер. Пачка медленно тлела, а потом я палкой помешала их, письма вспыхнули и догорели.

— Зачем ты это сделала?

— Я думала: умру, кому они достанутся? Не хотела Анюту путать с Сергеем. Она вышла замуж за хорошего человека. Если бы не смерть!..

Она заплакала. Я дала ей чаю с булочкой, она с жадностью съела, пришлось покормить основательно, и она успокоилась. Я показала ей Анютины записи, рассказала их содержание. Подумав, она сказала:

— Это разорви!

— Кто он?

— Учитель соседнего села.

И уснула.

Но я отдала записи Анюты — „Бред сумасшедшей“ Прокушеву Юр<ию> Львовичу. Мне казалось, что это единственное доказательство, что Анна сама не захотела быть женой Сергея Есенина, а не Сергей ее бросил». (Цит. по письму Л. Н. Сардановской — «Прокушеву Юрию Львовичу (по его просьбе). Про письма Сергея Есенина к Анне Сардановской». Автограф письма хранится у адресата). Будем надеяться, что Серафима Сардановская сожгла не все письма сестры. Ведь сохранились же в семье Олоновских публикуемые в наст. изд. два письма Есенина к А. Сардановской. Нельзя исключить окончательно, что в каком-либо из личных архивов современников поэта или в других частных собраниях все же сохранились хотя бы следы переписки Есенина и А. Сардановской, а также сведения об их встречах, не известные до настоящего времени. Такова история писем Есенина к А. Сардановской, и прежде всего тех, что публикуются в наст. томе.

…шарф твой, как чадра Тамары. — Отзвук строк из поэмы М. Ю. Лермонтова «Демон» (1829–1839): В скале нарублены ступени; · · · Ведут к реке; по ним мелькая, Покрыта белою чадрой, Княжна Тамара молодая К Арагве ходит за водой. (Лермонтов М. Ю. Сочинения. Изд. 5-е. М.: А. С. Панафидина, 1912, стб. 408).

62. М. П. Мурашеву. 13 июля 1916 г. (с. 81). — САЕ, с. 50 (в очерке адресата «Сергей Есенин в Петрограде»), только приписка, с неточностью в одном слове; полностью — а) Прокушев-65, с. 240 (шесть слов — с неточностями); б) Хроника, 1, 95 (три слова с неточностями; сопровождено примечанием: «Полностью и точно публикуется впервые» — Хроника, 1, 241); в) Есенин 6 (1980), с. 71, с неточностью в одном слове.

В соответствии с подлинником публикуется впервые.

Печатается по автографу (архив М. П. Мурашева; хранится у наследников, г. Москва).

Датируется с учетом пометы адресата на обороте листа письма («16 г.»), а также с учетом его содержания (см. реальный коммент.). Первая адекватная датировка — Есенин 6 (1980), с. 71.

…ночевал у Давыдова, артистаим<ператорской> т<руппы>. — В. Н. Давыдов (Горелов), много десятилетий служивший в Александринском театре, в справочниках «Весь Петроград» значился как «заслуж<енный> арт<ист> Имп<ераторской> русск<ой> драм<атической> труппы» («Весь Петроград на 1917 г.», III-й отд., с. 199) — таково было официальное наименование труппы Александринского театра. Его петербургская квартира, где ночевал Есенин, имела адрес: «Б. Московская, 8». Поэт оказался в обществе В. Н. Давыдова не случайно — полковник Д. Н. Ломан нередко обращался к артисту с просьбами принять участие в концертных выступлениях перед ранеными и медперсоналом царскосельских медицинских учреждений, ему подначальных (РГИА; фамилия В. Н. Давыдова упомянута в аналогичном контексте сыном Д. Н. Ломана — Ю. Д. Ломаном, который утверждал, что однажды видел Есенина и Давыдова в общей компании в Федоровском городке после концерта: Восп.-65, с. 164).

…звонил тебе…— по телефону 499-09 («Весь Петроград на 1917 г.», III-й отд., с. 470).

…ваша девка…— Имеется в виду прислуга Мурашевых, которую, по свидетельству адресата (Прокушев-65, с. 240), звали Дуняшей. Слово «дѣвка» открывало очередную новую строку записки Есенина и (как очень часто наблюдается в прозаических текстах, писанных поэтом) было начато им с заглавной буквы, как будто это была новая стихотворная строка. Это привело публикаторов к неверному прочтению слова: оно было принято за имя собственное — «Днека» (аналогично дано в Есенин 5 (1968), с. 71; Хроника, 1, 95; Письма, 61). Первое правильное воспроизведение этого слова — Есенин 6 (1980), с. 71.

Ой, ой, какое чу́дноестих<отворение> Блока. Знаешь, оно как бы совет мне. — Публикуя эти слова вскоре после смерти Есенина, адресат предварил их таким пояснением:

«Это было в июле 1916 года <…>. В то время я собирал материал для литературных альманахов. Как-то раз зашел ко мне Блок и принес свои стихотворения для сборника. Я в то время готовил для одного издательства литературный альманах. А. Блок оставил мне два стихотворения, и мы вместе с ним ушли. Без меня зашел Есенин. На столе нашел стихи Блока. Прочел их и написал записку, а внизу приписал <…>» (САЕ, с. 50).

Затем следовал искаженный есенинский текст — в нем вместо правильного «совет» стояло «светит» (там же).

По предположению И. С. Правдиной (базировавшемуся на замечании мемуариста, что в то время он «собирал материалы для литературных альманахов „Дружба“ и „Творчество“» — Восп., 1, 193), двумя стихотворениями Блока, о которых упомянул М. Мурашев, могли быть «Демон» и «Ночью на коне», опубликованные затем в кн. «Альманахи „Творчество“» (М.; Пг., 1917, с. 18–19). Далее исследовательница писала: «Вероятно, восхищение Есенина относилось к стихотворению „Демон“…» (в сб. «Есенин и русская поэзия / Отв. ред. чл. — корр. АН СССР В. Г. Базанов», Л., 1967, с. 120).

В коммент. к собранию сочинений поэта В. Земсков и Н. Хомчук высказались гораздо осторожнее: «О каком стихотворении идет речь, нельзя установить» — Есенин 5 (1968), с. 259. Действительно, эта (как теперь выяснилось, псевдоесенинская) оценка («оно как бы светит мне») не вполне соответствует как содержанию, так и интонации обоих указанных произведений.

Однако подлинные слова поэта — «как бы совет мне» — заставляют отвергнуть предположение И. С. Правдиной безоговорочно, ибо тексты блоковского «Демона» (а тем более «Ночью на коне») не дают ни малейших оснований для трактовки их в ключе, который задан есенинской припиской. В этой связи возникает вопрос — мог ли Есенин в июле 1916 г. на квартире М. Мурашева прочесть не те блоковские произведения, о которых мемуарист вспомнил лишь предположительно, но какие-то другие стихи поэта, которые могли восприниматься как некий совет?

Такой текст действительно существует. 13 июля 1916 г. Блок «днем заходил к Мурашеву» (Зап. кн., 314) и записал в его альбом: Жизнь — без начала и конца. Нас всех подстерегает случай. Над нами — сумрак неминучий, Иль ясность Божьего Лица. Но ты, художник, твердо веруй В начала и концы. Ты — знай, Где стерегут нас ад и рай. Тебе дано бесстрастной мерой Измерить все, что видишь ты; Твой взгляд — да будет тверд и ясен. Сотри случайные черты — И ты увидишь: мир прекрасен. 13 VII 1916. (печ. по факсимиле альбомной записи: ЕЖЛТ, с. 71; печатно воспроизведенный текст (там же, с. 70) изобилует искажениями).

Пребывание же Есенина в Петрограде 13 июля 1916 г. подтверждено документами, опубликованными В. А. Вдовиным, — в этот день поэт лично сдал в Петроградский комитет по делам печати свое стихотворение «Исус младенец» для получения цензурного разрешения на его издание (журн. «Научн. докл. высш. школы: Филологич. науки», М., 1964, № 1, с. 145).

Совокупность приведенных соображений и документальных материалов позволяет уверенно датировать комментируемый текст указанным числом.

Правда, сам адресат и в 1926 г. (ЕЖЛТ, с. 69–70) и через тридцать с лишним лет (Восп., 1, 195) утверждал, что Блок сделал свою запись в его альбоме в присутствии Есенина. Однако в блоковской записной книжке слова́ о посещении им Мурашева 13 июля 1916 г. сопровождены лишь записью, что его собеседник «рассказал, почему арестован „Митька Рубинштейн“ <банкир из окружения Г. Распутина>» (Зап. кн., 314); никакие другие фамилии Блоком не упомянуты, что ставит под сомнение широко известный беллетризованный рассказ Мурашева о якобы состоявшейся в тот день встрече поэтов (он приведен и в наст. изд., т. 4, с. 388). Скорее всего, здесь налицо ошибка памяти мемуариста.

63. Н. А. Клюеву. Июль — август 1916 г. (с. 81). — РЛ, 1958, № 2, с. 159 (публ. Н. И. Хомчук; с датой: «Лето 1916 г.»).

Печатается по автографу (ИРЛИ).

Датируется по содержанию: упоминание о поездке в Константиново (состоявшейся во второй половине июня; отпуск заканчивался 30 июня, согласно документу из РГИА, обнаруженному П. Ф. Юшиным — см. коммент. к п. 58), а также приглашение адресату приехать в Петроград осенью. Первая адекватная датировка — Есенин 5 (1962), с. 121.

…вчера ~ Приехал твой отец…— Речь идет об Алексее Тимофеевиче Клюеве; дата его тогдашнего приезда в Петроград не установлена. Есенин же был в столице 3, 9, 13 и 31 июля (Хроника, 1, 96 и 98), а также, возможно, 29 июля и 16 авг. 1916 г. (наст. изд., т. 4, с. 390, 394).

