«Секреты прессы при Горбачеве и Ельцине»

ГЕОРГИЙ ВАЧНАДЗЕ СЕКРЕТЫ ПРЕССЫ ПРИ ГОРБАЧЕВЕ И ЕЛЬЦИНЕ

Книга является расширенным вариантом доклада, выполненного по заказу ЮНЕСКО, и не отражает официальной точки зрения этой международной организации.

ЭКС-СССР: КАКАЯ ПОЛИТИКА, ТАКАЯ И ПРЕССА (необходимое пояснение автора к русскому изданию)

Газета стала читателю не по карману. В начале 1992 года вступил в силу Закон о печати Российской Федерации: правительство тут же вздуло тарифы на доставку периодики, увеличив тем самым в 100–150 раз (!) продажную цену газет по сравнению с 1998 годом.

А зарплата ведь поднялась у людей за эти три года ну никак не больше чем в 24 раза. На месячную зарплату или пенсию москвич может купить не более сотни экземпляров такой недорогой массовой газеты, как «Известия», или три килограмма мяса на рынке. Тиражи газет стали сокращаться на глазах.

Мы проиграли Западу в «холодной войне», отдали на заклание КПСС, марксистско-ленинскую идеологию и даже всю империю. Наш правящий класс — номенклатура партийного аппарата, политической полиции и военно-промышленного комплекса — сбросил ненужный балласт идей коммунизма, но власть свою никому отдавать не собирается.

Свободная, независимая пресса раздражает власть имущих в России сегодня точно так же, как и вчера. Только отныне всеми делами заправляет в России, да и во всем экс СССР царь-голод. С помощью умело организованной гиперинфляции государство в одночасье лишило своих граждан всех их денежных сбережений и поставило их в условия полуголодного существования. Такой ценой номенклатура сумела сохранить в своих руках почти всю былую власть. Только разорив население дотла, бывшая номенклатура решилась объявить о начале приватизации, земельной реформы, сокращении военных расходов и пр.

Трагедия россиян в том, что и при решительном Ельцине реформы реализуются точно так же, как при сверхосторожном Горбачеве, — т. е. никак. Коммунистическая, кагэбешная, военная и торгово-промышленная мафия медленно, вот уже пять лет, пересаживается в кресла частного капитала. Но даже и такая щадящая перестройка не нравится былой номенклатуре, всеми фибрами души преданной социалистическим идеалам. В государственном секторе бездарное командование менее рискованно, чем в случае с частнособственническим предприятием.

Командовать нищим народом во сто крат легче, чем сытым. Если бы это было не так, то наши правительство и парламент, перед тем как отпускать цены на свободу, проделали бы элементарные и очень важные вещи: сократили военные расходы, начали торговать недвижимостью и землей, открыли широкую дорогу иностранному капиталу. Сейчас Борис Ельцин потихоньку начинает делать именно эти перечисленные реформы, но, во-первых, слишком медленно, во-вторых, население уже разорено. И Ельцин, и его демократы — люди подневольные, они ведь могут делать только то, что могут одобрить депутаты парламента России, большинство из которых были избраны как раз при поддержке прежней номенклатуры. А у нас ведь и нынешняя власть тоже из бывших партийных и прочих инстанций.

При таких темпах реформ в России мы лишь через многие годы достигнем того, что страны Восточной Европы имели десятилетия назад. Ведь и прежде мелкий частный капитал делал погоду на селе и в городах Польши, Венгрии, Югославии, Чехо-Словакии. А пока наша бывшая советская номенклатура делает все, что может. Хотя и при Горбачеве она перестала улучшать наш социализм и резко переключилась на карательные экономические меры против национально-освободительных движений.

Грузинский феномен. Если вы помните, первыми в СССР «закипели» в 1998 году грузины, и коммунисты вынуждены были отстраниться от власти. И кому же они ее отдали? Тому, кому сделали паблисити с помощью послушной, тогда еще подневольной коммунистической прессы; тому, кого сумели вознести на вершину общественной популярности при помощи несложных закулисных маневров; тому, кто недолго сумеет удержаться на гребне власти. Люди из КПСС и КГБ все правильно рассчитали. Политически бездарный Гамсахурдиа при поддержке своей взбалмошной супруги легко клюнул на все кагэбешные приманки, развязал войну с осетинами и с грузинской интеллигенцией, преуспел в деле полного экономического разорения Грузии.

Столь же непомерно дорогую плату за суверенную политику приходится платить бывшей советской Армении. Ее президент Левон Тер-Петросян не раз говорил, что его соотечественники по ошибке ввязались в конфликт с Азербайджаном, заявив о своих правах на территорию Карабаха. Все ведь началось с армянских писателей, которых именно КГБ сумел исподволь сорганизовать на подстрекательские выступления за возврат Карабаха в состав Армении. В результате межнациональных вооруженных стычек уже сломала себе шею экономика двух закавказских республик — Армении и Азербайджана. КГБ умело настраивало друг против друга грузин и абхазцев, осетин и грузин, армян и азербайджанцев в наказание за одну только мысль о национальном суверенитете и жизни без коммунистической «руки Москвы».

КГБ и КПСС уже формально не существуют, а по всему Закавказью полыхают пожары междоусобиц, гибнут тысячи людей, счет беженцев пошел на миллионы. Экономика еще 10 лет назад относительно процветающего, по советским меркам, региона теперь разорена. Тбилиси, Степанакерт и Цхинвали, точно так же, как и десятки других грузинских, армянских и азербайджанских городов, стали мишенями артиллерийских обстрелов. Конечно же, участники нынешних этнических и политических распрей в Закавказье сами виноваты, что стали жертвами собственной политической отсталости и предрассудков.

Ведь сумели же, скажем, прибалты не поддаться на искушение ввязаться в драку с проживающими на их территории русскими, поляками, белорусами и т. д.

Нурсултану Назарбаеву, нынешнему президенту Казахстана, достаточно сделать пару неосторожных заявлений и вся территория республики, в которой сами казахи и являются меньшинством по сравнению с миллионами проживающих там русских, станет ареной этнических конфликтов.

Культивируемые десятилетиями политическая отсталость и нищета являются абсолютным оружием России в XX веке. Собственно, так было и при царях, и при коммунистах.

А что, скажете, Россия сейчас управляется не теми же самыми людьми, что и десять лет назад? Реальная власть в России и в 1992 году принадлежит тем же людям, что три года назад, только, может быть, должности их сегодня иначе называются. Вместо секретаря райкома председатель исполкома или префект, вместо министра президент концерна и т. д.

Конечно же, со страниц газет, с экранов телевизоров и с парламентских трибун громогласно вещают вчера еще никому не известные страстные трибуны-демократы. Бывшие чекисты или военные деятели, бывшие научные работники или диссиденты, отбывшие свои сроки в ГУЛАГе, — все они делают вид, что управляют государством. Их воинствующий дилетантизм оказывается на руку тем, кто обладает реальной властью в нашей стране. Возьмите руководство любой газеты, исполкома, банка, колхоза, завода, военной части, вуза, отделения милиции или тайной полиции — везде у руля те, кто сделал свою карьеру при поддержке или молчаливом согласии чинов из КПСС и КГБ.

Почему Украина порвала с Россией? После путча августа 1991 года и формального ухода КПСС с политической арены, после нескольких витков гиперинфляции и повышений цен богатые люди в бывшем СССР стали еще богаче, а за чертой бедности оказалось подавляющее большинство населения. Только вот у наших богатых людей, которые были таковыми и при Брежневе, и при Горбачеве, психология осталась люмпенской — власть имущие в СССР всегда хотели видеть народ нищим. Таков был тайный смысл всей имперской политики Кремля. Даже Сталин или Хрущев, Брежнев или Горбачев могли улучшить жизненный уровень народа, но делали все возможное, чтобы не допустить роста благосостояния масс. При Сталине полуголодный ребенок, подобравший горсть пшеничных зерен на уже убранном колхозном поле, шел под суд вместе с родителями. И при Сталине и при Брежневе вся государственная собственность — от письменного стола и настольной лампы в учреждении до станка и легковой автомашины на предприятии, отжив свой срок, списывалась и шла на уничтожение. Передача или перепродажа этой, подчас еще добротной, государственной собственности в частные руки было делом абсолютно невозможным.

Искушенный читатель скажет при этом — нашел, мол, чем удивить, когда при Ленине-Сталине от организованных Кремлем голода и насилия погибли многие десятки миллионов людей. А разве имперская политика Горбачева принесла меньше человеческих жертв? Не намного.

10 февраля 1992 года в интервью первой программе московского телевидения президент Украины Леонид Кравчук одной из главных побудительных причин выхода Украины из Советского Союза (после чего СССР незамедлительно развалился в декабре 1991 года) назвал бездеятельность Москвы по ликвидации страшных последствий Чернобыльской катастрофы. Миллионы людей на Украине, в Белоруссии и в России начиная с мая 1986 года живут на зараженных радиацией территориях и даже не имеют возможности потреблять чистые нерадиоактивные продукты. Более того, весь Советский Союз раскупал сельскохозяйственную продукцию, производимую в течение последних пяти лет в зараженных районах. Вплоть до 1989 года украинцы наравне со всеми советскими сверстниками гибли в Афганистане. В течение 10 лет заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК КП Украины Л. Кравчук чутко прислушивался к мнениям своих московских начальников во всемогущей КПСС. Теперь он слушает голоса своих избирателей и с горечью оправдывается, кается перед ними за грехи номенклатурной молодости.

Украинцы почти всегда, даже при коммунистических режимах, жили в два-три раза лучше, чем жители европейской части России. Нынешняя Украина согласна на союз с Россией, но ни в коем случае не на подчинение Москве. Точно так же думают и узбеки, которые никогда не забудут Горбачеву его попытку устроить 37-й год в Узбекистане в конце 80-х годов. Тогда, с целью сломать нарождающуюся волну национально-освободительного движения в республике, московские карательные органы бросили в тюрьмы тысячи узбекских партийных и хозяйственных руководителей по обвинению в коррупции и расхищении государственных средств.

Патологически некомпетентное кремлевское руководство требовало от назначенных им наместников в Узбекистане увеличения посевных площадей хлопка. Точно так же от Грузии требовали из года в год увеличивать сдачу государству чая. Что же делали Шараф Рашидов и его коллега в Тбилиси Эдуард Шеварднадзе? Первый разрешил своим подчиненным в массовом порядке заниматься приписками и прочими махинациями, ублажать взятками московских чиновников. Второй делал то же самое, но только чуть «честнее». Вместо нежных чайных листочков сборщики сдавали на чайные фабрики чуть ли не весь чайный куст целиком. Соответственно множились заработки на селе и доходы республики.

И разве забудут узбеки, как с благословения Москвы хлопковые поля перед сбором урожая поливали с воздуха очень ядовитыми отравляющими веществами, чтобы уничтожить ненужную листву? А потом миллионы местных школьников и студентов выходили на сбор хлопка, вдыхали эти дефолианты и безвозвратно губили свое здоровье. И разве забудут грузины, как при Шеварднадзе (Горбачев в те годы был секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству) эшелонами завозили сахар для добавления в вино и потом этой отравой поили людей? И разве забудут грузины, как при генеральном секретаре ЦК КПСС Горбачеве, во время идиотской антиалкогольной кампании, были вырублены по приказу из Москвы лучшие грузинские виноградники? И разве забудут здравомыслящие люди из теперь уже бывшего СССР, как Горбачев шесть лет твердил о «социалистическом выборе» и ни на шаг не продвинулся по пути экономических реформ?

Экономика СССР развивалась по законам сумасшедшего дома. Независимая Россия пока не сумела ни на йоту отойти от былой практики. Напротив, положение людей, которым теперь уже демократы прописали лечение голодом, продолжает стремительно ухудшаться. Сумасшедший дом разделили теперь на 15 более мелких. Новые управляющие, теперь уже менее зависящие от Кремля, имеют шансы на успех сообразно собственным талантам. Страны Прибалтики, Армения, Украина, Киргизия и Грузия (после краха Гамсахурдиа) передали землю в частную собственность и пошли на ускоренную приватизацию всей сферы услуг, мелкой и средней промышленности.

Если посмотреть на главные темы российской печати, то весной 1992 года эту прессу как будто обуял бес коммунистических идей.

Много говорилось о движениях, проповедующих симбиоз идеологий национализма и социализма (Гитлер тоже любил подобные термины). Московское телевидение сделало бешеное паблисити желающей отделиться Чечне, безусловно осуждая этот шаг чеченского генерала Дудаева. Все сводки новостей начинались проблемами притязаний Украины (причем вполне справедливых) на Крым и Черноморский флот. А как быть с провозглашенным в декабре 1991 года принципом нерушимости имеющихся границ членов СНГ и всех прочих республик былого СССР? Крым де-факто и де-юре входит в состав Украины с 1954 года, а Черноморский флот почти весь был построен на трех судостроительных верфях Украины, напоминал Кравчук и добавлял: неужели России мало Тихоокеанского, Северного и Балтийского флотов?

Москва столетиями командовала вассалами и подданными русской империи, а затем СССР и стран Варшавского договора. В начале XX века от ее цепких лап сумели было освободиться Финляндия и Польша; последней, причем, не очень, повезло и она вновь оказалась в нашем капкане. К концу столетия Москва растеряла в «холодной войне» и экономическом противоборстве с Западом все составные части своей империи. Даже в Российской Федерации многочисленные горцы Кавказа, а также татары, башкиры и якуты требуют отделения и полной независимости от Москвы. Никто, ни один народ не хочет мириться с ролью заложника имперских интересов Кремля, что трудно понять даже демократической прессе.

Имперское мышление демократической прессы. Сразу после краха августовского путча в самых демократически настроенных газетах Москвы можно было прочесть такие откровения: как же могли спецназовцы осмелиться стрелять в толпу таких же, как они, русских людей? И это про солдат, прошедших через ад и смерти, которые они сеяли в Афганистане, Тбилиси, Баку, Вильнюсе. Своих, значит, нельзя убивать, а инородцев можно.

Это я к тому, что «демократической и свободной» печати Москвы, чтобы действительно стать таковой, надо пройти еще долгий путь избавления от пережитков имперского сознания, стереотипов коммунистического мышления, извращенного понимания смысла таких библейских понятий, как добро, справедливость, милосердие, культура, частная собственность и т. д.

Руководство и большинство ключевых постов в демократических и тем более в традиционных средствах массовой информации Москвы занято людьми, для которых тесное сотрудничество с ЦК КПСС и с КГБ было неотъемлемой частью их прежней деятельности. Наши дипломаты, священники, корреспондентский корпус за границей, — как правило, начинали как кадровые офицеры КГБ и ГРУ (военной разведки). Остальные выпускались за границу при согласии на «добровольное» тесное сотрудничество. По большому счету, ни офицеры разведки, ни «сочувствующие» им реального ущерба загранице нанести не могли, потому что делали свое дело халтурно и пеклись больше о собственном кармане. Но дело в другом — весь этот люд и сегодня связан круговой порукой. И тем, кто не желает соблюдать постоянно меняющиеся сегодня правила игры, мафия может легко напомнить их былые грехи.

Пресса и телевидение Москвы с олимпийским спокойствием взирают на ливанизацию Закавказья. Российские средства массовой ин формации не могут избавиться от двойного стандарта при оценке событий в России и за ее пределами, будь это республики Балтии, Украины иди Закавказья. Как будто человеческая жизнь имеет разную цену в зависимости от национальности! Как будто не Советская Армия наводнила оружием Закавказье! Как будто не Москва натравливала тамошних бывших партийных начальников в Абхазии и Осетии на новые националистические структуры власти в Тбилиси! Цхинвали и Тбилиси — в руинах, народ Грузии в шоке.

У московской прессы не хватило ни мужества, ни профессионализма, чтобы в течение года продемонстрировать правдивую картину и действительные причины конфликтов в Осетии, равно как и суть политики Гамсахурдиа. Последнего телевидение из Москвы разоблачало так неумело, что явные ложь и неточности, очевидные для многих, делали эту информацию неправдоподобной.

Мафиозные прокоммунистические структуры, способствовавшие бескровной передаче власти в Грузии от КПСС-КГБ в руки президента Гамсахурдиа, надеялись, что у последнего хватит ума и ловкости исполнять роль политической марионетки. За год президентского правления не тронули ни одну из основополагающих социалистических структур в Грузии. Все смеялись, что Москва продолжала финансирование таких, к примеру, учреждений «независимой» республики, как КГБ, МВД и Академия наук. Диктаторские замашки Гамсахурдиа, заносчивость и явное неумение прислушиваться к советам умных людей привели его к политическому краху. Артиллерийский штурм его официальной резиденции начался спустя несколько дней после того, как президент Гамсахурдиа объявил о национализации (экспроприации) всего имущества и недвижимости Советской Армии в Грузии.

Пресса и сонм президентов во всех государствах СНГ безучастно взирали на полумесячную бомбардировку Тбилиси точно так же, как перед этим они два года смотрели на аналогичное варварство в Осетии и в Карабахе. Вспомните, как реагировала пресса и политические деятели Западной Европы на события в Югославии. Как все зашевелились, дня не проходило без какой-нибудь миротворческой инициативы стран НАТО или Общего рынка. Едва родившись на свет, Европа двенадцати посчитала себя ответственной за события, в которых не было никакой ее вины. А горбачевско-ельцинское правление равнодушно взирало на результаты бойни, которая везде, во всех ее проявлениях была смоделирована и спровоцирована КГБ как возмездие народам Закавказья за слишком рьяную тягу к независимости от России.

Я никогда не поверю, что у закулисных очень влиятельных сил не было способа сделать Гамсахурдиа еще более послушным, чем он был, — экономическая блокада, болезнь или автокатастрофа, политическое давление, шантаж и публикация нежелательных документов. Но организация гражданской войны оказалась кому-то предпочтительнее. После событий в Закавказье никто не убедит меня в том, что в России уже есть свободная пресса для массового читателя. Нашему радио и телевидению до свободы — еще долог путь. Господа из радиостанций «Свобода» и «Голос Америки», Би-Би-Си и «Немецкой волны» могут спать спокойно, так как безработица им пока не грозит. Эти станции вот уже 30–40 лет являются практически единственным источником объективной информации о событиях в СССР-СНГ для сотен миллионов его жителей.

Наоборот, стоило бы увеличить объемы вещания западных радиостанций на русском и прочих языках бывшего СССР. Парадокс в том, что газеты, радио и телевидение в эпоху КПСС были куда более профессиональны и последовательны, чем сегодня. Прежде система информирования была отлажена, сведущему человеку не стоило большого труда прочесть между строк многое, о чем позволялось лишь намекать, а не говорить вслух. Сегодня газеты стали гласом толпы, отражением какофонии мнений, политических течений и взаимоисключающих интересов. Раньше цензура стригла всех под одну гребенку, нивелировала массовую информацию, теперь же каждое издание в СНГ выражает интересы того, кто ему платит.

Пожалуй, ни одно периодическое издание в СНГ не встало на ноги, в том смысле чтобы добиться экономической самостоятельности. Еще три года назад официальная Пресса в СССР представляла собой один концерн во главе с идеологическим отделом ЦК КПСС. Частной прессы тогда практически не существовало, а отдельные смельчаки, издатели подпольной печати, систематически отлавливались КГБ и сажались за решетку. В августе 1990 года с принятием Закона СССР о печати была упразднена предварительная политическая цензура и разрешено частное владение газетой, журналом, радио или телестанцией. Любопытно, что в тот момент частной собственности еще практически не существовало и журналисты в СССР были первыми, кому предложили двинуться по капиталистическим рельсам.

Без свободы печати погибнет не только Россия. Умные головы из числа коммунистической номенклатуры еще в 1985 году сообразили, что поразительный положительный эффект либерализации советских газет поможет получить новые кредиты на Западе и продлить агонию режима. Окружение Горбачева, вынужденно согласившись на демонополизацию системы партийного управления печатью, сумело сохранить свое влияние на центральном телевидении. А некоторым не очень послушным газетам КПСС отменила дотации и стала продавать этим редакциям бумагу и типографские услуги по свободным, в 510 раз возросшим ценам.

Августовский путч 1991 года под руководством КПСС, КГБ и армии счастливо лишил средства массовой информации СССР былого всепроникающего контроля со стороны КПСС. Как по мановению волшебной палочки преобразилось центральное телевидение, оно перестало систематически и нагло врать. Запрет на деятельность КПСС привел к полному увяданию некогда цветущей сети партийных коммунистических газет — ведь не только для всего СССР в Москве, но и в каждой республике, в каждом областном центре выходила своя «Правда», центральный орган местной организации КПСС. Последняя владела практически всеми полиграфическими мощностями в стране по выпуску газет и журналов; имела лучшие книжные типографии. Все это перешло в государственную собственность с 23 августа 1991 года. Тогда же начали открываться архивы, был снят гриф секретности практически со всех видов государственной статистической отчетности.

В конце декабря 1991 года окончательно, теперь уже официально, развалился и перестал существовать Советский Союз, уступив место недолговечному, по всей видимости, новообразованию под названием СНГ. Независимая и суверенная Российская Федерация после бурных и скандальных дебатов в парламенте приняла свой собственный Закон о печати, который оказался ненамного лучше прежнего, всесоюзного закона. Всполошились «Независимая газета», «Куранты», «Московские новости», «Коммерсант», которые — о ужас! — претендуют не только на отражение взглядов новой российской политической иерархии из демократов, а на объективный анализ событий. Спикер парламента СССР Анатолий Лукьянов еще сидел за решеткой в ожидании суда, а его правопреемник на посту председателя Верховного Совета России также начал публично выражать недовольство неуправляемостью прессы и журналистов. Лукьянов звонил в редакцию газеты «Известия» со своими ценными указаниями, и Хасбулатов стал делать то же самое.

В 1992 году само существование периодической печати поставлено под вопрос. Не только гиперинфляция заставляет газеты вздувать цены, но и политика российского правительства. Последнее объявило в феврале 1992 года о том, что будет давать дотации на издание своих официальных органов печати, радио и телевидения. А все остальные средства массовой информации будут отныне платить за свое распространение агентству-монополисту «Союзпечать» по десятикратно возросшим тарифам. И это при том, что реклама у нас, в условиях тотального дефицита всех товаров, всегда была и есть в зачаточном состоянии и существенных доходов редакциям приносить не может.

Какое общество, такая и пресса, ничуть не хуже и не лучше. Цензуру отменили, а взамен ввели в действие механизм жесткого экономического давления. В ответ отечественные радиостанции привлекли к совместной работе две французские станции, газета «Известия» после трехлетних размышлений принялась издавать совместный выпуск газеты «Мы» с американским концерном Херста, а «Коммерсант», «Московские новости», «Независимая газета» стали еще активнее пробиваться к западному англоязычному читателю или даже просто рассылать за границу свои издания на русском языке («Столица», «Огонек»).

Журналистика в СССР была престижной, но не всеми уважаемой профессией — в одном ряду с партийным работником, сотрудником милиции или КГБ, валютной проституткой. Заниматься честной журналистикой в СССР было равносильно самоубийству. Но и в посткоммунистическую эпоху правдивый журналист рискует жизнью, если попытается коснуться некоторых тем или интерпретировать их не так, как этого хотелось бы еще всесильной у нас номенклатуре. Не угодных раньше, даже при Горбачеве, сажали в тюрьму, посылали валить лес в отдаленные северные районы. Теперь опасных свидетелей и в психушки не забирают, их просто запугивают или убивают руками наемников. Честных корреспондентов ненавидел бывший президент Гамсахурдиа, запугивал бывший глава КГБ СССР Крючков, но их преследуют и нынешние руководители российской политической полиции, нынешние демократы у власти во всех уголках бывшего Советского Союза.

Миллионам обывателей России и Узбекистана, Грузии и Азербайджана как воздух необходима непредвзятая информация о том, что происходит вокруг них. Не случайно, что такие искушенные политические деятели, как Горбачев и Ельцин, в 1991 году начали публично распространяться о своем почтении к деятельности русскоязычных западных радиостанций и американской телевизионной программы Си-Эн-Эн. Дело в том, что плохо информированные голодные и возбужденные массы людей могут легко стать жертвой провокаций. В таком случае не только Тбилиси, но и столицы большинства остальных новых независимых республик СНГ окажутся в руинах.

Массированные капиталовложения западных стран в средства массовой коммуникации государств бывшей советской зоны очень перспективны. Мир и относительное благосостояние народов, живущих на просторах между Балтией и Дальним Востоком, между Черным морем и Северным Ледовитым океаном, значат для Запада очень много. Как источники природных ресурсов и огромный потенциальный рывок сбыта для западных технологий и товаров! Как гарантия неповторения атомных и экологических катастроф, мировых и локальных войн!

Оболваненные за 70 лет коммунистами бывшие «братские» народы бывшего СССР так остро ненавидят друг друга, список их взаимных претензий так обширен, население так обнищало и так милитаризовано… Бывший СССР — это просто пороховая бочка, которая грозит со дня на день превратиться в сотню Хиросим и Югославий. Трудно надеяться на то, что последующие поколения посткоммунистической эпохи окажутся мудрее и терпимее в повседневной политике.

Подобно тому, как дипломатия и разведка служат целям взаимного информирования правительств, точно также мировая пресса обязана всерьез и незамедлительно заняться информированием народов бывшего СССР, приобщением их к правилам жизни в нормальном обществе. Это что-то вроде образовательных программ ЮНЕСКО или Всемирной организации здравоохранения, которые десятилетиями занимаются ликвидацией неграмотности и эпидемий среди отсталых народов. Только у последних ведь не было атомного оружия и танковых армад.

Десяток газет типа парижских «Интернэшнл геральд трибюн» или «Монд», издаваемых на русском, украинском, узбекском, грузинском и прочих языках, дублирование телевизионной информации Си-Эн-Эн, Би-Би-Си или франкофонной TV5 на все основные языки бывшего СССР, расширение объемов вещания и увеличение мощностей вышеназванных западных радиостанций, создание совместных с Западом газет и журналов, школ журналистики, рекламных фирм на территории бывшего СССР — все это не менее важно для нас, чем посылки с гуманитарной помощью. Чем просто подарить рыбку бедняку, лучше научить его рыбной ловле.

Россия и ее союзники нуждаются в организации для них «плана Маршалла» в сфере информации и коммуникаций. В 1992 году во главе большинства государств СНГ стоят люди, вместе учившиеся в одной и той же бывшей Академии общественных наук при ЦК КПСС или в одной из бывших Высших партийных школ. Кравчук и Ельцин, Горбунов (Латвия) и Муталибов (Азербайджан), Назарбаев (Казахстав) и Каримов (Узбекистан) были секретарями ЦК партий в своих республиках. Акаев (Киргизия), Тер-Петросян и Ландсбергис (Литва), воспитанные в значительной мере на одной и той же русской культуре, также понимают друг друга с полуслова, хотя и находятся в огромных противоречиях с Россией, а зачастую и друг с другом. Те политические деятели, которые придут им на смену, будут воспитаны куда больше на националистических идеях. Отход от традиций русской, пусть имперской, культуры создает нежелательный вакуум, питательную среду для десятков новых саддамов хусейнов и имамов хомейни. Царьки-головорезы могут появиться не только у мусульман, но и христиан в России, Армении, Грузии. Но ведь ясно, что чем плодить новых палачей типа Сталина и жалких неумех типа Гамсахурдиа, дешевле безотлагательно заняться воплощением в жизнь образовательных и информационных программ.

Может быть, для этого и денег-то нужно совсем немного. Американцы, к примеру, лет 10 закрывали глаза на то, что все их коммерческие фильмы распространялись в СССР на видеокассетах пиратским способом. Неужели западные книгоиздатели не могут договориться между собой и сделать народам бывшего СССР подарок — не взимать с них ничего за переводные издания западных книг? У нас ведь нет ни учебников нормальных, ни детских книг, ни литературы по общественным наукам. Неужели западным правительствам трудно субсидировать засылку к нам в массовом порядке — для библиотек и для розничной продажи по символическим ценам — нераспроданной в странах Европы и Америки периодики, книг? Англичане делают это, к примеру, сами, без всякой поддержки своего правительства. Слава Богу, в бывшем СССР дети учили в школах и английский, и немецкий, и французский языки. Роль этих языков, особенно английского, в ближайшее время возрастет из-за сокращения количества русских школ в нерусских республиках. Вполне возможно, что через несколько лет узбек и латыш будут говорить между собой не на русском, а на английском языке.

В странах бывшего СССР почти вся аудиовизуальная техника японского и азиатского производства, все дети смотрят американские фильмы по видео, в кино и по телевизору, все слушают западное радио, многие смотрят программы американской телестанции Си-Эн-Эн. Процесс такой интернационализации необратим, и пока ему даже нет альтернативы. Объективной телевизионной, рацио или газетной информации из Москвы и других столиц в бывшем СССР его жителям просто не дождаться. Вот и получается, что объективная информация с Запада нам даже более необходима, чем его же гуманитарная помощь.

Март 1992 года г. Москва Георгий Вачнадзе

ВСТУПЛЕНИЕ

Гласность была главным достижением перестройки. Реформы Ельцина от 22 августа 1991 года дали реальную надежду превратить гласность в действительную свободу печати.

В 1985 — 1991 годах были приняты основные законы о правах человека в СССР — о религиозных организациях, о политических партиях, о печати, о порядке въезда и выезда из СССР. Мы получили тогда такие демократические свободы, о которых еще три года назад не смели и мечтать.

Но до демократии в ее западном понимании нам оказалось еще далеко. Мы продолжали преодолевать наследие тоталитарного прошлого и в то же время допускали новые трагические ошибки, результатом которых стал августовский путч 1991 года.

За шесть лет перестройки советская власть и ее пресса запятнали себя кампаниями по замалчиванию и прямой дезинформации. От гласности до свободы информации, как оказалось, нашей прессе предстоит еще пройти длинный путь. На совести советских журналистов и сдерживающей их предварительной цензуры и партийного контроля — ложь о кровавых событиях в Баку и Ташкенте, в Тбилиси и Нагорном Карабахе, аморальный подход к освещению освободительного движения в республиках Прибалтики и Закавказья, городах Украины и России.

Пятилетнее молчание послушной советской прессы о реальных масштабах событий в Чернобыле сократило на много лет жизнь миллионам белорусов, украинцев и русских, до сих пор проживающих в зоне радиоактивного заражения.

До 1991 года, на протяжении десятилетий, роль оппозиционной прессы в СССР играли… зарубежные средства массовой информации. Но парадокс в том, что именно советской прессе принадлежит лидерство в процессах перестройки в Советском Союзе. Перестройку сверху начал М. С. Горбачев при активной поддержке и искреннем энтузиазме многих советских журналистов из официальной центральной прессы. Известно сегодня, что журналы «Огонек» и «Новый мир», еженедельная газета «Московские новости», газеты «Известия» и «Аргументы и факты» всеми силами подталкивали вперед перестройку — за что и стали главной мишенью нападок консервативных сил в партийном аппарате.

Информационную революцию в СССР начали Галич, Высоцкий и Окуджава. Советских пластинок с их песнями не издавалось, зато их голоса с магнитофонных самиздатовских записей звучали на любой нашей вечеринке 60— 70-х годов. Официальная власть сажала людей за самиздат и тамиздат, за видео и ксерокопирование, запрещала иметь дома любую множительную технику, кроме допотопных пишущих машинок. Запад сквозь пальцы смотрел на то, как поколения советских дельцов зарабатывали свои состояния на пиратском копировании западных книг, концертов, фильмов, компьютерных программ. Потребителями неофициальной творческой продукции, запрещенной у нас информации стали практически все советские люди. Теперь все это постепенно начинает переходить на законную основу. Теневая информационная экономика становится легальной.

Отмена 1 августа 1990 года предварительной цензуры и фактически давно начавшаяся департизация изменили лик нашей прессы и телевидения.

Нашей прессе только предстоит освоить принципы работы в условиях единого информационного пространства. Как в рамках общности независимых государств, бывших союзных социалистических республик, так и в масштабах Европы и всего мира. Информационная пирамида с центром в агитпропе ЦК отошла в прошлое. Центр уже не мог быть вещателем абсолютных истин и директив, которые в республиках воспринимались всем тамошним населением с нескрываемым раздражением. Телепрограмма «Время», газета «Советская Россия» и им подобные взяли на себя роль детонатора в «холодной войне» центра и республик и слишком успешно трудились на этом неблагородном поприще до 22 августа 1991 года.

Уже завтра мы могли бы прийти к децентрализации политической информации, к спутниковому вещанию на полпланеты всех крупных телецентров из различных регионов бывшего СССР, к доступности для любого нашего телезрителя телепередач из всех стран Европы, Азии и Америки.

Нашим достижением в области свободной журналистики стали десятки новых периодических изданий, теле и радиопрограмм: «Независимая газета» и журнал «Столица», телепрограмма «Вести» и иллюстрированный ежемесячник «Москоу мэгэзин», еженедельник «Коммерсант» и журнал «Наше наследие», «Радио России» и «Эхо Москвы».

Материал в данной книге сгруппирован по двум темам: (1) рассказ о тех, кто вел в 90х годах демонтаж сталинской системы в прессе и книгоиздании, на радио и телевидении; (2) анализ развития аудиовизуальной техники, спутникового и кабельного телевидения, средств связи и компьютеризации.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА I. «ЧЕТВЕРТАЯ ВЛАСТЬ» В НАМОРДНИКЕ

Как заставляли нас подписываться на партийную прессу

Коммунистическая диктатура утвердилась в России как результат первой мировой войны, как последствие многолетнего культа идей народничества, анархизма, терроризма, социализма и общинного строя среди русских разночинцев. Внешняя притягательность социалистических идей и умелое манипулирование ими с помощью средств массовой пропаганды привело к власти Ленина и Сталина, Гитлера и Муссолини. Разница, пожалуй, лишь в том, что первая пара умудрилась отправить на тот свет во много раз больше своих соотечественников, чем вторая. Без многолетней экономической и политической поддержки Сталина не было бы Гитлера, развязавшего вторую мировую войну, которая лишь расширила сферу коммунистической экспансии.

И вот — 1990 год. Рубикон пройден. Обрели свободу страны Восточной Европы. Постепенно наступает либерализация в Советском Союзе. Западные страны вроде приступили к осуществлению «плана Маршалла» для Восточной Европы. Но восстанавливать руины, оставшиеся от десятилетий правления коммунистической диктатуры, трудно. Ведь деградировали не только экономика и экология, но и сам человеческий материал. Рабская психология мешает нам чувствовать себя свободными людьми. Вот поляки к примеру, всегда хотели быть свободными от русских, от немцев, от коммунистов, — они не терпели и не мирились, боролись и бузили. И вот — они свободны, мы еще нет.

По числу экземпляров газет на тысячу человек населения мы занимаем почетное место в мире — 405 экз., если верить данным ЮНЕСКО 1984 года. Впереди нас были лишь Япония (575 экз.), Западная Германия (408 экз.), ГДР (530 экз.), Великобритания (421 экз.). Лидерство наше сомнительное, если абстрагироваться от цифр и посмотреть в корень проблемы. Большинство наших газет состояло из четырех полос обычного или усеченного формата, одна из которых всегда посвящалась перепечатке одинаковых и обязательных для всех официальных сообщений, передаваемых по каналам ТАСС с пометками (для центральных, для республиканских и областных, для городских и районных газет).

До 90 процентов тиража газет расходилось в Советском Союзе по подписке, т. е. деньги за годовой комплект, рассылаемый по почте, издательство получает заранее. Зато, собрав деньги вперед, государственная почта не торопится и газеты подчас поступают в сельскую глубинку не ежедневно, а раз в неделю оптом. Часть уже оплаченного подписчиками тиража вообще не печатается под предлогом нехватки бумаги. С 1989 года впервые в СССР была введена свободная, т. е. не лимитированная подписка на подавляющее количество периодических изданий. Одновременно с гласностью ослабло давление партийных организаций, с тем чтобы силой заставить членов коммунистической партии подписываться на газету «Правда», журналы «Коммунист», «Агитатор» и «Политическое самообразование». Результат не замедлил сказаться — в 1990 году названные издания потеряли до сорока процентов своих подписчиков. Тираж партийной прессы упал бы вовсе, если бы не два обстоятельства: неизменные цифры подписки по учреждениям за счет государства, а также пустота газетных киосков, продающих ежедневную порцию свежей прессы максимум за два часа. «Правда» расходилась в последнюю очередь. Да и то верно, что поступало ее в розницу больше, чем всех остальных газет, вместе взятых.

С бумагой, конечно же, в стране был острый дефицит. Хватало ее вполне только КПСС и кооператорам. Первая — просто себя не обижала и производила пропагандистскую макулатуру в неограниченных количествах, вторые — платили. Сколько надо, столько и платили. Читатели тоже раскошеливаются на каждый год дорожающие любимые издания, голосуют рублем.

Вот картина подписки на советские центральные газеты на 1990 год в миллионах экземпляров: «Аргументы и факты» (31,5), «Комсомольская правда» (20,3), «Труд» (20), «Известия» (9,4), «Правда» (6,4), «Сельская жизнь» (5,7), «Семья» (4,6), «Литературная газета» (4,2), «Советская Россия» (3), «Учительская газета» (1,2), «Краевая звезда» (1), «Рабочая трибуна» (0,8), «Экономика и жизнь» (0,б), «Советская культура» (0,5). Ранжир журналов получился следующий (также в млн. экз.): «Огонек» (4), «Новый мир» (2,7), «Знамя» (0,9), «Молодая гвардия» (0,6), «Известия ЦК КПСС» (0,6), «Коммунист» (0,5), «Наш современник» (0,4), «Звезда» (0,3).

На некоторые издания подписка лимитирована была всегда (журналы «Америка» и «Англия», еженедельник «Неделя»), а на русское издание газеты «Московские новости» ее не существовало для частных лиц вплоть до 1990 года.

1 августа 1990 года в СССР вступил в силу Закон о печати, отменивший предварительную цензуру, а также монополию компартии и государства на издательскую деятельность.