…твоя сестра…— Клавдия Алексеевна, в замужестве Расщеперина (Ращеперина), на квартире которой (адрес см., напр., в п. 54 или п. 55) и состоялась встреча Есенина с А. Т. Клюевым.

Сидел тут еще Ганин…— Из этих слов явствует, что и Есенин, и Клюев познакомились с поэтом А. А. Ганиным еще до лета 1916 г. Точное время этого знакомства неизвестно, но, скорее всего, оно состоялось в 1915 или первой половине 1916 гг. в Петрограде, где Ганин, призванный в армию, служил в Николаевском военном госпитале.

Пишу мало я за это время…— Среди точно датированных июлем 1916 г. стихотворений Есенина — стихи «на случай»: «Слушай, поганое сердце…», «В глазах пески зеленые…», «В багровом зареве закат шипуч и пенен…». Относительно других стихотворений поэта, сведения о которых имеются в документах или периодике июля-авг. 1916 г., — «За темной прядью перелесиц…», «Исус младенец», «День ушел, убавилась черта…» — можно лишь констатировать, что к тому времени они были завершены. Подробнее см. наст. изд., т. 4, с. 386, 388–391, а также т. 1, с. 482–483.

…дома был — только растравил себя…— Ср. с есенинским письмом того же времени к А. Сардановской (п. 61).

…вырезок никаких не получал…— Как вспоминал М. Мурашев, «Есенин зорко следил за журналами и газетами, каждую строчку о себе вырезал. Бюро вырезок присылало ему все рецензии на его стихи» (Восп., 1, 189). Позднее (по возвращении из заграничной поездки в авг. 1923 г.) Есенин стал вклеивать печатные материалы о себе в специально отведенные для этого тетради (Тетр. ГЛМ). Есть в одной из этих тетрадей и вырезка из журн. «Современный мир» (Пг., 1916, № 2) с рецензией Н. Венгрова на P16.

…Пимен…— С П. И. Карповым Есенин познакомился, скорее всего, в окт. 1915 г. — уже 25 окт. тот был на вечере «Краса» (см. соответствующий фрагмент его беллетризованных мемуаров в коммент. к п. 53). Кроме упоминаемой в комментируемом письме, известны еще три встречи Есенина и Карпова в 1916 г. — 9 марта А. П. Чапыгин пометил на листке своего календаря: «Видел Есенина и Пимена Карпова» (ИРЛИ, ф. А. П. Чапыгина); 16 июня (очевидно, перед отъездом из Петрограда в Константиново) Есенин надписал Карпову свою фотографию (текст см.: Юсов-96, с. 93); 30 сент., согласно дневниковой записи М. П. Мурашева, Есенин, Карпов и Клюев читали стихи у него на квартире (сообщено Е. И. Струтинской).

…видел большую статью где-то…— Самой обширной статьей о Есенине и Клюеве, опубликованной до июля 1916 г., была статья П. Н. Сакулина «Народный златоцвет» (журн. «Вестник Европы», Пг., 1916, № 5, с. 193–208). Скорее всего, именно о ней здесь и говорится.

…ты три получил. — Клюев пользовался услугами бюро вырезок по крайней мере с 1914 г. — на его исходе он сообщал В. С. Миролюбову: «За этот год я получил больше 70-ти вырезок о себе…» (в кн. «Николай Клюев: Исследования и материалы / Ред. — сост. С. И. Субботин», М.: Наследие, 1997, с. 212). Эти материалы клюевского архива неизвестны. Можно лишь предположить, что поэт мог получить к июлю 1916 г., кроме уже упомянутой статьи П. Сакулина, такие материалы, как очерк Б. Лаврова «Поэт русской глуби и размаха (Николай Клюев)» (газ. «Волгарь», Нижний Новгород, 1916, 17 мая, № 133) и рецензии З. Бухаровой на «Мирские думы» Клюева и на P16, помещенные друг за другом в Н. прил. (1916, № 5, стб. 146–150).

Дед…— то есть А. Т. Клюев.

Приезжай, брат, осенью во что бы то ни стало. — Клюев выполнил эту просьбу — не позднее 15 сент. 1916 г. он уже был в Петрограде: именно в этот день им была отправлена открытка И. И. Ясинскому с указанием своего городского адреса (РНБ, ф. И. И. Ясинского).

64. Н. Н. Ливкину. 12 августа 1916 г. (с. 82). — Сб. «День поэзии», М., 1962, с. 278, в статье Ю. Л. Прокушева «Новое о Есенине» (без указания адресата; частично). Полностью — журн. «Огонек», М., 1965, № 40, с. 9 (в статье Ю. Прокушева «Есенин, какой он был»).

Печатается по автографу (собрание Ю. Л. Прокушева, г. Москва).

Сегодня я получил ваше письмо…— ныне неизвестное. Судя по ответу Есенина, в своем письме Ливкин объяснял ему, почему весной 1915 г. он послал в петроградский «Новый журнал для всех» вырезки из журн. «Млечный Путь» (1915, № 2) с есенинским стихотворением «Кручина» и со стихами других поэтов (о непосредственной реакции Есенина на этот поступок см. п. 46 и коммент. к нему в наст. томе).

Как много лет спустя вспоминал Н. Ливкин, он обратился к Есенину летом 1916 г. при следующих обстоятельствах:

«В это время <…> готовилась к изданию моя первая книга стихов — „Инок“. Анонсы о ней уже появились в журналах и газетах.

Узнав о выходе моей книги, Есенин прислал <А. М.>Чернышеву письмо, в котором сообщал, что если Ливкин и дальше, после своего неблаговидного поступка, будет оставаться в „Млечном Пути“, то он печататься в журнале не будет и просит вычеркнуть его имя из списка сотрудников.

Еще более взволнованно и резко по поводу моей необдуманной выходки он говорил с Чернышевым при встрече в Москве. Правда, в конце разговора он немного отошел. Обо всем этом и сообщил мне Чернышев. „Есенин, — писал он, — очень усиленно убеждал меня не издавать в М. П. („Млечном Пути“. — Н. Л.) Вашу книгу, но, когда натолкнулся на мое решительное противодействие, перестал меня убеждать, и в конце концов мы с ним договорились до того, что… если бы вы первый написали ему и выяснили все это недоразумение, он с удовольствием пошел бы Вам навстречу по пути ликвидации этого неприятного инцидента. Я с своей стороны очень советовал бы Вам непосредственно списаться с ним, ведь Вам делить нечего…“

Надо ли говорить, что я немедленно написал письмо Есенину с извинениями и объяснениями. Неожиданно для себя я получил от Есенина товарищеское, дружески откровенное письмо» (Восп., 1, 165–166). Инцидент был исчерпан, и сборник стихов Н. Ливкина «Инок» вышел в издательстве «Млечный Путь» в 1916 г.

…я уже не в поезде, а в Царском Селе при постройке Феодоровского собора. — По мнению В. А. Вдовина, эти слова свидетельствуют о прикомандировании Есенина в то время «к Царскосельскому лазарету № 17 при Федоровском соборе и канцелярии поезда» (ВЛ, 1970, № 7, июль, с. 170). В самом деле, по возвращении из константиновской побывки Есенин в 1916 г. к линии фронта уже не выезжал, хотя в официальных документах за подписью Д. Н. Ломана его по-прежнему именовали как «санитара Полевого Царскосельского военно-санитарного поезда № 143 Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны» (см., напр., Хроника, 1, 102–103).

…между нами, два раза видящих друг друга ~ вышло ~ недоразумение…— Так у Есенина.

…естьосадок ~ лжи ~ что вот-де Есенин попомнит Ливкину…— Тем не менее годом раньше, когда ситуация, здесь обсуждаемая, еще переживалась остро, Есенин выразился недвусмысленно: «Жаль, <…> что я не могу свидеться с ним <Ливкиным> лично. Ох, уж показал бы я ему. <…> Но берегись он теперь меня» (п. 46, с. 68 наст. тома).

…перепечатка стихов немного нечестность…— Речь идет о повторной сдаче в печать стихотворения Есенина «Кручина» (подробнее — п. 46 и коммент. к нему).

…мережковские ~ начали трубить обомне ~ Я имел право ~ взять любого из них за горло ~ Но я презирал их…— Есенин, бесспорно, ощущал, что петербургская литературная элита смотрит на него свысока. В. Чернявскому запомнилось негодующее восклицание поэта о З. Гиппиус: «Она меня, как вещь, ощупывает!» (Восп., 1, 207). Сама же Гиппиус с раздражением писала вскоре после его гибели: «Есенин стал со своей компанией являться всюду (не исключая и Религиозно-философского общества) в совершенно особом виде: в голубой шелковой рубашке с золотым пояском, с расчесанными, ровно подвитыми кудрями. Война, — Россия, — народ, — война! Удаль вовсю, изобилие и кутежей, и стихов, всюду теперь печатаемых, стихов неровных, то недурных — то скверных, и естественный, понятный рост самоупоенья — я, мол, знаменит, я скоро буду первым русским поэтом — так „говорят“…» (РЗЕ, 1, 84). Ср. со словами сверстника Есенина из начинающих петербургских поэтов — Николая Оцупа:

«Недавно приехавший в столицу и уже знаменитый „пригожий паренек“ из Рязани, потряхивая светлыми кудрями, оправляя складки своей вышитой цветной рубахи и медово улыбаясь, нараспев, сладким голосом читал стихи: Гей ты, Русь моя, светлая родина, Мягкий отдых в шелку купырей.