Советские журналисты уже не трепетали от указаний партийных бонз самого различного уровня коммунистической иерархии. Кончилась и практика обязательных официальных ответов на критические выступления, газеты. Уже не снимают теперь с работы «героев» журналистских расследований. После газетных публикаций в защиту «несправедливо обиженных отдельных трудящихся» уже не раздают бесплатно квартиры, койки в больницах и места в высших учебных заведениях. А ведь еще вчера советские журналисты сознавали себя работниками некоего удивительного общественного органа, совмещающего в себе функции прокуратуры и собеса, суда и церкви. Самыми многочисленными в советских ежедневных газетах были штаты отделов писем. До недавнего времени продолжали поступать каждый день мешки жалоб и слезных прошений, анонимных доносов и просто откликов на публикации. В наших редакциях только начинает утверждаться аксиома, привычная для любой газеты в цивилизованном мире. Оружие журналиста — это воздействие на общественное мнение, а не на отдельно взятого чиновника. Ведь в правовом государстве обиженный подает на обидчика в суд, а не пишет в газету или в партийный комитет.

Новая форма власти прессы требует для своего действенного функционирования независимости, как политической, так и экономической. Свобода всегда стоит дорого, но за нее и любых денег не жалко. Так, повидимому, считал и руководитель только что созданного Министерства печати и информации РСФСР М. Полторанин. Интервью с народным депутатом СССР под заголовком «Четвертая власть в России» было напечатано в «Московских новостях» (9.9.1990):

«Министра Полторанина Михаила Никифоровича ругает жена. К деятельности возглавляемого им ведомства этот сугубо личный факт его биографии имеет самое непосредственное отношение. Судите сами: денег он полтора месяца не получает, работает с восьми утра до беспросветной темени за окнами довольно уютного особняка. Плюсуйте к этому штат, состоящий из трех человек, умножьте полученное на кризисное состояние с бумагой и цены на нее, не забудьте Закон о печати и хлынувший на улицу Качалова поток ново- и староиздателей, вспомните, в чьем кармане основные полиграфические мощности, — и вы поймете, почему так нелегко новому российскому министру. Де-юре министерство появилось 1 сентября, а дефакто за полтора месяца наработало годовую норму своего предшественника — Госкомиздата РСФСР.

Михаил Полторанин собирается выпустить 90-томник Льва Толстого, причем без купюр, которых в давнем аналогичном издании наберется тома два. Ему очень хочется, чтобы вышел он в издательстве „Посредник“, созданом в Тульской губернии самим Толстым и ныне захиревшим. Он предложил Совмину РСФСР ввести с 1991 года государственную монополию на выпуск в России коммерческой безгонорарной литературы. И если это решение будет принято, перестанут сходить с печатных машин партийных издательств приносящий им огромный доход Пушкин, Бальзак, Гоголь, Конан Дойл, Жюль Берн, Азимов и т. д. Беспартийные классики не хотят кредитовать консерваторов. Совмин идею министерства поддержал. Выгода очевидна: можно будет, не повышая цен до 5–6 рублей (вздорожавшая бумага), решить проблему с выпуском убыточных учебников, детской литературы, малотиражных невыгодных изданий в автономных республиках.

Где же вы будете выпускать классиков, приключенческую и другую литературу, за которую авторам платить не надо?

В собственных типографиях, которые простаивают, ибо нет бумаги…

То, что с бумагой в стране плохо, — факт общеизвестный…

— Добавлю, к примеру, что в США на душу населения ее потребляется около 300 килограммов, в маленькой Финляндии — примерно 250, а у нас — 37! Нам надо подняться хотя бы до уровня 150 килограммов. Совмин России обсуждал проблему увядающей отрасли. Ведь более 85 % бумаги производит именно РСФСР. Создана комиссия, которая разработает государственную программу подъема бумагоделательного производства. Гиганты нам не нужны. Будут строиться средние комбинаты, создаваться совместные предприятия, поставляться оборудование для действующих.

На это, видимо, уйдет лет десять. А издания растут, как грибы, образуются новые партии, и все требуют: дай!

Страна в прошлом году произвела всего 6,3 миллиона тонн бумаги — тарный картон не в счет. И при нашей-то нищете мы ухитряемся 335 тысяч тонн экспортировать, 280 тысяч тонн забирает ЦК КПСС для печатания книг и журналов и более 250 — для газет. А всем издательствам России, подведомственным нашему министерству, дается всего-навсего 165 тысяч тонн! На сессию Верховного Совета мы предложили вынести такой проект постановления: вся бумага, произведенная на территории России (а в минувшем году это 5,4 миллиона тонн), должна Россией же и распределяться. Мы должны стать фондодержателями бумаги и справедливо и гласно ее распределять — с участием общественности, творческих союзов, с учетом потребностей разных партий.

Значит, российская монополия даст России бумагу, а государственная монополия на издание безгонорарных книг даст отечеству деньги. Куда они пойдут?

Об учебниках, детских книгах мы уже говорили. Но есть и еще множество других проблем. Мы дотируем 115 нерентабельных газет, которые выходят в провинции. Будем продолжать делать это и впредь, но при одном условии: это должны быть издания Советов. Свои предложения мы изложим российскому Совмину. Финансировать издания, совместные с КПСС, мы не настроены.

Но у правящей партии достаточно средств, чтобы заполнить рынок своими периодическими изданиями…

Мы предложили, чтобы в России любая партия, включая КПСС, могла иметь не более 30 процентов средств массовой информации. Сейчас, к примеру, компартия владеет более чем 5 процентами их.

А разве нельзя схитрить — закрыть мелкие издания и оставить крупные?

Есть два простых показателя — количество учредителей и тираж более 100 тысяч экземпляров. Это надежный контроль.

А рычаги?

Бумага и российский банк. Если 30-процентная квота превышена, банк просто арестует счет.

Но не сведет ли все к известному принципу — отнять и разделить, хотя и справедливее, чем раньше?

Нет, разумеется. Министерство создает свои коммерческие банки, которые будут давать кредиты незвисимым советским изданиям. Только так можно защитить культурные и нравственные ценности в России.

Но деньги надо и зарабатывать.

На днях Минфин РСФСР зарегистрировал акционерное общество „Российский дом“. В числе его учредителей — наше министерство. Будем зарабатывать.

Ну хорошо, с книгами, газетами кое-что ясно. А как насчет организации массовой информации? Это тоже забота вашего министерства. Скажем, будет ли Российское телеграфное агентство?

От этой идеи мы отказались. Зачем копировать громоздкую структуру ТАСС?

В России много независимых информационных агентств, заметки которых, кстати, печатают и „Московские новости“. На их базе планируем создать в Москве центр.

По договоренности с агентствами мы будем сводить воедино их информацию и распространять ее.

А собственная российская периодика?

Собираемся выпускать две ежедневные газеты и два еженедельника, 8 журналов.

Увидим ли мы передачи российского телевидения?

Да, в составе министерства создается Всероссийская государственная телевизионная и радиовещательная компания. Часть имущества мы намерены получить от Центрального телевидения, но подписали и с инофирмами протокол о намерениях — будем создавать коммерческое телевидение, строить свои телестудии.».

Российский министр печати М. Полторанин за два первых месяца работы на своем новом посту уже вошел в историю советской прессы, да и просто в историю, на практике воплотив самые большие надежды тех, кто приветствовал принятие в СССР Закона о печати. Ведь как у нас при перестройке получалось? Принимались парламентом СССР законы куцые или даже неплохие, но судьба их зачастую оказывалась одинаковой; самые лучшие, демократические законы блокируются аппаратом, не желающим отдавать хоть частичку своих полномочий. Отрадно, что в конце 1990 года, на шестом году перестройки, республиканский министр печати оказался сильнее, чем Государственный комитет по печати СССР вкупе со всеми идеологическими звеньями Московского горкома КПСС, Российской коммунистической партии во главе с И. Полозковым, ЦК КПСС и родственных ему организаций в лице КГБ, Союза писателей и ЦК ВЛКСМ. Соответственно все вышеназванные структуры партийной власти вкупе с высшим генералитетом возненавидели Полторанина люто и пинали его на страницах подчиненной им прессы и по программе «Время» не меньше, чем Ельцина.

М. Полторанин — журналист высшей квалификации, был обозревателем в газетах «Правда» и в Агентстве печати «Новости», руководил газетой «Московская правда» и правлением Московской городской организации Союза журналистов СССР. От Союза журналистов был избран в народные депутаты СССР и, как законодатель, в течение года работал над Законом о печати. Потом в качестве министра он претворял его в жизнь. Если бы так случалось всегда, законы наши, безусловно, были бы мудрее. Задача сложная: министерству предстояло закладывать фундамент четвертой власти — власти общественного мнения, выраженного независимыми средствами массовой информации.

Итак, портфель министра информации России получил человек компетентный и смелый. И заместителей взял себе подстать. Один из них, Михаил Федотов, так рассказывал о себе журналисту газеты «Карьера» (№ 5, март 1991), органу Московского союза журналистов:

«Когда я поступил в Московский университет, то уже на втором курсе был изгнан с дневного отделения за участие, как теперь говорят, в правозащитном движении. Шел как раз 1967 год. И я ушел работать в газету „Вечерняя Москва“. И вот, понюхав, чем пахнет журналистский хлеб, я написал курсовую работу „Ленин о свободе печати“. Было это на втором курсе юридического факультета МГУ. И больше никогда от этой темы я не отходил. Что меня особенно поразило? Кардинальное изменение взглядов вождя. До революции он был действительно певцом свободы печати. После революции он стал гонителем свободы печати. Вот эта проблема меня особенно волновала, поскольку я продолжал работать в газетах. И а аспирантуру, куда меня рекомендовал ученый совет (и грешно было этим не воспользоваться), я пришел фактически с этой же темой: „Свобода печати — конституционное право каждого“. Потом были статьи, книги. В 1989 году — докторская диссертация „Средства массовой информации как институт социалистической демократии“. Все эти годы, вернее десятилетия, я занимался этой проблемой. Если хотите, идея фикс. Я поставил целью своей жизни сделать все, чтобы в нашей несчастной стране была свобода печати.

— И какой же результат ваших многолетних усилий?

Вот эта маленькая книжечка. „Закон о печати и других средствах массовой информации“ — инициативный авторский проект, в подготовке которого, кроме меня, приняли участие мои друзья и коллеги Юрий Батурин и Владимир Энтин. Никто не заключал с нами издательского договора, не было и как сейчас модно говорить, социального заказа. Была гражданская потребность сказать то, что мы считали необходимым. Ибо Володя много лет занимался этими проблемами применительно к капиталистическим странам. Юра Батурин работал над проблемами информационного обмена в международных отношениях, проблемами гласности.

Значит, этот проект вы считаете одним из важнейших своих жизненных и научных результатов?

Конечно. И я хочу рассказать, как мы за него боролись, как мы на него работали. Сначала мы написали этот проект, потом издали его за свой собственный счет — 5000 экземпляров, а потом мы его физически, буквально физически внесли в Верховный Совет СССР.

А что понимать под вашими словами: „физически внесли“?

У нас были пропуска на заседания Первого съезда Верховного Совета СССР.

И каждый раз, когда мы шли на съезд, мы распихивали по карманам до ста экземпляров проекта. А вечерами мы приходили к депутатам в гостиницу и приносили туда пачки с проектами для раздачи по делегациям. И ни один экземпляр, хотя стоит цена 30 копеек, продан не был. Все было раздарено. Сейчас у нас уже осталось очень мало экземпляров, но мы продолжаем действовать по этому же принципу. Мы через „Литературку“ еще раньше заявили, что ни один экземпляр не будет продан. И не был. Мы раздавали депутатам наш проект, убеждали их в правильности нашей позиции и находили многих сторонников. Это тоже имеет значение. Много экземпляров ушло за рубеж.

Еще один смешной эпизод. Когда советские представители выехали на Информационный форум в Лондон в рамках Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, они взяли в Состав делегации Юрия Батурина, члена нашего авторского коллектива, и представляли там наш проект — альтернативный тому официальному, который уже был разработан. Но наш проект они там представляли как достижение гласности и демократии в нашей стране, хотя официально проект был совершенно другой. Если бы был Принят Закон о печати, основанный на том официальном проекте, нам бы сейчас разговаривать было не о чем».

1 августа 1990 года пала цензура в СССР…

Сейчас очень важно не забывать, что даже ту весьма ограниченную свободу прессы, которую мы обрели, нам не даровали свыше — эта свобода была отвоевана самоотверженными усилиями людей, которые заслужили доброе слово о себе.

Как это происходило — увлекательно рассказывается на страницах первого номера газеты «Демократическая Россия» перед тем, как 1 августа 1990 г. вступил в силу Закон о печати и других средствах массовой информации. Страна обретает свободу печати? И да, и нет — таково мнение члена рабочей группы Комитета Верховного Совета СССР, доктора юридических наук Михаила Федотова:

«Свободу печати нельзя ввести законом. Она лишь ветка на древе демократии. И пока не вырастет само дерево, она остается как бы „в проекте“. Прививать же ее к стволу социал-тоталитаризма — дело пустое и безнравственное. Пустое — ибо свобода выражения мнений логически противоречит монополизму в экономике, политике, идеологии. Безнравственное — ибо, формально провозглашенная, она становится удобной ширмой для промывания мозгов под вывеской „формирования нового человека“.

Семь десятилетий наше общество жило в условиях той свободы печати, что была декларирована советскими конституциями „в интересах народа и в целях укрепления и развития социалистического строя“. Тысячи всесоюзных, республиканских и местных „правд“ свободно внедряли в наше сознание истины, сформулированные на Старой площади. Все иные мысли не заслуживали свободы их выражения, поскольку, по мнению держателей истин, не соответствовали законодательно установленным „интересам и целям“, а следовательно, должны были караться как „заведомо ложные измышления, порочащие советский государственный и общественный строй“.

Когда же впереди явственно обозначился тупик, то оказалось, что интересы народа вполне может определять сам народ, выбирая между теми, кто стремится „укреплять и развивать“, и теми, кто предлагает иные пути. Конечно, провозглашенная гласность, потребная для выпускания пара, была лишь эрзацем свободы слова и печати. Власти всего-навсего ослабили вожжи, но отнюдь не отпустили их. Вновь натянуть вожжи они собирались с помощью закона о печати, на вполне респектабельной правовой основе.

То, что они ни сном, ни Духом не думали гарантировать реальную свободу печати, видно из того проекта, который был представлен депутатам как официальный. Скроенный на Старой площади по меркам законов о прессе времен Антонина Новотного и Николая Чаушеску, этот проект готовил легализацию цензуры, изничтожение самиздата и извечное закрепление подневольного положения прессы в качестве „мощного и надежного оружия партии“.

Депутаты, как известно, предпочли альтернативный проект, созданный кандидатами юридических наук Ю. Батуриным, В. Энтиным и автором этих строк. Выпущенный — после нескольких месяцев нелегкой борьбы — в виде брошюры за счет средств авторов, проект был раздарен участникам Первого съезда и таким неформальным образом попал в парламент.

Но то, что нам, авторам проекта и депутатам, вошедшим в рабочую группу Николая Федорова, казалось благом, нашим оппонентам представлялось „отрыжкой демократии“ и „болотным огоньком буржуазных свобод“. Они пускались во все тяжкие, лишь бы обкорнать законопроект, заредактировать его, вытравить из него неприемлемые для них положения. На заседаниях рабочей группы представители „заинтересованных ведомств“ атаковали едва ли не каждую статью, пытаясь заложить эдакие мины замедленного действия, способные взорвать весь проект. Кроме того, с текстом регулярно происходили странные метаморфозы: после перепечатки в машбюро в ней неизменно появлялись новые формулировки, а однажды даже целая статья — об ограничениях свободы слова в средствах массовой информации.

И все-таки к первому чтению мы смогли подготовить вполне достойный документ. Не слишком преуспев в редактировании, наши оппоненты прибегли к иным методам борьбы. Рабочая группа решила опубликовать проект для обсуждения в журналистской среде. Старая площадь наложила запрет. Проект напечатали как официальный документ сессии для раздачи депутатам — Старая площадь арестовала тираж. А во время первого чтения разразился скандал, поскольку накануне депутатам был роздан „уточненный вариант“ проекта, отличающийся от нашего, одобренного комитетами, так же, как мертвец от живого человека: внешне — то же самое, а душа уже отлетела.

„Уточненный“ заклеймили как противозаконную лоббистскую продукцию, одобрили наш проект, постановив опубликовать его для всенародного обсуждения и затем уже дорабатывать. Но за кулисами парламента текст постановления переиначили: сначала доработать, а потом уже опубликовать. Так и попали в проект „альтернативные варианты, предложенные группой народных депутатов“. Они касались лишь двух вопросов: права на учреждение и независимость редакционных коллективов. В первом случае они не разрешали гражданам создавать собственные средства массовой информации, во втором — дозволяли учредителям и издателям диктовать журналистам свою волю. Эти альтернативы изменяли проект с точностью „до наоборот“ и вместо свободы печати предлагали ее отсутствие.

Впрочем, на пути ко второму чтению не обошлось и без потерь. Поскольку прессинг шел „по всему полю“, чем-то приходилось жертвовать. Исчезли основания отказа в публикации опровержения, как и основания отказа в предоставлении журналисту информации. Представители „заинтересованных ведомств“ очень уж горячо доказывали, что журналисты должны иметь такое же право на информацию, как все прочие граждане. Но ведь право граждан на информацию фактически равно нулю! Сравнение журналиста с хирургом, которому в отличие от прочих граждан дозволяется резать человека скальпелем ради спасения его жизни, успеха не имело.

Свой вклад внесли и „политически грамотные машинистки“: стоило членам рабочей группы недоглядеть, как право прекращать деятельность средств массовой информации оказалось предоставленным тому органу, который это средство зарегистрировал. Представляете загс, который по собственной воле расторгает брак?

К сожалению, этот перл мы заметили слишком поздно. Были и другие. Так, однажды из статьи, устанавливающей основания прекращения деятельности средств массовой информации, исчезло слово „только“. Но формула статьи была такова, что пропажа этого короткого слова оборачивалась возможностью закрывать газеты по любому поводу. Слава Богу, подтасовку вовремя заметили.

А что же „машинистка“? „Я тоже отвечаю за этот законопроект, — ответила она однажды на мой упрек. — А будете выступать, так мы вас из рабочей группы выгоним“.

Принятие закона длилось три дня. То была драма в трех действиях. В первый день депутаты успели принять только одну статью. Но какую! „Цензура массовой информации не допускается“. Думаю, великий Пушкин был бы рад узнать, что в годовщину его рождения сбылось заветное — пала цензура.

Во второй день выстояла, несмотря на массированный натиск, норма, гарантирующая гражданину право учреждать средства массовой информации. Не знаю, что больше убедило депутатов: подобранные ленинские цитаты, ссылки на издательские начинания Герцена, Пушкина и Дельвига, международные обязательства СССР. Предложение „исключить Гражданина“ собрало лишь 84 голоса. В перерыве мы обнимались, поздравляли друг друга.

Но впереди нас ждало поражение. Четыре раза члены рабочей группы и солидарные с ними депутаты пытались отобрать у регистрирующего органа право закрывать средства массовой информации. Объясняли, что здесь налицо ошибка, недосмотр. Все тщетно. „Поправка машбюро“ стала законом. Хотя порой до победы не хватало всего двух десятков голосов.

Третий акт этой затянувшейся драмы был полон неожиданностей. Сначала прекрасный писатель С. Залыгин взошел на трибуну, чтобы призвать… не принимать закон, поскольку он защищает журналистов, но, по его мнению, не защищает „Новый мир“.

Вслед за ним молдавский депутат потребовал привлекать к ответственности астрологов, экстрасенсов и вообще тех, кто распространяет „несоответствующие действительности сведения“. В качестве аргумента он сослался на панику, которая возникла после выступления по „Маяку“ некоего астролога, предсказавшего скорое землетрясение в Молдавии. Ему, видимо, было невдомек, что своей скромной поправкой он наносил смертельную рану плюрализму мнений и свободе слова. А услужливые „машинистки“ были уже наготове, с отточенными формулировками для предложенной поправки. Они-то все понимали.

К счастью, поправка молдавского депутата не прошла. Как, впрочем, и большинство других. Короче, в ходе второго чтения законопроект ухудшить не удалось. Улучшить — тоже.

Плох и новый закон? Нет, пожалуй, он хорош. Так, на четверочку с плюсом. Или с минусом. Главное, чтобы не добавили ему новые минусы союзное правительство. Госкомпечать, Гостелерадио. Значит, нужно быть настороже. И воевать за те права, что дал всем нам Закон о печати, по всем правилам, что записаны в этом и в других законах. Воевать в парламентах, местных Советах, судах, редакциях… Всюду».

«Независимая газета» (2.2.1991) сообщила, что «ученые МВД СССР редактируют Закон о печати, пока по просьбе и на деньги Госкомпеча ти СССР, а не Президента». Свой пакет предложений о доработках текста уже действующего Закона о печати сотрудники НИИ МВД СССР уже передали в Верховный Совет СССР и, по имеющимся у га зеты сведениям, предложения милицейских ученых были восприняты положительно.

Односторонняя ориентированность Центрального телевидения на точку зрения политбюро КПСС, тем не менее, продолжалась и после августа 1990 года. Причиной было то обстоятельство, что союзный Закон о печати не был оснащен теми механизмами, которые должны приводить его в действие. Уже тогда был создан, к примеру, проект Закона РСФСР о внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс. Если этот проект был бы принят в российском парламенте, цензурные действия карались бы как уголовные преступления.

В 1990 году незаконными были действия милиции на территории РСФСР, хватавшей за шиворот уличных распространителей изданий, хотя эти газеты были официально зарегистрированы в Советах соответствующего уровня. Российское министерство информации добилось от Верховного Суда РСФСР разъяснения, что торговать газетой в любом месте — не означает нарушать закон. Значит, редакция могла теперь нанимать мальчишек-школьников продавать газету за приличное вознаграждение — для малотиражного издания, имеющего трения с «Союзпечатью», такой путь весьма эффективен.

С гласностью боролись всегда. Так же как и постоянно было стремление свести ее уровень до дозированной и достаточной с точки зрения властей предержащих. Менялись времена, и еще совсем недавно доведенная до совершенства система цензуры позволяла скрывать от общества любую неугодную, не устраивающую по идеологическим соображениям информацию.

Как писала газета «Известия» (25.3.1991), отмена цензуры не избавила общество от прежних представлений о средствах массовой информации, которые варьируются от «полезно — не полезно» до открытого призыва в стенах Верховного Совета приостановить действие Закона о печати.

«Следует говорить не только о свободе печати и гласности, но и праве граждан на получение любой информации. И это должно регулироваться соответствующими нормативными актами. Но основой должны стать принципы, на которых основывается демократическая пресса. Это прежде всего независимость от учредителя, свобода выбора редактора, право на собственное мнение. Впрочем, эти принципы еще предстоит нам освоить. Отсюда и требования, раздающиеся с различных сторон, поставить под контроль „распоясавшуюся“ прессу, которая забыла, кому она должна служить.

Впрочем, можно и дальше было вести теоретические споры о сущности прессы в демократическом государстве, но куда больший интерес представляют все-таки возможности, которые дает принятый в июне прошлого года Закон о печати. Сегодня, по мнению заместителя начальника отдела Верховного Суда СССР X. Шейнина, Закон о печати СССР не используется в полной мере. Прежде всего речь идет о такой норме закона, как право граждан получать информацию, средств массовой информации — сообщать ее, а должностных лиц — предоставлять информацию. Вызывает недоумение, отметил он, когда журналистам отказывают в этом, а они не обращаются в правоохранительные органы для защиты своего права. За время появления закона в судебной практике не было ни одного такого дела, хотя сегодня есть все правовые возможности привлечения к ответственности должностных лиц, препятствующих получению либо искажающих информацию».

На страницах журнала «Москоу мэгэзин» (март 1991) в статье под названием «Почем интервью, товарищ бюрократ?» американская журналистка Карен Дьюкес рассказывала, что теперь, в эпоху гласности, с иностранных корреспондентов советские официальные лица требуют крупные суммы в твердой валюте за любые интересные сведения. Бутылкой водки или чистой видеокассетой не отделаешься. Руководитель прессслужбы московской милиции Владимир Мартынов сообщил, что максимальная сумма, взимаемая с иностранных тележурналистов за один день съемок репортажа о работе милиции, составляет 1000 долларов. Журнал привел слова декана факультета журналистики МГУ Ясена Засурского, что официальные лица, требующие плату за информацию, напоминают ему таксистов, которые требуют сотни рублей за проезд от аэропорта Шереметьево до центра Москвы. А ведь по Закону СССР о печати официальные лица обязаны давать интервью журналистам бесплатно.

Безусловно, нормативная практика отставала от действующего сегодня Закона о печати, и, по мнению председателя Комитета по гласности Верховного Совета СССР В. Фотеева («Известия», 25.3.1991), еще предстояло многое сделать:

«Но, что уже совершенно очевидно, следует отказаться от практики подмены закона прежней административно-приказной формой управления средствами массовой информации. Комитет по гласности, по сути дела, превратился в место, где разбираются жалобы с требованием обуздать прессу. Хотя, совершенно очевидно, для этого и существует закон, которым должно руководствоваться общество. И когда в Верховном Совете СССР раздаются требования разобраться с очередным неугодным для депутатов печатным выступлением, следует помнить об этом. Иначе это грозит обернуться бесправием, очередной уздой на гласность. Быть может, сейчас реально средства массовой информации подошли к качественно иной задаче: формировать общественное мнение на основе действительно разносторонней информации, считает В. Фотеев.

И свою задачу комитет видит прежде всего в обеспечении реализации Закона о печати. Предполагается создать программу, которая реально обеспечивала бы гласность: создание полиграфической базы, органов, которые бы занимались подготовкой кадров, защитой журналистов и изданий. А сегодня им приходится действовать в условиях жестокого давления как со стороны издателей, так и учредителей. В этой связи характерен пример газеты народных депутатов Красноярского края „Свой голос“. Издательство „Красноярский рабочий“ в обмен на согласие печатать газету потребовало от редакции расписки в том, „что она обязуется не подвергать огульной критике партийные комитеты“. Случай симптоматичный, характеризующий ярко монополизм, который сегодня складывается на издательском рынке. Впрочем, с подобными ультиматумами сталкиваются не только местные издания. Издательство „Правда“ в ответ на желание ряда центральных изданий стать учредителями отказалось заключать с ними договор».

А что обо всем этом думают на Западе? Американская эмигрантская газета «Новое русское слово» (14.12.1990) так откликнулась на данные перемены в СССР, поместив заметки нашего бывшего соотечественника Марка Поповского «Слово и топор». Заголовок статьи Поповского вызван трагическими обстоятельствами гибели от руки неизвестного до сих пор убийцы известного проповедника и писателя Александра Меня. Поповский продолжает:

«Гласности уже три года. На Западе ее считают главным и неоспоримым достижением Горбачева. В Советском Союзе отношение к гласности несколько более осторожное — даже у тех, кто поддерживает президента-генсека. Похоже, что вступивший в действие 1 августа 1990 года Закон о печати не избавил советскую прессу от элементов страха и присутствия лжи. Во всяком случае, руководство еженедельника „Московские новости“, в своем „Открытом письме“ заявило на днях: „Народ должен знать всю правду о реальном положении дел. Полуправда и откровенное вранье государственных деятелей должны быть наказаны“ („МН“, 1 ноября). Это мнение разделяют многие писатели и редакторы, они желают, чтобы рамки гласности были расширены. Но одновременно распространена в обществе и противоположная точка зрения, которую откровенно высказывают, например, читатели газеты „Известия“. „Свобода и независимость органов печати нужны для одного — для дискредитации партии, захвата власти всякими радикалами“, — пишет житель Львова. „На месте правительства и партии я бы установил за вами, товарищи газетчики, строгий контроль. Если вас не сдерживать, ой сколько вы дров наломаете“, — пишет москвич. Из города Всеволожска требуют „защитить общество от информационного насилия и для этого установить нравственную цензуру“. Из Горького несется окончательный приговор: „Бесконтрольная печать в цивилизованном обществе недопустима и вредна“.

Как же реально выглядит на сегодня допущенная советской властью гласность в прессе?

Гласность какую-то степень свободы обществу действительно предоставила. Со страниц газет и журналов звучит слово ученых, священников, офицеров и просто рядовых граждан, которые в письмах в редакцию откровенно рассказывают о тяготах своей повседневной жизни.

При всем том, ослабив несколько давление на печать, власти и своих интересов не забывают. Госпропаганда не умолкала, а лишь сменила тон. Народу твердят, что прежние институты удушения полностью обновлены и никакой опасности для граждан более не представляют. Об этом пишут, дают интервью за интервью руководящие работники КГБ и Главлита — организации, возглавлявшей цензуру печати. Главлитчики публично клянутся, что писатели и журналисты никогда больше не услышат от них запретов и указаний. Цензоры (должность эта, однако, не упраздняется!) будут отныне лишь добрыми советчиками и консультантами пишущей братии с тем, чтобы предупреждать утечку государственных секретов. А поскольку в СССР теперь сплошной хозрасчет, то главлитчики даже предлагают редакциям и издательствам заключать договора и платить цензорам за их заботы. Самоокупаемость! В связи с этими переменами Главлит — штаб государственной цензуры (хорошо помню его громадную домину в Китайском проезде, неподалеку от ЦК партии) переименован теперь в ГУОТ — Главное управление по охране государственных тайн в печати и других средствах массовой информации. Давая интервью, деятели этого самого ГУОТа извиняющимся тоном признают, что да, пока еще 20–30 названий книг из числа привозимых с Запада в таможне ежедневно задерживается, но это, видите ли, те произведения, от которых „веет духом холодной войны“, которые „разжигают конфронтацию, пытаются подрывать советский строй и единство страны“. Список запрещенных книг? Нет, пока такой список не составлен. Вопрос о том, пропускать или не пропускать, решается на месте. Зато в библиотеках нынче полная свобода: под арестом остаются лишь полтысячи названий книг. Остальные — читай не хочу! Но пока главлитчики давали свои „расслабляющие“ интервью, а депутаты (почти три года!) создавали и утверждали Закон о печати, власти не прекращали политику цензурирования. За это время сделаны были попытки сместить четырех редакторов газет и журналов, которые давали своим читателям „слишком много“ нежелательной информации. Гнев, в частности, обрушился на редакторов газеты „Аргументы и факты“ и городской газеты г. Ногинска, журналов „Октябрь“ и „Книжное обозрение“. Выгнать с работы, правда, удалось только одного из бунтовщиков, но у хозяев страны есть немало и других средств давления на прессу.

На 22-й день после вступления в силу Закона о печати, того самого, что провозгласил полный отказ от цензуры, выпущен был и разослан „тем, кому о том ведать надлежит“, новый секретный „Перечень сведений, запрещенных к опубликованию“. Издан „Перечень“ тиражом 20.000 экземпляров, так что получит его целая армия надзирателей над печатью. Исключительно для их сведения в нем сообщается, что журналисты не имеют права касаться вопроса о заболеваемости скота ящуром и особенно строго запрещено называть цифры гибели скота; нельзя писать о неудовлетворительном состояний воинской дисциплины личного состава Вооруженных сил СССР, о преступности и самоубийствах а армии; секретны любые подробности, касающиеся износа железнодорожных вагонов и локомотивов. И еще и еще… Список секретных сведений утверждает Совет министров, и, разумеется исходные данные приходят из министерств. Принцип прост: министерские чиновники объявляют засекреченным все то, что обнажает их плохую работу, неудачи, бездарность и безграмотность руководства. Народ не должен знать, что гибнут миллионы голов скота, что вагоны и локомотивы вконец изношены, и тем самым железнодорожные катастрофы, можно сказать, запланированы, что армия распадается, а армейское имущество, включая боевую технику, разворовывается. Так, едва Закон о печати вступил а силу, под его главный тезис об уничтожении цензуры аппаратчики немедля подложили мину. Вместе с тем на поверхность выплыл другой параграф того же закона: нарушителям государственных тайн грозит суд и лишение свободы от 5 до в лет! Такая вот ловушка для особо ретивых искателей, хранителей и распространителей общественной правды.

Кстати, попытки подловить журналистов на „разглашении“ уже делаются. После того как нынешним летом „Московские новости“ опубликовали выступление бывшего генерала КГБ Олега Калугина, одного из редакторов вызвали в главную военную прокуратуру. Допрос длился четыре часа, после чего следователь прокуратуры явился в редакцию и незаконно потребовал сдать ему стенограмму выступления Калугина, на основании которой газета подготовила статью. Все это делалось, разумеется, во имя сохранения государственных тайн, которые Калугин, а за ним и „Московские новости“ якобы разбалтывают.

А в далекой Сибири с непослушными журналистами и редакторами расправляются еще проще. Когда самодеятельное Сибирское информационное агентство напечатало информационный бюллетень, который не понравился местным обкомовцам, последовала команда — и весь тираж арестовали в аэропорту. А издателей обвинили по уголовной статье — „занятие запрещенным промыслом“. В Ленинграде газета „Смена“ позволила себе высказать догадку, что аварию самолета, в котором летел Борис Ельцин (дело происходило в Испании), подстроил КГБ, — и немедля последовали санкции, так что вполне возможно, что редактору придется предстать перед судам. На Урале у гонителей свободной прессы своя метода: там против нежелательных изданий используют почтовую службу — время от времени весь тираж того или иного журнала вдруг исчезает, не дойдя до подписчиков. Особенно часто это происходит с номерами довольно свободолюбивого журнала „Век XX и мир“.

Но, конечно, в централизованном государстве удобнее всего давить неугодную прессу централизованными же методами. Незадолго до начала подписной кампании 1991 года было объявлено, что цена на газеты и журналы будет вскоре резко поднята — возможно, в 3–4 раза. Связано это якобы с увеличением стоимости печати и услуг почты. Ход отличный. „Правда“, „Известия“ „Коммунист“ и другие „высокопоставленные“ издания такое испытание, разумеется, выдержат легко, нехватку средств им покроют из партийной и государственной касс. А молодые оппозиционные издания, только-только становящиеся на ноги, да и некоторые старые, вырвавшиеся из-под опеки ЦК, могут тут же и прогореть: публика не сможет подписаться на слишком дорогое издание. „Наши экономисты подсчитали, что если даже цены возрастут вдвое, то подписка упадет также в два раза“, — прокомментировал решение „верхов“ главный редактор „Огонька“ Виталий Коротич. Главный редактор „Московского комсомольца“ Павел Гусев взглянул на ситуацию глубже (а может быть, просто позволил себе большую степень откровенности): „Это (повышение цен) — замаскированная акция для удара по свободе слова. В результате малоимущее население, как раз те, кто больше всего нуждается в информации, окажется лишенными ее“. Того же мнения придерживается главный редактор „Советской культуры“: „Аппарат, который давно хотел придавить гласность, сейчас нашел повод — переход к рыночной экономике, чтобы пресечь интерес к газетам методом их удорожания“.

Это действительно так. Особенно если принять во внимание, что тиражи многих партийных газет и журналов за годы перестройки уменьшились в пять и более раз. Похоже, что в 1991 году спрос на партийное слово упадет еще ниже. А это значит, что упадут и возможности пропаганды, массового оболванивания, которыми так дорожат партийные боссы. Впрочем, не станем беспокоиться за судьбу партаппарата: все рычаги управления государственной жизнью все еще прочно в его руках. Да и народное имущество тоже. Монополия на гласность отменена, но зато сохранена монополия на бумагу. Более половины производимой в стране бумаги по сей день передается по низким и сверхнизким ценам партийной системе, министерствам и ведомствам. Из 1 миллиона 800 тысяч тонн газетной бумаги 500 тысяч тонн пожирает каждый год Управление делами ЦК КПСС, 150 тысяч тонн берут себе военные. Немало есть и других высокопоставленных потребителей, в результате чего на все газеты России остается всего 60 тысяч тонн газетной бумаги. Каких-либо принципиальных перемен в распределении газетной бумаги в новом году не предвидится. Примерно так же распределяется и бумага, предназначенная для книг и журналов. Издательство „Правда“ выпустило в нынешнем году 350 млн. экземпляров своей партийно-пропагандистской макулатуры, в то время как все остальные книжные тиражи России составили 140 миллионов экземпляров. Так что нет нужды пускать против оппозиционной прессы отряды спецназа и беспокоить КГБ: по расчетам партийного аппарата, многочисленные демократические издания сами собой задохнутся в наступающем году от повышения цен или отсутствия бумаги. Такова стратегия горбачевского руководства в эпоху гласности.

Как же оценивают ситуацию в печати те, кто профессионально занимается ею? Превратит ли Закон о печати сумеречную гласность в полную свободу слова? Вот несколько наиболее ярких высказываний по этому поводу редакторов изданий различного направления.

„Гласность и свобода печати — разные вещи. Гласность — это то, что дозволено сверху. Я вообще не могу ни одну газету или журнал, издающийся типографским способом, назвать свободной печатью. Свободы печати нет, она не возникла еще за годы перестройки“ (Александр Левиков, „Литературная газета“).

„Журналисты, общественные и даже государственные деятели чуть ли не голос сорвали за перестроечные годы и всем надоели, вопя: „Дайте достоверную статистику! Обнародуйте долю военного производства в национальном доходе!“. Результаты же в лучшем случае половинчатые, а в худшем случае близки к нулю“ (Алексей Панкин, „Международная жизнь“).

„Цензура — это вожжи. Сейчас вожжи немножко отпустили. Мы уже мотаем головой. Но в любую минуту эти вожжи могут натянуть, мы сначала встанем на дыбы, а потом обретем привычку ходить под седлом и дальше“ (Михаил Федотов, юрист, общественный деятель).

„Закон о печати во многом несовершенен… Мало самостоятельности у прессы, сохраняется ее зависимость от кого-то“ (Анатолий Иванов, „Молодая гвардия“).

„Вообще же в нашей стране легче принять закон, чем его осуществить“ (Виталий Коротич, „Огонек“).

Как видим, ни „левые“, ни „правые“ журналисты оптимизма по поводу завтрашнего дня своей профессии не испытывают. Стальной топор государственной цензуры по-прежнему нависает над свободным словом России».