Кто-то из строгих петербуржцев, показывая глазами на „истинно деревенский“ наряд Есенина, сказал другому петербуржцу, другу крестьянского поэта:

— Что за маскарад, что за голос, неужели никто не может надоумить его одеваться иначе и вести себя по-другому?

На это послышался ответ, ставший классическим и роковым:

— Сереже все простительно» (РЗЕ, 1, 160).

См. также статью Есенина «Дама с лорнетом» (1925) и коммент. к ней — наст. изд., т. 5, с. 229–230, 514–523.

…письмо со стихами в «Ж<урнал> д<ля> в<сех>»…— Это письмо Ливкина неизвестно, но его содержание пересказано Есениным в письме И. К. Коробову (п. 46 наст. тома).

«Сегодня ты, а завтрая»…— Слова арии Германа из оперы П. И. Чайковского «Пиковая дама» (финальная сцена): Что наша жизнь — игра! Добро и зло — одни мечты. Труд, честность — сказки для бабья! Кто прав, кто счастлив здесь, друзья? Сегодня ты, А завтра я! Так брось<те> же борьбу! Ловите миг удачи, Пусть неудачник, плача, Клянет свою судьбу.

* * * Что верно? — Смерть одна. Как берег моря суеты Нам всем прибежище она! Кто ж ей милей из нас, друзья? Сегодня ты, А завтра я! (в кн. «Пиковая Дама: Опера… Музыка П. Чайковского. Текст Модеста Чайковского», М., 1890, с. 65–66).

Не будем говорить о том мальчике ~ во мне к нему было некоторое увлечение…— Первый публикатор письма сделал к этому месту примечание: «Речь идет об одном молодом поэте, который в то время печатался в „Млечном Пути“» (журн. «Огонек», М., 1965, № 40, с. 9). Скорее всего, здесь Есенин говорит о самом Ливкине (если учитывать эти строки в контексте письма в целом).

…чтоб ~ оттолкнуть подозрение на себя…— Оговорка Есенина; следовало бы написать — «от себя» (выделено комментатором).

…выходил на кулачки с Овагемовым. — Федор Церонович Овагемов (псевд.: О. Овагемов) писал стихи и рецензии и печатал их в журналах «Млечный Путь» и «Вестник Шанявцев»; был слушателем Московского городского народного университета им. А. Л. Шанявского. Подробности упомянутого Есениным эпизода описал в своих воспоминаниях Д. Н. Семёновский (Овагемов выведен в них под фамилией «Николаев»[6]):

«То ли в шутку, то ли всерьез <Есенин> ухаживал за некрасивой поэтессой, на собраниях садился с ней рядом, провожал ее, занимал разговором. Девушка охотно принимала ухаживания Есенина и, может быть, уже записала его в свои поклонники. <…>

Через несколько дней девушка пригласила поэтов „Млечного Пути“ к себе. <…> Сидели за празднично убранным столом. <…>

Футурист-одиночка Федор Николаев, носивший черные пышные локоны и бархатную блузу с кружевным воротником, не спускал с нее глаз. Уроженец Кавказа, он был человек темпераментный и считал себя неотразимым покорителем женских сердец. Подсев к девушке, Николаев старался завладеть ее вниманием. Я видел, что Есенину это не нравится.

Когда поэтесса вышла на минуту <…>, он негодующе крикнул Николаеву:

— Ты чего к ней привязался?

— А тебе что? — сердито ответил тот.

Произошла быстрая, энергичная перебранка. Закончилась она тем, что Есенин запальчиво бросил сопернику:

— Вызываю тебя на дуэль!

— Идет, — ответил футурист.

Драться решили на кулаках.

Вошла хозяйка. Все замолчали. Посидев еще немного, мы вышли на тихую заснеженную улицу. Шли молча. Зашли в какой-то двор<…>. Враги сбросили с плеч пальто, засучили рукава и приготовились к поединку. <…> Дуэлянты сошлись. Казалось, вот-вот они схватятся. Но то ли свежий воздух улицы охладил их пыл, то ли подействовали наши уговоры, только дело кончилось примирением» (Восп., 1, 158, 159).

…в общем-то, ведь все это выеденного яйца не стоит. — Так кончается письмо, о котором Ливкин позднее писал: «Оно и обрадовало, и успокоило, и взволновало меня. Оно открыло мне многое в Есенине, его характере, поступках, отношении к окружающим, взглядах на литературу. <…> Казалось бы, после этого письма все встало на свое место. Но должен сказать откровенно, что я никогда не мог простить себе сам своего необдуманного поступка» (Восп., 1, 166, 167).

65. М. П. Мурашеву. После 29 августа 1916 г. (с. 85). — Хроника, 1, 100 (с неточностью); правильный текст — Есенин 6 (1980), с. 74.

Печатается по автографу (архив М. П. Мурашева; хранится у наследников, г. Москва).

Датируется по помете адресата над текстом записки («Сергей Есенин. Август 916 года») и по содержанию (см. реальный коммент.).

…я под арестом на 20 дней. — О нарушении воинской дисциплины, повлекшем за собой это наказание, В. А. Вдовин писал: «Главный хранитель Павловского дворца-музея А. М. Кучумов сообщил автору этих строк, что в 30-е годы в архиве Музея Екатерининского дворца (г. Пушкин) среди других бумаг хранилась объяснительная записка Есенина на имя полковника Ломана, датированная 1916 г., в которой поэт объяснял причины своего опоздания на службу. Содержание записки говорило о том, что Есенину грозило серьезное наказание за нарушение служебной дисциплины» (Есенин 6 (1980), с. 409–410). Судя по известным на сегодняшний день документам, это наказание Есенина за время его службы в Царском Селе было единственным. При допросе после случайного ареста в ночь с 18 на 19 окт. 1920 г. в МЧК Есенин указал точную дату, с которой он начал отбывать наказание, — 29 авг. 1916 г. (Материалы, с. 272), хотя и назвал другую его меру — не арест, а дисциплинарный батальон (там же). Указанная поэтом дата не противоречит содержанию комментируемой записки и помете адресата на ней; в силу этого она принята во внимание при датировке.

По неподтвержденным сведениям, вышеупомянутая объяснительная записка Есенина Ломану имела ту же дату — 29 авг. 1916 г. (сообщено А. В. Шабуниным). Она до сих пор не разыскана.

…сорок рублей мне. Сходи в «Северные записки» и попроси…— К тому моменту Есенин, скорее всего, уже знал, что редакция журнала приняла к публикации его стихотворения «За темной прядью перелесиц…», «Корова» и «Устал я жить в родном краю…» (они появились в сентябрьском номере). Сумма, запрошенная поэтом, практически совпадает с суммой гонорара за эти стихи при условии, что ему платили в «Северных записках» по 60 коп. за строку.

К 7 часам на дом. — Эти слова, кроме их прямого смысла, по-видимому, означают, что Есенин уже известил сотрудников «Северных записок» о своих финансовых затруднениях и получил от них заверения, что они смогут ему помочь.

Саперный, 21, кв. Сакера. — К этому адресу дописаны другой рукой номер квартиры (6) и телефон (177-70); эти данные имеются и в справочнике «Весь Петроград на 1916 г.» (III-й отд., с. 504), где Яков Львович Сакер, муж редактора «Северных записок» С. И. Чацкиной, финансировавший издание журнала, значится как журналист. Сохранилась дарственная надпись Есенина Я. Л. Сакеру на P16 (см. Юсов-96, с. 178).

66. М. П. Мурашеву. Сентябрь — первая половина декабря 1916 г. (с. 85). — САЕ, с. 61 (в очерке адресата «Сергей Есенин в Петрограде»), только второй абзац (с исправлением слова «заедь» на «приезжай», принадлежащим Мурашеву: это установлено по наборному экземпляру очерка, хранящемуся в ИМЛИ); Прокушев-65, с. 242–243, с неточностями и без десяти заключительных слов второго абзаца; датировано (со слов адресата) сентябрем 1916 г. Полный текст — Хроника, 1, 100, с неточностями и с предположительной датой: «Август — сентябрь (?) <1916 г.>».

В соответствии с подлинником публикуется впервые.

Печатается по автографу (архив М. П. Мурашева; хранится у наследников, г. Москва).

Датируется предположительно по содержанию. Год устанавливается по помете адресата («16 г.») на обороте второго свободного листа письма. Кроме того, судя по словам: «В Петроград меня ни за что <…> не пустят», письмо написано после событий, связанных с датой 29 авг. 1916 г. (см. коммент. к п. 65). К тому же вряд ли Есенин стал бы обращаться к Мурашеву с просьбой такого содержания в дни, когда в Петрограде находился Клюев, у родственников которого хранились есенинские вещи, — ведь тогда они могли бы быть получены через Клюева непосредственно.

Последний же приехал в Петроград примерно к середине сент. 1916 г. (см. коммент. к п. 63) и, пробыв в столице около полутора месяцев, в начале нояб. отправился с Н. В. Плевицкой в концертную поездку (см. газ. «Обозрение театров», Пг., 1916, 11 нояб., № 3275). В Петроград они вернулись 17 дек. 1916 г. (РГИА, ф. 489, оп. 1, ед. хр. 42, лл. 71–72).

Таким образом, комментируемое письмо могло быть написано либо в первой половине сент., либо между началом нояб. и 16 дек. 1916 г.

…корзинку хочется к тебе пристроить…— Речь идет о корзине Есенина, в которой, по словам Мурашева, «у него вместо вещей лежали рукописи стихов» (САЕ, с. 56).

Поезжай или сходи к Клюевым ~ Ключ ~ у них на окне. — Комментируя это место письма в 1926 г., адресат писал: «Корзину с трудом, но выручил — почти пустую. Есенин пожалел в ней кое о чем, но скоро забыл» (наборный экземпляр очерка Мурашева «Сергей Есенин в Петрограде» — ИМЛИ; цит. текст в печать не попал: он был вычеркнут редактором).