Российские законодатели пошли по другому пути — в мае 1991 года они представили на широкое обсуждение свой, республиканский проект Закона о печати, авторами которого стали те же, кто разработал и отстоял принятый союзный Закон о печати, — М. А. Федотов, Ю. М. Батурин и В. Л. Энтин.

Авторы уточнили, что проект не противоречит союзному закону, а развивает и дополняет его положения. Так, если раньше о цензуре в 1-й статье была лишь одна фраза, то в проект была включена специальная статья: «НЕДОПУСТИМОСТЬ ЦЕНЗУРЫ».

Цензура массовой информации, говорится в ней, то есть требование от редакции средства массовой информации со стороны должностных лиц государственных органов, организаций, учреждений или общественных объединений предварительно согласовать сообщения и материалы (кроме случаев, когда должностное лицо является автором или интервьюируемым), а равно наложение запрета на распространение сообщений и материалов, их отдельных частей, — не допускается. Создание и финансирование органов, организаций или учреждений, назначение должностных лиц, в задачи либо функции которых входит осуществление цензуры массовой информации, — не допускается.

Любопытное уточнение предлагалось в главе «Организация деятельности средств массовой информации»: в течение двух лет со дня первого выхода в свет продукции средства массовой информации редакция освобождается от платежей в бюджет из прибыли.

Появились новые разделы, связанные с электронными средствами массовой информации. В частности, о порядке формирования и деятельности Федеральной комиссии по массовым коммуникациям, которая будет вырабатывать государственную политику в области лицензирования радио и телевещания. Вот следующее положение статьи 31 «ЛИЦЕНЗИЯ НА ВЕЩАНИЕ»: «Не принимаются к рассмотрению заявки на лицензию, подаваемые непосредственно либо через дочерние организации политическими партиями, профессиональными союзами, религиозными организациями, иными общественными объединениями». Ясно, что заниматься телерадиовещанием должны профессионалы, предоставляя равные возможности для всех.

В главе «Отношения средств массовой информации с гражданами и организациями» был расширен раздел о праве на получение информации: статьи о запросе информации, отказе и отсрочке в предоставлении информации, о конфиденциальной информации, которые ранее, во время обсуждения союзного Закона, вообще исчезли из текста. Декан факультета журналистики МГУ, профессор Я. Н. Засурский назвал проект российского Закона серьезным вкладом в развитие юридической мысли о СМИ; здесь впервые выдержан принцип правового государства: разрешается все, что не запрещено (вместо традиционного: разрешается все, что разрешается)… Проект Закона РСФСР «О средствах массовой информации» авторы посвятили памяти народного депутата СССР, журналистки из Красноярска Людмилы Батынской, отстаивавшей в союзном парламенте право прессы быть четвертой властью, а не «пылью на ботинках». Текст был опубликован в специальном выпуске газеты «Россия» и в виде отдельной брошюры.

О монополии КПСС на бумагу

А как должно было обстоять дело с собственностью КПСС? Ведь пока в ее руках находились основные полиграфические мощности по выпуску периодики. Газета «Куранты» (16.3.1991) отмечала, что в системе Министерства печати и массовой информации РСФСР имеет только 4 процента всех полиграфических мощностей по выпуску газет РСФСР. Вот что говорил на эту тему министр М. Полторанин («Аргументы и факты», 2.7.1990):

«Когда я познакомился с состоянием дел в этой отрасли — я был в шоке. Почти 60 % бум комбинатов эксплуатируются с конца прошлого и начала нынешнего века. 65 % оборудования имеет 100-процентный износ. В течение последних 20 лет темпы прироста химической обработки леса снизились в 5 раз. За гроши гоним кругляк заграницу. В России самые крупные запасы леса в мире — 73 млрд. кубометров, а производство целлюлозы в 6 раз меньше, чем в США, бумаги — в 8 раз, писчих и печатных видов бумаги — в 15 раз, гигиенических сортов — в 50 раз меньше.

То же с полиграфией. Все, что было лучшее, партия забрала себе, худшее — осталось государству.

В 1975 году самые лучшие типографии были переданы на баланс партии. То, что построено на средства трудящихся, партия экспроприировала, а теперь партократы заявляют о святости и неприкосновенности партийного имущества.

А там, где типографии и газеты прибыли не давали, их оставляли на дотации госбюджета. Сейчас система Госкомпечати обеспечивает издание 2115 „малых“ газет, из которых 80 % убыточны. Из бюджета республики выкачивается на их содержание 60 млн. рублей. А командуют этими изданиями парткомы разных уровней. Базы машиностроения для отечественной полиграфии практически нет. Наше машиностроение не выпускает 12 вида оборудования из 362 необходимых наименований. А то, что выпускает, — отстает на пятьдесят лет. За годы перестройки производство оборудования, необходимого для издательского дела, сократилось до 42 %. С одной стороны — слова о гласности, с другой — удушение этой самой гласности. Так что начинаем мы даже не с нуля, а с минусовых отметок.

— Министерство много берет на себя. Не боитесь ли вы, что со временем оно превратится в монстра и, борясь с монополизмом, само станет монополистом?

— Не боюсь. Министерство не собирается диктовать свою волю издателям и изданиям. Мы попытаемся объединить усилия всех структур, причастных к печати и массовой информации, чтобы они перешли на саморегулируемую основу и стали эффективнее служить делу возрождения нравственности в России. Мы создаем координационный совет, в который войдут редактора газет, журналов, руководители издательств. Вместе будем вырабатывать предложения для реализации их в Верховном Совете РСФСР и правительстве республики. Мы видим главной задачей оказание правового обеспечения гласности.

Что от нас требует время? Нужно создать разделительную комиссию, которую вошли бы народные депутаты, юристы, экономисты. Пусть они сядут и разберутся: а что, собственно, такое партийная собственность? Откуда она взялась? Каким образом? Почему партийные работники, которые довели до ручки страну, получают пенсии от государства, а не от партии? И сколько они выкачали народных денег? Сколько валюты взяла партия у государства на приобретение полиграфии, медицинского оборудования для привилегированных поликлиник и санаториев, мебели для дачи т. д.? И выставить счет. Тогда окажется, что партия не только ничего не имеет, но и должна народу миллиарды. Верховный Совет может принять решение о национализации имущества и выплате партией долгов народу.

— Все это в будущем. Что сейчас можно сделать?

— Нужно укреплять базу. Сейчас мы договариваемся о приобретении в США университетских типографий для малочисленных народов Севера.

Мы твердо понимаем, что своими силами нам не поднять махину проблем. Будем привлекать иностранный капитал для развития бумажной промышленности, полиграфии, создания мощностей по производству видеотехники. Бизнесмены идут нам навстречу, они хотят войти в наш рынок. Нельзя отказываться и от услуг благотворительности.

— А не распродажа ли это России, как любят выражаться консерваторы?

— Они 70 лет выкачивали недра и молчали. Продавали сырье на укрепление мировой системы социализма, на укрепление верхушки — генералитета партии, армии, КГБ, государства. Словом, недра распродавались для поддержки тоталитарных структур. Теперь Россия меняет структуру — они не будут перемалывать иностранный капитал, а направлять его на службу народу. Но нападки, безусловно, будут. Они уже есть: приемы центральной партийной печати известны — побольше намеков, побольше развязанности, поменьше правды и здравого смысла. Раньше на эту приманку клевали, теперь такие методы дают обратный эффект.

Михаил Никифорович, конкретный вопрос: 1 августа вступает в силу Закон о печати. Предположим, я задумал издавать свою газету. Что я должен сделать?

Правительство России приняло решение, по которому российские издания регистрирует наше министерство, в автономных республиках и областях и районах — местные советские органы.

Вы получите лицензию и можете издавать газету. А дальше ваша забота — где брать бумагу, где печатать. По идее, мы должны помогать бумагой, полиграфией и будем это делать, но не сейчас, а тогда, когда укрепим базу. Банк вам дает ссуду: найдете типографию — и в добрый час.

— У нас самая пишущая в мире страна. Пишущая инструкции, циркуляры, положения, разъяснения и т. д. И издающая их. Собирается ли министерство навести по рядок в бумажной деятельности контор и всерьез заняться распределением бумаги?

Сейчас мы должны круто действовать. Распределение бумаги — жгучий вопрос. Почему не выходит „Новый мир“ и испытывают бумажный голод другие популярные издания и в то же время ЦК КПСС „запускает“ новые газеты, журналы?

Почему в партийных издательствах не знают забот и в то же время детские издательства „Малыш“, „Детская литература“ влачат голодное существование?

Министерство будет выходить в правительство с предложением о перераспределении бумаги. А когда создадим базу гласности, в полную силу заработают СП, заработает рынок, функции министерства будут сужаться…

— И вы останетесь без работы.

— Это будет означать, что с порученным делом министерство справилось».

Резюмируем суть того, что сказал российский министр М. Полторанин. Отменить цензуру и разрешить свободную, неограниченную подписку на любое издание, даже на журнал «Америка» или на «Московские новости», оказалось сравнительно простым делом. 73 года была предварительная цензура всей печати и принудительная подписка на все издания КПСС, а сегодня нет. По логике вещей, вся эта крайне непопулярная у публики продукция (дубовый язык, дезинформация, лживая коммунистическая «пропаганда успехов», обличение капиталистов и других буржуазных эксплуататоров в духе «холодной войны») должна была сразу потерять спрос на рынке и за дышать на ладан. Ан нет. В условиях резкого уменьшения общего производства газетно-журнальной бумаги в СССР в 1990 году правительство страны сделало все, чтобы обеспечить безусловными по ставками бумаги издания КПСС. Значительная часть бумаги попала на рынок и разошлась по бешеным ценам. То, что раньше творил цензор из Главлита или «ответственный сотрудник» идеологическо го отдела ЦК КПСС, теперь делает не менее успешно чиновник из союзного правительственного органа, распределяющий газетную бумагу по принципу идеологической благонадежности — строптивым достается бумага в последнюю очередь и по высокой цене. Есть и более простые, эффективные способы давать подножку гласности. Ну, кто мог себе вообразить еще год назад, что полиграфия в СССР встанет из-за отсутствия… типографской краски для цветной печати? Один из необходимых компонентов приходится закупать за границей — и вот, не закупили, сэкономили, сорвали выпуск учебников для школ, детских книг, паспортов и денег. Кто-то из наших плановых и снабженческих организаций в очередной раз хорошо нажился, распродавая втридорога остатки дефицитной краски. Западные поставщики из ФРГ и Швейцарии пошли нам навстречу, срочно отгрузили нам крупные партии необходимых пигментов и добавок для производства полиграфических красок на двух советских заводах. А мы в ответ не стали оплачивать выставленные нам валютные счета. Западные партнеры возмутились и надолго прекратили всякие по ставки. А всегото нужно было тратить ежегодно на эти закупки не более 4 млн. долларов.

В середине января 1991 года выяснилось, что единственный в стране поставщик полиграфического цинка высокой чистоты прекратил свое производство. Этот новый вид дефицита в первую очередь затронул центральные газеты, печатающиеся не только в Москве, но и во всех концах страны, куда оттиски газетных полос передавались по фототелеграфу, а затем превращались в цинковые клише; с этих матриц и печатался тираж. Причина нового дефицита — с начала 1991 года Госплан исключил полиграфический цинк из так называемого государственного заказа, т. е. фактически санкционировал на этот вид продукции свободные, космические цены. Ну, а по разведанным запасам цинка СССР занимает первое место в мире.

4 января 1991 года газета «Известия» опубликовала подборку сообщений своих корреспондентов из различных регионов страны и обширный редакционный комментарий о том, как Министерство связи СССР фактически саботирует под самыми разными предлогами распространение (развозку и разноску) «Известий». Происходила прелюбопытнейшая вещь: одновременно с резким, многократным увеличением тарифов почтовики во много раз уменьшили свое служебное рвение. Но почему это у них выборочно получалось: «Правду», к примеру, почтальоны носят, а «Известия» или «Комсомольскую правду» доставляют с перебоями, от случая к случаю?

А ведь нарождающейся российской печати приходится куда труднее, чем газетам-ветеранам. Подробно на эту тему высказывается на страницах «Аргументов и фактов» (№ 46,1990) в статье «Россия обретает голос» заместитель министра печати и средств информации РСФСР, народный депутат СССР В. Логунов:

«Безгласие во времена гласности. Закон о печати открыл шлюзы гласности. На 1 ноября в нашем министерстве зарегистрировано около 300 самых разнообразных изданий, выходящих в республике.

Много трудностей у новых газет. Не хватает кадров. Слабо развита полиграфическая база: здесь мы на полвека отстаем от зарубежных стран. Но даже и допотопного оборудования мало.

Россия не имела ни своего телевидения, ни радио, ни изданий, кроме небезызвестной „Советской России“, которая, несмотря на официальную принадлежность Верховному Совету РСФСР, ему не принадлежала. А краевые, областные, городские и районные газеты двойного подчинения? Этими совместными изданиями всегда командовали партийные комитеты.

Поэтому министерство, созданное в конце сентября, начало с формирования независимой российской печати.

Что же сделано? Начинает выходить ежедневная парламентская „Российская газета“. 3 ноября вышел пробный, 11 ноября — первый номер. До конца года начнет выходить еженедельная правительственная газета. Планируется издание еженедельника, тема которого — суверенитет, федерация, а также общественно-политического журнала, других изданий.

„Принципы или компромисс? Как же удалось приступить к изданию российских газет? Мы, я бы сказал, по-доброму договорились с ЦК КПСС о возможности издавать российские газеты в издательском комплексе „Московская правда“. Кроме того, вместе будем достраивать вторую очередь этой типографии (площадь — 32 тыс. кв. метров), оснащать ее, а потом получим 40 % производственных мощностей издательского комплекса и столько же процентов всех прибылей. К концу 1991 г. у нас не должно быть трудностей с изданием своей периодики.

Сейчас говорят о том, что мы „поступились принципами“, договариваясь с ЦК КПСС. Но давайте трезво взглянем на вещи: чего бы мы добились, „отняв“ „Советскую Россию“? Реально получили бы только фонды бумаги, да еще название издания (не очень-то популярного у большинства читателей). А где печатать — в Туле, Женеве? Да и потом, у печатного органа коммунистов России своя история, свой читатель… А новая Россия должна получить новую газету.

В августе мы направили на места письмо, в котором указывалось, что отныне окружные, городские и районные газеты двойного подчинения дотацию из российского бюджета не получат (она в этом году достигла 70 млн. рублей, а в будущем году в связи с ростом цен на бумагу, полиграфические услуги, за распространение — вышла бы за пределы 300 млн. руб.), но могут рассчитывать на 50 % требуемого объема бумаги (остальное за счет УД ЦК КПСС). В ответ на местах начался процесс разделения изданий — с титулов снималось традиционное „орган ОК, ГК, РК“ (хотя командовать изданиями по-прежнему собирались тоже ОК, ГК, РК).

Никто насильно не заставляет объединяться или разъединяться — процесс должен быть естественным. Вопрос о дотациях решит Верховный Совет России при учреждении госбюджета, а целесообразности изданий — местные Советы, а не парткомы. Мы будем последовательно отстаивать нашу позицию. Ведь судьба местных изданий — это еще и судьба 30 тысяч журналистов…

Бумага — это серьезно. Больше всего нас беспокоит ситуация с бумагой, которой в республике очень мало. То и дело слышишь традиционное (случайное ли?) — „кооператоры виноваты: всю бумагу скупили“. Но в общем объеме то, что кооператоры покупают (за 30 номиналов), — капля в море по сравнению с тем, что имеют различные „почтовые ящики“ и УД ЦК КПСС. Плановики всегда ждали указаний из Управления делами ЦК, кому и сколько дать бумаги.

Изменилась ли сегодня ситуация? Внешне — да. А по сути дела принцип распределения бумаги остался прежним. Скажем, в прошлом году было произведено около 1 млн. 800 тыс. т газетной бумаги (цифры усредненные). 600 тыс. т — направлено в союзные республики. Около 250 тыс. ушло в дружественные страны, из оставшегося количества — более полумиллиона тонн (половина!) — для ЦК КПСС, 150 тыс. т. потребляют различные ведомства (МО СССР, КГБ, МВД, ВЛКСМ и т. д.). России выделено 60 тыс. т. Это меньше 4 % от всей произведенной в республике газетной бумаги! Единственный выход: перераспределение фондов за счет тех потребителей, которые располагают большими ресурсами“.

Журналистские перья выдали на тему о материальной базе гласности в СССР сотни статей. У каждого нового возникающего дефицита есть свои объективные причины, главная из которых — борьба административнокомандной системы за собственное выживание. Партаппарат и министерства твердо усвоили, что их диктатура может управлять лишь в условиях всеобщего дефицита, бедности и бесправия. „Жрать не получишь! И всего остального тоже!“ — истошно вопил (про себя, не вслух) коммунистический аппартчик и легко добивался успеха в экономической блокаде всего живого.

В ночь с 1 на 2 января 1991 года отряд внутренних войск МВД СССР захватил Дом печати в Риге. Министр МВД СССР Пуго заявил, что он приказа „черным беретам“ не отдавал, вмешиваться не будет и надо, мол, искать компромиссный вариант. С кем? С латышской компартией, которая решила таким способом „вернуть собственность КПСС“.

Газета „Известия“ (9.1.1991) привела мнение Казимира Дундурса, директора рижского Дома печати: „В 1957 году Латвийское газетно-журнальное издательство было безвозмездно передано в собственность компартии. Ежегодно 1,52 млн. рублей прибыли от его работы переходило в партийный бюджет. В 1972 году началось строительство новой типографии за 25 млн. рублей. Но мы своим трудом окупили эти затраты во много раз, перечислив в 1976–1990 годах на счет КПСС свыше 90 млн. рублей прибыли. Мы уже год как преобразовали Дом печати в акционерное общество, трудовой коллектив это единодушно одобрил, и сотни рабочих уже купили акции. Причем на учредительном собрании акции были распределены следующим образом: коллективам типографии и редакций — 51 %, Латвийской республике — 26 %, КПСС — 23 %. Законность претензий сторон на Дом печати не устанавливал пока ни суд, ни Госарбитраж“.

И вдруг такой пассаж с „черными беретами“ от лица КПСС. Коллектив крупнейшего в Латвии издательства (1300 человек, из них — 50 полиграфистов) категорически отказался работать под дулами автоматов. Центральные (московские) газеты в Латвии перестали выходить, республиканская правительственная газета „Диена“ стала печататься в одной из других рижских типографий. Действия войск МВД СССР получили очень серьезную поддержку в ЦК КПСС, на Центральном телевидении СССР, в газете „Правда“, которые сделали все от них зависящее для нагнетания обстановки в Риге.

К началу 1991 года в Грузии, Армении, Прибалтике и ряде областей Молдавии и Украины у КПСС практически не осталось собственных изданий. Тамошние газеты лишились своих девизов „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“, а заодно и партийной опеки, и стали независимыми изданиями. То есть учредителями этих газет стали сами редакционные коллективы.

Но приватизация и в 1992 году еще не коснулась бумажной промышленности и полиграфии. ЦБК — целлюлознобумажные комбинаты — работают еще в режиме ГУЛАГа, так как их продолжают обирать почти до нитки вышестоящие инстанции, не разрешающие им почти никакой хозяйственной самостоятельности ни на внешнем рынке, ни на внутреннем, ни на территории самих ЦБК. Так что упоминание ГУЛАГа — главное управление лагерей для заключенных — совсем не преувеличение. Ведь попрежнему лес для бумажных комбинатов валят осужденные или бывшие зэки, рабочий персонал на этих комбинатах мается от плохого продовольственного снабжения и болезней. Ни одного здорового человека в тех местах просто быть не может, так как вредными выбросами заражены воздух и все окрестные земли и водоемы. Официальная советская статистика свидетельствует, что 80 процентов всех советских выпускников школ — больны. Здоровье остальных 20 процентов весьма условно. Главной причиной является некачественное питание — избыток мучных продуктов, сахара и животных жиров, отравленные нитратами овощи, отсутствие фруктов — и бедственное положение окружающей среды.

Москва на сегодняшний день не в состоянии пока исправить плачевное экономическое состояние в лесной и бумажной промышленности России. На добрых 80 процентов ЦБК укомплектованы импортным оборудованием. Вся продукция лесников и бумажников — экспортная, валютная. Возрождение этих крайне запущенных отраслей возможно, но мешала костенеющая предсмертная хватка центральных монопольных ведомств. Но это пессимистический взгляд на вещи. Есть ведь и хорошие новости. Сталинская модель централизованной экономики еще, оказывается, способна на некоторые достижения. Оказалось, что донельзя изношенное, устаревшее морально и физически оборудование советских целлюлознобумажных комбинатов можно эксплуатировать более успешно с помощью новейших западных автоматизированных систем управления технологическими процессами. Американская фирма ABB USSR Business Development Inc. предоставила в августе 1990 года советским ЦКБ кредит на сумму 22,5 млн. долларов сроком на 3 года. Согласно программе, утвержденной Министерством лесной промышленности СССР и Совмином СССР, СП „ПРИС“ (совместное предприятие, состоящее из фирмы ABB и советского научнопроизводственного объединения „Нефтехимавтоматика“) уже в 1990–1991 годах оснастил 10 комбинатов оборудованием, которое позволит поднять их производительность на 520 процентов, а качество продукции — до уровня мировых стандартов.

Рынка у нас пока нет, а есть лишь диктат монополистов. Захотим, мол, поставить новейшую систему электронного зажигания (то-бишь управления) на все наши автомобильные развалюхи (то бишь ЦКБ) — и поставим, в принудительном порядке. А потом все сдадим в утиль. Зато сколько раз в командировку в США съездят министерские и совминовские чиновники? Много. И принимать их там будут настолько хорошо, что, вернувшись домой, они обязательно изобретут еще один не менее глобальный проект, столь же выгодный», американскому налогоплательщику.

Парадокс заключается еще и в том, что западные фирмы при необходимых гарантиях со стороны своих правительств, а иногда и без всяких гарантий готовы вкладывать свои капиталы в СССР, в проекты, абсолютно безнадежные с экономической точки зрения. Казалось бы, по здравому размышлению, западники должны были бы помочь издателям нарождающейся свободной прессы в СССР точно так же, как они это делали в отношении польской независимой прессы 70 — 80-х годов. Всеми возможными способами снабжали свободные польские издания бумагой, деньгами, типографской техникой и прочим необходимым оборудованием. В отношении СССР политика другая, диаметрально противоположная. Вот как излагает ее народный депутат СССР Галина Старовойтова в беседе с московским корреспондентом американской радиостанции «Свобода». Выдержка из интервью Г. Старовойтовой Юрию Митюнову приводится по тексту из парижской эмигрантской газеты «Русская мысль» (.6.1990):

«Мне кажется, Запад больше всего сегодня озабочен одной проблемой: чтобы СССР не стал разваливающейся империей, неким, как говорится, Зимбабве с ядерным оружием. Правда, недавно в Зимбабве побывали наши журналисты, и они говорят, что, если мы будем лет тридцать хорошо работать, тогда, может быть, мы будем жить так, как Зимбабве. Так что эта аналогия не очень правомочна, хотя она часто используется на Западе. И вот Запад готов сегодня пойти на многие уступки, в том числе и на предоставление кредитов. ФРГ уже начала шаги в этом направлений для того, чтобы предотвратить экономический кризис, на пороге которого мы стоим. И Запад искренне в этом заинтересован, потому что распадающаяся империя сегодня опасна для всего земного шара. Запад заинтересован в продлении нашей стагнации и готов дать эти кредиты даже до начала реальных экономических реформ в нашей стране. Но заинтересованы ли мы в продлении этой стагнации и получении кредитов или таких милосердных подаяний от развитых стран без начала реформ? Мне кажется, что эти кредиты уйдут в песок точно так же, как неведомо куда ушла огромная международная помощь Армении после землетрясения. Наша сегодняшняя система не способна эффективно использовать зарубежную помощь. Думаю, что Запад был бы прав, если бы поинтересовался, каким образом будут использованы эти деньги. А еще лучше, если бы он помог нам просто технологиями, менеджментом, специалистами и особенно в создании материально-технической базы независимой прессы, которая могла бы развеять стереотипы, существующие у большинства советского населения и мешающие сегодня развитию нормальной предпринимательской деятельности. В противном случае возможна только оттяжка кризисных явлений, но не их полное предотвращение».

После 70 лет лживой пропаганды особенно важно воссоздать в СССР влиятельную, профессиональную свободную прессу, которая ока еще в пеленках у нас барахтается.

Вот и еще одну удавку на независимую советскую прессу изобрели. Наряду с резким повышением цен на бумагу (вдвое-вчетверо, и это по официальным государственным расценкам, а на рынке цена тонны бумаги подскакивала иногда и до 10 раз) и многократным подорожанием типографских услуг Министерство связи СССР подняло цены на распространение и продажу периодики. Пользуясь своей фактической монополией на распространение прессы через киоски «Союзпечати» и почтальонов, Минсвязи СССР запросило (затребовало) с центральных изданий (т. е. издаваемых в Москве всесоюзных газет и журналов) половину их продажной цены (по состоянию на лето 1990 года). С органов печати союзных республик и всех прочих изданий, также претендующих на максимально широкую зону рас, постановили сдирать «цены по договоренности», т. е. любые.

Абсолютные рекорды цен, по мнению газеты «Известия» (26.1.1991), побили почтовики Казахстана, которые в 16 раз (!) увеличили почтовые тарифы и в 26 раз (!) взвинтили расценки на доставку прессы. Теперь, отдавая 60 процентов дохода Министерству связи, местные издания оказались перед угрозой закрытия.

Чтобы не разориться, все советские периодические издания вынуждены были поднять цены в 1991 году в несколько раз. В 1990 году еще цена за один номер ежедневной или еженедельной центральной газеты не превышала 5-20 копеек. «Неформальные» независимые издания, как правило, не принимаемые ни к распространению, ни к подписке агентством «Союзпечать», продавались с рук уличными разносчиками по цене 12 рубля (и это при ничтожно малом объеме данных изданий и крайне убогом их полиграфическом исполнении).

Искусственно взвинтив цены, центральные ведомства, пользуясь своей фактической монополией на производство и распределение бумаги, владение полиграфической базой и редакционными зданиями, сеть по распространению периодической печати, кажется, добились своего. Компартия всеми возможными способами, где принудительно как и в былые времена, а где и по сниженным ценам, а то и бесплатно, усиленно распространяла «Правду», «Советскую Россию» и аналогичные свои издания. А что должна была делать редакция толстого литературного ежемесячного журнала «Новый мир»? В 1990 году из типографии вышла всего половина его номеров из 12.

Конечно, нужно реконструировать бумажные комбинаты и предприятия связи, создавать новые полиграфические мощности. Но где гарантии, что разница между новыми и старыми ценами на бумагу, услуги связи и полиграфии пойдет именно на модернизацию производства, повышение зарплаты и улучшение условий труда и жизни лесорубов, полиграфистов, почтальонов? Как это обычно у нас бывает, вся прибыль или почти вся утечет в бездонный государственный карман.

То, что не удалось раньше делать ограничением на подписку (вы писывали на одно-два партийных издания в приказном порядке, а вот один талон на годичную подписку на литературный журнал «Нового мира» разыгрывали на весь тысячный коллектив какогонибудь института или учреждения), делается сегодня вздуванием цен. Но одного все-таки не учли аппаратчики: выбор-то остается за подписчиком. И вместо 3–4 изданий он возьмет 1–2, действительно нужных. Так что цыплят по осени считают…

Пока у нас голод на информацию. Бедность нашей периодики поразительна даже по сравнению с 1913 годом, дореволюционным, предвоенным временем. В 1988 году в СССР издавалось 1578 журналов различной тематики и назначения. До революции же в России выходило свыше тысяч журналов. А с развитыми странами Запада, пишет журнал «Огонек» (19.5.1990), мы вообще не можем равняться. В ФРГ, стране с численностью населения впятеро меньше, чем в СССР, выходит 1268 научных журналов, в США же их — 1,5 тысячи! Только по социологии издается американцами 290 изданий (у нас — 2). Всего же в США имеется 59 609 журналов.

Но зато ровно половина всего объема бумаги на издание всех журналов в бывшем СССР уходила на выпуск «общественнополи тических» и социальноэкономических журналов. Собственно на учных журналов среди них было ничтожно мало. Агитационнопро пагандистская продукция, издания различных ведомств и министерств — ими были завалены витрины всех киосков «Союзпечати» от Москвы до Владивостока, библиотечные полки. Этот мертвый, нечитаемый фонд периодики регулярно списывали и, таким спосо бом, выполняли с лихвой государственные планы по заготовкам ма кулатуры.

Ну кто, спрашивается, находясь в здравом уме, покупал бы на свои деньги или даже читал бесплатно по своему желанию в библиотеке та кие журналы, как «Проблемы мира и социализма», «Блокнот агитато ра» (издание КПСС в 76 региональных разновидностях и на многих языках народов СССР), «Социалистическое соревнование», «Слово лектора», «Социалистический труд», «Рабочекрестьянский коррес пондент», «Экономика Советской Украины», «Коммунист Грузии» и многие сотни им подобных?

Оказавшись вне системы принудительной подписки, большинство из поименованных «общественнополитических» изданий попросту прекратили свое существование. В целом картина была такова, по сло вам газеты «Известия» (24.11.1990):

«Подписной тираж всесоюзных газет к 1 января 1991-го по отношению к 1 января 1990 года составляет 64.9 процента, всесоюзных журналов — 45,4 процента.

Среди газет снова, как и в прошлом году, лидирует еженедельник „Аргументы и факты“. На него подписалось 22,7 млн. Тираж еженедельника сегодня, напомним, 33,2 млн. экз. У газеты „Труд“ разовый тираж в ноябре 1990 года 21,4 млн. экз. Подписались на „Труд“ 17 млн. человек. Следом в лидерах — „Комсомольская правда“. В 1990 году она считалась рекордсменом среди ежедневных газет, претендовала на „Книгу рекордов Гиннесса“ с тиражом в 22 млн. экз. Теперь собрала 16,2 млн. экз.

„Известия“ при новой подписной цене — 22,56 рубля на год — тоже, как мы и предполагали, потеряли немало подписчиков. На газету подписалось 3,6 млн. человек. Это, тем не менее, позволило ей быть в пятерке ведущих по тиражу газет страны. У „Сельской жизни“, она на пятом месте, тираж теперь 3,5 млн.

Больше всех сбавили подписной тираж среди всесоюзных газет „Литературная газета“ (было на 1 января 1990 года 4,5 млн., стало 1 млн.), „Правда“ (на нее подписались 2 млн., хотя было 6,8 млн. подписчиков). Среди журналов больше всех подписчиков потеряли „Диалог“ (тираж 343 тыс.; 19,6 процента к уровню прошлого года) и „Известия ЦК КПСС“ (150 тыс. экземпляров; 22,8 процента). Тираж журнала „Человек и закон“ уменьшился на три четверти. И „Огонек“, став дороже больше чем вдвое, потерял примерно треть своих читателей. Пока он выходит тиражом в 4,6 млн. экз., а будет — 1,5 экз.».

К осени 1991 года в Советах различных уровней зарегистрировано 20 тысяч периодических изданий, из них около 400 были основаны частными лицами. Всесоюзный каталог подписных изданий на 1992 год включал в себя две с лишним тысячи наименований, из которых около трехсот — совершенно новых. Это в сравнении с каталогом на 1991 год, включающим менее тысячи газет и журналов.

В 1992 году регулярная годичная подписка на многие газеты, не говоря уже о научных журналах, стала предметом роскоши. «Союзпечать», Министерство связи к Кабинет министров делали все возможное, чтобы выкрутить руки издателям и отыграться на подписчиках. Люди с небольшими доходами стали покупать газеты, как торты, только к празднику.

С районными газетами, где трудилась большая часть советских журналистов, дело обстояло еще сложнее. До недавнего времени самые крупные и прибыльные из них были на партийном бюджете, а более мелкие, убыточные — на советском. Достаточно взять в руки любую районную газету, чтобы понять, что грядущий и нынешний экономический кризис грозит для подобной прессы роковым исходом. Жалко районщиков — как выпускать им газеты без снимков, при сбитых, слепых шрифтах? Еще два-три года назад все советские типографии хоть что-то получали с заводов полиграфического машиностроения ГДР и Чехословакии. А с 1990 года все это добро только на валюту можно купить. Валюты нет, своей полиграфической техники тоже нет. Бумага пока есть, но она давно стала предметом политической игры власть имущих.

И, во-первых, бумажные комбинаты хронически не выполняют планы и вообще снижают общее производство бумаги, во-вторых, они хорошо знают, что за одну тонну их бумаги, пусть даже не очень хорошей, им охотно заплатят по 470 долларов в Китае, Индии или Тайване. В-третьих, некоторые области РСФСР решили резко ограничить вывоз заготовленного леса за пределы своих областей. В-четвертых, 95 процентов газетной бумаги в СССР делалось на трех комбинатах (в Кондопоге, Соликамске и Балахне), т. е. на 22 бумагоделательных машинах, из которых трудятся 50 и более лет, 12 введены в строй 20–30 лет назад, а самые новые 2 отслужили до 8 лет. Все машины зарубежного производства, все оборудование для них и запчасти тоже импортные. А валюты нет.

Газетам «Правда» и «Известия» государство из года в год закупало финскую бумагу для печатания значительной части их тиража. Ежегодно мы покупали до 1991 года у Финляндии по 400 тысяч тонн бумаги всех сортов на общую сумму в 250 млн. долларов. Интересны следующие цифры производства газетной бумаги в ведущих странах: в Канаде — 9673 тысячи тонн; США — 5300; Японии — 2588; Швеции — 1975; СССР — 174 тысячи тонн. Ежегодное потребление газетной бумаги надушу населения: в СССР — 6,3 килограмма; Швейцарии — 43; Швеции — 44,5; США — 51,6 кг.

По количеству производимой бумаги Япония занимает второе место в мире после США. В 1987 году в стране было произведено 22,5 миллиона тонн бумаги, что почти в два раза превышало ее производство в Советском Союзе.

Вместе с тем за границей широкое и многоцелевое применение бумаги как в полиграфии, так и в различных сферах производства и быта сочетается с исключительно рациональным и рачительным отношением к использованию отбросов. Если, согласно японской статистике, в Англии вторичная переработка старой бумаги составляла в 1987 году 293 процента от общего национального бумажного производства, а в Советском Союзе — лишь 19,1 процента, то в Японии этот показатель достиг 49,1 процента.

О важности этого дела говорить не приходится: на базе вторичной переработки макулатуры в 1987 году в Японии было произведено 81,5 процента всей печатной бумаги, использованной в полиграфическом производстве.

Мы можем снабдить все музеи мира образцами устаревшей, допотопной полиграфической техники. Весь мир, даже Африка, давно уже перешли на электронику, а у нас даже центральная пресса набирается на линотипах.

Исправить это положение обещал М. Ф. Ненашев, глава только что образованного в июле 1991 года Министерства информации и печати СССР. Коммунист Ненашев выгодным образом отличался от многих своих коллег по партии, руководителей средств массовой информации — Кравченко и Ефимова. Отставка Ненашева и замена его Кравченко поставила первого в ряд таких уважаемых деятелей, как Бакатин, Шеварднадзе, Петраков, Яковлев, Шаталин, потерявших свои посты в результате резкого поправения курса к концу 1990 года. Но что мог Ненашев?

Кстати, может ли быть объяснена бурная активность М. Полторанина тем, что он еще в 1990 году вышел из рядов КПСС? Эдуард Сагалаев, например, остался членом КПСС, хоть и уволился из Центрального телевидения. Не захотел каждый день публично врать под дудку Кравченко, а задумал основать свою собственную частную телекомпанию.

Сагалаев из тех, что слов своих на ветер не бросает. За эту репутацию приличного и очень серьезного человека его и избрали председателем правления Союза журналистов СССР на конфедеративной основе. А что это — Союз журналистов СССР? Профессиональный союз журналистов? В том-то и дело, что нет, к сожалению. Но новый председатель Сагалаев обещал со временем такой профсоюз создать.

Почему лгут журналисты

Крепостничество для советских журналистов десятилетия представляло собой стройную многоступенчатую структуру. Процесс поступления на работу занимал для любого журналиста, особенно мало известного, месяцы и годы, увольняли же его за 24 часа без права обращения в суд. Пресса была объектом очень эффективного, строжайшего тотального контроля на всех уровнях иерархии. Любая районная гзета тиражом несколько тысяч экземпляров постоянно контролировалась всеми вышестоящими партийными комитетами вплоть до ЦК КПСС, соответствующий отдел которого исполнял функции ныне образованного Министерства информации и печати. Каждый номер мелкой районной газеты под микроскопом изучали цензоры и кагэбэшники, партийные, финансовые и плановые работники. Какая-нибудь трикотажная фабрика могла годами гнать на рынок до 90 процентов никем не учтенной «левой» продукции из фактически ворованного сырья, но за идеологической продукцией следили свято и строго, государственные и партийные цензоры взяток не брали. А чтобы кто нибудь из журналистов попытался возразить своим шефам или, того хуже, высказать публично какую-нибудь крамолу (то есть любое не угодное верхам мнение) по самому незначительному, даже неполитическому поводу? Если такое случалось, то место журналиста сразу оказывалось вакантным, а на улице одним безработным становилось больше. У наших журналистов фактически никогда не было защиты ни в виде профсоюза, ни в лице творческого Союза журналистов СССР, ни даже в виде суда. Провинившийся превращался в изгоя и не мог надеяться хотя бы на тот слабый уровень социальной защищенности, которой пользовался каждый рядовой советский труженик от сохи или от станка, служащий или учитель. Идеологически советский журналист, как и минер, мог ошибиться лишь один раз. И мы уже говорили о том, что система эта фактически оставалась нетронутой вплоть до конца 1990 года.

Одно правление Союза журналистов СССР чего стоило, чье штатное руководство десятилетиями пополнялось за счет списанных, самых бестолковых работников ЦК КПСС и КГБ СССР. В партаппарате и в политической полиции надо было демонстрировать какие-то результаты, а служба в роскошных апартаментах СЖ СССР была всегда хорошо оплачиваемой синекурой.