Кланяйся твоим портретам, ~ граммофону и музыкальным моментам. — Адресат так прокомментировал эти слова: «В кабинете у меня были портреты Блока, Куприна с их автографами и другие. Им-то и „кланяется“ Есенин… Я был не очень большой поклонник граммофона, но Есенин говорил, что иногда на концерт не попадешь, а музыку послушать хочется. Тогда по его предложению мы пошли и купили граммофон и пластинки. Есенин очень любил слушать „Музыкальный момент“ Шуберта» (Прокушев-65, с. 243).

Твой друг Мандалина. — Очевидно, шутливое дружеское прозвище Есенина.

67. М. П. Мурашеву. До 25 сентября 1916 (?) г. (с. 86). — Хроника, 1, 252, с датой: «До 25 сент. 1917 г.».

Печатается по автографу (архив М. П. Мурашева; хранится у наследников, г. Москва).

Датируется предположительно, с учетом слов: «25 я именинник» (см. реальный коммент.). Первый публикатор сделал выбор в пользу 1917-го года, мотивируя это тем, что «в сентябре 1917 года Есенин и Мурашов жили в Петрограде. Поэт был женат, имел отдельную квартиру; поэтому приглашение на именины в этот период наиболее вероятно» (Хроника, 1, 253). В. А. Вдовин (по соображениям, в печати не изложенным) считает, что письмо написано в Царском Селе в 1916 г. (Есенин 6 (1980), с. 423). Этот вариант также возможен и даже несколько более предпочтителен (ср. с реальным коммент.), в силу чего он — с известной долей условности — принят и в наст. изд.

…25 я именинник. — Есенин праздновал свои именины осенью. Ср.: «18 июля <1924 г.>.

Сергею Александровичу Есенину. Поздравляем дорогого именинника. Подписи.

Он держит телеграмму в руке и растерянно глядит на меня.

— Вот так история! А я ведь в ноябре именинник! Ей-Богу, в ноябре! А нынче — летний Сергей, не мой! Как же быть-то?» (из воспоминаний В. И. Эрлиха; Восп., 2, 328). 5 (18) июля празднуется обретение мощей преп. Сергия Радонежского, а 25 сент. (8 окт. <не нояб.!>) — день его памяти.

Будет выпивка. — Дружеские встречи Есенина и Мурашева иногда сопровождались возлияниями, причем не только до призыва Есенина на военную службу, но и во время посещений Мурашевым своего друга в Царском Селе. За десять дней до начала службы в Полевом Царскосельском военно-санитарном поезде № 143 Есенин побывал на квартире друга и оставил в его альбоме экспромт: Не надо радости всем ласкостям дешевым, Я счастлив тем, что выпил с Мурашевым. (Наст. изд., т. 4, с. 252).

Следующая их встреча состоялась уже на месте военной службы Есенина. Вот некоторые ее эпизоды в изложении Мурашева:

«— Угостил бы тебя, да денег нет, — говорит Есенин печально.

Я дал ему денег 15 рублей. Он повеселел.

— Хорошо бы поймать полковника, он бы дал записку на вино в госпитальный магазин.

Не успел он докончить фразы, как в дверь резко постучали, и без ответа на стук вошел полковник Ломан. Есенин представил меня полковнику как своего близкого друга. Полковник был любезен и приветлив. Есенин с улыбкой обратился к нему:

— Господин полковник, дайте записочку, я хочу угостить друга.

Ломан засмеялся и проговорил:

— Только поаккуратней.

Он подошел к столику, сел на кровать Есенина и на небольшом листике бумаги написал:

„Отпустить Есенину за наличный расчет 1 бут. виноградного вина и 2 бут. пива. Полковник Ломан“.

<…> Полковник написал записку на обороте какого-то стихотворения. Я предложил Есенину переписать.

Надевая фуражку, он сказал:

— Я и так его помню. — Он было пошел, но, вернувшись от двери, присел к столику, исправив на записке из одной бутылки вина 4, а из 2 б<утылок> пива — 12.

— Я на все деньги возьму.

— Бери, но пить будем немного, — сказал я.

— Там видно будет!

Через минут пятнадцать он пришел в сопровождении солдата с двумя корзинами.

<…> Затем он повел меня осматривать Федоровский собор. <…> Хранитель собора привел нас в нижний этаж, где находились собранные по всей России старинные иконы. Показал узкую комнатушку, точно застенок, в которой Николай исповедовался у своего духовника. После мы в этой клетушке с хранителем собора не раз распивали церковное вино» (САЕ, с. 57–59).

Ср. также с фразой: «Поговорить есть кой о чем, только уже без спирта <и т. д.>» из предыдущего письма, также посланного из Царского Села.

Совокупность этих фактов действительно делает более предпочтительной датировку комментируемого письма 1916-м годом.

68. Л. Н. Андрееву. 20 октября 1916 г. (с. 86). — Есенин 5 (1962), с. 122.

Печатается по автографу (ИРЛИ, ф. Л. Н. Андреева), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Царское Село. 20.10.16».

Датируется по этому штемпелю.

…навещая А. М. Ремизова, мы с Клюевым…— Этот визит состоялся 14 окт. 1916 г.; установлено по дате дарственной надписи Есенина Л. Андрееву (Юсов-96, с. 18), помеченной этим числом. Поэты пришли к Ремизову уже на его новую квартиру по адресу: Васильевский остров, 14 линия, д. 31, кв. 48. Ремизовы «водворились» (собственное слово писателя) на это место жительства 30 сент. 1916 г. (ИРЛИ, ф. А. М. Ремизова; цит. по публикации И. Ф. Даниловой и А. А. Данилевского — РЛ, 1992, № 4, с. 119).

…хотели ~ повидатьВас ~ я оставил Вам несколько стихотворений и книгу. — Есенин и Клюев побывали у Л. Андреева в тот же день, что и у А. Ремизова, т. е. 14 окт. 1916 г. Книгой, на которой Есенин написал тогда инскрипт адресату, была «Радуница» (см. Юсов-96, с. 18). О каких стихотворениях идет речь, неизвестно.

…сообщите мне, подошло что или нет…— Ответное письмо Л. Андреева неизвестно. В газ. «Русская воля», где в то время писатель заведовал отделами беллетристики, критики и театра, стихи Есенина не публиковались. Однако почти через год после визита Есенина к Андрееву, когда последний стал уже главным редактором газеты, в ней была напечатана статья Г. Иванова «Черноземные голоса», являвшаяся развернутой рецензией на «Мирские думы» Клюева, «Радуницу» Есенина, «Песни» и «Потаенный сад» С. Клычкова (газ. «Русская воля», Пг., 1917, 23 сент., № 226).

69. Т. Ф. Есениной. 20 октября 1916 г. (с. 87). — ЛР, 1965, 17 сент., № 38, в статье Е. А. Есениной «В Константинове», с датой: «Октябрь 1916 г.»

Печатается по автографу (частное собрание, г. Москва), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Царское Село. 20.10.16».

Датируется по этому штемпелю. Первая адекватная датировка — Есенин 6 (1980), с. 76.

…свяжи ~ чулки ~ в городе не достать таких. — По словам Е. А. Есениной, «на следующий день» после получения открытки «мать пошла в Кузьминское послать посылку» (Восп., 1, 43). «Открытка эта была последней из Царского Села» (там же). Однако сохранилась и другая открытка Есенина, отправленная матери из Царского Села 2 нояб. 1916 г. (частное собрание, г. Москва). Ее текст остается пока недоступным.

Пришли мне закрытое письмо…— Письма Т. Ф. Есениной сыну неизвестны.

…как учится Катька. — Е. А. Есенина в это время училась в Константиновской сельской четырехклассной школе (Восп., 1, 46).

Отец мне недавно прислал письмо…— Ныне это письмо неизвестно.

…лежит с отцом Гриши Панфилова. — Речь идет об А. Ф. Панфилове. Е. А. Есенина поясняет: «…до нашего отца дошла очередь идти в солдаты. Он приехал из Москвы домой на призыв. Простившись с нами, отец уехал в Рязань на медицинскую комиссию. В Рязани отец наш случайно оказался вместе с отцом Гриши Панфилова, который тоже был призван в армию. Отец Гриши, услышав знакомую фамилию, спросил его, не родня ли он Сережи Есенина» (Восп., 1, 43).

Для меня это перст какой-то указующий заколдованного круга. ~ все простужаюсь часто и кашляю. — Вероятно, отцовское сообщение о встрече с А. Ф. Панфиловым вновь вернуло Есенина к мыслям о друге и его ранней смерти (см. пп. 32–35 и коммент. к ним), тем более что и сам поэт был тогда не вполне здоров.

70. А. А. Сардановской. 20 октября 1916 г. (с. 87). — Журн. «Слово», М., 1998, № 6, нояб. — дек., с. 55 (текст и факсимиле), в статье Ю. Прокушева «Первая любовь Сергея Есенина».

Печатается по автографу (частное собрание, г. Москва), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Царское Село. 20.10.16».

Датируется по этому штемпелю. Кроме него, имеется второй такой же почтовый штемпель отправления, а также штемпель получения: «Дединово Ряз. 23.10.16».

Это последнее известное на сегодня письмо, написанное и отправленное Есениным А. Сардановской. Об их отношениях и переписке см. коммент. к п. 61.

71. К. К. Владимирову. Осень (?) 1916 г. (с. 87). — Есенин 5 (1962), с. 120, с ориентировочной датой: «1915 г.»; в Хронике, 1 (с. 75) отнесено к октябрю (?) 1915 г.

Печатается по автографу (РНБ, ф. К. К. Владимирова).