Аппарат союза на местах пополнялся в основном партийными работниками. Его секретарями всегда были руководители партийных изданий, занимавших первые места в иерархических списках печати от Москвы до областных центров. Председательское место в правлении СЖ СССР многие годы являлось довеском к должности главного редактора «Правды», заместителями председателя становились руководители ТАСС, «Известий» Гостелерадио, АПН и т. д. Уходил один генеральный директор, допустим, ТАСС, приходил новый — место за столом правления его уже ждало, дело было лишь в сроках очередного пленума.

5 февраля 1991 года в Москве открылся VII съезд Союза журналистов СССР. Большая часть его делегатов была старше пятидесяти лет. Они и отстояли Леонида Кравченко, когда на съезде началось долгое обсуждение вопроса об отзыве этого народного депутата СССР, получившего в свое время мандат от СЖ СССР как общественной организации. Несмотря на стремление председательствующего на тот момент в президиуме съезда, исполняющего обязанности председателя СЖ СССР Ивана Зубкова замять вопрос, делегаты настояли, чтобы в повестку дня был внесен отчет Кравченко в связи с последними событиями на Гостелерадио СССР, где, образно говоря, с его приходом началось мощное наступление на гласность.

Немногим позже Л. Кравченко исключили-таки из Союза журналистов СССР на заседании президиума Союза журналистов Москвы. А на седьмом съезде СЖ СССР прежний союз умер. Так решил съезд, одновременно провозгласив образование… опять же Союза журналистов СССР, но уже на конфедеративной основе. Тем самым подчеркивалось равноправие и суверенитет всех организаций-участниц, объединенных на договорной основе. Новый союз — самоуправляемая, неправительственная, независимая от политических партий организация. Новый союз должен отстаивать авторитет и права работников средств массовой информации. И право зрителя и читателя на правдивую, взвешенную информацию.

Съезд журналистов только закончил свою работу, когда был опубликован Указ Президента СССР «О первоочередных мерах по социально-экономической защите деятелей литературы и искусства в условиях перехода к рыночным отношениям». Новая газета Союза журналистов СССР «Голос» (№ 8, февраль 1991 г.) незамедлительно откликнулась на это важное событие («Издания Союза журналистов освобождаются от налогов»), поместив интервью заместителя министра печати России М. Федотова под заголовком «Может ли пресса быть четвертой властью, когда она является чьим-то органом?».

— Прочитав этот Указ, я подумал, что мы совсем недавно, в дни работы VII съезда Союза журналистов СССР, принимали обращение, в том числе и к Президенту СССР, в котором, в частности, предлагали «освободить от налогообложения доходы редакций и журналистских союзов, обеспечив тем самым выживание средств массовой информации в новых экономических условиях». Помните?

— Конечно. Мы опубликовали его в седьмом номере «Голоса». Но к чему это предисловие?

— В этом я вижу быстрый отклик на поставленную нами проблему.

— Михаил Александрович, неужели вы считаете, что Президенту, чтобы издать данный Указ, не хватало только нашего обращения к нему?

— Видите ли, что стало последней каплей для принятия данного решения — трудно сказать. Но, может быть, и обращение съезда СЖ. Правда, там вопрос ставился шире — отменить налог со всех средств массовой информации. Ибо в условиях, когда растут цены на бумагу, на полиграфические и услуги связи, газеты и журналы, ранее получавшие огромные прибыли (куда они уходили — вопрос другой), теперь начинают терпеть огромные убытки. И это очень важный шаг Президента. Иначе где-нибудь через полгода максимум окажемся в обществе, лишенном средств массовой информации. Выживут только чисто коммерческие издания, которые подпитываются рекламой. И — порнография.

— То есть для газет и журналов останутся лишь две эти движущие силы?

— Да, действительно так.

— Ныне редакции газет и журналов, как и любое иное предприятие, платят налог 45 процентов?

— Это по союзному закону, а у нас в России, — 38 процентов. Плюс к этому 50,6 процентов забирают связисты. Плюс к этому стоимость бумаги. Мы с вами знаем, что установленную госцену — 880 рублей за тонну — бумажники просто-напросто игнорируют: берут и 1200, и 1500, и больше. Разве при таком грабеже газета может выжить!

А вот Указ Президента, освободив Союз журналистов, его предприятия, объединения и организации от налога, создает у средств массовой информации новую ситуацию. Отныне редакции тех газет и журналов, которые перейдут под эгиду СЖ, будут освобождены от налогов.

— Вы хотите сказать, что те газеты, которые останутся органами партийных комитетов или Советов, коммерческие, по-прежнему будут платить свой налог в 45 или 38 процентов?

— Совершенно верно. Но если такая газета переменит своего учредителя и станет изданием, скажем, областной, городской или районной организации СЖ, то согласно Указу будет освобождена от налога.

Думаю, в этом заложен и определенный политический смысл. Ведь ни в одной другой стране мира (имею в виду страны подлинной демократии) нет газет — органов государственной власти. Как нет такого огромного количества партийных газет. Везде пресса — это подлинно четвертая власть. А четвертая власть, согласитесь, не может и не должна быть органом первой, второй или третьей власти. Иначе какая же она четвертая власть, если она чей-то орган!

И я в этом Указе вижу вот этот новый неожиданный эффект: все средства массовой: информации начнут уходить под опеку Союза журналистов. Тем более что СЖ, как было отмечено на VII съезде, должен быть не коммерческой, а исключительно профессионально-творческой организацией.

— Значит, наш «Голос» будет одним из первых, с кого снимут налог: наш соучредитель — Союз журналистов СССР. А как поменять учредителя другим: просто получить согласие организации СЖ или надо регистрировать себя в качестве нового издания?

— Только последнее. Газета может взять новое название или оставить старое, но обязательно должна прекратить свое существование и зарегистрироваться уже в качестве нового издания.

— Михаил Александрович, вы говорите, что только Указ Президента освобождает издания СЖ от налогов. Но, насколько известно, ведь и раньше многие издания не облагались налогам.

— Верно, были такие издания, но их доходы изымались в пользу СЖ. Но как это происходило? СЖ требовал: либо вы нам перечисляете весь свой доход, либо государство заберет его у вас в качестве налогов. И в любом случае редакции оставались обобранными до нитки. А теперь они будут освобождаться от налога на законных основаниях.

— Плюс к этому могут поправить свое благосостояние еще и рекламой. Ведь зарубежная пресса основной доход получает не от реализации издания, а от рекламы.

— К сожалению, наши газеты на рекламе держаться пока не могут. Ведь чтобы пошла реклама стабильно, нужен спрос на нее. А спрос рождается при избытке того, что надо рекламировать — предметов ширпотреба. Поэтому наша газетная реклама — это скорее самореклама руководителей предприятий, у которых нашлось немного лишних средств, и больше ничего. Поэтому стабильным источником дохода она стать пока не может.

— В Указе есть запись, что вновь создаваемые предприятия творческих союзов могут быть освобождены от налогов Минфином по согласованию с Министерством культуры СССР. Как вы, Михаил Александрович, считаете, какое дело Минкульту до вновь создаваемых, скажем, газет?

— Мне кажется, что здесь может быть создан определенный механизм. Когда в руках Министерства культуры может оказаться палка-погонялка против творческих союзов.

— То есть Минкульт сможет предъявить свои требования новым изданиям СЖ?

— А почему бы и нет? Минкульт может заявить, что эту газету он от налога освобождает, а вот ту — нет. И в таком случае может возникнуть дополнительный и опасный механизм идеологического контроля.

— Но ведь, кроме идеологического контроля, в этом случае может возникнуть и ситуация для взяток?

— И это не исключено. Однако в Указе записано, что вновь создаваемые предприятия и организации освобождаются от налогов Минфином. Значит, мы это так и будем толковать: Минфин обязан освободить их от налога.

Хоть и трудно все это пока объяснить, я склонен думать, что, внося эту норму, составители Указа подразумевали, что если творческие союзы начнут вдруг создавать предприятия, не имеющие отношения к их профилю (автосборку, радиотехнику.), то в согласовании с Минкульт сработает как бы своеобразный автостоп — остановит незаконное деяние.

— Однако, для Союза журналистов, профильными могут быть не только газеты и журналы, но и свое бумажное производство…

— Думаю, что это было бы весьма правильным. В первую очередь союзу сейчас надо озаботиться тем, чтобы создать материальную базу свободе слова. Ибо без материальной базы свобода печати — блеф. Нет бумаги, нет полиграфической базы — нет и свободной печати, свободного слова.

Надеюсь, что данный Указ — это первый шаг Президента в реализации тех социально-экономических проблем, которые обсуждались на VII съезде СЖ и о которых говорилось в обращении съезда к Президенту СССР.

В Союзе журналистов СССР в мае 1991 года образовали Комитет о защите свободы слова и прав журналистов и председателем его избрали еще одного безработного журналиста — Павла Гутионтова, вынужденного распрощаться с «Известиями», где он был ведущим, самым популярным обозревателем по внутриполитическим проблемам. Гутионтов столкнулся с очень сложными вопросами. Кого он должен был защищать?

Те, кто у нас раньше обкладывал матом иностранных буржуев и исправно получал за это гонорары и зарубежные командировки, сами ни на йоту не верили в то, что писали. Не имея ясного представления о делах в республиках, эти же люди с имперской небрежностью публично клеили ярлыки «националист», «фашист» и т. д. руководящим деятелям Литвы; в Узбекистане усилиями МВД СССР не угодных Москве руководителей республики просто упекли за решетку, в Баку строптивых перестреляли десантники, а посланцы Кремля полностью заменили руководителей республики; всей Армении организовали войну и экономическую блокаду; турок месхетинцев, осетин и абхазов натравили на независимое грузинское правительство. Все эти безобразия творились центром при активном их журналистском обеспечении. Профессиональных лжецов у вас еще пока избыток.

О каком уважении людей к журналистам и к журналистской профессии можно после этого говорить? Таких деятелей можно только бояться, как нормальный человек избегает в своей жизни иметь дело со следователем, милиционером или сотрудником КГБ. Обо всем этом хорошо сказал М. Полторанин (международная газета «Русский курьер», № 16, июнь 1991):

«Сейчас, конечно, не так, как в восемьдесят восьмом — восемьдесят девятом годах, когда нас со всех трибун проклинали. Журналистов не любит общество, потому что это больное общество. Нормальная журналистика показывает его недостатки, болезни, изнанку. То, что оно привыкло прятать далеко и надежно. Несозревшее, недемократическое общество содрогнулось оттого, что обнажилось, насколько плохо оно воспитано, насколько плохо живет, насколько плохо одето… Но вместо того, чтобы лечить себя, стало пенять на зеркало и даже пыталось его разбить.

Вторая волна нелюбви к журналистике пошла, когда вся эта публика, которую мы называем партократией, снова почти полностью прибрала к рукам средства массовой информации. А малую толику изданий, которые выпирали еще острым углом из этого благополучия, стало подвергать остракизму. Но с августа 1990 года, когда в силу Закона о печати стали появляться газеты совершенно независимые, неподконтрольные никакой олигархии, и опять стали писать о том, о чем другие газеты молчали, — снова пошла реакция: не сметь, не трогать.

С другой стороны, сейчас в неуважении к журналистам во многом виноваты и сами журналисты. Мы первыми перешли на рыночные условия. И теперь просто подтверждается, что и многие журналисты — из привыкших жить под чьей-то крышей, выполнять чьи-то указания — не в состоянии принять лично для себя условия, в которых уже реально работает журналистика независимая, демократическая. Тем более, когда партийные комитеты КПСС, так сказать, одумались. Всегда прежде принимая журналистов, считая их холопами, бросая с барского стола им лишь обглоданные кости, теперь партократы стали срочно подкармливать тех журналистов, которые еще остались в партийной прессе. На Центральном телевидении, в „Правде“, в „Советской России“, в „Сельской жизни“, в „Рабочей трибуне“, в „Московской правде“. Стали создавать им условия, чтобы они, как говорится, жили на зависть тем, кто работает в независимой прессе и кого они называют писаками. А особо обласканные начальством стали выполнять любые его команды.

Взять, к примеру, того же Игоря Фесуненко, который вел передачи с кандидатами в президенты России. Насколько выборочные у него вопросы — к Бакатину, к Рыжкову. Насколько приятная тут у него улыбка. А когда он разговаривает с Горбачевым! Здесь не просто приятная улыбка, здесь полнейшее подобострастие, сплошное придыхание, само послушание. Даже вся фигура при этом изогнута в вопросительный знак.

И тот же И. Фесуненко — как по-барски развалился перед Б. Ельциным, как по-хамски. А когда Ельцин снял пиджак (от юпитеров в студии ведь жарища), сказал: „Надеюсь, вы ограничитесь этим“. Думаю, что в порядочном обществе подобный журналист больше бы не имел права появиться на телеэкране. Когда люди смотрят на таких журналистов, они, естественно, испытывают неуважение к ним. А через них, что тоже очень естественно, проецируют негативное отношение и на других представителей нашей профессии.

Меня беспокоит, что мы, журналисты, тоже раскалываемся. Одни, скажем так, идут резко направо, другие — резко налево. Хотя журналист не имеет права позволять себе служить какой-либо группировке, потому что его долг — представлять четвертую власть, власть общественного мнения. А общественное мнение всегда между столкновениями и имеет тенденцию к объективности. Оно всегда за согласие, за гражданский мир. И журналист ни при каких условиях не имеет права забывать того, иначе он совершает нечто подобное клятвопреступлению. Считаю, что для журналистов, начиная со студенчества, надо вводить своеобразную клятву — типа клятвы Гиппократа. Необъективность, на верность общечеловеческим ценностям, христианским идеалам, состраданию к человеку, служению обществу, всему тому, что называется словом гражданственность. Все это было в российской журналистике. И постепенно нам надо перейти от принципов партийной журналистики к журналистике гражданского общества».

Таких слов Система не прощает. Газета «Гласность» (учредитель — ЦК КПСС) 20 сентября 1990 года обвинила М. Полторанина в том, что в своем выступлении по ЦТ он «позволил себе угрозы в адрес многих тысяч советских журналистов». К этой теме еженедельник возвращался в восьми номерах подряд, ставя перед Председаталем ВС РСФСР Б. Ельциным, Генеральным прокурором СССР A. Cyxaревым и Председателем ВС СССР А. Лукьяновым вопрос о соответствии Полторанина должности министра и депутата. Что же такое сказал Полторанин 16 октября 1990 г. с экрана ЦТ? Цитируем весь отрывок из фонограммы, приведенной в газете «Советская Россия» (10.7.1991):

«И каждый человек, кто сегодня, так или иначе, прислуживает этому партийному аппарату, прислуживает этой партократии, гнется перед этой партократией, должен осознать, что здесь не будет, как говорится, правых и виноватых. Так вот, все люди, кто сегодня так или иначе прислуживает — особенно есть журналисты у нас партийные, которые сделали свой выбор, да не только журналисты, — они должны осознать, что они играют с огнем. И они не думают о будущем не только своей семьи, но и будущих поколений».

Полторанин терпел нападки «Гласности», «Правды», обозревателя ТАСС В. Петруни в свой адрес полгода и подал, наконец, в суд.

В мае 1991 года Союз журналистов СССР обратился с публичным заявлением в поддержку сотен литовских журналистов, в котором выразил официальный протест против военного присутствия в зданиях республиканского телевидения и вильнюсского Дома печати в Литве. А что толку? Чтобы стать действенным, союз должен быть преобразован в профсоюз, отстаивающий интересы своих членов перед работодателем, говорит Э. Сагалаев. Но это, наверное, процесс нескорый.

В начале мая 1991 года, на второй день работы съезда Союза журналистов СССР, был обсужден и принят Кодекс профессиональной этики журналиста. Написан он был М. А. Федотовым в соавторстве с Д. С. Авраамовым давно, три с лишним года назад опубликовал в журнале «Журналист», переведен на многие языки и признан одним из лучших в Европе.

В июне 1991 года состоялась официальная регистрация Фонда защиты гласности, инициатором создания которого был Союз кинематографистов СССР. Были положены на счет Фонда первые сто тысяч рублей в коммерческом Нефтегазстройбанке. Фонд должен был материально и юридически поддерживать журналистов, документалистов, работников телевидения, на которых оказывается давление, помогать семьям уволенных или погибших, поддерживать независимые издания, новые телестудии. Фонд объединил в себе и был создан усилиями редакционных коллективов «Московских новостей», «Аргументов и фактов», «Огонька», «Московского комсомольца», «Мегаполисэкс пресс». Выступивший на встрече учредителей новорожденного фонда министр печати РСФСР Михаил Полторанин предупредил, что относительно благоприятный для демократической печати период заканчивается:

«Теперь, когда средства массовой информации добрались до основ режима, режим в ответ готовит пушки. Мы можем называться свободными, независимыми, демократическими, но издаемся-то по-прежнему на партийной базе. И бумага, и вся полиграфия до сих пор остаются собственностью государства. А ему проще простого перекрыть демократическим изданиям кислород (новым видом цензуры — экономической). В руках государства также находится „Союзпечать“ — и вот уже многие средства массовой информации в разных городах она отказывается распространять, объясняя это нераскупаемостью новых изданий. Создание независимой экономической базы для оппозиционных газет и журналов — главные на сегодняшний день задачи фонда. Не меньше, чем свобода слова, в защите нуждается свобода это слово услышать. Многие республики под флагом суверенитета закрыввют дверь перед информацией. Пример этого — освещение событий в Нагорном Карабахе. Военных в Карабахе принуждают к насилию, а дезертирство и голодовки протеста среди солдат утаиваются».

Неожиданное и многозначительное совпадение: презентация фонда состоялась именно в тот день, когда в 1922 году был принят декрет об официальном учреждении Главлита. День рождения советской цензуры стал одновременно днем рождения движения по борьбе с ней, по борьбе за свободу слова.

Как писали «Известия» (10.6.1991), время романтизма для гласности кончилось:

«Наступило время поисков механизмов защиты гласности. И методы этой борьбы уже отрабатываются: в России открыты 35 региональных, независимых от партийных органов и местных Советов газет, тираж — около трех миллионов экземпляров, учреждены они самими трудовыми коллективами и Министерством печати и информации России. В Ленинграде действует альтернативная „Союзпечати“ система распространения средств печати».

19 августа 1991 года Эдуард Сагалаев в первые же часы путча дал на фоне танков интервью японскому телевидению, подписал заявление от имени руководства СЖ СССР и все три дня находился рядом с защитниками Белого дома, парламента России. Точно такую позицию занял и Союз журналистов Москвы во главе с Павлом Гусевым, главным редактором газеты «Московский комсомолец». 22 августа СЖМ учредил специальные премии столичным журналистам, честно выпол нившим свой профессиональный долг в дни государственного переворота. Дипломами и денежными премиями по тысяче рублей секретариат Союза журналистов Москвы наградил журналистские коллективы редакций газет «Аргументы и факты», «Вечерняя Москва», «Комсомольская правда», «Коммерсантъ», «Куранты», «Мегаполис-Экспресс», «Московский комсомолец», «Московские новости», «Независимая газета», «Пролог», «Россия», «Российские вести», «Российская газета», «Собеседник»; редакций журналов «Искусство кино», «Столица»; Российского информационного агентства, Агентства новостей и информации, радио «Эхо Москвы», «Российского радио».

Секретариат СЖМ также постановил: «На основании Устава Союза журналистов Москвы руководителей коммунистических газет, запятнавших себя участием в политических акциях и преступном сотрудничестве с путчистами, — первого заместителя главного редактора газеты „Правда“ Селезнева Г. Н., главных редакторов газет „Советская Россия“ Чикина В. В., „Рабочая трибуна“ Юркова A П., „Сельская жизнь“ Харламова A. П., „Московская правда“ Лысенко В. П., а также первого заместителя генерального директора ТАСС Шишкина Т.А. — исключить из Союза журналистов. Отметить, что председатель Гостелерадиокомпании СССР Кравченко Л. П. ранее уже исключен из Союза журналистов».

ГЛАВА II. ТАСС, ИАН, «ИНТЕРФАКС» и другие

Министерство информации под личиной ТАСС

Советская власть всегда крепко держала в узде журналистов, дотошно контролировала и направляла производство общественно-политической информации, будь то стенная газета или сообщение о приеме в Кремле.

А что такое стенная газета? Эти написанные от руки или на пишущей машинке несколько заметок, наклеенные на ватман, с парой рисунков, фотографий, каждый месяц вывешивались в коридорах всех советских учреждений, заводов и школ — везде, где были ячейки КПСС, а были они везде. Упразднение цензуры и повсеместное ослабление диктата КПСС к 1990 году изменило технологию этих «дацзыбао»: появилась хотя бы теоретическая возможность напечатать что-либо, размножить текст и раздать его всем желающим.

Только в очень крупных многотысячных трудовых коллективах издавна выходили так называемые многотиражные газеты: две-четыре малоформатные газетные полосы, печатаемые в типографии тиражом несколько сотен экземпляров. Только такого рода издания не были обязаны перепечатывать официальные сообщения ТАСС, Телеграфного агентства Советского Союза, десятилетия выполнявшего в стране функции министерства информации. Точнее, диспетчера при отделе агитации и пропаганды ЦК КПСС. Районные, областные, республиканские и центральные газеты ежедневно получали по телетайпу тексты официозов с детальными указаниями о месте и времени их публикации. Никакой отсебятины, вольностей; вот и получалось, что, открывая ежедневные газеты — «Правду», «Известия», грузинскую республиканскую «Зарю Востока», очень часто можно было видеть перед собой одну-две совершенно одинаковые полосы, с одними и теми же вариациями сообщений из Кремля.

ТАСС и в 1990 году рассылал на места свои указания. Только вот реакция на них у получателей стала другая. Осмелели те, кто еще недавно брал под козырек и делал все, что укажут из Москвы, по принципу «чего изволите-с?» И до чего дошли! Мало того, что игнорировали высокое мнение. Так еще брали эти телетайпные инструкции и факсимильно воспроизводили их на всеобщее обозрение — ну именно так, как это сделала республиканская русскоязычная газета «Заря Востока» (6.11.1990) в канун праздника Великого Октября, благополучно отмененного в Грузии:

«К СВЕДЕНИЮ РЕДАКЦИЙ.

ПРЕДЛАГАЕТСЯ СЛЕДУЮЩИЙ РЕКОМЕНДОВАННЫЙ ПОРЯДОК ВЫХОДА ЕЖЕДНЕВНЫХ ЦЕНТРАЛЬНЫХ, РЕСПУБЛИКАНСКИХ, КРАЕВЫХ, ОБЛАСТНЫХ ПАРТИЙНЫХ ГАЗЕТ В ПРЕДПРАЗДНИЧНЫЕ й ПРАЗДНИЧНЫЕ ДНИ:

6 НОЯБРЯ ВСЕ ГАЗЕТЫ ВЫХОДЯТ ПО ОБЫЧНОМУ ГРАФИКУ.

7 НОЯБРЯ ГАЗЕТЫ ПУБЛИКУЮТ ПРИВЕТСТВЕННУЮ РЕЧЬ М.С.ГОРБАЧЕВА. ВЫСТУПЛЕНИЯ УЧАСТНИКОВ ТОРЖЕСТВЕННОГО ЗАСЕДАНИЯ, ПОСВЯЩЕННОГО 73-Й ГОДОВЩИНЕ ВЕЛИКОЙ ОКТЯБРЬСКОЙ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИЙ.

8 НОЯБРЯ ГАЗЕТЫ ПУБЛИКУЮТ ОТЧЕТ С ДЕМОНСТРАЦИЙ й ВОЕННОГО ПАРАДА НА КРАСНОЙ ПЛОЩАДИ 7 НОЯБРЯ.

ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТЬ ВЫХОДА ГАЗЕТ НА 9 НОЯБРЯ РЕШАЕТСЯ РЕДАКЦИЯМИ И МЕСТНЫМИ ОРГАНАМИ (ТАСС)»

Необходимое пояснение. ТАСС издал приказ. Такие приказы, в частности, и мы, заринцы, получали годами к каждому празднику или памятному дню. Кто издает эти приказы, почему они передаются от имени информационного агентства и без подписи приказывающего, какого рада ответственность может наступить за непослушание — этого мы не знаем. Знаем только, что выполнение их предполагается неукоснительное.

Сегодня принят Закон о печати в СССР. Мы пока не имеем республиканского законодательства на этот счет и поэтому обратились к общесоюзному. Как мы ни листали Закон о печати — указания о руководящей и направляющей роли ТАСС, о его праве рекомендовать что-либо или устанавливать какие-либо порядки для газет, — ничего подобного мы так и не нашли.

Не будем кривить душой — инициативе рассылки по всем городам и весям инструктажа принадлежит, конечно, не журналистам агентства, а тому, кто привык, сидя в московском кабинете, руководить умами и сердцами одной шестой планеты. Возможно, привычка безропотно подчиняться анонимным рекомендациям оказалась бы не менее сильной, если бы не упоминание о необходимости печатать репортажи о военном московском параде. В самом деле, разве наш читатель стосковался по панорамным снимкам танковой колонны!

Многие филиалы ТАСС в республиках СССР поменяли свои названия и политическую ориентацию. Но штаб-квартира ТАСС в Москве ни духа, ни букв своих не изменила. Один из официальных символов советской власти всегда была фраза, венчающая иногда наиболее весомые суждения Кремля: «ТАСС уполномочен заявить…». «Тассовки» (отнюдь не только протокольного содержания) часто сопровождались пометкой «для обязательной публикации» и указанием, на какой полосе и в каком именно издании ее следует осуществить. Газетчики помнят: любое расхождение в оценках с ТАСС категорически пресекалось.

Информация, пройдя по каналам ТАСС, будто бы приобретала сертификат качества. Слухи, догадки, домыслы, попав на телетайпную ленту, легализуются — и уже не зазорно использовать их как достоверную информацию (не случайно даже бюро проверки в газетах не перепроверяют материалы ТАСС).

«С престижем ТАСС все в порядке!» — под таким оптимистическим заголовком газета «Московский комсомолец» (73.1991) поместила нижеследующую заметку:

«16 января „Московский комсомолец“ опубликовал заявление президиума Союза журналистов Москвы о событиях в Литве с оценкой деятельности ТАСС по освещению конфликта. Возмущенные ею руководители славного агентства отписали ответ:

„В своем заявлении о событиях в Литве президиум Союза журналистов Москвы дал оценку деятельности ТАСС, обвинив агентство в „откровенно тенденциозной подаче информации“ о событиях в Литве, и делает вывод, что передаваемая корреспондентами информация „не способствует урегулированию конфликта, а лишь ведет к его углублению и разжиганию национальной розни“.

С подобной оценкой деятельности ТАСС не может согласиться, так как о событиях в Литве, происходивших в период с 12 по 15 января 1991 года, агентство распространяло разнообразную информацию, которая представляла события в их динамике, отражала мнения очевидцев и показывала различные подходы в оценке происшедшего.

В этом можно легко убедиться, если непредвзято проанализировать весь поток информации на союзной, зарубежной и мировой лентах ТАСС, а также материалы Фотохроники ТАСС и журнала „Эхо планеты“.

И не вина ТАСС, что отдельные средства массовой информации из общего объема передаваемой агентством информации выбирают только ту, которая соответствует их видению событий или политическим взглядам.

Заявление президиума Союза журналистов Москвы направлено на подрыв престижа ТАСС как одного из мировых информационных агентств и ведет к ущемлению его прав и законных интересов. „По поручению коллегии ТАСС заместитель генерального директора ТАСС В.Г.Таланов“.

От редакции.

Конечно же, „не вина ТАСС, что отдельные средства массовой информации из общего объема передаваемой агентством информации выбирают только ту, которая соответствует их видению событий и политическим взглядам“. Обидно только, что „Правде“, „Советской России“ и „Гласности“ есть из чего выбрать, а нам, „Московский новостям“ или „Независимой газете“ — нет. Хотя мы, честное слово, каждый день, как вы советуете, непредвзято анализируем несущийся от вашего агентства поток информации…

Но, право, коллеги, стоит ли вообще обижаться? Ведь у вас судьба такая — быть не какой-нибудь мелкой частной фирмой, а Телеграфный агентством Советского Союза! А значит, ваше предначертание — делать все во имя и во благо нашей великой державы. А что идет ей во благо, ясное дело, кому виднее.

И потому, что вы, высоко подняв голову, несете свой крест, вас ценят и создают все условия для продуктивной работы. И потому взращенные и закаленные в ваших стенах кадры становятся самыми популярными людьми в стране. И правительство, по достоинству оценив их, бросает тассовских предводителей вытаскивать из бездны самые ответственные участки информационной индустрии. И ведь посмотрите, как в считанные дни преобразилось Центральное телевидение!

А насчет того, что заявление президиума Союза журналистов Москвы подрывает престиж ТАСС, вы, коллеги, не волнуйтесь: престиж ТАСС останется на уровне. На том же, что и всегда“».

Выпаду «Московского комсомольца» в адрес ТАСС удивляться не стоит, не случайно ведь в этом агентстве главную редакцию союзной информации возглавляет В. Петруня, журналист не бесталанный, но слишком уж ориентированный на политические вкусы газет типа «Гласность» (ЦК КПСС), «Советская Россия», «Правда», «Красная звезда», телепрограммы «Время». На В. Петруню за его слишком уж беспардонные публичные наскоки подавали в суд народные депутаты СССР Г.Старовойтова (и она выиграла дело в суде Свердловского района г. Москвы в феврале 1991 года) и М. Полторанин (дело в суде тоже выиграл). А в какой, скажите на милость, суд обращаться тем чехам, которым довелось услышать, как ТАСС искажало факты об освобождении Праги. Американская газета «Новое русское слово» (12.2.1991) так излагала суть дела:

«Выступая сегодня на брифинге, начальник управления информации советского МИДа Виталий Чуркин обрушился с критикой на Чехословакию за то, что в пражском районе Смихов будет демонтирован памятник в честь Красной армии — стоящий на обелиске танк Т-34.

„Следуя той или иной конъюнктуре или поддаваясь мелким политическим страстям, можно попытаться переписать историю, но переделать ее нельзя, — говорил Чуркин. — Мы убеждены, что майские дни 1945 года останутся яркой страницей в истории отношений дружественных народов Советского Союза и Чехословакии, и никому не удастся вытравить их из памяти поколений“.

Чуркин не пожелал, разумеется, вспомнить, что у граждан Чехословакии советский танк ассоциируется не только с 1945 годом, но и с более свежими событиями 1968 года, когда советские войска и части Варшавского договора оккупировали страну, положив конец демократическим реформам.

В связи с выступлением Чуркина корреспонденты ТАСС А.Канищев, И.Песков и Л. пишут: „На заключительном этапе (Второй мировой. — Ред.) войны, откликнувшись на призывы восставшей Праги, советские танкисты с боями совершили беспримерный бросок через горные массивы и избавили город от неизбежных разрушений. На пьедестал был водружен один из первых прорвавшихся в столицу танков“.

ТАСС в очередной раз пытается переписать историю. Прагу освобождали не советские танкисты. Прага была освобождена от фашистов дивизией под командованием полковника Буняченко, которая входила в армию генерала Власова. Когда „доблестные советские танкисты“ ворвались в Прагу, столица Чехословакии уже не нуждалась в их помощи».

А со вторым по счету указом Президента России в июле 1991 года что вышло? Подписанный Борисом Ельциным Указ о департизации государственных учреждений и организаций в России произвел на официальные инстанции не меньший эффект, чем в свое время заявление самого Ельцина о выходе из КПСС. Руководству ТАСС потребовалось несколько часов, чтобы получить высочайшее «добро» на публикацию документа с текстом указа, а программа «Время» позорно вышла в эфир без новости дня.

ТАСС представляет собой огромный информационный концерн с сотнями отделений в СССР и за его пределами. В Грузии, к примеру, на него работали несколько сотен человек, но они, как и их коллеги в Прибалтике, первые решили заявить о своей независимости от ТАСС, разделе имущества и переходе на сугубо равноправные, договорные отношения. Во главе ТАСС всегда находились деятели, занимавшие в журналистской иерархии второе место (после газеты «Правда»). Леонид Замятин после руководства коллективом ТАСС перешел на работу в аппарат ЦК КПСС и добрый десяток «застойных» лет во главе от дела международной информации командовал всем процессом восхваления на Западе политики Л.И. Брежнева, а затем стал послом СССР в Лондоне. Заместителем Л. Замятина по отделу ЦК был В. Игнатенко, впоследствии ставший на один год главным в аппарате президента СССР по связям с прессой. У нас так — лучшие люди «застойной эпохи» плавно вошли в авангардные ряды деятелей перестройки. Л. Замятин интервью свои не раздает, В.Игнатенко, как человек вторых ролей, не интересен. Тем более полезно вчитаться в строки, которые посвящены деятельности ТАСС и рисуют портрет генерального директора ТАСС Леонида Кравченко (с 14 ноября 1990 года Указом Президента СССР без утверждения Верховным Советом СССР назначен председателем Гостелерадио СССР). Вот интервью с ним газеты «Московская правда»(5.5.1990); в котором сквозь частокол партийных языковых лексических штампов проглядывает некоторый оттенок сожаления (легкого, почти неуловимого) существующим в КПСС порядком вещей:

«— Так получилось, Леонид Петрович, что в наши дни средства массовой информации — главная дискуссионная трибуна перестройки — сами стали объектом жесткой, неуступчивой дискуссии. Разброс мнений огромен: от утверждения, что-де пресса едва ли не мотор перестройки, до обвинения наших коллег во всех ее неувязках и пробуксовках. И столь неоднозначное восприятие потока информации, буквально хлынувшего на нашего читателя и слушателя, не перестает удивлять.

— Меня лично удивило бы иное: единодушный восторг по поводу информационного бума. Слишком долго общество пребывало на старательно дозированном ин формационном пайке, чтобы безболезненно освоить обрушившееся на него „изобилие“. Полагаю, что и мы, журналисты, не были по-настоящему готовы к столь резкому устранению ограничительных рогаток. Во всяком случае смею утверждать, что свою аудиторию мы знаем далеко не до конца. А прогнозировать ее реакцию лишь учимся. Оставим а стороне ортодоксов, которым правдивое слово поперек горла. Обратимся к основной массе тех, для кого мы работаем, — людям честным и искренним. Далеко не все они пребывают в эйфории от того, что в поисках новостей им теперь совсем не обязательно ловить по ночам голоса, так сказать, „из-за бугра“. Достаточно раскрыть газетную страницу.

— Я бы сказал, „дымящуюся страницу“…

— Вот-вот. И дымится она от новостей, далеко не всегда радостных. И к этому надо привыкать. Ведь выучка у людей, особенно старшего поколения, иная. Ревнители казенного оптимизма вопреки желанию приучили читателя видеть за тревожной строкой нечто большее, нежели там сказано. Упоминаются, допустим, отдельные недоработки, значит, все из рук вон плохо. А тут черным по белому — ситуация критическая. Кстати, горький урок Чернобыля заключается и в том, что освещение этой трагедии стало, хочется верить, одним из последних рецидивов той полуправды, что похуже иной лжи.

— Но если бы суть нашей работы сводилась лишь к регистрации точных фактов, думаю, и сам разговор о влиянии средств массовой информации на общественные процессы выглядел бы несерьезным…

— Естественно. Мало констатировать то или иное событие. Бесстрастная констатация может сыграть и деструктивную роль. Допустим, вы без конца напоминаете человеку о его физическом недуге. Это ведь тоже будет правдой. Правдой, которая отнюдь не прибавит несчастному бодрости. Иное дело, если вы поведаете ему, как нашел свое место в жизни его товарищ по беде. Истина — стержень нашего ремесла, главное орудие нашего производства. И оно должно быть орудием созидания, но не разрушения.

— К слову, Леонид Петрович, выбор сегодняшнего собеседника читателей „Московской правды“ продиктован не только тем, что вы руководитель крупнейшего информационного агентства мира. В „Строительной газете“ вы проделали путь от рядового сотрудника до главного редактора. В первой половине восьмидесятых руководили „Трудом“, потом были заместителем председателя Гостелерадио СССР, и, убежден, ваше пребывание в этих средствах массовой информации не случайно совладает с их заметными шагами навстречу читателю, зрителю, слушателю. Не будем останавливаться на работе в Гостелерадио (хотя она знаменательна появлением ряда телепередач, без которых сегодня немыслим голубой экран). Не будем лишь потому, что это было время обновления, о котором мечтали поколения журналистов. Но вот — „Труд“, 1980–1985 годы. Суховатый орган ВЦСПС вдруг становится самой читаемой газетой. Его тираж взлетел с 9 до 19 миллионов. А как дела в ТАСС? ТАСС — поставщик официоза… — который вынуждены дублировать издания от центрального до районного. Сводить все функции ТАСС лишь к тиражированию правительственных сообщений — анахронизм. Если бы было так, то вряд ли наше агентство пользовалось бы таким авторитетом за рубежом. Информация ТАСС распространяется на восьми языках. Ее постоянно получают в ста тридцати странах. Если суммировать ежедневную тассовскую продукцию, то получится семьсот пятьдесят газетных полос. Разве правительство даже такой огромной и богатой событиями страны, как наша, способно быть единственным источником столь мощной лавины новостей? Этот информационный конвейер образует как бы два потока — из СССР на зарубеж и нашу страну и из-за рубежа на СССР.

— Уже из сказанного вами ясно, что за всем этим стоит колоссальный труд большего отряда журналистов. И тем не менее, когда в газете появляется информация с пометкой „ТАСС“, читатель воспринимает ее как официальное мнение властей.

— К сожалению, такая оценка сопутствует и материалам, которые по своему содержанию никак не могут быть правительственными. Да и когда употребляется расхожая формула „ТАСС уполномочен заявить“, автором такой информации далеко не всегда является правительство в целом. И отнюдь не ТАСС. Агентство здесь — лишь посредник. И уж совсем нелепо, на мой взгляд, когда наш корреспондент с информацией, скажем, о культурной жизни выступает от имени всего агентства. Кстати, так происходит нередко по вине газетчиков, которые, оставляя гриф „ТАСС“, почему-то вычеркивают фамилию автора. Я категорически против такой обезлички, да и не вижу никаких причин скрывать авторство органом и ведомством, передающим информацию. ТАСС действительно бывает нередко уполномочен делать то или иное заявление. Так почему бы прямо не оповестить о том, кто именно уполномочил ТАСС на это?

— Вернемся, однако, к официальным сообщениям. Ведь и сегодня еще нередко благодаря им наши газеты выглядят близнецами.

— Скажу сразу: я убежденный противник всякого рода газетной „обязаловки“. Но справедливости ради замечу, что характер иных передаваемых по нашим каналам новостей таков, что, на мой взгляд, уважающее себя издание не может не поместить их. Однако, повторюсь, я за полную раскрепощенность в этом вопросе. Редакторат должен иметь право конечного суждения. И как постоянный читатель „Московской правды“ я приветствую решения газеты не публиковать официальные сообщения, поступившие так поздно, что ставят под угрозу график выхода номера: Наш же долг — не только своевременно передать информацию, но и сделать все, чтобы она становилась обязательной и без специальной пометки.

— Что вы хотите сами себе пожелать в день нашего профессионального праздника, о чем мечтаете?

— О чем можно мечтать в день профессионального праздника, как не о здоровье вверенного тебе дела? В последнее время ТАСС добротно оснастился и продолжает оснащаться самым современным оборудованием. Причем речь идет не о „латании дыр“ и даже не о модернизации. Речь о принципиально новом техническом уровне нашей службы. Не стану утомлять читателя перечнем наших приобретений, скажу лишь об их стратегической цели. Мы хотим создать электронный банк ТАСС — невиданное до сих пор хранилище самой богатой и самой разнообразной информации практически по всем важнейшим отраслям знаний.

— Но ведь „банк“ — понятие коммерческое…

— Конечно, коммерческое. Пора бы в наше время хозрасчета перестать шарахаться от этого слова. Разумеется, содержимое банка не останется в монопольном пользовании ТАСС. Именно на коммерческой основе оно будет предоставляться тем, кто обратится к нам.

— Предвижу упрек: „Правительственное агентство становится монополистом информации. И это — в условиях многопартийности“.

— Мы не собираемся делать никаких предварительных ограничений для наших потенциальных партнеров. Ни для предприятий, ни для организаций, ни для политических партий. В конце концов, точные сведения, истина — то, чего никогда не стоит бояться, если убежден в правоте своего дела».

В декабре 1990 года новым генеральным директором ТАСС стал Лев Спиридонов. 59 лет, кандидат философских наук. Был на комсомольской работе, затем в системе МИД СССР, был редактором газеты «Московская правда», заведующим сектором ЦК КПСС, секретарем МГК КПСС, а последнее время — первым заместителем главного редактора газеты «Правда». Как журналист — советской публике практически не известен, занял место в ряду новых выдвиженцев Президента (Пуго, Громов, Кравченко и т. д.).

Деятельность самых крупных советских ведомств, будь то военных, промышленных или идеологических, всегда была скрыта от общественности; во всяком случае советской. Мы всегда узнавали о себе самих все в последнюю очередь.

Специалисты, конечно же, знали, чем занимается, скажем, международная служба ТАСС, и с нетерпением ожидали радикальных перемен. «Наконец-то!», — не случайно именно под такой редакционной рубрикой еженедельник «Аргументы и факты» (№ 16, апрель 1991) поместил заметку заместителя главного редактора ИноТАСС В.Головина под заголовком «И для вас — секретный ТАСС»:

«Есть ли, по-вашему, у нас рынок информации? Я имею в виду не наличие в киосках даже самых независимых газет, а возможность при желании оперативно узнать, допустим, об отношении властей Сингапура к созданию совместных предприятий или регулярно получать сведения о Польше, с которой мог бы завязать деловые контакты ваш райисполком. Увы, такого рынка у нас не существует, а информация в значительной мере распределяется по старым номенклатурно-лимитным каналам.

Однако в конце прошлого года ТАСС, вернее, его Главная редакция иностранной информации (ИноТАСС), сделала собственный шаг к формированию рынка новостей. Не спрашивая особого разрешения, мы сняли грифы „для служебного пользования“ со всех „закрытых“ своих бюллетеней и вестников, которые поставлялись на столы чиновников Старой площади, МИД, КГБ и других ведомств, однако были недоступны „простым советским людям“. Впервые в советской истории ИноТАСС предлагает свободную подписку на все эти вестники.

Например, на ежедневный бюллетень „Мир и СССР“, этот прямой преемник засекреченного „Белого ТАСС“, который считался „клубничкой“ в руководящих кругах. Вестник предлагает переводы самих глубоких и острых зарубежных публикаций по всем аспектам жизни в СССР — от внешней политики до культуры.

Профессионалам в области бизнеса и международных связей, активистам политических партий и рабочего движения мы адресуем 7 ежедневных региональных вестников по проблемам Америки, Западной и Восточной Европы, Азии, Африки, Ближнего Востока. В частности, они знакомят с новейшим экономическим опытом, биржевой статистикой, организацией работы госслужб, органов местного самоуправления, дают „наводки“ на налаживание деловых контактов с зарубежными партнерами.

Аналитические материалы на зарубежную тематику — от экономики до экологии — публикуются в выходящем 5 раз в неделю бюллетене „Досье международных проблем“. Кстати, именно туда влился бывший закрытый вестник для высшего руководства, печатавшийся всего в 205 экземплярах.

Но, конечно, самый оперативный источник информации — это лента иностранных новостей, которую ИноТАСС с 1 января 1991 г. выпускает круглосуточно, в режиме „реального времени“. Пока ее главный потребитель — это газеты, ТВ и радио. Однако они успевают переваривать лишь ничтожную долю имеющихся там сведений — от последних решений Белого дома до рекомендаций экспертов Общего рынка по конвертируемости рубля.

Мы предлагаем эту ленту новостей и в деловом варианте — только „серьезные“ сообщения плюс ежедневные обзоры печати и теленовостей из крупнейших городов мира (разумеется, без „политической“ правки). Готовится и более короткая „выжимка“ наиболее острых и существенных материалов (т. н. служба „Планета“), дающих полное представление о ситуации в мире за истекшие сутки, которую сейчас получают в основном обкомы КПСС.

Короче говоря, огромный набор информации отныне выходит из закрытых досье и выносится на свободный рынок. Предупреждаем только, что наши вестники рассчитаны на профессионалов и стоят в год от нескольких сотен рублей и выше».

В 1989 году исполнилось 25 лет со дня выхода на международный и советский рынки экономической информации Эко-ТАСС. Данная служба выпускает ряд изданий исключительно для экспертов экономики, банковского дела, внешней торговли. Для них публикуется ин формация о состоявшихся и проходящих у нас и за рубежом коммерческих переговорах, о заключенных советскими организациями экс портных и импортных контрактах с иностранными фирмами, некоторые данные по конъюнктуре рынков, сведения о курсах иностранных валют и т. д. В рубрике «Бизнес-диалог: ищем партнеров» публикуются платные объявления зарубежных фирм и отечественных организаций и предприятий о намерениях установить деловые контакты.

Все очень мило в ТАСС для непосвященного: сотни комнат, тысячи сотрудников, миллионы слов каждые сутки.

Главного только нет — доверия к тассовской информации. ТАСС занимался ПОДТАСОВКОЙ новостей десятилетиями, лгал при Сталине и при Горбачеве, во время августовского путча и после него. Да, да! Ведь указом Президента СССР от 28 августа 1991 года на пост генерального директора ТАСС был назначен пресс-секретарь Президента СССР В.Игнатенко, который исправно дезинформировал журналистов в январские дни 1991 года о событиях, в Литве. Разве позиция В.Игнатенко хоть в чемнибудь разнилась от взглядов руководящей троицы Крючкова-Пуго-Язова? И разве моральный авторитет В.Игнатенко столь высок, чтобы успешно завершить декларированную им реформу? Превратить колосс на дотации, кремлевское министерство ин формации под названием ТАСС (последний готовил и распределял информацию, а сотни людей из отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС контролировали то, как пресса на местах исполняет тассовские команды) в экономически и политически независимый информационный концерн? Трудное дело. Недаром осенние 1991 года заголовки московской прессы можно свести к одному выводу, прозвучавшему в программе «Вести» Российского телевидения, — «Революция в ТАСС не состоялась».

Что у нас вечерами на телеэкранах дикторы читают? Сообщения ТАСС. Уступив телевидение, Горбачев сумел оставить за собой не менее важную информационную цитадель в лице Телеграфного агентства Советского Союза.

СССР уже нет, а ТАСС есть. В сентябре 1991 года выяснилось, что у ТАСС есть три огромных передающих центра. Один, который знают все, — у Никитских ворот, второй — под одним из московских вокзалов, третий — в деревне под Москвой. Один центр основной и два резервных. В последних поддерживаются системы жизнеобеспечения, нормально функционируют 336 телеграфных и 180 телефонных каналов связи, соединяющих ТАСС со страной и со всем миром. Подземный тассовский центр в Москве двойного подчинения — ТАСС и Министерства связи СССР — был открыт в 1959 году. Представьте себе 53-метровый колодец для лифта и различных коммуникаций, а также 100-метровый горизонтальный тоннель для редакционных комнат и залов связи — по всем правилам оборонительных сооружений.

Линии компьютерной и спутниковой связи ТАСС — предмет вожделения всех нарождающихся новых рыночных структур в СССР СНГ. Вполне возможно, что в самом недалеком будущем ТАСС реализует свою идею «сдачи в аренду» Московской товарной бирже не только собственных технических систем связи, но и активного использования тассовских корреспондентских сетей внутри СССР и за рубежом.

Искать заработок на стороне вынуждены теперь не только тассовцы. Агентство «Новости», в условиях надвигающегося рынка и серьезных экономических трудностей, просто сдавало свои помещения всем желающим за твердую валюту, конечно, мотивируя это необходимостью более тесного сотрудничества с отечественными и зарубежными фирмами маркетинга, рекламы, туризма и массовой коммуникации.

Под крышей АПН

Масштабы у АПН-ИАН впечатляющи. Здесь и огромное книжное издательство в Москве, и одно из самых крупных зданий в столице для редакций агентства, собственная телеслужба, корреспондентская сеть в 120 странах мера; и в СССР было до 20 корпунктов.

Известный наш телевизионный обозреватель Владимир Цветов заметил на страницах августовского (еще допутчевого) номера журнала «Журналист» за 1991 год:

«Да вся наша международная журналистика на вранье была замешена. А я продукт той эпохи, это естественно. Я в 1957 году после окончания Института восточных языков при МГУ попал в Совииформбюро, которое вскоре стало называться АПН. Начал с должности референта, потом „дорос“ до редактора журнала, который издавался в Японии. Тогда я понял, что АПН — это большая панама, с помощью которой идет очковтирательство в мировом масштабе. Поскольку всю ту макулатуру, которая сочинялась в АПН и пропагандировала советский образ жизни и наши великие достижения, никто никогда не публиковал и не хотел публиковать, то, чтобы оправдать свое существование за рубежом, все занимались обычным очковтирательством. И я тоже. В Японии, например, существует масса всяких служебных бюллетеней, им все равно надо что-то печатать, иногда они брали наши материалы. Ну, например, один калининский корреспондент схохмил и прислал информацию, что на Калининской обойной фабрике придумали греющие обои и теперь радиаторы не нужны. И маленький бюллетень в 200 экземпляров, специализирующийся как раз на обойном деле, эту информацию опубликовал. А из названия непонятно, что это обойный бюллетень. И вот составляешь отчет, потом все наши отчеты суммируются и идут в ЦК: „АПН за месяц продвинул в зарубежную печать 5 тысяч своих пропагандистских материалов!“ И все знали, что это вранье. Но было такое время».

Цветов покинул АПН в 1964 году, но порядки в этой конторе не менялись никогда. После краха путча власти России приступили к давно назревшей реорганизации этого пропагандистского придатка ЦК КПСС. Недаром его возглавляли в последние годы такие партийные функционеры, как Валентин Фалин и Альберт Власов, а всемогущими замами у них были генералы КГБ Федяшин и Бабушкин. Одна из глав редакций АПН — спецпропаганды — практически целиком состояла из гэбистов. Ими же наводнены и зарубежные представительства агентства.

В дни путча 20 августа 1991 года по каналам агентства практически во все государства мира был передан комментарий ведущего политического обозревателя ИАН Владимира Симонова. Это хотя и не явный панегирик хунте, но четкая попытка придать ей видимость легитимности в глазах мирового сообщества. В частности, там был следующий пассаж: «Геннадий Янаев и его коллеги по ГКЧП добровольно пошли на большую жертву — они возложили на свои плечи невероятное бремя проблем, которое нес Горбачев». Прочитав такой комментарий, один из переводчиков отказался работать с текстом, за что начальство пригрозило ему расторжением трудового соглашения.

19 августа руководство информационного агентства «Новости», подпав под обаяние ГКЧП, запретило выход книг Александра Яковлева и Раисы Горбачевой, хотя тираж этих книг к тому дню был уже отпечатан.

29 августа на совете директоров ИАН министр печати и массовой информации России М. Полторанин представил нового генерального директора ИАН Андрея Виноградова. Это агентство, прежде бывшее союзным, перешло под юрисдикцию России. До нынешнего назначения А. Виноградов возглавлял Российское информационное агентство, куда пришел в прошлом году именно из ИАН. В Информационном агентстве «Новости» Андрей Виноградов работал долго — был собкором ИАН (тогда еще АПН) в Чехословакии, потом по возвращении в Москву руководил Главной редакцией европейских стран.

Помимо ТАСС, только еще одно советское информационное агентство — АПН, имеет подобную же чрезвычайно разветвленную сеть корреспондентов и прочих представителей в СССР и за границей. Летом 1991 года название АПН-ИАН замелькало на страницах миро вой печати и в демократических советских изданиях в связи со скандальным поведением руководителей агентства в отношении своего фотокорреспондента Вардана Оганесяна. 23-летнего корреспондента Оганесяна арестовал азербайджанский ОМОН в армянском селе Геташен на территории Азербайджана, изъял у него фотопленки и журналистское удостоверение и оставил за решеткой. Узнав о случившемся, руководство АПН в Москве телеграфно известило азербайджанские власти о разрыве контракта с этим нештатным журналистом. Оганесян, как нежелательный свидетель бесчинств МВД Азербайджана против местных армян, вряд ли бы когда-либо вышел на свободу, если бы не очень активное заступничество и шум в московской и зарубежной прессе, поднятый болгарской телевизионной журналисткой Цветаной Паскалевой, случайно оказавшейся тогда же, в мае, в Азербайджане и узнавшей, тоже случайно, о всей этой истории. С подачи Паскалевой в защиту журналиста вступились только что созданные Комитет защиты гласности при Союзе журналистов СССР и Фонд защиты гласности.

Случайно ли АПН-ИАН предало своего журналиста, отступилось от него, отдав пленного на верную гибель в зоне боевых действий?

Может быть, его работодатели слишком хорошо помнили, что когда в январе 1991 года в Прибалтике полилась кровь, их фотожурналист Оганесян сразу же вылетел в Ригу, где работал в съемочной группе Подниекса и Слапиньша? В июле 1991 года Оганесяна освободили, и он выступил на прессконференции в постпредстве Армении в Москве.

Светская хроника из агентства «Новости» потрясала подчас и сообщениями более приятного свойства. В начале 1991 года заместителем председателя ИАН стал Валерий Алексеевич Кузнецов, пришедший на этот пост с должности помощника А.Н. Яковлева. Журналисты, писатели и издатели помнят В.А. Кузнецова как одного из наиболее либеральных деятелей советской цензуры, когда в начале 80х годов тот занимал пост заместителя начальника Главлита СССР. А еще Кузнецов, работая в соответствующем секторе ЦК КПСС, был куратором газеты «Аргументы и факты» и позволил этому изданию стать самым популярным в СССР. Но подобный послужной список для руководителей агентства «Новости» совершенно нетипичен.

Хотя, работал же в АПН всем известный ныне М.Полторанин. И даже нынешний как бы пресс-атташе литовского правительства, блестящий мастер слова и пера Альгимантас Чекуолис, который за словом в карман не лезет ни по-литовски, ни по-русски, ни английски. Бывший до самого недавнего времени официальным представителем Кремля по связям с прессой, апеэновец Геннадий Герасимов также считался великолепным журналистом, хотя и менее демократичным и либеральным, чем его вышеназванные коллеги.

Айсбергом с маленькой надводной, видимой частью предстает перед советским налогоплательщиком деятельность организации, известной за последние полвека под названиями «Советское информационное бюро» — Агентство печати «Новости» — Информационное агентство «Новости». За границей это агентство использовало наемных работников, пожалуй, больше, чем МИД СССР. Чего только не издавалось таким образом для зарубежного читателя, причем в основном бесплатно? Можно смело ответить — мало чего стоящего, если судить по тем брошюрам на иностранных языках, которыми были завалены стенды во всех специальных вокзальных помещениях в СССР, предназначенных для обслуживания иностранцев. Такую продукцию и бесплатно не берут. А журнальчики о прелестях советской действительности, которые печатались для иностранных граждан в их собственных странах и на их родных языках? Не было на них реального спроса никогда ни в Софии, ни в Париже по причине крайне вопиющей лакировки содержания. Если у нас вполне хватало средств на финансовые инъекции всем коммунистическим партиям мира (тиражи их книжек и газет закупали за валюту, кадры их обучали, руководство лечили и холили на наших курортах и в кремлевских спецбольницах, оружие давали, к власти приводи ли, берегли и охраняли), то, конечно, не было и проблем с тем, чтобы содержать несколько десятков (сотен) иностранных журналистов, охотно готовых печатно поддержать любую советскую акцию, конечно же, не бескорыстно. А как принимали многочисленных «друзей СССР» в стенах АПН, охотно и часто приезжавших в нашу страну за советский, разумеется, счет и имевших возможность тратить щедрые агентские гонорары в специальных магазинах с роскошным ассортиментом самых лучших западных товаров. Этих господ настолько берегли, что даже не просили расписаться в платежных бухгалтерских ведомостях — за них это полагалось делать сопровождающим советским журналистам. А по том поездки этих иностранцев по нашей стране со всеми их чадами и домочадцами. Да никакая западная туристская фирма не предоставляет такого богатейшего набора услуг. Теперь многое уже в прошлом. Не все, конечно. В правлении АПН-ИАН уже много лет все те же люди, по существу мало что изменилось.

Вот как отозвался об этой организации очень компетентный человек, бывший политический обозреватель АПН, министр печати и ин формации РСФСР М.Н. Полторанин (цитируем по московской газете «Менеджер», № 11 за 1990 год):

«Очень сложным оказался вопрос о создании российского информационного агентства. Правительство РСФСР предполагало, что его можно организовать на базе АПН. Не знаем, насколько это законно с юридической точки зрения. Но смысл в этой идее безусловно есть. Достаточно вспомнить, что АПН создавалось в самые глухие годы „холодной войны“ с целью противостоять западной пропаганде. Сегодня эта цель не просто исчезла, ничего подобного и представить себе уже нельзя. Почему бы, действительно, этому полуофициальному ведомству КГБ не начать выполнять свои прямые функции — стать настоящим ИНФОРМАЦИОННЫМ агентством? Но, видимо, данную точку зрения не разделяет Президент СССР, который издает указ о преобразовании АПН в государственное информационное агентство „Новости“. Указ не очень согласуется с правовыми нормами, так как официально АПН считается общественной организацией и превращать ее в государственную одним росчерком пера равнозначно превращению какой-либо новой партии, например, в государственное министерство. Вопрос об информационном агентстве, так же как о российском телевидении, пока остается открытым. В печати же положение лучше — сегодня регистрируют все новые издания».

С момента своего создания в 1961 г. Агентство рекламировалось как «общественная» организация, созданная такими в свою очередь тоже «общественными» организациями, как Союз журналистов СССР, Союз писателей СССР, Всесоюзное общество «Знание», Комитет советских женщин, Союз советских обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами и др. Но все эти учредители были лишь формальной «крышей», или «зонтиком», как мягко выразился многолетний бессменный хозяин АПН Альберт Иванович Власов. Почти четверть века этот человек занимал попеременно руководящие кресла то в самом АПН, то в специальном крупном подразделении штатных сотрудников ЦК КПСС, осуществлявших до 1990 года координацию деятельности АПН с другими столь же весомыми ведомствами — МИД, КГБ, Министерство обороны. О закулисной, сугубо неофициальной деятельности многих сотрудников АПН за границей написаны на Западе горы статей и даже книг.

Если бы А. Власову пришлось проходить переутверждение в должности в депутатских комиссиях российского или союзного парламентов, то, по всей вероятности, результат был бы по его кандидатуре отрицательным. И дело отнюдь не в личности; на посту председателя АПН и Б. Бурков, и Л. Толкунов, и В. Фалин, и А. Власов проявили себя как достаточно яркие личности. Только вот агентство, которым им пришлось руководить, занималось множеством дел, далеких от журналистской профессии.

С 27 июля 1990 г. указом президента оно стало ИАН — Информационным агентством «Новости», теперь уже государственной организацией, а А. Власов этим же указом назначался председателем ИАН. Перестройкой в действии можно назвать вывод АПН-ИАН изпод опеки ЦК КПСС и передачу его в сферу влияния Президентского совета. С теми же руководящими кадрами и с теми же оперативными функциями? Похоже, что так. Во всяком случае, в паредругой очень коротких интервью, которые А. Власов был вынужден дать органам центральной советской прессы, о сожалении (какое уж там покаяние) по поводу прежних грехов речь не идет. Вот что заявил Альберт Власов («Известия», 1.8.1990):

«Сейчас к традиционной издательской деятельности (выпуск газет и журналов на многих языках мира) добавляется передача информации с помощью видео-, радио-, телеканалов, систем мировой компьютерной связи, притом для конкретного заказчика. Скажем, телевизионная группа Станислава Ползикова снимает свои сюжеты практически во всех „горячих“ точках страны специально для телекомпаний США, ФРГ, Японии. Италии. Наши фотожурналисты имеют возможность из любой точки СССР, используя спутниковую компьютерную связь, за 17 минут передать цветной снимок в любую газету мира. В здании ИАН в Москве имеется радиостанция, выходящая на крупнейшие зарубежные радиостанции (кстати, во время XXVIII съезда КПСС через этот канал передано больше ста передач на другие страны).

Наш бюджет, утвержденный Верховным Советом СССР, — около 160 миллионов рублей в год. Много? Да, если учесть затраты в прошлом на малоэффективные идеологические кампании. Но сегодня мы не просим лишнего. Информация во всем мире — весьма дорогой товар. Некоторые наши редакции, например стран Западной Европы, уже сами зарабатывают деньги, в том числе и валюту. Неплохо оплачивается и помощь в работе иностранных журналистов, приезжающих и аккредитованных в СССР (а их за год было больше четырех тысяч)».

Нынешняя официальная точка зрения А. Власова и его соратников по аппарату ЦК КПСС и КГБ СССР, неоднократно высказываемая ими публично, — это тезис о равновеликой степени вины Запада и Востока в развязывании и ведении «холодной войны» вплоть до 1990 года. Года три-четыре тому назад эти же люди всю вину сваливали на агрессивную политику Запада. Конечно, выйдя на пенсию, в своих мемуарах или беседах с журналистами они сквозь зубы вынуждены будут признать, что основная оценка западных политиков коммунистической теории и практики за последние полвека оставалась практически неизменной. Это мы, а не они, на Западе, стояли на голове 70 лет. Мы к началу 90х годов стали потихоньку переходить от опасной утопии к реализму в политике.

АПН-ИАН занимает многие сотни комнат в нескольких крупных зданиях, главное из которых громадой нависает над одной из центральных московских улиц. Этот дом на Садовом кольце знают все иностранные журналисты, так как здесь также находится и прессцентр МИД СССР, место проведения большинства встреч с прессой самых известных советских и зарубежных политических деятелей, в том числе и глав государств.

Невысокий профессиональный уровень большинства продукции АПН объясняется множеством причин. Лучшие журналистские перья агентства в нем не задерживались, не желая быть безвестными чинов никами и организаторами чужих печатных материалов, рассылаемых за границу, где большая часть такой пропаганды и бесплатно никому не нужна. Нет в АПН и современных библиотечной, архивной, аналитической, информационносправочной служб. Иа все АПН выписывается не более 3–5 десятков издания зарубежной периодики. Причем некоторые, типа парижской «Русской мысли» и американского «Нового русского слова», предназначены только для председателя или его заместителей. А из двух получаемых на все АПН экземпляров «Тайм», «Пари-матч», «Ньюсуик» и т. д. во времена БрежневаАндропова предварительно выдиралось все, что имело отношение к политике и личностям этих генсеков, равно как и все упоминания о КГБ СССР, о советских диссидентах и о деятелях русской и советской эмиграции на Западе. В таком резанорваном, кастрированном виде эти «образчики империалистической тлетворной идеологии» могли попасться на глаза особо любознательным сотрудникам АПН…

Слава богу, в Москве теперь помимо ТАСС и АПН-ИАН появились и другие информационные агентства. Большинство из них не то, что о 100 миллионах иановского бюджета, о рубле одном из государственного кармана не мечтают. Лишь бы просто не мешали. В 1990 году советские газеты начали широко использовать короткие новости малых ин формационных агентств — «Интерфакса», «Постфактума», СибИА, КАС-КОРа, информслужбы «Для всех», — позволяющих более широко и нетрадиционно информировать читателей о событиях, происходящих в стране.

Непотопляемые

На сообщения «Интерфакса», все службы которого первое время размещались в нескольких небольших помещениях Московского радио, все чаще ссылаются крупнейшие средства массовой информации. Поначалу ТАСС демонстративно не замечал своего потенциального конкурента, затем предпринял попытки одернуть, позже предложил скупать подготовленную независимым агентством информацию за валюту, а, получив отказ, перешел к опровержениям отдельных сообщений «Интерфакса». Похоже, это лишь прибавило новому агентству популярности — в полном соответствии с законами конкуренции.

В агентстве считают, что полученную информацию следует обнародовать максимально оперативно. И при этом никаких комментариев — пусть читатель сам составит мнение. Новая служба была создана в сентябре 1989 г. Московским радио и вложившим в нее первоначальный капитал советско-франко-итальянским предприятием «Интерквадро». Сначала «Интерфакс» ориентировался на аккредитованных в Москве зарубежных корреспондентов, ежедневно передавая по телефаксной связи несколько оперативных обзоров новостей на русском, английском и испанском языках, готовя 3 тематических еженедельника по важнейшим событиям в СССР и эксклюзивные интервью с видными государственными и общественными деятелями. Цензура в стране еще не была отменена, но «Интерфакс» сразу же отказался от предварительного визирования своих материалов.

Круг подписчиков агентства постоянно растет. «Охотно используем информацию „Интерфакса“. Его работа соответствует мировым стандартам», — сказал сотрудник Би-Би-Си Алексей Майоров.

Вот что рассказал о новом агентстве «Интерфакс» его главный редактор с не очень созвучной сегодняшнему времени фамилией М. Комиссар в интервью еженедельной газете «Аргументы и факты» (№ 30,1990):

«— Михаил Витальевич, создание „Интерфакса“ по сути бросило вызов таким привычным для нас информационным агентствам, как ТАСС и АПН. Для того чтобы решиться конкурировать на коммерческой основе с такими крупными монополиями, нужна большая уверенность в успехе.

Идея „Интерфакса“ возникла оттого, что иностранные дипломаты и специалисты постоянно жаловались на нехватку достоверной информации о том, что происходит в СССР. Их не устраивала информация ТАСС из-за ее тенденциозности, политизированности, неоперативности и т. п. Сходными недостатками обладали и материалы АПН. Поэтому мы решили создать новое агентство для оперативного и объективного отражения событий в Советском Союзе.

Первые сообщения „Интерфакс“ появились в сентябре прошлого года…

Буквально в течение первых двух месяцев мы окупили все начальные затраты и сейчас, по существу, работаем на самофинансировании. У нас более 100 корреспондентов в различных городах Советского Союза. Мы пользуемся факсимильной связью, что позволяет оперативно передавать нашим подписчикам большой поток информации.

— Но уже приходилось читать или слышать опровержения ваших сообщений…

— Мы всегда перепроверяем новости, которые вызывают сомнения, — либо при помощи других корреспондентов, либо обращаясь в официальные инстанции. И практически каждый день отказываемся от нескольких сообщений, не поддающихся проверке.

Что касается опровержений, то их было всего два, и оба они прошли по каналам ТАСС. Методы работы ТАСС нас несколько удивили. Его сотрудники не обратились к нам, не выяснили, какими фактами мы располагаем. Между тем по крайней мере в одном случае мы имели неопровержимые доказательства своей правоты. Однако мы решили не открывать полемику и не давать „опровержение на опровержение“.

Кстати, в международной практике одно средство массовой информации не опровергает другое, а просто дает собственную информацию о событии: есть своя этика отношений.

— Надо отдать вам должное, новости внутрисоюзной жизни вы, как правило, передаете даже раньше западных „радиоголосов“…

— Но ведь в принципе так и должно быть. Советские журналисты должны первыми знать о событиях в своей стране, американские — в своей, а немецкие — в своей. То, что в прошлом у нас было не так, — следствие нашей деформированной системы. Мне кажется, работа „Интерфакса“ просто все поставила на свои места».

11 января 1991 года руководство Гостелерадио СССР во главе с председателем Леонидом Кравченко приняло решение о прекращении деятельности агентства «Интерфакс» в помещениях здания Гостелерадио. Л. Кравченко распорядился арестовать все юридически принадлежащее «Интерфаксу» имущество, которое находилось в здании Гостелерадио. В тот же день агентству предоставили помещения в зданиях Верховного Совета РСФСР и Научнопромышленного союза СССР. Руководство Гостелерадио СССР и не скрывало, что информация «Интерфакса» не отвечает его политической концепции. Конфликт Гостелерадио — «Интерфакс» обошел во всех подробностях всю советскую прессу и превратился для последнего в мощную и бесплатную рекламную кампанию.

Московские корреспонденты американской газеты «Новое русское слово» (15.1.1991) Олег Куприянов и Александр Кан так характеризовали положение с «Интерфаксом»:

«11 января утренний блок информации агентства „Интерфакс“ был посвящен положению в Литве и других прибалтийских республиках. Как всегда, информация агентства резко отличалась от версий событий, излагаемых советскими официальными источниками — ТАСС, телевидением и радио, партийной печатью.

В этот день утреннее заседание сессии Верховного Совета СССР началось с замечания А. Лукьянова о том, что, несмотря на закрытый характер работы сессии последние дни, информация просачивается, в частности через агентство „Интерфакс“.

Тем же утром начала заседать коллегия Госкомитета по телевидению и радиовещанию, на которой должен был рассматриваться вопрос об „Интерфаксе“ И уже к четырем часам дня сотрудники независимого агентства стали спешно спасать свое имущество, вынося его из занимаемых ими комнат в помещении Гостелерадио на Пятницкой улице. По постановлению коллегии Госкомитета, возглавленного недавно Леонидом Кравченко, деятельность агентства прекращена, на имущество „Интерфикса“, находящееся в здании Госкомитета, наложен арест.

Уже через два часа после решения коллегии в помещении агентства были отключены телефоны и телефаксы. Сняв выпуск очередного блока информации, „Интерфакс“ успел передать, своим подписчикам: SOS! „Мы убеждены, — передало агентство, — что причинами сегодняшнего конфликта с Гостелерадио являются не финансовые и имущественные претензии. „Интерфакс“ рассматривает эту акцию руководства Гостелерадио СССР как логическое развитие взятого Леонидом Кравченко курса на ликвидацию независимых информационных структур. Недавнее запрещение популярнейшей советской телепрограммы „Взгляд“, исчезновение с экранов остропублицистических передач „Авторского телевидения“ — звенья той же цепи. Руководство Гостелерадио не скрывает, что информация „Интерфакса“ не отвечает его политической концепции. Помешать осуществлению намеченной акции может только тот, кто назначил Л. Кравченко на его пост, — президент СССР М. Горбачев“.

В блоке новостей из Советского Союза новость о закрытии „Интерфакса“ передавалась ведущими информационными агентствами на втором месте после информации о положении в Литве. Кстати, именно сообщения „Интерфакса“ о положении в Прибалтике брали за основу многие зарубежные средства массовой информации. По сведениям, полученным от одного из сотрудников „Интерфакса“, формальным поводом для закрытия агентства послужила передача им информации о том, что министр культуры Латвии Раймонд Паулс охарактеризовал освещение центральным телевидением событий в этой республике как далекое от действительности.

Руководитель „Интерфакса“ Михаил Комиссар был более дипломатичен в оценке. В интервью, данном корреспондентам „Нового русского слова“ сразу после решения коллегии Госкомитета, он указал на две причины конфликта. Во-первых, это борьба группировок внутри Гостелерадио, где на фоне и без того довольно консервативного руководства появился теперь крайне правый Кравченко, во-вторых, личная неприязнь Кравченко к „Интерфаксу“. Ведь до недавнего назначения на пост руководителя Гостелерадио он возглавлял ТАСС: агентство, которое не чета „Интерфаксу“ по своему статусу и возможностям, масштабам, но не может соперничать с ним по профессиональным качествам — объективности, оперативности, независимости.

Однако в целом Михаил Комиссар оценивает ситуацию оптимистично. „Мы снова начнем работу, надеюсь, через несколько дней, когда переедем в ремонтируемое сейчас помещение, выделенное агентству Моссоветом“, — сказал он. Сотрудники „Интерфакса“, несколько оправившиеся от естественного шока, тоже не склонны драматизировать ситуацию. Члены комиссии, назначенной коллегией Госкомитета для надзора за выселением, отнюдь не напоминали чекистов времен репрессий, а даже по-товарищески помогали коллегам вытаскивать вещи из комнат. Журналисты шутили, что их переселяют „то ли в Бутырки, то ли в Лефортово“, рано или поздно, мол, разрыв с Гостелерадио был неизбежен, — зато „теперь мы будем независимы и самостоятельны“.

Однако практика последнего времени показывает, что на каждую мышку находится своя кошка. События с „Интерфаксом“ явно вписываются а общую кампанию репрессий в отношении независимых средств информации в СССР. Источник вольнодумия удален из помещения Госкомитета. В запасе у властей, конечно, еще много средств и приемов».

Краткая, на наших глазах, история становления «Интерфакса» впечатляет. Значит, еще в цене честность и профессионализм журналистов. В октябре 1991 года московские социологи из ВЦИОМ опросили полторы сотни иностранных журналистов в Москве и выяснили, что именно информация «Интерфакса» наиболее предпочитаема и пользуется наибольшим доверием у этих журналистов, которые значительно ниже оценивают продукцию всех остальных советских агентств.

Феномен «Интерфакса» понятен после всего, что мы знаем о его бесчестных коллегах-гигантах ТАСС-АПН. И тем не менее очень интересна статья М. Бергера в «Известиях» (31.8.1991):

«В помещение „Интерфакса“ проникли вооруженные люди. По не зависящим от нас причинам мы прекращаем работу на неопределенное время».

Это сообщение было подготовлено в первые же часы захвата власти ГКЧП, и сотрудник «Интерфакса» буквально держал палец на кнопке, чтобы в любую секунду отправить последнюю информацию, если бы агентство стали арестовывать. С западными получателями информации успели даже договориться о специальном коде, показывающем, что ИФ работает под контролем на случай, если их не закроют, но будут заставлять передавать навязанную информацию. К счастью, ничего этого не понадобилось, и ИФ наряду с радио России, радиостанцией «Эхо Москвы», агентством «Постфактум» передавал все это время объективную информацию о том, что происходит, и о том, как на происходящее реагируют в стране и за рубежом. Можно, конечно, только гадать, почему «советское руководство» не закрыло независимые информационные агентства, так же, как неясно, почему, закрыв неугодные газеты, хунта не блокировала их помещения. Как бы там ни было, но это ротозейство позволяло одним широко распространять свою информацию, а другим — использовать ее в подпольных выпусках и листовках.

Постоянно на связи с ИФ был «Белый дом», защитникам которого передаваемые сообщения помогали ориентироваться, принимать решения. Героическое «Эхо Москвы», которое выходило в эфир, несмотря на закрытие, постоянно транслировало материалы ИФ.

В том, что мир с первых же часов знал о том, что действительно происходит у нас, немалая заслуга ИФ. Практически все западные информационные агентства и другие средства массовой информации — подписчики «Интерфакса». В сорока странах мира получают информационную продукцию ИФ. А когда в понедельник, 19 августа, все каналы связи оказались перегруженными и редакции не могли поддерживать устойчивую связь с Москвой, журналисты американской Эн-Би-Си приехали к представителю «Интерфакса» в США и прямо с листа передавали в эфир сообщения из Москвы.

Нет смысла пересказывать те или иные сообщения ИФ периода путча — мы слышали или читали в те дни. ИФ за свою деятельность получил немало писем с благодарностью от западных коллег. Но самым дорогим генеральный директор агентства М.Комиссар считает послание Центра общественных связей МВД СССР. В нем говорится, что благодаря ИФ, которому сотрудники центра полностью доверяют, они не были оболванены той информацией, которую «доводило» до них бывшее руководство.

Ровно два года назад, в сентябре 1989 года, в московские редакции по факсимильной связи стали приходить короткие сообщения никому тогда не известного независимого агентства «Интерфакс». Можно было с подозрением относиться к независимости агентства, рожденного в недрах Гостелерадио, и такое подозрение действительно существовало. Но качество информации, умение опередить всех, в том числе и монополиста — ТАСС, — с самого начала привлекли внимание к ИФ. «Известия», кстати, были первой официальной газетой, которая стала публиковать сообщения ИФ на своих страницах.