Датируется предположительно. Год устанавливается в соответствии с дарственной надписью Есенина адресату на своей фотографии («За встречи наши приятные») от 29 июля 1916 г. (см. Юсов-96, с. 43). Время года определяется ориентировочно с учетом особенности тогдашнего начертания Есениным заглавной буквы своего имени в подписях под автографами разного рода (текстами стихов, инскриптами, письмами).

Эта особенность состоит в следующем: написав свое имя, Есенин затем продлевал верхнее полуовальное закругление буквы «С», снабжая его горизонтальной чертой.

Наиболее раннее появление такого начертания буквы «С» в датированных подписях поэта, известных на сегодняшний день, относится к 28 июня 1916 г.: этим числом помечен исполненный в Москве автограф стихотворения «Корова», вписанного поэтом (с соответствующей подписью) в альбом И. В. Репина (частное собрание, г. Москва). Имеются такие же буквы «С» и в рукописях первой декады июля (см., напр., факсимиле есенинской записи в альбом М. П. Мурашева от 3 июля 1916 г. — ЕЖЛТ, с. 69 — или факсимиле альбомной записи Есенина, адресованной М. М. Марьяновой, от 9 июля 1916 г. — сб. «Памяти Есенина», М., 1926, с. 237). Однако в подписи «Сергей Есенин» под инскриптом самому Владимирову от 29 июля 1916 г., процитированным выше, упомянутой черты в букве «С» нет (см. факсимиле — ЛН, т. 92, кн. 3, М., 1982, с. 467).

Устойчивое ее появление в есенинских рукописях относится к осени 1916 г. — во всех без исключения подписях поэта, сделанных в то время и известных исследователям, присутствует указанная горизонтальная черта у верхней части буквы «С». Что касается комментируемого письма, то эта черта есть и в подписи под его текстом, и в инициале на конверте, в который оно было вложено.

Из приведенных соображений можно заключить, что настоящее письмо, по-видимому, написано осенью 1916 г. И все же его датировка другими месяцами второй половины 1916 г. также возможна, хотя и менее вероятна.

Глубоко признателен Вам за охарактеризование моего творчества. — Адресат письма был не только литератором и коллекционером автографов деятелей культуры, но и известным графологом. Еще в 1963 г. А. П. Ломан предположил, что эти строки связаны со сделанной Владимировым характеристикой личности Есенина по его почерку (см.: Есенин 6 (1980), с. 269). Этот документ ныне неизвестен; однако сохранилась аналогичная характеристика Клюева, писанная рукой К. Владимирова, что позволяет надеяться на существование такого же текста и для Есенина. В 1926 г. В. И. Вольпин от имени Комитета по увековечению памяти С. А. Есенина писал Владимирову: «Ссылаясь на личные переговоры с Вами <…> было бы очень желательно получение от Вас и характеристики С. Есенина, сделанной с графологической точки зрения» (Письма, 419, 420). Выполнил ли это пожелание адресат, — также неизвестно.

…я ~ находился в периоде ~ духовного преломления, и вы ясно описали этот перелом…— Из этих слов явствует, что для проведения графологического анализа Есенин мог передать Владимирову по крайней мере две своих рукописи разных лет. Действительно, в архиве графолога, кроме комментируемого письма, сохранилось как раз два автографа поэта. Одним из них является черновик поэмы «Марфа Посадница», другим — текст, по-видимому, написанный специально для этого анализа («Победа духа над космосом создает тот невидимый мир, в который мы уйдем. Сергей Есенин» — Хроника, 1, 74). Теософский оттенок этого текста, скорее всего, не случаен — Есенин, без сомнения, знал, что К. Владимиров состоит в Российском теософском обществе.

72. Л. Л. Мацкевич. Ноябрь (?) 1916 г. (с. 88). — Есенин 6 (1980), с. 398–399.

Печатается по автографу (ИМЛИ).

Датируется предположительно на основании письма, отправленного Музеем Есенина Л. Л. Мацкевич 20 февр. 1929 г.: «Музей Есенина настоящим удостоверяет, что им получены от Вас следующие рукописи С. А. Есенина: <…> письмо 1916 г., адресованное на Ваше имя. <…> Музей приносит Вам свою большую благодарность за чрезвычайно ценные Ваши пожертвования. Хранитель Музея» (Письма, 461, 462). Кроме того, некоторые особенности почерка комментируемого письма близки характеристикам почерка рукописей поэта второй половины 1916 г. Если Есенин писал свое письмо именно в этот промежуток времени, то месяцем, когда это было сделано, мог быть только ноябрь, поскольку в Москву во второй половине 1916 г. Есенин выезжал из Царского Села лишь однажды: 3 нояб., а назад вернулся до 20 нояб. (Хроника, 1, 102–103).

Давно уже было, когда мы виделись. — Сведения об общении Есенина с Мацкевич не выявлены. Судя по письмам к ней друга детских и юношеских лет Есенина — Н. Сардановского (см.: Письма, 375–376; 397–398), они были знакомы с Есениным еще по Константинову. Возможно, кое-что в отношениях поэта с адресатом могла бы прояснить девичья фамилия Мацкевич, которая до сих пор неизвестна исследователям. Бывшие в ее распоряжении рукописи стихотворений Есенина «Я положил к твоей постели…», «Сонет», «Чары» и «Исповедь самоубийцы» были, как и данное письмо, переданы ею в Музей Есенина в 1929 г. Все они не датированы; предполагается, что их тексты были записаны автором в 1913–1915 гг. (наст. изд., т. 4, с. 351–352). Другие письма Есенина к Мацкевич неизвестны.

Сообщите, где можем встретиться. <…> Если Вам некогда, то тоже сообщите. — Письма Мацкевич к Есенину неизвестны.

73. И. И. Ясинскому. 20 ноября 1916 г. (с. 88). — Есенин 5 (1962), с. 122–123.

Печатается по автографу (РНБ, ф. И. И. Ясинского), исполненному на секретке с почтовым штемпелем: «Царское Село. 20.11.16».

Датируется по этому штемпелю.

Очень хотелось бы поговорить с Вами…— Общение Есенина с адресатом началось, по-видимому, в первой декаде окт. 1915 г. (см. п. 52 и коммент. к нему). Вскоре поэт был принят И. Ясинским и на дому. Как вспоминала его дочь З. И. Ясинская, «Сергей Городецкий рекомендовал Есенина отцу как молодого, нигде не печатавшегося поэта с крестьянской тематикой и образами. <…> у нас, на Черной речке, Есенину было интересно. Когда собирались гости, говорили много, чаще всего об искусстве, внимательно следили за ростом молодых писательских сил, спорили о направлениях. Истинное наслаждение доставляли рассказы стариков, в том числе и моего отца, о старине, о встречах с Тургеневым и Гончаровым, с Салтыковым-Щедриным и Всеволодом Гаршиным, с Сергеем Атавой (Терпигоревым). Врезались в память рассказы о Софье Перовской и о Кибальчиче, участниках убийства Александра II в 1881 году. Тут даже мелочи были дороги. Конечно, говорили и о войне, о правительственных перемещениях, воровстве в армии и о кризисе самодержавия» (Восп., 1, 252, 254).

Став председателем правления вновь образованного литературно-художественного общества «Страда», И. И. Ясинский принял участие в пропаганде творчества Есенина и Клюева и не раз (как в печати, так и в своих публичных выступлениях) высказывался об их поэзии. Открывая вечер «Страды», «посвященный произведениям народных поэтов Н. А. Клюева и С. А. Есенина» (из текста пригласительного билета на вечер, состоявшийся 10 дек. 1915 г., — Хроника, 1, 80), Ясинский говорил:

«Стала шевелиться и сверкать блестками золота и жемчугом пестрядинная ткань сутёмок русской души, стало оживать то, что чудилось мертвым и оцепенелым, уже неспособным к самобытной жизни. А тут еще эти сутёмки, вслед за частушкой <…>, выбросили из своих недр, из океана народного духа, увы! далеко не ведомого нам, на наш литературный берег таких двух поэтов, как Николай Клюев и Сергей Есенин.

<…> Мужественнее и грознее муза Клюева, женственнее и нежнее муза Есенина. Они точно представляют собой мужское и женское начало народной души в ее поэтических проявлениях. <…>

Достаточно послушать наших поэтов и вникнуть в мелодии жажды света, воли, любви и красоты юного Есенина и в угрюмые, как северные леса, и широкие и звучно льющиеся, как могучие северные реки, стихи Клюева, чтобы на вас пахну́ло дыханием какой-то небывалой еще у поэтов, приходящих из народных сутёмок (пользуюсь выражением Клюева), мощи и грозовой яркости настроений. <…> И это не языческие образы, не те, которые погребены в летописях, в былинных сказах, не древний пепел истлевших форм русского слова, а что-то новое, никем еще не уловленное <…>.

Поэтическая душа Клюева подобна вулкану, который вот-вот изойдет лавой, но только таинственно бушует и рокочет под крышкой своего кратера; а душа Есенина — цветник благоухающих русских цветов» (ИРЛИ, ф. И. И. Ясинского).

Ясинский попытался выразить свое ощущение от творческой личности Есенина и в написанном им живописном портрете поэта (в 1928 г. этот портрет был получен в Петергофе С. А. Толстой-Есениной для Музея Есенина от друга Клюева — Николая Ильича Архипова; ее расписка в получении — ИРЛИ, р. I, оп. 12; черно-белый негатив, снятый с оригинала, ныне хранится в ИМЛИ).

В февр. — марте 1916 г. Есенин и Ясинский обменялись теплыми дарственными надписями. «Самому доброму, самому искреннейшему писателю и человеку…», — так начал Есенин свой инскрипт на Р16 (см. Юсов-96, с. 250). Ясинский же подарил поэту книжку своих рассказов «Плоское» (СПб., б. г.), надписав ее: «Юному товарищу по мечтам и по перу прекрасному поэту Сереже Есенину Иер. Ясинский. 4 марта 1916» (цит. по кн. «Есенин и русская поэзия», Л., 1967, с. 185, публ. В. А. Вдовина; с уточнениями по оригиналу — РГБ).

Сейчас готовлю книгу ~ для печатания…— Примерно через месяц Есенин напишет издателю М. В. Аверьянову: «Впредь буду обязан Вам „Голубенью“…» (см. п. 75). Очевидно, к тому времени поэт уже составил книгу, упомянутую в комментируемом письме, и дал ей название — «Голубень».

…хотелось бы провести ее по журналам. — Вторая книга поэта — Г18 — вышла спустя почти полтора года. Из тридцати четырех произведений Г18 в течение 1916 г. «по журналам» прошло лишь пять: «Заглушила засуха засевки..» («Летопись», Пг., 1916, № 2, с. 4, под загл. «Молебен»); «Запели тесаные дроги…» (в первой редакции «Сереют избы, небо бело…» — Еж. ж., 1916, № 7/8, стб. 8); «За темной прядью перелесиц…» и «Корова» («Северные записки», 1916, Пг., <№ 9>, сент., с. 52–53) и «В том краю, где желтая крапива…» (Еж. ж., 1916, № 9/10, стб. 8). Бо́льшая часть текстов, вошедших в Г18, появилась в печати уже в 1917 г., в основном в Ск-1 и Ск-2.

…не откажите сообщить о судьбе ~ стихов, которые я Вам дал…— Два из этих стихотворений — «О товарищах веселых…» и «О красном вечере задумалась дорога…» — упоминаются в письме Есенина А. Волынскому (п. 74). Там же названо общее число текстов, отданных Есениным Ясинскому — пять. В архиве Ясинского сохранились автографы пяти стихотворений Есенина, написанные в одно и то же время (судя по формату бумаги и почерку). Две из этих пяти рукописей — это как раз стихи, упомянутые в письме к Волынскому. Три остальных — автографы стихотворений «Не бродить, не мять в кустах багряных…», «Твой глас незримый, как дым в избе…» и «Даль подернулась туманом…». Таким образом, Ясинский не дал ходу стихам Есенина, которые тот просил опубликовать. Причины такого решения редактора Бирж. вед. неизвестны.

…когда был с Верхоустинским. — Это единственное упоминание Есениным фамилии поэта, с которым, скорее всего, он познакомился через С. Городецкого (в рекламном объявлении издательства «Краса» — см. о нем в коммент. к п. 44 — наряду с есенинской «Радуницей» был обозначен и сборник стихов Б. Верхоустинского «Яворчатые гусли», так и не вышедший в свет). Судя по п. 74 (см. коммент. к нему), Есенин и Верхоустинский побывали у Ясинского в середине окт. 1916 г. Точная дата этого посещения не определена; неизвестно также и об общении поэтов после 1916 г.

…по болезни отца…— По свидетельству А. А. Есениной, их отец с молодых лет страдал астмой (Восп., 1, 88). Эта хроническая болезнь то и дело давала о себе знать. «…здоровье, чувствую, сильно пошатнулось, очень растрепались нервы, сильно болит голова», — писал он в одном из сохранившихся писем сыну (Письма, 213).

74. А. Л. Волынскому. 30 ноября 1916 г. (с. 89). — Есенин 5 (1962), с. 123.

Печатается по автографу (РНБ, ф. К. К. Владимирова), исполненному на секретке с почтовым штемпелем: «Царское Село. 30.11.18».

Датируется по этому штемпелю.

…извиняюсь за фамильное обращение к Вам…— См. адрес письма, где стоит: «Е. В. <т. е. „Его Высокоблагородию“> Волынскому». Есенин обращается к нему как к редактору отдела литературы Бирж. вед. (адресат занимал эту должность с 1916 г.). Судя по характеру обращения, личное знакомство Есенина с Волынским состоялось несколько позже, а именно зимой 1916–1917 гг. (см. также п. 76 и коммент. к нему).

Месяца полтора тому назад…— т. е. в середине окт. 1916 г.

…я передал Иерониму Иеронимовичу для передачи Вам ~ пять стихотворений. — Они сохранились в архиве И. И. Ясинского; подробнее см. коммент. к п. 73.

…задержать «О товарищах веселых» и «О красном вечере задумалась дорога». — Эта просьба вызвана тем, что указанные стихотворения были, очевидно, отданы Иванову-Разумнику, редактору сборников «Скифы», где они и появились уже в 1917 г. (Ск-1, с. 119, 117).

75. М. В. Аверьянову. 8, или 18, или 28 декабря 1916 г. (с. 90). — Есенин 5 (1962), с. 124 (с ориентировочной датой: «1916 г.»). В Есенин 6 (1980), с. 77, датировано ошибочно: «Ноябрь, около 20, 1916 г.».

Печатается по автографу (ИРЛИ, ф. М. В. Аверьянова).

Датируется по частично сохранившемуся почтовому штемпелю на конверте («?8.12.1?»); год отправки письма устанавливается (по содержанию) однозначно.

…кругом всё подтягивают. ~ требуют, чтоб был как зеркало…— Действительно, в приказах по Полевому Царскосельскому военно-санитарному поезду № 143 за подписью полковника Д. Н. Ломана не раз обращалось внимание на то, что его подчиненные не всегда одеты по форме; прежде всего это касалось санитаров поезда, прикомандированных к лазарету № 17, среди которых был и Есенин. Из приказа № 283 от 10 окт. 1916 г.: «Состоящие при лазарете санитары должны строго соблюдать Высочайше утвержденные воинские уставы. Должны быть одеты строго по форме <…>. Вся состоящая при лазарете команда должна иметь воинский вид и всем своим поведением строго охранять достоинство Организации, к которой они <т. е. члены команды> имеют честь принадлежать» (РГИА, ф. 1328, оп. 4, ед. хр. 20, лл. 285 об. — 286).

Впредь буду обязан Вам «Голубенью»…— См. коммент. к п. 73. Эти слова, по-видимому, означают также, что у Есенина в тот момент была мысль предложить адресату для издания и эту новую книгу своих стихов. Она, однако, вышла в другом издательстве — «Революционный социализм», к которому был близок упомянутый чуть ниже Иванов-Разумник.

Вы-то ведь не слыхали моих стихов с апреля. — То есть со времени призыва Есенина на военную службу. Отсюда следует, что во время своих наездов в Петроград летом и осенью 1916 г. Есенин ни разу не виделся с Аверьяновым.

…был разговор когда-то при выпуске «Радуницы» ~ 50 р. добавочных. — 16 нояб. 1915 г. Есенин получил от издателя 125 руб., уступив ему права на издание P16, а несколько позже — еще 25 руб. «в счет гонорара» за нее (Письма, 56, 57; наст. изд., т. 7, кн. 2). Других сведений о выплате Аверьяновым Есенину денег — как за P16, так и за какие-либо другие издательские проекты, — не имеется.

76. И. И. Ясинскому. Декабрь 1916 г. — февраль 1917 г. (с. 91). — Есенин 5 (1962), с. 124–125 (с ориентировочной датой: «1916 г.»).

Печатается по автографу (РНБ, ф. И. И. Ясинского).

Датируется по содержанию в сопоставлении с п. 74: слова «оставил <…> у Волынского» могли быть написаны только после 30 нояб. 1916 г. — до этого момента Есенин и Волынский знакомы не были. Первая адекватная датировка — Письма, 68.

На днях я заносил в редакцию стихи…— Речь идет о редакции Бирж. вед. Какие стихи предлагал туда Есенин на этот раз, неизвестно. Последним его стихотворением, появившимся на страницах этой газеты, было стихотворение «Странник» («Без шапки, с лыковой котомкой…») — Бирж. вед., 1916, 15 (28) авг., № 15741.

Сердечный привет Клавдии Ивановне. — Речь идет о жене Ясинского. Ее падчерица Зоя Иеронимовна вспоминала: «Первые месяцы после приезда <в Петроград осенью 1915 г.> Есенин часто бывал у нас в будние дни, заходил запросто, обедал, делился своими впечатлениями и как-то особенно задушевно и наивно беседовал с моей мачехой Клавдией Ивановной, женщиной чуткой и умной…» (Восп., 1, 252).

77. М. П. Мурашеву. 1917 г. (с. 91). — Хроника, 1, 251, с ориентировочной датой: «Первая половина 1917 г.».

Печатается по автографу (архив М. П. Мурашева; хранится у наследников, г. Москва).

Датируется с учетом соображений В. Г. Белоусова («…обращение „Драгой Мишель“ встречается лишь в двух письмах Есенина к Мурашеву. Автографы этих двух писем близки друг к другу по написанию букв и слов в целом. Они подписаны именем „Сергей“, с почти идентичным написанием этого слова в обоих случаях. Все это указывает на близость их отправки. Первое из этих писем имеет штамп почты: „18.2.17“ <здесь это п. 79>. Второе письмо можно также отнести, следовательно, к первой половине 1917 года» — Хроника, 1, 251), но более расширительно.

…позвони по № 448-71. — Какое именно частное лицо (или, может быть, учреждение) абонировало этот номер петроградской телефонной сети в 1917 г., не установлено.

78. Иванову-Разумнику. 6 февраля 1917 г. (с. 92). — Есенин 5 (1962), с. 125.

Печатается по автографу (ИРЛИ, ф. Р. В. Иванова-Разумника).