Очень быстро ИФ завоевал признание. А то, с какой настойчивостью бывший глава Гостелерадиокомпании Л. Кравченко поспешил в числе первых дел на новом месте разделаться с «Интерфаксом», изгнав их из своих владений, только добавило доверия к агентству. ИФ спасли тогда российские власти и Научно-промышленный союз, и он стал работать еще более интересно. Он стал универсальным, сообщая не только политические, но и деловые новости. ИФ первым наладил регулярный выход биржевых новостей. Оперативность его иногда обгоняет сами события. За пять часов до официального заявления ИФ сообщил о том, что М. Горбачев слагает с себя обязанности Генсека.

Развитие событий в дни путча показало, что общество не может жить без независимых средств массовой информации. Сегодня многие из них по-настоящему свободны. А те, что были свободны и до переворота, помогли остановить путч.

В числе тех, кто полностью и безоговорочно поддержал демократов и законную власть во время августовского путча, были и все сотрудники Российского информационного агентства. Именно сюда пришел с заявлением Союза журналистов СССР Эдуард Сагалаев (в этом обращении были слова: «Среди нас могут быть люди разных убеждений и политических воззрений, но среди нас не может быть места лгуну и подлецу»). Родившееся в 1991 году РИА занимало, в отличие от ТАСС или ИАН, несколько комнат, передавало ежедневно 10 страниц текста. В дни путча — до 28–30 страниц в сутки. В сентябре 1991 года статус РИА изменился — агентство заняло этаж в помещении ИАН и практически слилось с ним.

Агентство «Постфактум», упоминания о котором все чаще мелькают теперь на страницах советской периодики, также представляет собой детище перестройки. Вот что сообщает само о себе это агентство (информация взята из газеты «Труд» от 18.9.1990):

«Мы — первое независимое агентство в стране, оно выражает не официальную, а собственную точку зрения на события. „Постфактум“ учрежден около года назад. Ежедневно, включая и выходные, в 12,18 и 24 часа по телефаксам, телексам и телетайпам агентство отправляет абонентам сводку актуальных новостей „СССР сегодня. Новости включают в себя сообщения с мест собственных корреспондентов агентства и обзоры официальной (центральной и местной) и альтернативной прессы.

Сводки „Постфактума“ используют в работе органы государственной власти страны и республик, телевидение и радио, газеты, иностранные корреспонденты, посольства, представительства инофирм. Информация агентства распространяется через телекоммуникационные сети Европы и США. Кроме того, „Постфактум“ выпускает еженедельный сборник аналитических и экспертных статей по основным вопросам экономики и политики СССР. Материалы вестника содержат данные, результаты исследований, информационные материалы, ранее нигде не публиковавшиеся“».

Мужество частной журналистики

И вот уже — в заключение раздела об агентствах печати — совсем не обычный феномен нашей современной политической жизни: подробное описание деятельности независимого Сибирского информационного агентства (СибИА) усилиями редакции ежемесячного органа СЖ СССР журнала «Журналист» (№ 9,1990) и главного редактора названного агентства, народного депутата РСФСР Алексея Мананникова. Думаю, что если бы Сергей Григорьянц, знаменитый редактор самого знаменитого в СССР самиздатовского, диссидентского издания — газеты «Гласность», стал депутатом российского или союзного парламента, то интервью с ним печатали бы не только зарубежные, но и советские газеты. Мало кому доселе известный А. Мананников легализовался полностью. Ниже следует текст его беседы с корреспондентом «Журналиста» Еленой Корольковой, опубликованный под заголовком «Не верь, не бойся, не проси»:

«- Алексей Петрович! „Советская Россия“ в статье „Оседлав свободомыслие“ назвала вас „просто-таки идолом“ неформалов и радикалов и причислила к членам Демократического Союза. Так оно и есть?

— Чепуха. Я стараюсь быть принципиально беспартийным, не присоединяться ни к кому, во всяком случае, формально. Ни один из сотрудников нашей редакции не состоит в ДС. Мы даже дали несколько публикаций антидээсовских, после чего ребята из Союза категорически отказались распространять издания СибИА. Вообще приписывание дээсовских позиций оппонентам — штамп официальной прессы, особенно в провинции все, что не устраивает правящих идеологов, идет под этой маркой.

— Положение ваше — независимого редактора и одновременно представителя высшей власти республики — мне лично кажется не совсем естественным. Неформал в более чем формальной структуре… Как оказались вы в таком положении!

Сначала о том, как я оказался в журналистике, потому что участие в прессе способствовало моему избранию в Верховный Совет. А в журналистику я пришел достаточно вынужденно. По образованию я экономист, преподавал политэкономию, учился в аспирантуре. Но после ареста в 1982 году и трехлетней отсидки от основной профессии был отлучен.

— За что вас осудили?

— По статье 190-1 УК РСФСР: „За распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй“. Конкретно — за сочувственные высказывания о польской „Солидарности“. Инкриминировались, в частности, такие выражения, как „тоталитарный режим“, „партократия“, нетрадиционные замечания о войне в Афганистане и о том, что советская пресса лжива. Последнее сочли самым „заведомо ложным“.

Довольно долго пришлось мне работать где придется — стропальщиком, грузчиком, кочегаром. Когда уже настойчиво задули ветры перемен, попробовал добиться реабилитации. Получив отказ, решил в знак протеста устроить голодовку. Возникла необходимость обратиться к средствам массовой информации. Наткнулся на журнал „Гласность“, там меня поддержали. А в итоге я понял: люди, прошедшие приблизительно такой же путь, как и мой, заняты конкретным делом. Не добиваются чего-то для себя, а вот обнаружили такую нишу в обществе, как независимая печать. И я начал сотрудничать с журналом, потом вел в „Гласности“ раздел „Хроника“. В начале прошлого года вернулся в Новосибирск и попытался организовать информационное агентство.

— Почему именно агентство?

Хотелось охватить весь регион. Я всегда исходил из идеи сибирской самостоятельности. Она не нова, эта идея, ее задолго до революции отстаивали тогдашние „областники“, одно время, кстати, бывшие депутатами Государственной думы. В тридцатые годы сторонников сибирского областничества физически уничтожили как врагов революции. С ними канули и общесибирские издания, а их до семнадцатого года да и в двадцатые существовало довольно много. Потом регион представлял единственный журнал — „Сибирские огни“, и тот ежемесячник. Образовался громадный информационный вакуум, мы его постарались заполнить. Благодаря связям, установленным при сотрудничестве с „Гласностью“ и „Экспресс-Хроникой“, удалось сразу же создать редакцию, образовать сеть информаторов. К СибИА подключились все краевые, областные центры. Другие крупные города, всего около двух десятков. Из оперативных сообщений формируем еженедельный пресс-бюллетень, „первое общесибирское информационное издание“, как написано на обложке. Прежде писали „единственное“, но недавно — обратите внимание, после нас — появились „Сибирская газета“ и Новосибирское радио, тоже рассчитанные на регион, именуемый Сибирью. Выпускаем также „Северный телеграф“ — это журнал независимых мнений типа „Референдума“ Туда включаем все, что не влезает в бюллетень. Вышло пять номеров, но несколько месяцев длится пауза: чтобы печатать крупные вещи, нужны большие деньги, а это дорого обходится потребителю.

— В самиздатском библиографическом справочнике зафиксирован машинописный бюллетень „Свободное общество“, орган Иркутской организации ДС и отделения СибИА.

— Впервые о нем слышу. А вот с радиостанцией „Свобода“ поддерживаем связь постоянную, передаем туда самую свежую информацию. „Свобода“ и редакция „Русской мысли“ получают по телефаксу полный текст бюллетеня. Эпизодические контакты возникают у нас с „Голосом Америки“, Би-Би-Си.

— Будем считать, что обстоятельства привели вас к СибИА, но как же все-таки вы стали депутатом?

— А вот благодаря во многом журналистской этой деятельности меня знают в Сибири и по передачам „Свободы“, и по нашим публикациям. Это с одной стороны. С другой — очень помогла мне жесткая позиция партийных органов. Вся предвыборная кампания обернулась прямой конфронтацией: с одной стороны Новосибирский обком КПСС, с другой — Мананников. Тот самый случай, когда „против“ означает „за“.

— Очертите, пожалуйста, более четко свою позицию.

— Сводилась моя программа к двум тезисам: выполнение политического завещания Сахарова и деколонизация Сибири, а как шаг к ней — изменение политического и экономического порядка в стране. Как экономисту, мне близки воззрения так называемых правых в западном политическом спектре — республиканцев в Штатах, консерваторов в Великобритании, христианских демократов в ФРГ, либеральных в Японии. Россия пока ничего подобного не имеет, нет свободных людей там, где все зависит от государства.

— Вы упомянули радиостанцию „Свобода“. Она помогала в становлении СибИА?

— Она нам платит только как авторам, на ноги мы встали самостоятельно. „Свобода“ в принципе не берет на работу советских граждан, таково требование ее устава. К тому же там происходит сильная дискриминация по отношению к нашим корреспондентам. Минута эфира, насколько я знаю, — это 12–13 марок для советских, а для западных журналистов — не менее 30. Так что свобода свободой, а насчет справедливости там не очень… Все, что мы передаем, — это добровольные подарки, своего рода благотворительность. Просто не можем со всем миром не поделиться. Но в основном пресс-бюллетень СибИА распространяется в Новосисибирске и других городах России. Имеем постоянных подписчиков, около 500, в Москве и Ленинграде, во всех практически крупных библиотеках, включая „Ленинку“, в редакциях многих газет, таких, как „Атмода“, например, в неформальных изданиях. Перепечатки из бюллетеня появляются в молодежках Сибири, в прибалтийской и молдавской прессе. Партийная тоже использует наши тексты, но довольно своеобразно на нас ссылаются и цитируют нас только в порядке критики. Таким газетам, как „Алтайская правда“ или „Красноярский рабочий“, надо отдать должное. Они больше других сделали для нашей рекламы.

— Считаете ли по-прежнему советскую прессу лживой?

Нет, теперь — нет. Появились издания с разными позициями, пишут сейчас обо всем и неодинаково Я вот, скажем, открываю „Аргументы и факты“ или „Комсомолку“ и нахожу массу такого, чему хочется верить. Однако где гарантии, что при той структуре средств массовой информации, которую мы сейчас имеем, подобное положение сохранится? В этом смысле нельзя все-таки отрицать заслуги неформальной печати, она первой раскрыла многое „закрытые“ прежде темы, заставляя официальную печать идти следом. Основным достижением нашего агентства считаю прорыв информационной блокады вокруг кузбасских забастовок. Центральные газеты, Центральное ТВ рассказали о них спустя неделю; местные, даже в соседних с Кузбассом областях, молчали аж до сентября-октября. Мы же заговорили буквально с первого дня событий — через западные радиостанции. Первый видеорепортаж из Кузбасса поступил в телекомпанию Си-Би-Эс от нас, мы его сняли в Прокопьевске и Новокузнецке.

— Большая у вас редакция?

— Пять человек.

— Всего-то?

— Всего. Для самиздата типично.

— Ну, значит, в агентстве и впрямь подобрались „киты“. „Советская Россия“ нечаянна подарила вам комплимент. Цитирую: „Нет оснований сомневаться в профессионализме людей, работающих в СибИА“.

— Опять промах! в редакции ни одного профессионала. Просто единомышленники создали организационное ядро, вокруг которого все завертелось. Трое из нас „перья“, двое заняты техническими проблемами. Вот среди информаторов журналисты-профессионалы встречаются. Допустим, наша давняя сотрудница Марина Сальникова работает в „Тюменском комсомольце“, но дает материалы еще и нам.

Практически редактор как бюллетеня, так и „Северного телеграфа“ — Саша Лаврова, она филолог. Но вообще-то у нас слабо с формальным делением по постам. К тому же состав редакции постоянно меняется, происходит естественная ротация кадров.

— Все это не огорчает?

— В последние месяцы не меняется, и это меня огорчает. Нет притока свежих людей.

— Расскажите о материальной базе, финансовых возможностях агентства.

— У нас один-единственный компьютер, который грозит сломаться. Первые два бюллетеня были машинописными, размножались на ксероксе и раздавались. Но нам повезло, почти сразу удалось договориться с одной прибалтийской типографией, пресс-бюллетень вышел приличным тиражом, и мы впервые продали свои выпуски. По 50 копеек. Стабильно поддерживаем первоначальную цену, хотя для не зависимого издания она невелика и возникают проблемы с распространением: другие за это платят дороже. Сейчас у нас тираж 15 тысяч экземпляров, есть возможность содержать редакцию. Сотрудники получают 50 рублей в неделю, на гонорар пока хватает только художникам. Когда отпечатали 12-й номер, а это был первый выпуск большим тиражом и нам пришлось поднатужиться, занять под него кое-какие суммы, произошло ЧП. Тираж конфисковали еще в аэропорту. Распространители наши объявили по этому поводу голодовку, главным голодающим был курьер, который не довез бюллетень из Вильнюса. Сидели ребята у памятника Ленину, вокруг собралась толпа. Сидели они с шапкой и собрали тысячу рублей, как раз на тираж.

— И часто ваше издание подвергается репрессиям?

— В минувшем декабре в очередной квартире, где помещалась редакция, произвели обыск, пытались обнаружить наркотики. Их не нашли, но нашли баллончики со слезоточивым газом, нормальные такие штучки, в Западной Германии свободно продаются — хорошая защита от бандитов. Хозяину квартиры — трое суток. Но наркотики и баллончики, конечно, только предлог. На деле акция была вполне ожидаемой: как раз накануне появился специальный выпуск бюллетеня, посвященный местным правоохранительным органам, под шапкой „Мафия на страже закона“.

— Но к Закону о печати вы, насколько я понимаю, относитесь положительно, однако и он диктует правила и нормы, которым вам, пока еще неформалам, придется следовать. Несмотря на отмену цензуры.

— А вот цензура нас до сих пор не волновала. Нас волнует совсем другое: доступ к типографской базе. Закон о печати должен вступить в действие одновременно с рыночным механизмом. Если мы получим реальную возможность искать бумагу по рыночным ценам, а хозяин партийной типографии по-прежнему станет смотреть, а что они там печатают? — то на деле никакой свободы печати не будет. Я исхожу из триединой арестантской формулы: не верь, не бойся, не проси».

В первых числах января 1991 года в Москве начало работать только что созданное Христианское информационное агентство (ХИАГ) с ин формационным бюллетенем «Христианские новости» и периодическим сборником «Христианский архив». ХИАГ образовалось на базе независимого издательства евангельских христиан-баптистов «Протестант», уже распространяющее через «Союзпечать» свою одноименную газету, а также журнал «Христианин», возрожденный после почти 70-летнего перерыва.

ГЛАВА III. ПОЛИТИЧЕСКИЕ ИЗДАНИЯ-ВЕТЕРАНЫ

Чем была интересна «Правда»

«Правда», «Известия», «Рабочая трибуна», «Комсомольская правда», «Труд», «Красная звезда», «Сельская жизнь», «Гудок» — именно эти восемь газет кабинет министров СССР финансировал 2 марта 1991 года твердой валютой к оперативной их отправке по воздуху зарубежным подписчикам. Таковых вобралось 17 тысяч. Иностранные подписчики других советских изданий, число которых (подписчиков) во много раз больше — должны были довольствоваться тем, что часть номеров они в 1990–1991 годах получали поездом (Европа) или морем. А большую часть номеров вообще не получали.

Путчисты в августе 1991 года объявили о прекращении выпуска всех московских газет и журналов, за исключением все тех же восьми, вышеприведенных (только в списке ГКЧП газеты «Гудок» и «Комсомольская правда» были заменены на «Гласность» ЦК КПСС).

«Будет ли „Правда“-91?». Под таким заголовком еженедельник «Аргументы и факты» (№ 41,1990) поместил заметку с изложением ситуации, сложившейся в редакции центрального органа ЦК КПСС газете «Правда», со слов заместителя секретаря партийного бюро газеты В. Егорова:

«Ситуация действительно чрезвычайная. Именно поэтому повесткой открытого партсобрания редакции стал вопрос „Будет ли „Правда“-91“? Уже сама его постановка показывает, насколько серьезен кризис, поразивший газету. Она теряет авторитет и поддержку читателей, запоздало реагируя на острейшие события, порой неумело ведя дискуссии с политическими оппонентами, обходя или замалчивая явления, требующие оперативного отклика или анализа.

Большинство наших журналистов все это ясно сознают, но бюрократическая иерархия, сохраняющаяся в коллективе, мешает полному проявлению творческого потенциала редакции, вносит атмосферу нервозности, разобщения. Возникший у нас конфликт никак нельзя сводить к каким-то личностным противостояниям и отношениям. Вопрос о том, что нынешнее руководство „Правды“ (редколлегия и главный редактор) не способно вывести газету из кризисной ситуации, был одним из ключевых на партийном собрании. И если пункта „о недоверии“ не оказалось в постановлении собрания, то лишь благодаря заявлению главного редактора: „В ближайшие же дни я поставлю перед Центральным Комитетом и Политбюро вопрос о том, что я не могу и не хочу здесь работать“.

Если сохранится прежнее положение вещей, газета просто погибнет. Для примера — некоторые из последних (на 1 октября) данных о ходе подписки на „Правду“: по всей Украине — всего 92 тыс. человек (на тот же период прошлого года только в Днепропетровске было 140 тыс.). Есть регионы, где подписчиков просто единицы».

Внутренняя кухня взаимоотношений номенклатуры КПСС с принадлежащей ей прессой всегда была у нас темой табу за семью печатями. Даже большинство сотрудников партийного издания представляли себе лишь в самых общих чертах механизм осуществления пропагандистских кампаний, начинаемых где-то в недрах высокой инстанции (КПСС или КГБ, Минобороны или МИД) и претворяемых в жизнь на газетных страницах.

Газета «Куранты» (1.11.1990) поместила откровения журналиста «Правды» Владимира Сомова. У его статьи предлинный редакционный заголовок — «Долгие годы журналистика была орудием в руках тоталитарной системы. Большинство газетчиков, сами того не подозревая, занимались идеологическим оболваниванием народа. И сегодня один из них выступает с покаянием, горько сознавая, что у всех у нас УКРАЛИ ЖИЗНЬ»:

«Мы часто теперь смеемся сквозь слезы. Потому что смеемся над собой. Вот и эта история, что поведал приятель, поначалу нас обоих повеселила. Но уже через минуту мы, сидели, приумолкнув, тяжело вздыхая и думая каждый о своем. А суть вот в чем. Соседка приятеля по коммунальной квартире на неделю отправилась к подруге в ФРГ. Первый раз на растленный Запад. Вернулась угрюмая, замкнутая. На все вопросы отвечает отрешенно: „Украли жизнь!“ Проходят недели, месяцы, а она твердит только одно. „Украли жизнь!“

Практически каждый советский человек, попадающий за кордон, испытывает глубочайший шок. Изобилие продуктов и тряпок, их поразительная дешевизна и всеобщая доступность, доброжелательность сферы услуг и дружелюбие людей — все эти будничные реалии нормальной жизни могут свести с ума даже человека с крепкими нервами. Абсурдность и античеловечность большевистского эксперимента сейчас очевидна, пожалуй, всем. Кроме самих большевиков, которым и ныне не дает покоя авангардная роль партии. Жизнь украли у сотен миллионов человек. У нескольких поколений. В том числе их будущих, поскольку мы еще очень не скоро придем в чувство.

Жизнь украли не только у тех, кто сгинул в лубянских подвалах, чьими костями вымощены дно Беломорканала и окрестности других великих строек коммунизма. Ее украли у каждого, кто простаивает в бесконечных очередях, сжимая в потной ладони талоны на сахар или на мыло. Украли жизнь у моей восьмидесятилетней матери, которой родное государство платит 39 рублей пенсии. Украли жизнь у моего одиннадцатилетнего сына, несколько месяцев не видевшего конфет, мечтающего о собственном футбольном мяче, которого не купить во всей белокаменной.

Украли жизнь у меня. Не буду сетовать на скудное житье-бытье, хотя по всем цивилизованным меркам я, как и абсолютное большинство моих сограждан, нищий. Моя месячная зарплата, если перевести ее в доллары по обменному курсу, меньше дневного заработка негра мусорщика. Правда, по нашим меркам, самое необходимое у меня вроде бы есть. Сорокаметровый трехкомнатный закуток в бетонных джунглях московского Бибирева, пара поношенных костюмов. И должностью престижной не обижен, многие годы был заместителем редактора газеты „Правда“.

Но бог с ней, с меркантильной стороной жизни! Нам с пеленок внушали, что это не самое главнее. И внушили-таки. И говоря, что у меня украли жизнь, я имею в виду совсем другое.

Тоталитарное государство никому не позволяло жить так, как хотел человек, ученый, инженер, артист, столяр-краснодеревщик, крестьянин — разве могли они максимально реализовать себя, свой потенциал? Конечно, нет. Потому до сих пор словно полудохлая кляча тащится наша экономика, чуть жива и дышит на ладан культура.

Будем оптимистами. Обретут люди собственность, а с ней и свободу, станут жить по-человечески. Над ними не будет нависать комплекс вины за прошлое. А каково мне, журналисту, который не просто был задавлен, задушен идеологическими догмами, но и делал все, чтобы эти догмы расцветали буйным цветом?

Согласитесь, нелегко даже самому себе признаться на сорок пятом году жизни, что прожита она абсолютно напрасно. Двадцать пять лет я работал в партийной печати, верой и правдой служа коммунистическому идолу, низвергаемому сегодня народом с пьедестала. Четверть века я был орудием в руках административно-тоталитарной системы и, как принято говорить сегодня, пудрил мозги народу, вешал ему лапшу на уши. Извините за этот кухонный лексикон, но, право же, такая оценка журналистской деятельности недалека от истины.

Конечно, „лапшу вешал“ не умышленно, чем и могу себя утешить. Легче всего сейчас изобразить из себя жертву. Но в то же самое время, когда я усердствовал в показе энтузиазма советских тружеников, вставших на вахту в честь определяющего, решающего или завершающего года очередной пятилетии, истинные патриоты за правду о развитом социализме отправлялись по этапу или высылались из Отчизны.

Мог ли я тогда стать участником правозащитного движения? Парадокс в том, что всегда весьма критически относился к режиму, не скрывая своих взглядов в кругу друзей, знакомых, но до осознания организованной борьбы с Системой так и не созрел. К диссидентам относился сочувственно, считая их несчастными людьми, не понимающими, что бьются лбом в непробиваемую стену. Выходит, заблуждался.

Коммунизм — это весьма удачная попытка массового гипноза. Сегодня уже достоверно установлено, что те, в чьих интересах она осуществлялась, были властолюбивыми, вздорными маньяками, прикрывавшими свои устремления фиговыми листочками диктатуры пролетариата. Гипнотизерам удалось внушить народу (причем самыми изуверскими приемами), что советская власть крепка, как гранит и сталь.

И я верил в коммунизм из учебника. Искренне верил, что нынешнее поколение советских людей запросто войдет в светлое завтра.

Когда восемнадцатилетним парнем оказался в штате районной газеты, то ничуть не кривил душой, самозабвенно готовя каждый день заметки, репортажи в очередной номер.

И тогда, и позже, работая в областной газете, чуть ли не ежедневно бывал в цехах, на полях, фермах. Редакционное начальство любило критику, и я ее привозил, не задумываясь, не оглядываясь громил тех, кто припозднился с севом, сенокосом, замешкался с закладкой сенажа или обронил на стерне пригоршню колосьев. Очень скоро я уверовал, что разбираюсь в деревенских делах почище любого агронома или зоотехника. И (теперь стыдно вспоминать) учил их работать. Как заправский инструктор райкома или инспектор народного контроля, а их пример постоянно был перед глазами, я распекал председателя, специалиста за промахи, бесхозяйственность. И они, представьте, покорно все сносили.

Один мой старший товарищ, светлая душа Володя Полянчев, не раз с иронией говаривал: „Ты все саблей машешь?“. Я отвечал утвердительно, с достоинством. Со временем даже стал чувствовать себя пусть небольшим, но начальником районного, а потом областного масштаба. На критические заметки приходили ответы о наказании виновных, порой даже о снятии с работы. В газетных кругах это самая большая доблесть — кого-то с должности сковырнуть.

Попробуйте представить себе жителей любой из „загнивающих“ стран. Нелегко, но все же попробуйте. А теперь посмотрите в нашу сторону. И вы увидите… концлагерь. До сих пор он обнесен рядами колючей проволоки. До сих пор каждый приписан к своему бараку. Нищие, возвращаясь на ночлег со скудной добычей, начинают делить ее, устраивая кровавые потасовки Карабах, Сумгаит, Фергана, Ош. Несколько упрощая ситуацию в этих регионах, я ничуть не хочу задеть чьи-то национальные чувства.

Для чего я все это говорю? Чтобы показать: в концлагере нет и не может быть свободной прессы. Дело не только в официальной цензуре, которая сейчас приспосабливается к новым условиям. Но есть еще и внутренний цензор, которого партия поселила в каждую журналистскую душу. Чего можно и чего нельзя — газетчики усваивают очень быстро. Ругай дворника даже домоуправа, критикуй партийного начальника, если его критикуют вышестоящие боссы. Но упаси бог было тронуть того, кто в фаворе, и никогда, ни при каких обстоятельствах не задевай устои, основы Системы. Таких правил писаных не существовало, но их знал на зубок каждый журналист и следовал им. Витало над всеми нами некое убеждение, что так надо во имя высших интересов партии.

Внутренний цензор страшнее официального. С официальным можно спорить, доказывать, пойти на компромисс, пожаловаться его начальству. Хотя все эти меры обычно не давали результата. Внутренний цензор — твои собственные убеждения, воспитанные самой Системой. Приведу только один пример, хотя почти все двадцать пять лет работал я под неусыпным оком внутреннего цензора. Да так успешно работал, что не помню случая, чтобы пришлось вмешиваться Главлиту.

Итак, один пример. Весной 192 года в качестве специального корреспондента „Правды“ я отправился в Узбекистан сразу же после визита туда Брежнева. Мне предстояло рассказать, как с утроенной энергией бросились хлопкоробы выполнять указания Леонида Ильича. От тогдашних собкоров „Правды“ Мукимова и Гладкова я узнал подробности поездки „вождя“. Живую мумию возили по Ташкенту очень осторожно. Доставили, скажем, до порога лимонария — и тут же в резиденцию. Следующий раз повезли на авиазавод, но под тяжестью зевак рухнули в одном из цехов леса, и насмерть перепуганного генсека поскорее отправили в Москву. Но ведь у меня тогда не шевельнулось даже мысли как-то использовать эти факты в будущей корреспонденции.

Может быть, я все-таки более или менее объективно показал положение дел в хлопководческой отрасли? Скажем, о рабском труде и бесправии дехканина? Ничего подобного я и не помышлял. За неделю мне удалось лишь один раз подъехать к одному полю и в течение одной-двух минут поговорить с механизаторами. И то только благодаря моей настойчивости. Сопровождающие делали все, чтобы корреспондент не смог пообщаться с людьми. От застолья к застолью (слава богу, что я практически непьющий), от одной обкомовской дачи к другой. А для любой корреспонденции нужны цифры, факты, фамилии. Добывать все это в условиях той „экскурсии“ было делом крайне сложным. И когда материал увидел свет, я был горд в душе за себя, свой „профессионализм“, поскольку все-таки преодолел „трудности“ и подготовил такие заметки, которые были нужны редакции, — об энтузиазме хлопкоробов.

Конечно же, я понимал, что попал в средневековое байство, где партийная верхушка утопала в роскоши, а простой люд ютился в саманных развалинах. Встречи с Рашидовым, двумя Каримовыми — первыми секретарями Бухарского и Сурхандарьинского обкомов, Гаиповым — первым секретарем Кашкадарьинского обкома не оставили у меня сомнения в существовании хорошо организованной мафии, о которой я лишь догадывался. На обкомовских дачах-дворцах (резиденция бухарского эмира была скромнее) устраивались пьяные оргии Столы ломились от напитков и деликатесов. Произносились тосты, напыщенные речи. За столом — весь высший актив области.

О подробностях этого яркого путешествия я в деталях рассказывал друзьям, знакомым, коллегам. Но, разумеется, хоть как-то отразить их на страницах „Правды“ не собирался. Внутренний цензор был прав: такой материал никто бы не опубликовал. Даже после того, как оба Каримова благополучно „сели“, чтобы остаток жизни провести за решеткой, а Гаипов покончил с собой, когда пришли его брать. Но как нужно оболванить журналиста, чтобы он мирился с внутренним цензором считал его вторым „я“…

73 года народу подстригали мозги. Причем вокруг примитивной коммунистической демагогии создавался ореол многозначительности, мудрости, неописуемой глубины. Вспомним хотя бы полуграмотные, но произнесенные с толком, с чувством, с расстановкой речи Сталина. Или взять передовые „Правды“. Аппаратчики зачитывали их до дыр, полагая, что это указания руководства к действию, идущие от самых верхов.

Мне, написавшему десятков семь-восемь правдинских передовых, было смешно, как серьезно на местах воспринимали эти ценные партийные указания. Передовые писались практически всеми сотрудниками по очереди. Иногда в соавторстве с рядовыми аппаратчиками из ЦК, которые, кстати, почему-то не очень-то афишировали перед своим начальством причастность к авторству передовых.

Многозначительность достигалась шаблонностью и стереотипностью изложения очередных цековских постановлений. Набить руку на передовых было делом не хитрым. Я не застал в живых одного сотрудника, о котором и по сей день ходят в редакции легенды. Он писал передовую за два часа. Но обязательно, говорят, должен был принять изрядную дозу „бормотухи“. Судьба жестоко обошлась с ним. Его нашли мертвым у початой бутылки дешевого вина за столом, на котором лежала неоконченная передовая.

Но для меня освоить этот жанр оказалось делом непростым. Первую передовую, в которую я пытался вложить мысли, какие-то идеи, мне вернули с многочисленными пометками на полях. Учел замечания. Снова вернули. Приятель, видя мои „творческие“ муки, прочитал написанное и рассмеялся.

— Старик, твои „художества“ никому не нужны. Существует стереотип. В передовой „Правде“ — одиннадцать абзацев. Конечно, могут быть и исключения. Первый абзац — вступление к теме, второй — обязательно цитата вождя. Раньше Сталина цитировали. Говорят, он сам распорядился во втором абзаце приводить его мудрые афоризмы. Теперь надо цитировать Брежнева. Один абзац, желательно предпоследний — о роли партийных организаций.

Последовав совету друга, я тут же встал в сплоченные ряды „передовиков“ (так звали в шутку авторов передовых статей). Сегодня от всего этого становится жутко. Но ведь еще совсем недавно, уже в годы так называемой перестройки, едва „Правда“ перестала публиковать передовые, как на пленумах ЦК высокопоставленные аппаратчики, обкомовские начальнички ностальгически запричитали: как тяжело им без указующих передовиц. И при Афанасьеве на какое-то время их восстановили.

Сладострастным соловьем не был. Об опыте почти не писал. Большинство статей — проблемные, критические, даже очень критические. Другое дело, что до корней пороков не доходил, ибо подвергать сомнению истинность марксистского учения или пропагандировать частную собственность было равносильно сумасшествию. Это сегодня стало очевидно, что ничейность заводов, полей и ферм ввергла страну в пучину экономического краха. А еще лет пять-десять назад мы искали конкретных виновников — тех, кто не сумел мобилизовать, организовать трудовые коллективы на славные дела.

По мелочам можно было критиковать почти любого начальника. Критика такая в условиях тоталитарной системы — не что иное, как игра в видимость демократии. На серьезные критические статьи нужна „лицензия“ ЦК. Так, в 1983 году мне выдали ее для „разгрома“ Воронежского обкома партии. Чьим было указание, не знаю, но редактор отдела возил какому-то цековскому начальнику гранки, и тот попросил некоторые места даже усилить. Критика по тем временам была зубодробительной и с позиции сегодняшнего дня во многом справедливая. Но с выводами статьи „Непочтение к экономике“ я сейчас и сам не могу согласиться: обком и его секретари упрекались за недостаточное вмешательство в сельские дела.

„Лицензии“ выдавались на самом высоком уровне. Это льстило, щекотало самолюбие. Мне говорили: „Горбачев (тогда — член Политбюро) просил“. Или „Лигачев поручил“. И я, не задумываясь, бросался выполнять „ценные“ указания.

А если без „лицензии“? Тогда во всей красе предстает свобода печати и гласность по-партийному. Для меня, например, так и осталось тайной, по чьему заданию я летал в Волгоград в 1986 году, когда в статье „Иллюзия ускорения“ воздал должное методам руководства Калашникова. Как сейчас догадываюсь, „лицензии“ не было, а материал готовился, видимо, по инициативе главного редактора Афанасьева. Не странно ли: даже автор не знает, чью волю он исполнял? В „Правде“ многие вещи окружались дымом тайны.

Статья пошла в воскресенье, а в понедельник утром, едва я открыл кабинет, позвонил помощник главного и пригласил на ковер к Афанасьеву. Тот сказал, что уже дважды звонил крайне недовольный генсек и распекал за статью. „А как же гласность и ликвидация зон, закрытых для критики?“ — наивно спросил я Афанасьева. Тот кисло усмехнулся над простачком, махнул рукой, давая понять, аудиенция окончена.

Калашников прежде в Ставрополе работал под началом Горбачева. Вся редакция замерла в те дни, ожидая, чем кончится это одно из первых перестроечных испытаний для Горбачева. Защитит он „родного“ человека или действительно подтвердит, что зон, закрытых для критики, нет. На пленум Волгоградского обкома отправился секретарь ЦК Никонов. С его, надо понимать, благословения выступление „Правды“ заклеймили позором. Но, по сути, не опровергли ни одного факта. Да и сделать это было невозможно: вся цифирь была взята из данных статистики.

Я ждал отмщения. Но потрепали нервы, в основном, соавтору — собкору по Волгограду В.Степанову. Меня не тронули. Но несколько лет Волгоградская область вычеркивалась из передовых и обзоров. Калашников торжествовал: никогда еще ни один секретарь обкома не одерживал столь убедительной победы над „Правдой“. Торжествовал до тех пор, пока народ за развал экономики не добился его отставки. Но очень мил и люб был товарищ Калашников высшему руководству страны, если до последнего часа его прочили впервые заместители Председателя Совета Министров СССР. И только благоразумие парламента помешало этой акции.

Новые времена? Да и стоит ли вспоминать все это? Но куда мне деть свою напрасно прожитую жизнь? Что делать с четвертью века обмана и самообмана? А может, именно в этом покаянии я и найду утешение, чтобы теперь начать с нуля?

Новые времена для советской печати по-настоящему не настали. Партийная монополия на прессу лишь чуть пошатнулась, но сохраняется. Издания неформалов непрофессиональны и примитивны, да и мизерны по тиражам. Бумага, полиграфия — все пока у авангардной партии. Какие-то косметические перемены на полосах не коснулись существа, дела: центральные газеты, в том числе и „непартийные“, такие, как „Труд“, „Известия“, остаются пропагандистами и агитаторами коммунистической идеологии.

Но на наших глазах рождается и новая свободная пресса. Рождается в муках, в яростной борьбе с демагогией. Однако, журналистика до сих пор не понесла покаяния, не раскаялась перед народом. И думаю, не скоро это сделает».

Московская газета «Куранты» продолжила серию публикаций с покаяниями ряда журналистов центральных советских газет на тему о их былой деятельности на посту собственных и специальных корреспондентов. 20 декабря 1990 года рассказывал о перипетиях своего конфликта с власть имущими, точнее с партийным руководством Донецкой области, корреспондент московской профсоюзной газеты «Труд» (шел тогда 1975 год) Вячеслав Гончаров. Какая там Агата Кристи или сицилийская мафия? Автор рассказывает, что по стечению обстоятельств в высших канцеляриях Киева и Москвы ему удалось снять с поста первого секретаря областного комитета партии. Точнее, кто-то сверху это охотно сделал, сославшись на труд этого борзописца, «разгребателя грязи». В 99 процентах случаев таких смельчаков из числа журналистов ожидала пуля наемного убийцы, инсценированная автокатастрофа, тюрьма, психушка или, в лучшем случае, увольнение с работы. 1 февраля 1991 г. с аналогичными воспоминаниями в «Курантах» выступил знаменитый советский журналистсатирик Илья Шатуновский — как во времена главного партийного идеолога Суслова ему, молодому стажеру в «Правде» пришлось написать статью за одного из соратников великого прохвоста и бандита академика Т. Лысенко, а затем обсуждать с руководством редакции список возможных авторов, кто по своей благонадежности мог бы подписать уже готовую статью.

А как с внешнеполитической тематикой? У меня всегда было впечатление, что редактора «Правды», ТАСС, АПН и пятерки других центральных московских изданий оказывали на деятельность своих собственных корреспондентов за рубежом минимальное влияние. Назначением этих корреспондентов ведал соответствующий сектор в агитпропе ЦК КПСС, содержание посылаемых в Москву сообщений всегда согласовывалось с точкой зрения советского посольства. А в посольстве делами заправляли, как известно, разные ведомства — ЦК КПСС, КГБ, ГРУ, МИД и прочие, среди которых КГБ был главным и самым жестким паханом.

Вот что об этом писала издающаяся в НьюЙорке газета «Новое pyccкoe слово» (2.2.1991), опубликовав полный текст направленного в ее адрес письма десятка молодых советских сотрудников Секретариата ООН, где, в частности, говорилось:

«То, что Калугин сказал о противозаконной деятельности КГБ, еще не все — он мог бы, а теперь просто должен сказать всю правду об этом! Он ведь, как он сказал, работал в Нью-Йорке корреспондентом и должен знать, что большая часть советских журналистов в Нью-Йорке (и конечно Вашингтоне) — это штатные сотрудники КГБ. Эти разведчики в маске журналистов фактически стали бесплатным для КГБ дополнением к тем постоянным гебистам, которые работают в совмиссии при ООН. Другими словами, противоправные услуги оплачивают для КГБ из нашего народного бюджета советские газеты и журналы.

Из-за таких вот псевдожурнадистов, понятно, читателям советских газет и журналов так не хватит живого взгляда на Америку — путь ему решительно преграждают те самые угрюмые и бдительные гебисты, соратники которых стремятся поставить генерала Калугина — и правду — на колени!

Если верить тому, о чем говорят в нашей колонии, то профессиональные сотрудники КГБ среди журналистов — это работники ооновского ТАСС Маслов и Менкес, корреспондент журнала „Новое время“ Андрианов, корреспондент „Московских новостей“ Лукащевичус, корреспондент „Комсомольской правды“ Овчаренко, корреспонденты ТАСС Кикило, Билорусов, Титов, Макурин и Бабичев, корреспонденты телевидения Левской и Герасичев, корреспонденты „Литгазеты“ Симонов и Огнев, корреспондент „Известий“ Шальнев, корреспондент „Правды“ Сухой. Все без исключения остальные — это платные агенты КГБ».

Разве это такое уж откровение, о котором ваш советский обыватель не знал и не догадывался?

А чьими агентами являются собственные корреспонденты центральных газет? Десятилетия они представляли интересы партаппарата на местах или, в крайнем случае, точку зрения ЦК КПСС. Собственный корреспондент «Правды» всегда почти по традиции был так сказать «дуайеном» собкоров в том или ином республиканском или областном центре, и он же единственным из них входил в узкий круг местного бюро ЦК, ОК и т. д. В номенклатуре партийных должностей должность собкора центрального издания всегда была для местных журналистов очень желанной, и раздавалась она только особо проверенным и послушным людям. Собкоры «Правды», «Труда», «Рабочей газеты», «Сельской жизни», «Советской культуры», «Учительской газеты» получали от местных партийных властей квартиры и правительственные телефоны, дачи и пайки, «Волги» и престижные офисы. И разве кто-нибудь из них желал когда-нибудь написать правду о положении дел во вверенном ему регионе? Да никогда в жизни — его в 24 часа сняли бы с поста по первому же звонку от местных партийных инстанций. Многое изменилось, конечно, но вот в Узбекистане, Азербайджане, Татарии и Башкирии вся эта практика «партийного руководства прессой» продолжалась и до сентября 1991 года.

Чтение в годы перестройки шести полос (по воскресеньям восьми) газеты «Правды» всегда наводило на мысль — на кого же все-таки рассчитана эта пропаганда, ни уму, ни сердцу, что говорится. Очень низкий профессиональный уровень журналистов «Правды» сочетается с постоянными потугами, как бы не сказать чего лишнего. Все прямо как и в старые недобрые сталинско-брежневские времена. Хотя в 20-х и в самом начале 30-х годов советские газеты были очень интересными, их можно было читать «от корки до корки», потому что делались они талантливыми, образованными людьми, а не только партийными работниками.

Манипулятивный характер партийной пропаганды, образцом которого всегда была «Правда», не мешал, однако, этой прессе иметь миллионы подписчиков. Умные все же были наши коммунистические лидеры. Подписку придумали и организовали — в поголовном и принудительном порядке. Раз в год, осенью, подходил к рядовому члену КПСС общественный распространитель от местной партийной ячейки на предприятии (учреждении, воинской части, в колхозе и т. д.) и предлагал (требовал) подписаться на следующий год на «Правду» и еще на какое-нибудь партийное издание, местную «Тьмутараканьскую правду» или журнал типа «Партийное самообразование». И попробуй не подпишись, когда любой отказ неминуемо отразится на твоей служебной карьере. Еще недавно ни один советский «ком» — райком, горком, обком, ни одно партийное бюро не испытывало затруднений в организации и проведении подписной кампании на партийные издания.

Подписка — это ведь раз в год. А если советскую прессу продавали бы в основном в розницу, как во всем цивилизованном мире? Тогда неприглядная картинка повторялась бы ежедневно, целый год и в каждом газетном киоске. Партийные издания раскупали в последнюю очередь, часто для использования вместо дефицитной туалетной, оберточной бумаги, а также брали в виде принудительного ассортимента (вкупе, скажем, с дефицитным мылом или не менее редкими «Московскими новостями»). Конечно, все советские начальники любого ранга подписывались еще недавно на «Правду», желая вычитать в ней, иногда даже между строк, какую-либо полезную для карьеры ин формацию о грядущих веяниях и переменах.

Летом 1991 г. еще усердствовали по привычке некоторые обкомы КПСС, заставляя предприятия и партийные комитеты субсидировать, т. е. попросту оплачивать подписку на «Правду» всем, кто пожелает бесплатно иметь эту газету. «Правда» стала первой в СССР бесплатной газетой. Такое вполне можно утверждать, если вспомнить, как еще вчера бесплатно предлагали эту газету авиапассажирам, постояльцам гостиниц, членам КПСС, простым беспартийным труженикам.

Главный редактор «Правды» академик И.Фролов (до него тоже был академик — В. Афанасьев, у нас большая часть идеологического начальства были академиками) не раз призывал своих коллег начать, наконец, ловить мышей, делать интересную газету, иначе банкротство и голодная безработица для правдистов неминуемы. Не все же в «Правде» академики и доктора наук. «Правда» угасала сама, естественным, так сказать, путем. Большинство изданий КПСС претерпевали другого рода изменения — переходили из ведения партийных комитетов под юрисдикцию Советов, меняли слишком «коммунистические» названия на более благозвучные, становились «независимыми», сливались между собой или сбивались в ассоциации, искали по всему миру спонсоров и рекламодателей.

Время шло, а серьезных перемен в партийной прессе не было. В стране родилась, заявила о себе новая — еще вчера «неформальная» — пресса. Закон о печати легализовал ее, создал серьезные предпосылки для возникновения настоящего газетного рынка. Конкурентоспособность центральных изданий КПСС — и не только центральных, — как и политическая конкурентоспособность самой партии подлежала серьезной и, увы, беспощадной проверке.

Еще, кажется, никто не анализировал всерьез последствия, которые имела отмена 68-й статьи Конституции СССР для судьбы партийной — коммунистической — прессы в нашей стране. В резолюции XXVIII партсъезда о средствах массовой информации КПСС недостаточно, думаю, учтено то обстоятельство, что партийная пресса была, прежде всего, директивой. Как ни парадоксально, но именно этим она была интересна. Люди хотели знать, что от них сегодня требует «начальство», и предпочитали получать эту информацию из первых, так сказать, рук. «Правда» была нужна и тем, кто рьяно служил авторитарной власти, и тем, кто тайно или явно сопротивлялся ей.

Вместе с тем складывалось впечатление, что «Правда» все более откровенно становится в оппозицию к демократическим структурам власти, особенно российским. Эта оппозиция могла стать новой главой в истории партийной прессы — логическим продолжением в новых условиях ее прежнего директивного, властного положения в обществе. «Правда», похоже, конструировала модель поведения для средств мас совой информации КПСС, а значит, и для всей партии.

В этой газете сотрудничали — за честь почитали — лучшие журналистские и писательские силы страны. Из тех, разумеется, что считали для себя возможным соблюдать правила игры, устанавливаемые Кремлем. К. Симонов, Е. Евтушенко, Г. Ратиани, В. Овчинников, В.Губарев, Ю.Черниченко, М. Полторанин — список былых и нынешних наших знаменитостей, тесно сотрудничавших с «Правдой», можно продолжить. Но в 1990 году звонких имен в редакции уже не осталось. На страницах этой газеты правда жизни никогда не ночевала. Разница лишь в том, что в былые времена дезинформационная деятельность в «Правде» высоко оплачивалась и соответственно делалась куда на более высоком уровне, чем в годы перестройки.

Коллектив «Правды» сделал в последние годы все зависящее от него, чтобы окончательно дискредитировать КПСС и выставить ее на посмешище. Но и в сфере деструктивной работы газета эта всегда оказывалась на втором месте после оголтелой «Советской России» во главе с В. Чикиным. Владимир Волин, журналист, ветеран войны и труда, член КПСС с 1944 года, так описывал в журнале «Огонек» (№ 42,1991) свое «Прощание с „Правдой“ (исповедь подписчика)»:

«Итак, решено: с 1992 года я выбываю из стройных рядов подписчиков газеты „Правда“, в коих состоял свыше полувека (с естественным перерывом на войну). Пять десятков лет я привык каждое утро вынимать из почтового ящика газету — орган Центрального Комитета партии, в которой состою также без малого полвека. Отлично понимаю, что в наше бурное и непредсказуемое время мое решение не будет иметь судьбоносного характера. Как говорил чеховский доктор Чебутыкин, „одним бараном больше, одним меньше, — не все ли равно?“.

Взялся же и за эти „сердца горестные заметы“ в надежде, что, может быть, заставлю уважаемых правдистов кое о чем задуматься (пусть не покажется это нескромным).

Умолчу о тех годах, когда ложь была нормальной практикой всей нашей печати, когда подличали все, когда врали о космополитах и врачах-убийцах, о Сахарове и диссидентах, о Солженицыне и Пастернаке. Здесь „Правда“ была лишь флагманом в океане дезинформации, „первым учеником“ (по Евг. Шварцу). „Время было такое“.

Но вот в последние годы, когда вроде бы подличать было уже не обязательно, одна за другой стали появляться в „Правде“ публикации, ложившиеся горькими зазубринами на сердце убежденного подписчика.

Началось это, наверное, со статьи дирижера Альгирдаса Жюрайтиса о зарубежной постановке оперы Чайковского „Пиковая дама“. Грубо и недостойно автор обрушивался на художников с мировым именем — режиссера Юрия Любимова, дирижера Геннадия Рождественского и композитора Альфреда Шнитке. Последнего он, не стесняясь, назвал „композиторишка“. Жюрайтис назвал. А „Правда“ — напечатала! И это о человеке, чье имя стало гордостью советской культуры, кто давно уже во всем мире признан гением современной музыки!

За этим огорчением последовали другие. Три писателя — Юрий Бондарев, Василий Белов и Валентин Распутин — в лучших традициях 1946 — 1948 годов излили в „Правде“ свой гнев на рок-музыку и ее исполнителей.

А потом было еще одно письмо в „Правду“ — о журнале „Огонек“, за подписями М.Алексеева, В.Астафьева, В.Белова, С.Бондарчука, С.Викулова, П.Проскурина и В.Распутина, ставшее известным как „письмо семерых“ (к чести В Астафьева и к радости поклонников его таланта, он впоследствии „выпал“ из этой сакраментальной обоймы, чем вызвал гнев „патриотов“). В былые годы подобная публикация в ведущей партийной газете стала бы поводом для разгона „Огонька“, как это было раньше с журналами „Звезда“ и „Ленинград“, а потом — с редакцией „Нового мира“. „Беспрецедентное извращение истории“, „ревизуются социальные достижения народа“, „в русле оплевывания наших духовных ценностей“ — знакомый набор ярлыков, типичный язык политических доносов. Зачем надо было „Правде“ печатать эту явно несправедливую кляузу „семерыъх разгневанных мужчин“?

Никогда раньше не замечала „Правда“ тележурналиста Александра Невзорова. Это и понятно: его резкие, порой на грани фола, высказывания о партийной номенклатуре были газете не по вкусу. Но стоило ему в январских передачах „600 секунд“ дать свои одиозные репортажи из Литвы, признанные профессионалами-кинематографистами грубой инсценировкой, видной невооруженным глазом, как тут же „Правда“ печатает панегирик на целую колонку под барабанным заголовком „Правда из-под пуль“ с восторженными комплиментами: „Речь идет о блестящем профессионале и бесстрашном человеке — телекомментаторе ленинградской программы „600 секунд“ Александре Невзорове. Снова он полез в самое пекло, чтобы исполнить свой долг — дать нам всем объективную информацию.“… Ах, если бы так! Все простили „блудному сыну эфира“: и бескомпромиссную критику партии и строя („жалкая, жестокая и бездарная власть“), и лихие разоблачения „из жизни шишек“ (сделанные, кстати, по-журналистски талантливо и правдиво).

Не хочется говорить о напечатанных в „Правде“ статьях историка Роя Медведева, посвященных трехтомнику „Архипелаг ГУЛАГ“. Не ему бы, чей облик с такой полнотой высветился перед всей страной благодаря передачам ЦТ со съездов и сессий, — не ему бы писать о Солженицыне. Как и не ему бы „защищать“ Сахарова от демократов (в „Советской России“), о чем, впрочем, уже убедительно сказала Елена Боннэр в „Демократической России“.

О самой позорной публикации последних лет — перепечатке „Правдой“ статьи о Ельцине из итальянской газеты „Репубблика“ — сказано и написано уже так много, что не буду повторяться. Газете оказалась на этот раз не просто в луже, а прямо-таки в непролазном болоте, далеко не благоухающем.

Надо признать, что после этого грандиозного конфуза самые оголтелые фальшивки „Правда“ все же перестала печатать, передоверив их своей „младшей сестренке“ — „Советской России“. Бредовый материал о связях Ельцина с итальянской мафией был опубликован накануне выборов именно там.

* * *

И вот — новая „Правда“. Если раньше у нее по крайней мере было какое-то свое лицо, пусть и не очень привлекательное, то теперь это — аморфное, бесхребетное, всеядное издание. Слишком резко? Может быть. Но достаточно сравнить нынешнюю „Правду“ хотя бы с „Независимой газетой“ — и сразу обнаружится резкая пропасть. Потому что и с грифом „Без гнева и пристрастия“ можно иметь вполне четкую и определенную позицию. А „Правда“?..

При ее „послужном списке“, приведенном выше, трудно ей будет завоевать подлинный авторитет у читателей».

В дни путча августа 1991 года деятельность газет ЦК КПСС «Правда», «Советская Россия», «Гласность», «Рабочая трибуна», «Московская правда» и «Ленинское знамя», а также ТАСС и ИАН была впечатляюща. Эти многотысячные армии журналистов внезапно заболели амнезией памяти, повыкидывали из кабинетов портреты Горбачева, и не единым публичным словом не вспомнили о своем генеральном секретаре КПСС. Вернувшись из заточения в Форосе, генсек очень осерчал и не мог уже противиться тому, что Борис Ельцин 22 августа 1991 года опечатал все здания КПСС в Москве и прекратил выпуск всех вышеназванных партийных газет. Но денацификации, простите, десталинизации или департизации не получилось. Возопили коммунисты — как же так, без суда и следствия, это же прямо необольшевизм, — и власти России вынуждены были отменить 11 сентября свое решение и организовать угасание коммунистической печати другим, естественным и более медленным путем. Все бумажные коллаборационисты вернулись к жизни, одиозные эти газеты вновь появились в киосках.

Необратимых изменений у коммунистической прессы не наблюдается. Произошли лишь легкие косметические изменения. В полном соответствии с партийной традицией (нашкодил — покайся), вернувшиеся с того света газеты извинились перед читателями и заверили их в своей лояльности к закону и законно избранной власти. «Правда» пообещала «стать газетой гражданского согласия», а «Рабочая трибуна» — «подлинно всенародной трибуной». Как бы в подтверждение своих благих намерений эти газеты перестали призывать «пролетариев всех стран соединяться» и спешно открестились от отца родного — ЦК КПСС.

«Правда», как всегда, в авангарде обновления: газета стала чуть дороже, журналистский коллектив поменял своего главного редактора, сняли с первой полосы профиль В.И.Ленина и в первом же вышедшем в свет номер обругали Верховный Совет СССР «послушным лукьяновским органом». Руководить «Правдой» и оправдываться за грехи прошлого руководства правдисты доверили Геннадию Селезневу, члену бывшего ЦК КПСС, бывшему главному редактору «Учительской газеты», бывшему первому заместителю главного редактора «Правды». Судя по его первой публикации, хозяйство он принял настолько в плачевном состоянии, что даже Бога призвав на помощь, попросив у него «сил и мудрости».

Бывшая партийная пресса в одночасье превратилась в скопище «независимых изданий» без собственности, которая, будучи партийной, была национализирована де-факто. Еще 22 августа 1991 года у «правдистов», к примеру, отобрали уже почти выстроенные для них два жилых дома, лишили закрепленных за ними баз отдыха; а в занимаемом ими роскошном здании на улице «Правда» предстояла большая утруска. Оказавшись без дотаций КПСС, газете предстояло на 80 процентов ужаться по числу сотрудников.

Да и то сказать — зачем «Правде» такое здание, которое она занимала последние годы? На 12 этажах огромного, длиннющего билдинга можно было бы разместить все московские редакции демократических изданий, и еще место бы осталось. Не случайно ведь, что явный избыток редакционных площадей надоумил прежнее руководство «Правды» использовать ряд редакционных помещений в очень выгодных целях, но никоим образом не связанных с журналистикой. Практически у каждого журналиста-правдиста был свой рабочий кабинет. Были библиотеки и комнаты отдыха, бассейн и столовые, буфеты и даже мастерская по обработке (огранке) алмазов. Ну а почему нет, оказалась ведь в стенах ЦК КПСС лаборатория по изготовлению фальшивых документов, подчиненная непосредственно международному отделу ЦК.

У нас ведь, при развитом социализме, как было? Хотят, к примеру, на металлургическом комбинате свининку иметь, надо было самим создавать собственное (подсобное) свинооткормочное отделение. Так и цекистам к чекистам за лишней фальшивой печатью в фальшивом «польском» или «американском» паспорте бегать не хотелось. А Виктор Афанасьев, академик, главный редактор «Правды» до 1989 года, в течение семи лет возглавлял коллектив энтузиастов, которые решил создать центр огранки отечественных алмазов, а не сдавать их по контракту за бесценок южноафриканской фирме «Де Бирс». Статьи о комнате № 626 в здании «Правды» обошли всю мировую прессу. Первыми об этой секретной комнате, которую посещали члены Политбюро ЦК КПСС Е.К. Лигачев и Л.Н. Зайков, заговорили в газете «Московский комсомолец» (26.10.1991) под заголовком «Секретная лаборатория в цитадели партийной печати. Бриллианты для диктатуры номенклатуры». Виктор Афанасьев ответил в «Правде» (28.10.1991) статьей «Бриллианты комнаты № 626. Они предназначались для народа, а не для номенклатуры». Афанасьев писал, что ему удалось собрать в Москве, под свое крыло, десять лучших советских огранщиков алмазов, но после семи лет работы лаборатория прекратила существование в 1989 году и что алмазы в бриллианты они так и не стали превращать. Чем же тогда семь лет занимались? Обширная статья Афанасьева написана неплохо, но малоправдоподобна. Как и все, о чем писала «Правда».

Газета эта хочет оставаться со своим «социалистическим выбором», а также, как КПСС, хочет без всякого покаяния отряхнуть с себя пепел десятков миллионов жертв коммунизма. Антология выступления «Правды», ее годичные подшивки останутся навеки в истории человечества, их будут изучать многие поколения — как образец тотальной, бесстыдной лжи. Куда там Гитлеру и его борзописцам до нашей «Правды».

Последний, послепутчевый, так сказать, идеологический ориентир «Правды» (8.10.1991) — это «решительное очищение имени Ленина от прочно прилипших к нему сталинских плевел». Кремлевские бандиты в мохнатой пятерне более полувека весь мир держали с помощью армий наемных террористов, коммунистических функционеров и сенаторов. Но еще не вечер, мы скоро увидим на московских экранах и книжных при лавках настоящего, а не сусального Ленина. «Дедушка умер, а дело живет, лучше бы было наоборот». Но есть у нас кое-что и похуже «Правды».

Есть ведь и открыто фашистские, простите, сталинистские издания типа газет «Советская Россия», «День», «Гласность» и другие. И разве можно себе представить, что на эти издания когданибудь будет не хватать денег у тех, кто заинтересован в их выходе? Даже если Горбачев на очередном политическом процессе скажет судьям и миру все, что он знает (а он никогда всего не скажет и даже предупредил журналистов об этом, вернувшись из Фороса), — всегда останется на плаву десяток другой подставных компаний, уже успевших отмыть добела в СССР или за границей крупные деньги, украденные у членов партии и советского государства. Даже в 1989–1991 годах, когда платить Внешэкономбанку СССР было уже нечем, генсек Горбачев добивался, чтобы «фирмы друзей» получали то, что им якобы причиталось. Единственная надежда на то, что эпоха принудительной подписки кончилась и что теперь «Советская Россия» и ей подобные не найдут подписчиков не только среди бывших коммунистов, но и среди военных, крестьян и прочих подневольных категорий населения.

Можно смело утверждать, что газета «Советская Россия» служила идеологическим штабом путча КГБ-КПСС в августе 1991 года. Этот рупор консервативных, сталинистских сил в СССР печатал пространные выдержки из речей Крючкова-Пуго-Язова, стал выразителем мнений фашиствующего В. Жириновского. После краха путча газета, которая не один год была последовательным к бескомпромиссным противником частной собственности, вдруг «отдалась» самому, что ни на есть, частнику: фирма «Завидия», наряду с профсоюзной организацией «Советской России», стала соучредителем издания. Андрей Федоович Завидия, — мультимиллионер, коммунист, выступал в паре с В. Жириновским в качестве кандидата в вице-президенты России — говорит о себе просто: «Я — будущий кандидат в „президенты СССР…“. Пока я не вложил в „Советскую Россию“ ни копейки. Я не вложу ничего, если увижу, что прибыли не будет… Я на стороне проигравших. Буду опираться также на миллионы рядовых коммунистов, на беспартийных, на казачество, на частный сектор… Я на стороне военно-промышленного комплекса, на стороне КГБ, на стороне милиции. Короче, я на стороне всех тех, кому сейчас плохо живется… По моему мнению, если большинство кооперативов, частных фирм, совместных предприятий возглавят коммунисты, положение улучшится». Эти перлы — из «Комсомольской правды» (28.9.1991).

Как писала «Независимая газета» (31.8.1991), «сотрудники правоконсервативного органа (т. е. „Советской России“ — Г.В.) не сомневаются, что благородный порыв коммерсанта объясняется просто: бывшие хозяева газеты успели перекачать на фирму Завидия часть своих средств, строго указав, на что именно их использовать».

Завидия стал учредителем не только «Советской России», но и газеты аналогичного толка «День». Редакция этого органа Союза писателей РСФСР образовалась в 1991 году и до путча размещалась… на территории воинской части. Главным редактором этой многополосной, как и «ЛГ», газеты стал Александр Проханов; тираж этого издания, как и «Советской России», выше 100 тыс. экз. ни до, ни после августа 1991 года не поднимался.

Когда я вспоминаю эти фамилии — В.Чикин, А.Проханов, Ю.Бондарев и их менее грамотных единомышленников типа Язова и Завидия, мне приходит на ум еще одна достойная личность, которую все только что поименованные товарищи очень уважали. Саддам Хусейн! Друг Советского Союза! И тоже ведь очень интересный человек. О нем наши патриоты много писали и говорили перед и после январских событий 1991 года в Литве. Ведь если бы Буш не вышвырнул Хусейна из Кувейта, национально-освободительное движение в Литве было бы неминуемо потоплено в крови Советской Армией.

Газета «Советская Россия» записала себя в число твердых сторонников… Саддама Хусейна, палестинцев и тому подобных борцов за свободу и справедливость.

До 19 августа 1991 года КПСС владела подавляющим количеством полиграфических мощностей по выпуску газет и журналов (за исключением научно-технических). Но все менялось. Комсомол распадался на глазах, организовались независимые профсоюзы и стачечные комитеты, многие редакции газет потихоньку перестали печатать на первой полосе былой общеобязательный девиз «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Дежурной темой светской и судебной хроники в советской прессе стали сообщения о том, как те или иные редакционные коллективы небольших партийных газет на местах воюют за независимость от своих учредителей — партийных комитетов.

22 августа 1991 г. кошмар 1917 года кончился. По результатам путча, когда пленум ЦК КПСС три дня думал, стоит ли ему публично реагировать на захват в Крыму генерального секретаря, силы демократической России во главе с президентом Б.Ельциным приостановили деятельность КПСС на территории РСФСР и национализировали всю собственность КПСС. А собственность эта огромна — сотни зданий и издательских комплексов. Денацификация в Германии и Италии, изгнание коллаборационистов во Франции прошли в течение считанных месяцев. У нас же десталинизация заняла десятилетия. Борис Ельцин в течение сутокдрутих сделал для перестройки не меньше, чем Горбачев за шесть лет.

Пропагандистская империя лжи надотации КПСС практически перестала существовать 22 августа 1991 года и уже отошла в историю точно так же, как и аппарат тотальной пропаганды Геббельса.

В Москве есть три крупных полиграфических газетно-журнальных комбината: «Правда», «Московская правда» и «Известия», в которых печатались не только одноименные крупные газеты ЦК КПСС, МГК КПСС и Верховного Совета, но и множество прочих периодических изданий самого разного ведомственного подчинения. Свои собственные, очень небольшие, типографии в Москве имеют «Литературная газета», «Красная звезда», т. е. единицы. Подавляющее большинство периодических изданий печаталось на «чужой», заемной полиграфической базе, которая до 22 августа 1991 г. практически вся юридически принадлежала Управлению делами ЦК КПСС. Комбинат «Известия» — исключение, формально он принадлежал Верховному Совету СССР.

От Алексея Аджубея до Игоря Голембиовского

Газете «Известия» везло на главных редакторов — А. Аджубей, Л.Толкунов, И. Лаптев были известны в советском общественном мнении как личности, стремившиеся соблюдать некоторые приличия, и уж, во всяком случае, им удавалось при всех режимах делать газету достаточно интересной (по сравнению с «Правдой»). Известинцы, будучи сотрудниками главного печатного органа Верховного Совета СССР, до недавнего времени получали указания из идеологических отделов ЦК КПСС. Но и при этом они уважали своего читателя, так же как это пытались делать «Комсомольская правда», «Труд», «Московский комсомолец».

29 января 1991 года первый заместитель главного редактора «Известий» Игорь Голембиовский был вызван к Председателю Верховного Совета СССР А. Лукьянову, который предложил ему оставить свой пост и отправиться собственным корреспондентом газеты в Испанию. С именем Голембиовского связаны, без преувеличения, все демократические традиции и начинания «Известий» последних лет. По мнению «Независимой газеты» (31.1.1991), «попытку снять его с должности следует рассматривать в контексте общего наступления на гласность, начатого в нашей стране с официальных средств массовой информации. Кроме того, Голембиовский является одним из авторов письма учредителей газеты „Московские новости“, в котором нынешний режим прямо обвиняется в преступлении против народа Литвы».

30 января на общем собрании коллективов газеты «Известия» и ее еженедельных приложений «Неделя» и «Союз» журналисты выразили решимость отстоять своего «первого зама» вплоть до объявления забастовки. Резко усилилась конфронтация между коллективом газеты и ее главным редактором, назначенным в 1990 году Президиумом Верховного Совета СССР вопреки мнению коллектива «Известия», единогласно выдвинувшего тогда кандидатуру И.Голембиовского. Сравнительно молодой журналист Н. Ефимов занимал высокие посты в течение последних 10–15 лет, был заместителем председателя правления агентства печати «Новости», главным редактором «Московских новостей», председателем Государственного комитета СССР по делам печати и книжных издательств и везде проявлял себя в качестве послушного верхам чиновника и добросовестного цензора. Бывший до Ефимова главным редактором «Известий», Председатель Совета Союза ВС СССР Иван Лаптев в открытом письме выразил свое несогласие с отставкой И. Голембиовского. Политическая правка материалов «Известий», снятие острых материалов из номеров Ефимовым особенно участились после январских событий 1991 года в Прибалтике.

Не было газеты в СССР, да и, пожалуй, в мире (из крупных), которая не высказалась бы на тему о конфликте в «Известиях» первой половины 1991 года. Дело, конечно, не в личности Николая Ефимова. По мнению его коллег, было ясно, что он не жилец в газете, где когда-то, много лет назад занимал пост заместителя главного редактора, а впоследствии сам стал главным. Что ни сделает, какую кадровую перестановку ни изобретет — все со скандалом на всю страну, хотя его новые первые замы Мамлеев и Севрук прошли утверждение на свои посты через Лукьянова и Горбачева, но в обход редколлегии газеты. «Ефимов хозяина подводит, найдут другого слугу, умнее. Для газеты это еще хуже», — писал в «Литературной газете» (17.7.1991) спец. корр. «Известий» Эд. Поляновский. Репутацию (престиж, авторитет, доверие) «Правды», «Советской Россия», ТАСС и ЦТ власть провалила настолько, что всеми руками держалась теперь за «Известия» — «последний полудемократический плацдарм в официальной пропаганде» (по словам того же Поляновского).

Эту же мысль подтвердил в «Огоньке» (27, июль 1991) Илья Мальштейн:

«Газета „Известия“ гибнет. Давно махнули рукой на „Московские новости“, „Огоньки“. „Знамена“ и „Коммерсанты“ — пусть себе печатают, что хотят. В любой день можно прихлопнуть, да просто бумаги не дать! „Известия“ даже на сутки выпускать из рук страшно! Это ведь единственная ежедневная всесоюзная газета центристского направления, и любой, даже самый робкий шаг ее влево (таких шагов, и неробких, известинцами совершенно уже предостаточно) угрожает власти. Существуют разные степени приближения к настоящей свободе. Известинцы тут добились немалого».

Самое главное — эта газета, как в принципе и любое из советских традиционных изданий, в общемто мало зависела от личных мнений, честности и компетентности своих сотрудников. Последние, обладай они всеми вышеназванными добродетелями, и дня не задержались бы в редакции. Вот смотрите, ушел Шеварднадзе, политика СССР в американско-иракском кризисе претерпела к середине февраля 1991 года значительные изменения. Горбачев заявил, что, по его мнению, США в своих действиях выходят за рамки полномочий, предоставленных им Советом Безопасности ООН. И как же на это откликнулись известинцы? Так же, как и большинство ортодоксальных и даже перестроечных изданий, вся советская пресса дружно заголосила о том, что американцы ведут в Ираке очередную империалистическую войну, не брезгуя нанесением ударов по гражданским объектам.

Политический обозреватель газеты «Известия» Станислав Кондрашов черным по белому писал тогда, что американская операция на Ближнем Востоке «должна именоваться не бурей, но убийством в пустыне. Наша совесть не может примириться с тем, что в этой войне мы приняли сторону убийц, действующих под благородным мотивом стремления остановить агрессию». Кондрашов даже сравнил действия американской авиации в Ираке с атомной бомбардировкой Хиросимы, добавив, что США всегда склонны применять оружие массового поражения для того, чтобы обезопасить жизнь собственных солдат.

Другой политический обозреватель «Известий» Максим Юзин так же был на стороне Саддама Иваныча (свой ведь, родной, спустя полго да даже с путчем Янаева поздравил; только Хусейн и Каддафи откликнулись, Арафат, вероятно, в отпуске был, не успел). «Чем бы, в чисто военном плане, ни завершился нынешний кризис, — писал Юзин, — мы можем уже сейчас предсказать ухудшение американо-арабских отношений… В сложившейся ситуации мы можем усилить собственное влияние в стратегически важном районе, а поэтому в самый разгар войны мы не должны прекращать связи с Багдадом и держаться на расстоянии от акций, предпринимаемых Вашингтоном».

Я регулярно читаю «Известия». Но зачем мне углубляться в статью на малознакомую мне тему в номере от 2 августа 1991 года «Западная Украина: новые люди у власти», если у меня нет гарантии качества ни этого материала, ни вообще любой публикации в данной газете. Куратор Н. Ефимова по ЦК КПСС вдруг… попал к нему не в первые заместители, редактором известинского приложения «Неделя». Портрет бывшего крупного чиновника написал очень ехидный и даже злой Андрей Нуйкин в «Московских новостях» (30.6.1991):

«Слухи о том, что Владимир Севрук снова „пошел в гору“, подтвердились Решением высших инстанций (Президиум ВС СССР и лично Лукьянов — куда уж выше?) ему отдана во владение „Неделя“.

Ну, отдана, так отдана — чего тут сенсационного? При развитом феодализме воеводства всегда так раздавались и раздаются. Что журналисты так уж разволновались?

Подумаешь, событие — назначение какого-то Севрука куда-то редактором, хотя бы даже и главным! Однако в том и дело, что не куда-то, а в одно из самых массовых и уважаемых в глубинке изданий, и не какого-то, а хорошо известного всем, кому приходилось в годы затхлости пробивать свежие мысли, кому выламывала зубы самая гуманная в мире цензура.

Севрук не чиновник из ведомства, он вестник иных миров — сумрачных, пропахших серой и чернилами. Возьмите Суслова. Тоже ведь порождение сталинско-брежневской системы, но в нем не было никакой загадки! Прост и ясен, как те галоши, которые, говорят, он зачем-то положил в холодильник незадолго до смерти. Невежественный догматик, каким-то завихрением вынесенный случайно в верхние слои партийного болота. Севрук не невежда (кандидат филологических наук!) и не догматик, а человек, исполненный канцелярской романтики и чиновничьей мистики.

Каюсь, я с группой аспирантов АОН при ЦК КПСС тоже приложил руку к его карьере. Мы оказались свидетелями, как наш однокашник сначала добрый месяц выражал восторг по поводу повести своего земляка Василя Быкова „Мертвым не больно“, а потом вдруг опубликовал в „Правде“ идеологически-обличительный пасквиль на нее же. Мы тогда, созвав партийное собрание, обрушились на Севрука за лицемерие и двуличие, имея главной целью не позволить такому человеку попасть в штат аппарата ЦК. Наивные люди! Похоже, мы создали своими обличениями ему такую рекламу, что ЦК ухватил Севрука двумя руками. Услуги этой он, однако, не оценил и добрых двадцать лет всеми доступными ему средствами „перекрывал кислород“ тем, кто, хоть и не желая того, помог ему сделать карьеру. А возможности в смысле кислорода в ЦК были безграничные Даже у рядового инструктора, не говоря уж о первом заме идеологического отдела.

В чем, по-вашему, главное аппаратное гурманство? В том, чтобы не допускать никакого шума, рукоприкладства, ругани. Тихо по телефону слово скажешь кому надо — и все. Кто-то где-то синеет от удушья, ничего не понимая. И никаких тебе отпечатков пальцев, никаких улик! Очень любил он такой прием, например попросить чью-нибудь статью прислать из журнала и погрузиться в неотложную работу. Месяц терпеливо ждет редакция, второй, третий. На шестой все начинают понимать как надо — не по поводу статьи, а по поводу автора. А вот сам автор до конца дней своих так и не поймет, почему к нему вдруг охладели.

Иди такой прием. Выждать, когда книга намеченной жертвы уже набрана и сверстана. И в этот момент телефончик тихо „динь-динь“. В одной моей книжке Севрук обязал (по телефону, разумеется, не письменно) издательство произвести „выдирку“ в тираже 100 000 экз. за то, что в ней содержалось упоминание о (безымянном!) карьеристе, работавшем помощником у областного деятеля. „А вы знаете, — сказал директору издательства Севрук сурово, — что помощники в областях положены только первым секретарям обкома партии?“ „Выдирку“ производили вручную. Больше я в этом издательстве не печатался.

Аналогичная история произошла и с послесловием В. Оскоцкого к тому прозы В. Быкова. Из-за упоминания в ней повести „Мертвым не больно“, осужденной в „Правде“ (самим Севруком!). Тираж тоже был 100 000 экз. А саму повесть в белорусском издательстве, по его же указанию, пришлось выкидывать из уже набранного тома собрания сочинений. И опять ни ножа, ни удавки, ни кистеня не потребовалось. Только звоночки и намеки. Воля партии осуществлена, авторитет ее поднят еще выше.

Алесь Адамович от лица пишущей братии не раз говорил Михаилу Сергеевичу: „Пока у нас идеологией заправляет в стране Севрук, ни один серьезный человек не поверит, что перестройка действительно началась“. Серьезным людям тогда решили дать основание поверить в начало перестройки…

Теперь многие ведут речь о ее конце. Я и сам так не раз говорил, но все мне не хватало какой-то точки. И вот точка поставлена?

Будет поставлена, можно не сомневаться, если мы все сообща не переправим ее на запятую».

Справедливость для редакции «Известий» и для всех ее читателей восторжествовала 23 августа 1991 года, когда после увольнения Н. Ефимова главным редактором «Известий» был избран Игорь Голембиовский. Учредителем газеты стал ее журналистский коллектив вместо прежнего учредителя в лице Президиума Верховного Совета СССР. Хэппи-энд? Как бы не так. На совести известинцев грехов не меньше, чем у правдистов. Последним-то верили читатели намного меньше, чем первым. Потому и эффективность отравляющего слова дезинформации со страниц «Известий» была всегда многократно выше, чем у остальной партийной печати.

Впрочем, будем справедливы. Ни один номер «Известий» трех дней путча в августе не вышел без информации о деятельности Б.Ельцина и А.Собчака и многих тысяч их сторонников в Москве и Ленинграде; газета в московском выпуске («Известия», № 198, вечерний выпуск, 20.8.1991) дала на первой полосе два огромных снимка демонстраций протеста против диктатуры, сделанных вечером 19 августа у Белого дома, затем еще один аналогичный снимок из Ленинграда. Накануне, в № 197, целиком занятом официальными материалами ГКЧП и прессконференции Янаева и его коллег, тем не менее, нашлось место и для парочки материалов, из которых было ясно, что Б. Ельцин не только не стал гэкачепистом, а совсем да же наоборот, призвал к борьбе с диктатурой и самозванцами. Один из наиболее честных (всегда и во все времена) сотрудников «Известий» (22.8.1991) И.Овчинникова описывала ситуацию в редакции, вспоминая, как уходил из газеты после октябрьского переворота и снятия Н.С. Хрущева самый знаменитый (самый лучший) из всех советских главных редакторов центральных газет Аджубей (зять Хрущева, он имел право на собственную точку зрении и к тому же был очень талантливым человеком), сравнивая это прошлое с тремя днями августа 1991 года:

«В эти дни все мы вместе и каждый в отдельности прошли такую проверку на меру журналистской ответственности, какой молодые не проходили никогда, а те, кто постарше. А кто постарше, в их числе автор этих строк, вспоминали бесконечно длинный день в октябре 64-го, когда вниз по известинской мраморной лестнице, медленно, минуя этаж за этажом, спускался такой чтимый и уважаемый всеми главный — Алексей Иванович Аджубей. Мы провожали его, стиснув кулаки и не скрывая слез, но вечером этого же дня выпустили газету, ничуть не похожую на ту, что делали вместе с ним еще вчера.