6 февр. ~ помираю от зубной боли. ~ вчера не мог зайти…— Письмо ушло адресату 7 февр. (согласно почтовому штемпелю на конверте). А на следующий день Есенин уже смог выехать из Царского Села в Петроград и выступал там с чтением стихов. Об этом есть запись в дневнике художника К. А. Сомова: «8-го. Вечером <…> поехал к Сологуб<у>, <…> там масса народу. <…> Был Клюев, мужицкий поэт, в поддевке и косоворотке, со своим другом Ясениным (?) <…> Друг очень молод, солдат с личиком <1 словонрзб.> амура или зефира. Оба они читали добротные, но очень чуждые стихи» (Сектор рукописей Государственного Русского музея (СПб.), ф. К. А. Сомова; опубликовано с неточностями в кн.: «Константин Андреевич Сомов: Письма. Дневники. Суждения современников», М., 1979, с. 172).

…словно тёлку, забирает ломота быквико́в. — Так, по словам А. А. Есениной, в Константинове говорили о корове, объевшейся зеленей (озими) — «ее быквики ломают» (цит. по: Есенин 3 (1970), с. 232).

Если Вы будете свободны на прощеный день, то загляну к Вам…— Упомянутый праздник (воскресенье, предшествующее началу Великого поста) в 1917 г. приходился на 12 февр. Сведения о встрече Есенина и Иванова-Разумника в этот день не выявлены, однако в 1917 г. (и до, и особенно после Февральской революции) их общение было весьма интенсивным. Рассказывая в автобиографии 1923 г. о своей военной службе в Царском Селе, Есенин счел нужным упомянуть, что жил тогда «недалеко от Разумника Иванова», пояснив при этом, что в то время он «отказался написать стихи в честь царя. Отказывался, советуясь и ища поддержки в Иванове-Разумнике» (наст. изд., т. 7, кн. 1). 24 июня 1917 г. Есенин назовет Иванова-Разумника человеком, перед которым он «не лгал, не выдумывал себя и не подкладывал, как всем другим» (см. п. 82). В последние месяцы 1917 г. от Есенина (по словам В. Чернявского) «слышалось постоянно»: «Иду к Разумнику, покажу Разумнику, Разумнику понравилось» (Восп., 1, 221–222).

Если «Скифы» еще печатаются…— Имеется в виду сборник Ск-1, для которого, начиная с окт. 1916 г., Иванов-Разумник собирал и редактировал литературно-художественные материалы (подробнее об этой его работе см.: Есенин 1 (1977), с. 388–389). В конце нояб. 1916 г. Есенин передал в портфель Ск-1 два стихотворения, прежде предназначавшихся для Бирж. вед. (см. п. 74). Как раз в день получения комментируемого есенинского письма — 7 февр. 1917 г. — редактор Ск-1 сообщал Ф. Сологубу, шутливо назвав свое детище «набегом»: «<…> набег 1-ый выходит в конце февраля…» (ИРЛИ, ф. Ф. Сологуба). События Февральской революции 1917 г. задержали выход Ск-1 в свет — сборник был выпущен лишь в конце июля (Юсов-94, с. 67).

…то поправьте ~ под звон кандалов. — Эта правка, предложенная автором для стихотворения «Синее небо, цветная дуга…», была внесена редактором в текст, предназначавшийся для Ск-1, поскольку в книге произведение появилось в виде, нужном Есенину. Первоначальная редакция стихотворения, о котором идет речь, ныне неизвестна.

79. М. П. Мурашеву. 18 февраля 1917 г. (с. 92). — «Учительская газ.», М., 1965, 2 окт., № 118, в ст. В. Белоусова «Архив Мурашова», с неточностями.

Печатается по автографу (архив М. П. Мурашева; хранится у наследников, г. Москва), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Царское Село. 18.2.17».

Датируется по этому штемпелю.

В соответствии с подлинником публикуется впервые.

…пришли мне ту записку ~ Я поеду, получу…— Не исключено, что речь идет о письме Есенину из Еж. ж., пришедшем по адресу Мурашева, в котором редакция извещала, что Есенин может получить свой гонорар: 23 февр. поэт побывал в Еж. ж. и получил 25 р. 20 к. за стихотворение «Исус младенец», опубликованное в декабрьском номере журнала (сведения о расписке Есенина в гонорарной ведомости Еж. ж. впервые — журн. «Нева», Л., 1970, № 10, окт., с. 196, в статье В. В. Базанова «Из архивов „Ежемесячного журнала“».

Относительно стихов поговорим после. — Возможно, адресат просил Есенина дать свои стихи для альманаха или сборника; в то время проекты изданий подобного рода возникали у М. П. Мурашева нередко (см., напр., его письмо Владимирову от 31 авг. 1916 г. — РНБ, ф. К. К. Владимирова).

На днях ~ обрил свою голову…— Этот необычный для Есенина внешний вид запомнился одному из его друзей: «…помнится мне Сергей — в гимнастерке, гладко выстриженный — на вечере поэтов в Тенишевском зале, во времена Керенского» (Восп., 1, 216); по мнению А. А. Козловского, здесь имеется в виду, скорее всего, «Вечер свободной поэзии» 13 апр. 1917 г. (Восп., 1, 478).

80. А. В. Ширяевцу. 30 марта 1917 г. (с. 93). — Кр. новь, 1926, № 2, февр., с. 201; в статье Д. Благого «Материалы к характеристике Сергея Есенина: (из архива поэта Ширяевца)».

Печатается по автографу (ИМЛИ, ф. А. В. Ширяевца), исполненному на открытке с почтовым штемпелем: «Петроград. 30.3.17».

Датируется по этому штемпелю.

Кланяются тебе совместно ~ Есенин, Клюев, Клычков и Пимен Карпов. — В то время друзья-поэты, собираясь вместе, не раз вспоминали адресата. Так, еще в начале 1917 г. Н. Клюев писал Ширяевцу: «Мы в Петрограде читали и пели твои стихи братски — четыре поэта-крестьянина: Сереженька <Есенин>, Пимен Карпов, Алеша Ганин и я. Нам всем понемножку нравится в тебе воля и Волга — что-то лихое и прекрасное в тебе» (журн. «De visu», М., 1993, № 3, с. 31).

…дорогая Запевка. — Клюев именует Ширяевца по названию его книги («Запевка: Песни. Стихи», Ташкент, 1916). См. также коммент. к п. 85.

С красным звоном…— Ср. со словами из стихотворения Ширяевца «Пасха» (1913): «И запели колокольни / / Звоном красным». Новая редакция стихотворения — в журн. «Огонек» (Пг., 1917, № 12, под заголовком «Гул колокольный»).

81. А. В. Ширяевцу. Конец мая — начало июня 1917 г. (с. 94). — Газ. «Ульяновская правда», 1962, 15 дек., № 294 (в статье И. Тверского «Письма Сергея Есенина в Барыше»; отрывок, с неточностями); полный текст — газ. «Ульяновский комсомолец», 1963, 26 июня, № 76 (в статье С. Рогова «Тайна писем Есенина», с искажениями и вставками публикатора; дата — «июль 1918 г.» — ошибочна). Точное воспроизведение — газ. «Ульяновский комсомолец», 1963, 28 июня, № 77 (факсимиле); Есенин 6 (1980), с. 81 (с датой: «Июнь, до 16, 1917 г.»).

Печатается по автографу (ИРЛИ, коллекция материалов по русской литературе М. С. Лесмана).

Датируется с учетом единственного почтового штемпеля на открытке: «Ташкент. 14.6.17» (ксерокопия подлинника — РГАЛИ, ф. А. В. Ширяевца; в оригинале из пяти цифр штемпеля ныне утрачено три — вторая, четвертая и пятая). Кроме того, при датировке приняты во внимание воспоминания М. П. Мурашева: «На одном из собраний <1917 г.> я простудился и попал в клинику… Двадцатого мая, я выписался. Меня врачи гнали на юг, но условия жизни не позволяли. Я решил ехать на дачу под Петроградом, и Есенин было совсем собрался со мной, но потом вдруг решил ехать к себе в деревню» (цит. по: Хроника, 1, 250–251); указанная здесь мемуаристом дата подтверждается его дневниковой записью от 22 мая 1917 г. (сообщено Е. И. Струтинской).

Очень хотел приехать к тебе…— Возможно, мысли об этой поездке возникали у Есенина в т. ч. под впечатлением бесед с Клюевым, которому тоже очень хотелось побывать в Туркестане: «…я всё сам собираюсь приехать к тебе, — писал он Ширяевцу в январе 1917 г. — Я был на Кавказе и положительно ошалел от Востока. По-моему, это красота неизреченная» (журн. «De visu», М., 1993, № 3, с. 31).

…под твое бирюзовое небо…— Ср. со строкой «Бирюзою и лазурью небо ласково цветет» из стихотворения Ширяевца «Весеннее», а также с начальными строчками другого стихотворения: «Ем сочный виноград прозрачно-хризолитовый, / / А в небе бирюза, и мысли бирюзовы» (в его кн. «Край солнца и чимбета: Туркестанские мотивы», Ташкент, 1919, с. 12 и 13). Скорее всего, эти строки Есенин знал задолго до появления в печати: ведь Ширяевец посылал стихи своему заочному другу регулярно. «Когда я встречался в 1917 году с С. Есениным, — вспоминал В. Львов-Рогачевский, — он каждый раз с юношеским увлечением говорил о Ширяевце, с которым состоял в переписке. Он давал просматривать мне его рукописи, многие стихи своего друга тут же на память читал своим певучим голосом» (в кн.: Ширяевец А. Волжские песни: Стихотворения. [М.:] Круг, 1928, с. 9).

…уезжаю домой, а оттуда напишу тебе обстоятельно. — Вероятнее всего, этим обстоятельным письмом явилось есенинское письмо Ширяевцу от 24 июня 1917 г. (п. 82).

…предупреди, получишь ли ты эту открытку. — Судя по содержанию п. 82, Ширяевец ответил Есенину на эти слова; ныне этот ответ неизвестен.

82. А. В. Ширяевцу. 24 июня 1917 г. (с. 94). — РЛ, 1962, № 3, с. 175–178 (в статье В. Земскова и Н. Хомчук «Есенин и Ширяевец»; неполностью, с неточностями). Полный текст — Есенин 5 (1962), с. 126–128, с неточностями.

Печатается по автографу (Самарский областной историко-краеведческий музей им. П. В. Алабина).

В первом предложении после слов «все слова» было: «о них». В третьем абзаце после слов «… как их легко взбаламутить» зачеркнуто: «только стоит слегка повести против шерсти». Девятый абзац (после слов «…как лещей или шелеспёров») был начат фразой: «Деды-то наши их медведями тешили, а они нас потешают просто сами».

…все слова пропали…— Написав первоначально перед словом «пропали» слова «о них», Есенин, очевидно, имел в виду (как явствует из последующего текста) столичных литераторов.

…как теперешние рубли. — В годы первой мировой войны постепенно были изъяты из обращения золотые и серебряные монеты рублевого достоинства (их заменили бумажные).

…что прошло, то будет мило ~ сказал Пушкин. — У Пушкина в стихотворении «Если жизнь тебя обманет…» (1825): «Что пройдет, то будет мило» (Пушкин 1917, стб. 194).

Бог с ними, этими питерскими литераторами ~ Тут о «нравится» говорить не приходится…— Судя по всему, в неизвестном ныне письме Ширяевца Есенину был вопрос приблизительно такого содержания — нравится ли тому отношение петроградских литераторов к поэтам из народа? Сам Ширяевец мог получить представление об этом из писем к нему В. Ходасевича (от 19 дек. 1916 г.) и Н. Клюева (от 4 мая 1917 г.). Ходасевич, в частности, писал: «Мне не совсем по душе весь основной лад Ваших стихов, — как и стихов Клычкова, Есенина, Клюева: стихи „писателей из народа“. <…> И в Ваших стихах, и у других, упомянутых мной поэтов, — песня народная как-то подчищена, вылощена. Все в ней новенькое, с иголочки, все пестро и цветисто, как на картинках Билибина. Это — те „шелковые лапотки“, в которых ходил кто-то из былинных героев, — Чурило Пленкович, кажется. А народ не в шелковых ходит, это Вы знаете лучше меня» (журн. «De visu», М., 1993, № 3, с. 30; выделено автором). Мнение «другой стороны» было обозначено Клюевым, который написал в Ташкент: «Милый Шура. <…> Умоляю не завидовать нашему положению в Петрограде. Кроме презрения и высокомерной милости, мы ничего не видим от братьев образованных писателей и иже с ними» (публ. Г. Маквея в кн.: Клюев Н. Соч. [Мюнхен,] 1969, т. 1, с. 199). По-видимому, Ширяевец попросил высказаться об этом и Есенина, что и было сделано в комментируемом письме.

…нашей крестьянской купницы. — Купница (от «ку́пно» — вместе) здесь: сообщество, артель. Ср. с названием издательства «Московская Трудовая Артель Художников Слова» (1918–1920), созданного Есениным, С. Клычковым, П. Орешиным и др.

Мы ведь скифы, приявшие ~ Византию … — Появление понятия «скифы» в есенинском лексиконе не случайно. В февр. — мае 1917 г. поэт находился в постоянном общении с идеологом «скифства» Ивановым-Разумником (см. шестой абзац комментируемого письма). Критик был основным автором предисловия к Ск-1, написанного уже после Февральской революции. Есенин (разумеется, знакомый с идеями этого предисловия по устным беседам с Ивановым-Разумником) до отъезда на родину, скорее всего, успел прочесть и его текст: оно было поставлено в Ск-1 (вместе с есенинской «Марфой Посадницей») весной 1917 г., когда сборник был уже не только набран, но и отпечатан (о чем свидетельствует отдельная пагинация этих двух сочинений, выполненная римскими цифрами).

В пользу такого предположения говорит полемическая перекличка комментируемых слов Есенина со следующими фразами предисловия к Ск-1: «Скифами при дворе Византийца чувствовали себя мы <…>. Мы чувствовали себя одинокими…» (Ск-1, с. VIII). Говоря о «крестьянской купнице» как о «скифах, приявших <…> Византию», Есенин недвусмысленно обозначает здесь отличие направленности своего «скифства» от «скифства» Иванова-Разумника.

…глазами Андрея Рублева…— Эта ремарка по существу проясняет один из ведущих моментов есенинского «скифства»: здесь идет речь о прямом продолжении «крестьянской купницей» художественных традиций своих древнерусских предков. Именно в этом ключе рассматривал тогда есенинскую поэзию его собрат по «купнице» Клюев: «Ведь это то же самое, что в Гурьевских росписях церкви Златоуста, что на Коровниках в Ярославле. Ведь это те же фрески, и в них открывается совершенно новый эстетический мир, необыкновенно поучительный для понимания русской души» (окт. 1916 г.; Письма, 312; проведена параллель с творчеством изографа XVII века Гурия Никитина).

…писания Козьмы Индикоплова ~ на трех китах стоит…— Впервые об этом средневековом авторе Есенин, по-видимому, услышал в кругу редакции журнала «Млечный Путь». В опубликованной там статье «Миниатюры раннего средневековья» (1915, № 6, с. 87; подпись — В. Ш.) о Козьме (Косме) говорилось: «К началу VI-го века относится весьма любопытный манускрипт Космы Индикоплова, александрийского купца и путешественника, <…> составившего описание-„топографию“ всех виденных им стран и известных ему понаслышке. <…> Косма Индикоплов отвергает птолемеевское учение о шаровидности земли и считает ее плоской и прямоугольной, обнесенной стенами, на которых покоится небесный свод». Годом позже вышло обширное исследование Е. К. Редина «Христианская топография Козьмы Индикоплова по греческим и русским спискам. Часть первая» (М., 1916), без сомнения, читанное поэтом (подробнее см. наст. изд., т. 5, с. 409). Имя космографа чуть позднее появится и в его «Инонии»: «Новый пришел Индикоплов» (наст. изд., т. 2, с. 63).

…а они все романцы ~ все западники. — Ср. с дневниковой записью А. Блока от 4 янв. 1918 г. о высказываниях Есенина в беседе с ним: «Вы — западник. Щит между людьми. Революция должна снять эти щиты» (Восп., 1, 175).

Им нужна Америка, а нам в Жигулях песня да костер Стеньки Разина. — Америка в данном случае — поэтический образ, символ каменного и железного города. Возможно, здесь скрыт намек на стихотворение А. Блока «Новая Америка» (1913; в первой публикации под загл. «Россия») с его заключительными строфами: Черный уголь — подземный мессия, Черный уголь — здесь царь и жених, Но не страшен, невеста, Россия, Голос каменных песен твоих! Уголь стонет, и соль забелелась, И железная стонет руда… То под степью пустой загорелась Мне Америки новой звезда! (Блок А. Стихотворения. Кн. третья (1905–1914). Изд. 2-е, перераб. и доп. М.: Мусагет, MCMXVI, с. 135–137). Ср. также: у Есенина: «…в Жигулях песня» — и у Блока: «Голос каменных песен…».

В письме не случайно противопоставлены Америке «в Жигулях песня да костер Стеньки Разина». Там, на Волге, в Жигулевских горах собирал свою «молодецкую вольницу», чтоб «тягаться с кривдою», разудалый атаман. Эти овеянные народными преданиями места были родными для Ширяевца (по названию волжского села — его псевдоним). Они воспеты поэтом во многих стихотворениях. Одно из них — «Ширяево» — явно отозвалось в письме Есенина. Ср.: В междугорьи залегло — В Жигулях наше село… Рядом — Волга, плещет, льнет, Про бывалое поет… · · · Всё б на тот простор глядел, Вместе с Волгой песни пел! (Еж. ж., 1916, № 5, май, стб. 6).

В свою очередь, есенинские слова «костер Стеньки Разина», судя по всему, стали для Ширяевца побудительным мотивом к переработке его стихотворения «Утес Разина» (1915). В ранней редакции оно начиналось так: Стоит давно осиротелый И грезит былью прошлых дней И слышит голос Стеньки смелый, И свист, и взмахи кистеней. (Журн. «Огонек», Пг., 1917, № 31, с.1).

Следующая редакция открывалась уже строфой: Былою ярью очарован, Грустит, теряя облик свой, И бредит Стенькиным костром он, И гулом песни грозовой… (Автограф с пометой: «Ноябрь 917. (Переработано)» — РГАЛИ, ф. А. В. Ширяевца).

…какой-нибудь эго-мережковский ~ приподнялся бы вежливо встречу жене…— Имя Д. С. Мережковского и намек на его жену З. Н. Гиппиус даны здесь в собирательном смысле. Прямое обращение Есенина к этим именам см. в пп. 44, 49, 64 (наст. том), а также в т. 5 наст. изд. (с. 229–230, 514–523).

…Белинский, говоря о Кольцове, писал «мы», «самоучка», «низший слой» и др… — Речь идет о статье В. Г. Белинского «О жизни и сочинениях Кольцова» (1846), где есть такие суждения: «…как ни коротко мы знали Кольцова лично, но не заметили в нем никаких признаков элементарного образования. <…> При всех его удивительных способностях, при всем его глубоком уме, — подобно всем самоучкам, образовавшимся урывками, почти тайком от родительской власти, Кольцов всегда чувствовал, что его интеллектуальному существованию недостает твердой почвы и чт