Как же были уверены те, кто вознамерился удержать в грязных лапах власть над необъятной страной, что все пройдет как по маслу по тому же безотказному сценарию. И как же они просчитались, не положив на чашу исторических весов человеческую совесть, пробужденную минувшими шестью годами. Могло ли кому-нибудь из них прийти в голову, что, к примеру, известинские типографские рабочие, наборщики и верстальщики, печатники и стереотиперы ровно в 13 часов 19 августа заявят со всей определенностью: газета не выйдет без обращения к народу Президента России Бориса Ельцина. В 15 часов редколлегия во главе с исполняющим обязанности главного редактора Д. Мамлеевым единогласно постановила — печатать этот текст. В 15.40, когда полосы были полностью готовы, и газета могла выйти, неожиданно приехал находившийся в отпуске главный редактор Н. Ефимов, приказавший снять из номера обращение.

Что произошло бы еще пять лет назад? А ничего. Снимать, так снимать: наше дело телячье. Так было бы — так больше не будет никогда. Не бессловесное быдло, а вот уж впрямь его величество рабочий класс предстал перед теми из нас, кто волею случая или по собственной воле оказался в тот миг рядом с рабочими наборного цеха. Они стояли у готовых полос в полном смысле слова насмерть. И выстояли.

Как только их не ломали и не уламывали, чем только не угрожали, на какие больные места не нажимали! И квартиры пошли в ход, и зарплаты. И увещевания: дескать, содержание — не ваша забота, ваше дело — производство. А они свое — выйдем с обращением или не выйдем вовсе.

И ведь не вышли! Добились своего! Точнее, вышли, но не вечером, а утром и пусть не полностью, пусть с небольшими сокращениями, но напечатали обращение, которое в тот же день прочитала вся страна. А еще раньше вручную прокатали текст на станке, и, через несколько минут, москвичи, проходившие по Пушкинской, могли видеть листки с текстом в руках солдат, сидевших на броне бэтээров, а чуть позднее — наклеенными на эту же броню. И люди читали, люди осмысливали прочитанное и решали для себя, как и с кем им быть дальше. И никто из них не знал — не ведал, какая драма стоит за свеженабранными строками, которые на наших глазах становились материальной силой».

В газете «Известия», просторно расположившейся в комплексе роскошных зданий (целый квартал) на Пушкинской площади, на самой центральной улице столицы, трудятся сотни журналистов. Легион черных лимузинов и милицейская охрана во всех подъездах, длиннющие редакционные коридоры, роскошные кабинеты многочисленного начальства, флер престижа и власти самой главной на сегодня ежедневной газеты страны. И вдруг такое признание И. Овчинниковой, горькие, в общем-то, слова о том, что «Известия» сумели спасти лицо (хоть как-то) лишь благодаря безымянным и самоотверженным людям из собственной типографии. Теперь, после путча, есть на кого все сваливать, на не очень гибкого Н. Ефимова. А остальные, А. Бовин с С. Кондрашовым, А. Иллеш с А. Шальневым, это что — свободные журналисты? (Я назвал лучшие перья в «Известиях».) Да полноте, хранившие свои партийные билеты, как их родители берегли в войну хлебные карточки.

Заговор молчания

В начале 1991 года, увядшая было пресса КПСС словно обрела второе дыхание. Ее стали покупать, так же как другие традиционные официальные издания-ветераны. Рекордсменом января стала «Комсомольская правда». В киосках моментально уходили «с колес» «Московский комсомолец», «Вечерняя Москва», «Московская правда». Неплохо расходились «Известия» и «Труд». Любопытно, что гораздо лучше стала продаваться «Правда». Как считали киоскеры, повышение интереса к «бывшим» объяснялось в основном их доступной стоимостью, хотя и возросшей по сравнению с 1990 годом с 3–5 до 10–12 копеек. Скачок популярности вызван, кроме то го, стремлением читателей узнавать новости ежедневно, чего большинство альтернативных изданий (еженедельники и ежемесячники) обеспечить не могли. Рост интереса к рознице традиционных изданий объясняется и постоянно ухудшающейся в СССР работой почты.

В нашей стране к осени 1990 года, с вступлением в силу Закона о печати, создалась, прямо скажем, необычная ситуация. Охочий до денег ловкий человек не имел права сам, без всяких ухищрений (справка из колхоза и т. д.) закупить грузовик мандаринов на юге СССР и поехать с ними не только что в Польшу, но даже и в Сибирь. А вот газету (журнал, радиостанцию) открыть он мог; сам, без всяких бюрократических проволочек — зарегистрируй свое издание, уплати несколько сотен рублей и издавай. Но кремлевская верхушка легко изыскала противоядие этому разгулу гласности.

Неплохой Закон СССР о печати появился в августе 1990 года. А бумага газетная стала исчезать. Не выходили по многим дням центральные газеты во многих городах СССР, где их тираж печатался в местных типографиях. Газеты регулярно публиковали извинения читателям тех или иных регионов страны; денег за подписку, правда, не возвращали. Только одна «Правда» регулярно выходила, на ней дефицит бумаги не отражался. Наоборот, для изданий КПСС — был избыток бумаги. Даже новые издания появились: еженедельник «Гласность».

Не пугать с журналом «Гласность» (общий тираж в Москве и в Париже — 30 тыс. экземпляров) известного правозащитника Сергея Григорьянца (при Брежневе 9 лет провел в тюрьмах и лагерях). Таким вот мало приличным способом попытались власть имущие хоть както заткнуть рот самому известному уже много лет в стране диссидентскому изданию, никак не подконтрольному правительству, хотя «Гласность» и «Ежедневная гласность» (издается в Москве) были к тому времени официально зарегистрированы в Октябрьском райисполкоме столицы. Может быть, С. Григорьянца, бывшего выпускника факультета журналистики Московского университета, плохо знали в Госкомпечати СССР, где регистрировали новорожденную цэковскую «Гласность», или в Кремле?

Могли ли мы думать, что доживем до того времени, когда не станет хватать бумаги на издание «Правды» или нового, недавно учрежденного ежемесячного журнала «Известия ЦК КПСС»? А с Лубянки уберут памятник палачу? 5 сентября 1990 года в Госкомпечати СССР, согласно требованиям Закона о печати, о всеобщей регистрации и сборе не большого символического единовременного налога, были выданы регистрационные свидетельства на центральные издания ЦК КПСС. Внушительный перечень: газеты «Правда», «Рабочая трибуна», «Сельская жизнь», «Экономика и жизнь», «Советская культура», «Учительская газета», журналы «Известия ЦК КПСС», «Коммунист», «Партийная жизнь», «Вопросы истории КПСС», «Диалог», еженедельники «Гласность» и «Воскресенье». Иногда начинало казаться, что весь этот сонм малочитаемых и малолюбимых публикой изданий существует только для того, чтобы на их фоне казались более презентабельными такие издания, как «Известия», «Литературная газета», «Московские новости», «Комсомольская правда», «Труд», журналы «Работница» и «Крестьянка».

Такая вот аналогия: на фоне ленинградской сталинистки, скромной вузовской преподавательницы Нины Андреевой выгодней смотрелись оба «Кузьмича» — член Политбюро Егор Лигачев и глава ЦК РКП Иван Полозков. По сравнению с этими мужчинами либералом получался М.С. Горбачев. А нерешительность и топтание на месте последнего придавали фигуре Б. Ельцина ореол народного заступника и чуть ли не диссидента. После чтения нескольких номеров «Правды» ясный стиль и информационная насыщенность газеты «Известия» воспринимаются особенно удачно. Вот она, наша советская «Монд» или «Таймс», хотя на самом деле «Известия» строго соблюдали утвержденные наверху пределы гласности. До свободы печати был еще долог наш путь.

Читатель грузинских или центральных газет, живя в столице Грузии Тбилиси, практически ничего не знал, что творится у него под боком, в соседних республиках, Армении и Азербайджане. Парижские газеты «Монд» и «Русская мысль», мюнхенская радио станция «Свобода» и московские диссидентские в недалеком прошлом, а потом просто независимые и очень нелюбимые официальными властями «Экспресс-хроника» и «Гласность» давали о событиях во всех республиках СССР в общем-то достаточно полную информацию. Газеты союзных республик, даже самые крупные, еще вчера издаваемые КПСС, за пределами своих республик никогда практически в СССР не продавались.

По подписке москвич может получать грузинскую официальную газету. В розничной продаже лета 1991 года он мог встретить уйму наукообразных журнальчиков и еженедельников. Здесь и еженедельный дайджест тщательно препарированных переводов из иностранной прессы «За рубежом», и чуть менее вымученный еженедельник «Новое время», и написанный деревянным языком ежемесячный журнал «Международные отношения», и потерявшие на фоне общего стремительного духа гласности свою былую притягательность в глазах интеллигенции еженедельники «Литературная газета» и «Неделя».

Но о событиях в Грузии и в Армении москвичу не рассказывали внятно и с толком ни «Правда» с «Известиями», ни центральное телевидение, ни «Литгазета», хотя все они имели своих постоянных корреспондентов (с корпунктами, средствами связи, автомобилями, не малым бюджетом, штатом пишущих и технических сотрудников) и в Тбилиси, и в Ереване. Из всех традиционных центральных изданий только «Московским новостям» удавалось во все годы перестройки писать о событиях в Тбилиси (Ереване, Риге, Таллинне) так, что это не всегда вызывало в названных столицах республик бурю негодования. Миллионы советских читателей газет и журналов были информированы куда полнее о том, что творилось в Белом доме в Вашингтоне, чем в президиумах Верховных Советов союзных республик; интервью с Дж. Бушем или Ф.Миттераном встречались в официальной советской прессе.

И эта же пресса КПСС свято соблюдала заговор молчания вокруг политических высказываний таких бывших советских политических заключенных, а затем первых лиц, как З.Гамсахурдиа, Л.Тер-Петросян, В.Новодворская, П. Айрикян. А ведь информация из первых уст бывает очень интересной. Самое потрясающее здесь в том, что на званным политическим деятелям было что сказать. И если бы они имели открытую трибуну в союзной печати, а не мегафоны в руках на уличных митингах или публикации в местных малотиражных изданиях, меньше крови пролилось бы в Закавказье, в Москве было бы меньше беженцев, и не возникала бы в СССР угроза гражданской войны.

«Холодная война» из формы международной политики СССР превратилась в его внутреннюю политику. КПСС давно дала понять, что, когда нам уже станет невмоготу от голода, холода и крови, тогда нам вновь дадут по куску хлеба, установят палочную дисциплину и заставят выполнять нормы коммунистического труда. По вечерам мы, как и прежде, будем читать газету «Правда» и смотреть телевизионную программу «Время». Это, конечно, одна из крайне пессимистических точек зрения. Может быть и хуже, если погрязнем в хаосе гражданской войны и разрухи. Возможен и менее пессимистический прогноз. Партаппарат и генералитет частью займутся легальным частным бизнесом, частью пересядут в кресла государственных управленцев, разрешат частную собственность на землю и на малые и средние средства производства и таким образом вырвутся из тисков эко номического кризиса, оставив нетронутым ядро своей власти и основной кадровый состав. Писатель Юрий Нагибин и политический деятель Валерия Новодворская считали, что при таком сценарии внутренняя политика Кремля будет больше напоминать не сталинско брежневский социализм, а… гитлеровский. То же интересная точка зрения.

На необъятных просторах России и Советского Союза местные газеты все же двигались к независимости. Партийные комитеты сами (!) выступали инициаторами отказа от владения газетами и передавали их полностью в ведение местных Советов — органов законной, вы борной власти. ЦК КПСС уже больше не хотел (не мог) выделять бумагу на экономически убыточные периодические издания.

Воспоминания о комсомоле

Издателями в коммунистической системе были компартия и ее доверенные лица — профсоюзы, комсомол, армия, творческие союзы. «Компартия и комсомол готовы поступиться принципами. Но только за хорошую цену», — эти иронические слова председателя подкомиссии Моссовета по свободе слова и печати Александра Попова столичная газета «Мегаполис-экспресс» (30.8.1990) вынесла в заголовок одной интересной статьи:

«Вожаков столичной комсомолии многому научил печальный опыт их ленинградских коллег, которым недавно пришлось пережить довольно болезненную для самолюбия операцию, связанную с удалением у них органа. Журналисты питерской „Смены“ сказали последнее „прости“ своим комсомольским хозяевам и зарегистрировались в качестве независимого издания. Узнав об этом, в МК и МГК ВЛКСМ поняли: медлить нельзя. Поэтому, не дожидаясь того, какой фортель выкинет их собственный орган — „Московский комсомолец“, там решили помочь журналистам во всех этих нелегких хлопотах с юридическими документами и самостоятельно выступить в качестве полновластных учредителей газеты. Естественно, оставив за собой право на контрольный пакет акций издания. Известие об этом вызвало бурную реакцию у сотрудников „Московского комсомольца“.

— Сохраняя власть ВЛКСМ над своей газетой, мы тем самым способствуем финансовому укреплению разваливающихся партийных и комсомольских структур, — утверждает корреспондент „МК“, народный депутат, председатель подкомиссии Моссовета по свободе слова и печати Александр Попов. — Власть идеологических догм сходит на нет, но при этом власть денег остается властью. Сейчас происходит любопытный процесс: КПСС и ВЛКСМ все усилия направляют на глубокую коммерциализацию своей деятельности. Наплевав на идеалы, которых, я убежден, многие из функционеров никогда и не имели, они стремятся выгодно вложить деньги, чтобы выжить и сохранить свою власть в новых условиях. Отказываясь от функций идеологического контролера газеты, наши партийные хозяева собираются просто качать и качать из нас деньги.

Парадоксальная ситуация! Ну, кто из подписчиков „Московского комсомольца“ задумывался о том, что рубли, которые они выкладывали за возможность читать довольно острые публикации этой газеты, шли на укрепление финансового могущества КПСС? Той самой партии, критикой в адрес которой „МК“, по сути, и завоевал себе такую популярность.

— Насколько мне известно, ежегодная прибыль от издания „МК“ измеряется в миллионах рублей, — говорит Александр Попов. — И львиная ее часть оседала не в комсомольских структурах и даже не в казне горкома партии, а шла прямиком в Управление делами ЦК КПСС. Ведь наша газета выпускается в партийном издательстве — в „Московской правде“. Теперь же прибыль с нас мечтает стричь комсомол. Точнее, представители его аппарата.

Что ж, с учетом всего этого становится понятно, почему для МК и МГК ВЛКСМ так важно сохранить за собой свой орган. Пусть и не очень идеологически выдержанный, но популярный у читателей, а значит, прибыльный. С одной стороны, публикации „Московского комсомольца“, конечно, не могут не смущать политически целомудренных аппаратчиков. Но, с другой — принципами ведь можно и поступиться. Особенно если это самое „поступление“ принципами будет подкреплено солидными финансовыми поступлениями на банковские счета комсомола.

Любопытно, что ссылки Александра Попова на стремительную коммерциализацию традиционно идеологических структур Советского Союза подтверждаются в последнее время не только в отношении средств массовой информации, но и в других, более серьезных областях деятельности. В газетах уже сообщалось, что 16 августа в Госбанк СССР поданы на регистрацию документы коммерческого „Компартбанка“ — третьего по счету банка, в состав учредителей или крупных пайщиков которого входит КПСС. Генералиссимус партийных изданий — газета „Правда“ — во всеуслышание объявляет о своей готовности публиковать рекламу, причем не без гордости уведомляя, что это будет самая дорогая реклама в советских газетах. Что же касается комсомола, то он уже просто-таки с головой ушел в бизнес. Похоже, что нынешний партийно-идеологический нэп — это всерьез и надолго».

Собственный портрет и волнующее обращение к читателям опубликовал Павел Гусев, главный редактор самой популярной в Москве газеты «Московский комсомолец» (3.1.1991). Эта газета давно уже стремится быть максимально честной, а ее редактор известен в столице как в высшей степени приличный человек, в 1990 году стал председателем Союза журналистов Москвы (его выбрали на этот пост, а не назначили сверху).

И в 50-е, и в 70-е годы «МК» был смелой, а, следовательно, и любимой читателями газетой. Сегодня «Московский комсомолец» раскупают мгновенно не только за публикацию там снимков ее главного редактора с гармошкой в руках на празднике газеты на стадионе в Лужниках, фотографий обнаженных красоток с роскошным бюстом и очень красивыми ногами.

19 августа 1991 года «МК» был запрещен точно так же, как и вся московская и центральная пресса. Образованный в тот день «государственный комитет по чрезвычайному положению» (ГКЧП) своим постановлением № 2 «временно ограничил» перечень выпускаемой в Москве общественно-политической периодики следующими газетами: «Труд», «Рабочая трибуна», «Известия», «Правда», «Красная звезда», «Советская Россия», «Московская правда», «Ленинское знамя», «Сельская жизнь».

Надежд новоявленного «и.о. президента СССР» Янаева и всей его клики не оправдали многие из перечисленных изданий. «Труд» ни в одном собственном материале не поддержал переворот: тревожные фотографии, протест российских профсоюзов, репортажи из самых напряженных мест… «Московская правда», орган МГК КПСС, не смогла отказать своим издателям, но у ее редколлегии хватило хотя бы смелости заявить: она не во всем согласна с превентивными мерами Комитета по ЧП. Как писал Виктор Лошак в «Московских новостях» (22.8.1991), «такое мы уже проходили: иллюзия личной чистоты при мерзости служебных обязанностей». Ну и, конечно же, пьянея от восторга, первыми бросились в объятия хунты «Советская Россия» и «Правда» — органы «чести, ума и совести нашей эпохи».

А ведь многие в те дни сумели сделать свой нравственный выбор. В том числе и журналисты газеты с очень неприличным названием — «Московский комсомолец» (представьте себе газету с названием типа «Берлинский гитлерюгенд»; немыслимо сегодня?). Запрещенный хунтой «МК» не прекращал работу три дня и три ночи. Несколько раз в сутки готовили на ксероксах «чрезвычайный выпуск запрещенной газеты», в котором печатали хронику московского Сопротивления и указы, обращения президента России Б. Ельцина, документы российского правительства, выступления Ельцина, Собчака, Попова, Шеварднадзе, отчеты с митингов.

Благодаря инициативе газеты «Российские вести» (№ 19, 1991), опросившей в сентябре одиннадцать главных редакторов демократической прессы в Москве, мы имеем возможность привести ответы главного редактора «МК» Павла Гусева на основополагающие вопросы о путях демократии, прессы и власти сегодня — в посткоммунистической России:

«1. Советская демократия — это довольно скверное словосочетание. Тоталитарный режим долгие годы вживался в сознание людей и любого человека так или иначе трансформировал. Я глубоко убежден, что на сегодняшний день абсолютное большинство „советских демократов“, к сожалению, могут претендовать и на вторую роль — большевистских диктаторов, которые исторически воспитаны для уничтожения любого своего противника не законными, конституционными, методами, а путем насилия. Кстати говоря, это показали многие последние события: и низвержение памятников силовыми методами, и поиски любого виноватого после путча.

Советская демократия, выросшая на тоталитарном режиме, может привести на сегодняшний день, к сожалению, к диктатуре демократии. И это очень тревожно.

Особых экономических перемен вряд ли следует ожидать, никто — ни Америка, ни Европа — ни с того ни с сего не будут кормить Россию. Не возьмут на себя такое бремя — кормить нас из года в год, посылая сюда продукты питания со всего мира.

За 70 лет просто разучились работать, не хотят понимать того, что труд может приносить ту выгоду, в результате которой они будут жить свободно и счастливо.

Я категорически не приемлю слова „гласность“. Это слово, выдуманное Горбачевым, КПСС для того, чтобы убедить мировое сообщество в том, что у нас что-то делается, а в принципе гласность — это то, что хочет слышать Горбачев. Я только за свободу слова в рамках закона, который существует в государстве. Свобода слова — это то, чем живет весь цивилизованный мир. Еще до путча было ясно, что наше общество информировано изолировано, оно руководилось жесткой партийной рукой, кому и что нужно слышать, видеть. В результате „глубинка“, по сути, ничего не поняла. Ничего не знала и лишь чувствовала, что что-то происходит. И только потом машина начала потихоньку работать. Информационный голод, неналаженная система распространения информации — все это нужно полностью ломать. То, что делалось Министерством связи и КПСС по выдаче дозированной и искаженной информации, — это просто преступление. И сегодня нужно начинать с Министерства связи, ломать всю машину, которая занимается распространением информации.

Мы на пороге очень сложных выборных кампаний. И здесь не исключено, что различными способами могут опять придти к борьбе те партии и группы, которые представляют интересы отнюдь не демократической общественности и не выражают мнения людей, которые защищали „Белый дом“. Демократические силы должны объединиться, чтобы добиться победы на выборах».

Комсомольские аппаратчики перестроились куда быстрее, чем их старшие коллеги и наставники из КПСС. Журнал «Молодой коммунист» еще с середины 1990 года стал выходить как… «Перспективы». Сугубо ведомственное скучнейшее издание «Комсомольская жизнь» рекламирует себя отныне под названием… «Пульс». Советская комсомольская печать с самого начала перестройки проявила куда больше здравого смысла, чем пресса КПСС.

Самую крупную в мире по тиражу среди ежедневных газет «Комсомольскую правду» любят в СССР намного больше, чем «Правду»; да же «зэки» любят «Комсомолку» больше остальных изданий и отдают на нее свои кровные, тяжелым рабским трудом заработанные в колониях рубли. Как отмечают заключенные всех режимных зон в Советском Забайкалье, в этой газете они больше всего ценят правдивость, своеобразный язык, внимание к правам миллионов обитателей мест заключения и… оперативную информацию о деяниях их «коллег» на свободе.

Растущую конкуренцию на рынке советской прессы с успехом выдерживают и «Комсомолка», и еженедельная иллюстрированная газета «Собеседник», которая с октября 1990 года перестала выходить как приложение к «Комсомольской правде», а стала самостоятельным изданием. Относительная степень этой независимости — тема пространной беседы на страницах «Собеседника» (№ 41,1990) с его бывшим главным редактором Владиславом Фрониным, только что назначенным руководить «Комсомольской правдой»:

«Встретились мы через несколько часов после того, как Владислав Фронин перестал быть нашим начальником. Да иначе и разговор этот, скорее всего не состоялся бы. Согласитесь, есть какая-то неловкость в том, что главный редактор дает интервью своему корреспонденту на страницах своей же газеты или приложения к ней. Но на прошлой неделе в биографии „Собеседника“ произошло действительно знаменательное событие. Наш еженедельник перестал быть приложением к „Комсомолке“, а стал самостоятельным изданием.

— С чем вас и поздравляю! — сказал Фронин.

— И вас тоже!

— Да, и нас. Завершился несколько искусственный „приложенческий“ период в жизни „Собеседника“. Ведь в экономическом плане с самого начала он был изданием, независимым от „Комсомолки“. Затем, встав на ноги, приобрел и творческую самостоятельность. Теперь все стало на свои места. И у „Собеседника“ два учредителя. Не хозяина, подчеркну, а именно учредителя. Вы проголосовали за то, чтобы ими были газета „Комсомольская правда“ и трудовой коллектив вашей редакции. Мы согласились. Хотя и странно, что свидетельство о рождении „Комсомолка“ получит на 65-м году своего существования, а „Собеседник“ — на седьмом.

Но уж такие времена…

Кстати, я 17-й по счету главный редактор „Комсомолки“, но, пожалуй, единственный, не утверждавшийся на Секретариате ЦК КПСС. Впрочем, произошло это вот почему. Только меня назначили, и сразу же одна из публикаций в нашей газете кому-то сильно не понравилась на Старой площади.

— И какая же?

— Если сейчас вспоминать, скажут, что занимаюсь популизмом. Хотя, впрочем…

Речь шла об интервью с опальным тогда Б.Н.Ельциным. Подготовили его сотрудники газеты до моего прихода. И вот я, только сев в кресло главного редактора, стал бы снимать это интервью из номера? Да и в любом случае этого нельзя было делать. На следующий день звонок ответственного товарища. „Ладно, — говорит, — портить тебе настроение перед Новым годом не будем, а второго января заходи, побеседуем“. По том еще был ряд острых публикаций — „Новочеркасск. 1962“, интервью с О.Калугиным, брошюра А.Солженицына. А на одном из совещаний Вадим Андреевич Медведев бросил: „Вы коммунист, а работаете фактически против партии“. Бюро ЦК комсомола было дано, видимо, поручение рассмотреть вопрос о „Комсомольской правде“. К чести и тогдашнего первого секретаря В.Мироненко, и моих товарищей по бюро, они такому нажиму не поддались.

Но и тут надо подходить диалектически. Были в истории „Комсомолки“ времена, когда и в ЦК партии защищали газету от особо ретивых комсомольских лидеров.

Первый раз главным редактором „Комсомолки“ Владислав Фронин был „объявлен“ 24 мая 1975 года. Праздновали 50-летие газеты, пришли почти все бывшие главные редакторы. И стажера отдела рабочей молодежи подвели к одному из них — Борису Дмитриевичу Панкину. „Вот он, — сказали, — будущий главный“. „Ну и хорошо“, — ответил Панкин. А как еще отвечать на шутки? Тем более что и сам Панкин когда-то начинал стажером. (Б. Панкин, став послом СССР в Праге, в начале августа 1991 года был одним из немногих высших чинов МИД СССР, достойно отреагировавших на узурпацию власти в Москве и арест Горбачева. — Прим. Г.В.).

— Владислав, мы пока говорим хоть и о недавнем, но все-таки уже прошлом. А как сейчас складываются отношения с ЦК комсомола!

— По-новому. Из нашего лексикона должны уходить слова „орган“, „руководство газетой“, а главным должно стать слово „взаимовыгодно“. Мне кажется, и Владимир Зюкин, первый секретарь, и члены бюро ЦК ВЛКСМ это понимают. Но где гарантия, что завтра к руководству молодежным союзом не придет какой-нибудь молодой доцент из Горького со своей прямолинейной „коммунистической инициативой“ и не поменяет не только главного редактора „Комсомолки“, но всю редколлегию, весь коллектив? Напора, судя по многим выступлениям на учредительном съезде КП РСФСР, хватит. Поэтому и у нас, и у молодежи, читающей „Комсомолку“, должны быть гарантии, что при любом повороте событий мы останемся „Комсомолкой“.

— А зачем же тогда ЦК комсомола — в учредителях? Не логичней ли объявить себя „независимой молодежной газетой“?

— У меня вообще к моде объявлять себя „независимой газетой“, да еще буквами покрупнее — свое отношение. Если на этикетке написать „хороший коньяк“, разве качество напитка от этого изменится? Не знаю, когда появятся по-настоящему независимые газеты, но прежде должны появиться независимые журналисты. Кстати, и в „Комсомолке“ таких не хватает. Правдивой газетой, смею надеяться, мы, наконец, стали. А вот дальше… Наша газета во многом самостоятельна, прежде всего, в линии и позиции, но исторически связана с молодежным союзом. Вот мы и предлагаем соучредительство.

— Это значит — все пополам?

— Получим по миллиону и разбежимся. Не надо улыбаться. Есть среди комсомольских работников те, кто именно так и думает. Словно мы не серьезная, с традициями газета, а какой-то липовый кооператив. Да может, мы и оклады журналистам не будем увеличивать. Доходы сотрудников — да. Ведь до смешного доходит. В каком-нибудь новом издании тиражом в несколько десятков тысяч гонорар — пятьдесят рублей за страничку машинописного текста, у нас — всего шесть. И это при тираже 22 миллиона экземпляров.

— Средства нужны газете, прежде всего, для того, чтобы развиваться. Устарела полиграфическая база, крупнейшая ежедневная газета в мире издается в допотопных условиях. Мы остаемся своими в системе партийного издательства и должны вкладывать в свою полиграфическую базу свои прибыли. И потом, теперь же за все надо платить из своего кармана. И за содержание корпунктов, и издательству.

— Но ведь молодежные газеты убыточны? И потом, для чего нам столько провинциальных молодежных газет?

— Что значит убыточны? Это миф. В стране 269 молодежных и детских изданий, 160 из них печатаются в партийных издательствах. Около 62 процентов приносят убытки. Но это 6 миллионов рублей в год. Прибыль же только одной „Комсомолки“ больше чем в десять раз покрывала эти убытки. А теперь о провинциальных газетах. Можно ли назвать провинциальной рижскую „Советскую молодежь“? Я вот был в Набережных Челнах — там эта газета на равных конкурирует по популярности с нами. А „Московский комсомолец“? А ленинградская „Смена“? Речь о другом.

Почему центральные газеты имеют больше прав, чем местные? Для чего такое ранжирование, когда „Комсомолке“ положено иметь собкора в Казани, а татарской молодежке в Москве почему-то нет? Газеты должны быть равноправны. Тогда и степень их популярности будет определяться только профессиональными качествами коллектива, делающего газету.

— И последний вопрос. Владислав: а почему Вы не стали народным депутатам?

Ведь среди главных редакторов центральных изданий их немало. Тем более, что авторитет „Комсомолки“ — это же наверняка и авторитет главного редактора.

— Я, очевидно, не оратор, не парламентарий, а газетчик. Мне это дело интересно. Да и меня ведь мало знают.

..И правда. По телевизору Фронина показывают редко. Интервью он практически не дает. Делает газету. На это и уходит все время».

5 января 1991 года часовую предупредительную забастовку объявили сотрудники газеты «Комсомольская правда», которым издательство «Правда» из-за «отсутствия бумаги» объявило о сокращении периодичности выхода газеты — пять раз в неделю вместо традиционных и оплаченных подписчиками шести. Кто только затем не выступил на страницах «Комсомольской правды» с успокоительными заверениями о том, что волнения излишни, все будет хорошо: и заместители Председателя Совета Министров СССР, и сам Президент СССР. С единственной в стране, крупнейшей молодежной газетой ссориться в общем то никто не хочет.

Была многие годы эта газета брежневской, а с новым редактором Владиславом Фрониным как будто бы стала более прогрессивной, т. е. демократической, и в то же время продолжала быть очень влиятельной во всех кругах верховной власти в СССР. Редколлегия какой еще газеты могла позволить себе встретиться в полном со ставе с председателем КГБ СССР В.Крючковым, а затем и с министром обороны СССР Д. Язовым? («Комсомольская правда», «Правда», «Известия» — лишь эти три советские газеты, а также ТАСС и ИАН (АПН) имеют разветвленную сеть собственных корреспондентов за рубежом. О том, что немалый процент этих собкоров составляют сотрудники КГБ СССР и Главного разведывательного управления Министерства обороны СССР, ни дня до своего заграничного назначения не проработавшие в штате редакции, — разговор особый.).

В дни, когда Центральное телевидение отказалось предоставить прямой эфир Ельцину, «Комсомольская правда» объявила читателям о возможности позвонить в определенный час в редакцию и задать лично вопросы Б.Н. Ельцину. Ответы и вопросы на них были тут же опубликованы 14 марта 1991 года на целой полосе. И это было, учитывая тираж газеты, значительной акцией. Ельцин ведь ответил на все вопросы четко и ясно, коротко и понятно, честно и компетентно. А не в духе бесконечных и пустых словопрений, недомолвок и отговорок, намеков и инсинуаций, лжи и клеветы, которыми так отличались публичные выступления Горбачева и Лукьянова, Пуго и Крючкова, Язова и Павлова, Варенникова и Родионова. Жаль, конечно, что «Комсомолка» не была трибуной опальных Яковлева и Шеварднадзе, Бакатина и Ельцина, Боннэр и Сахарова, Попова и Собчака. Нет, нет, куда с большей симпатией предоставляли место для выступления на страницах «Комсомолки» Рою Медведеву, Эдуарду Лимонову, Валерию Чалидзе, чьи писания казались составленными от первого до последнего слова борзописцами с Лубянки, где существует десятилетия огромный отдел дезинформации со своими филиалами (к примеру, в АПН-ИАН) и сотнями платных агентов внутри страны и заграницей.

Опять же «Комсомолка» сумела напялить на себя либеральные одежды и стала смотреться — издали, если не очень пристально вглядываться, — ну совсем как некоммунистическая газета. Врать комсомольцы стали меньше, чем правдисты. Вот, к примеру, 4 июля 1991 го да обе газеты поместили почти идентичное сообщение Российского информационного агентства о сборе в Вильнюсе подписей в защиту литовского ОМОНа. И только «Комсомолка» в отличие от «Правды» оставила в конце сообщения ключевую фразу о том, что за два дня было собрано всего сто подписей. «Правда» и здесь смолчала, а значит, крупно солгала.

Владислав Фронин, главный редактор «КП», так отвечал в сентябре 1991 года газете «Российские вести». Вопросы касались трех тем: (1) ситуация в стране, судьба демократии, ее перспективы; (2) место на рождающейся «четвертой власти» — власти информации, свободы сло ва в жизни общества; (3) ваше послание народу и тем, кто сегодня стоит у власти.

Вот мнения главного редактора «Комсомольской правды»:

«1. В трудный момент демократические силы и демократические газеты объединились, и меня беспокоит, что сейчас, после победы, в самих демократических силах начинаются ненужные, мне кажется, трения. В том числе и между газетами.

Мы очень рассчитывали на то, что писатели поймут, что нельзя в трудную минуту выяснять свои отношения и заниматься мелкими кадровыми смещениями. Поэтому очень важно сейчас понять, что демократия вроде и победила, но ей сейчас предстоят самые серьезные испытания. Если не будет единства демократических сил, то мы можем получить еще худшее, чем то, что было 19–21 августа. Может быть, югославский вариант — самый страшный из всех!

Свои надежды я прежде всего связываю с российским правительством, его энергичными действиями и с тем, что оно может объединить вокруг серьезных, мыслящих, деловых профессионалов.

Я не большой специалист с точки зрения конкретных экономических реформ, но реформы должны быть.

2. Думаю, что еще очень далеко. Мы не имеем свободной и независимой прессы, мы имеем очень много независимых газет, но я не думаю, что они такие уж независимые. Мы, кстати, в издательстве „Правда“, наверное, единственное издание, которое еще зависимо и издается вместе с комсомолом и не сняло свои ордена и не сменило имени. Дело все-таки не в названиях, мы любим быстро переименовать города, присваивать какие-то эпитеты своим газетам, а дело прежде всего в экономической независимости, ее у наших редакций нет. Экономической независимости от кого бы то ни было.

3. Сейчас, при новых выборах, народ должен не допустить тех ошибок, которые он допустил в предыдущих выборах. Именно этими ошибками отчасти и объясняются все эти сложности, эти трудные дни, которые были в августе. Мы очень легко хотим все свалить на Президента, не только Президент избирал, мы сами избрали народных депутатов, они послушно и утверждали людей, которые окружали Горбачева, а потом предали Президента.

Наша обязанность — выражать общественное мнение. Если президенты будут допускать ошибки, мы будем критиковать обоих. Это, естественно, не самоцель, но „четвертая власть“ должна находиться в какой-то оппозиции, мы будем оставаться в этой оппозиции, независимо от того, кто пришел к власти: демократы или недемократы».

Обзор основных названий советской периодики, проведенный во вполне доброжелательном духе, не может скрыть главного — советская пресса и в начале 1991 года, с переходом на рыночные отношения, все еще остается детищем военно-идеологической экономики. Это донельзя точное определение употребил в статье в газете ЦК КПСС «Советская культура» (25.8.1990) академик Юрий Рыжов, народный депутат СССР, ректор Московского авиационного института.

Несмотря на воодушевляющий всех прорыв этой прессы к гласности, наши массовые газеты и журналы в подавляющем большинстве своем пребывают в том же состоянии, в каком находилась в СССР 70 лет вся интеллигенция, особенно гуманитарная ее часть. Наши журналисты были такими же, как и наши историки, философы, юристы, экономисты, филологи, — т. е. людьми третьего сорта. Классом-гегемоном объявлялся нещадно эксплуатируемый (больше чем при царизме) рабочий класс, его союзником партия коммунистов объявляла полузадушенное и почти вконец уничтоженное крестьянство, на третьем, последнем месте оказывались люди в очках и с образованием. Техническая интеллигенция нужна была верхам для работы в военной промышленности и в науке, которую также финансировали военные. Весь прочий интеллектуальный слой в СССР был планомерно уничтожен. В остатке на сегодня оказались жалкие крохи; до сегодняшнего дня режим буквально претворял в жизнь известный ленинский лозунг о том, что каждая кухарка должна управлять государством. Вот и сводилось такое управление к репрессиям и к лозунгам типа «За работу, товарищи!» Откуда же возьмутся у нас сегодня так необходимые обществу грамотные парламентарии, высококвалифицированные школьные учителя, классные журналисты?

А профессиональные журналисты ох как нужны. Цена их на сегодняшнем рынке возрастает, тогда как котировка партийных аппаратчиков стремительно падала. Здравый смысл подсказал КПСС уступить толстые журналы и не очень тиражные газеты, многие из которых теряли доходы (того и гляди, придется за них доплачивать), но мертвой хваткой вцепиться за приносящий миллионные доходы ежемесячный журнал «Человек и закон», пользующийся устойчивым спросом как среди законопослушных граждан, так и у остальной части населения. Отрадно, конечно, видеть повышение престижности журналистской профессии.

ГЛАВА IV. ПОЛУЧИВШИЕ НЕЗАВИСИМОСТЬ

Королевские шуты эпохи перестройки

Были, конечно, издания, которые идеологический отдел ЦК КПСС ну не при каких обстоятельствах из рук выпускать не хотел. Но пришлось, так как авторитет их за рубежом — и конечно же у нас — был очень велик.

Кто был больше известен — главный редактор газеты «Московские новости» Егор Яковлев или председатель правления Агентства печати «Новости» (АПН с октября 1990 года переименовано в Информационное агентство новостей ИАН) Альберт Власов? АПН пользовалось услугами многих тысяч человек персонала. До сентября 1990 года АПН было учредителем и издателем газеты «Московские новости» со штатом творческих сотрудников в несколько десятков человек. Теперь «МН» независимы и выше убеждений журналистского коллектива редакции для газеты стоят лишь закон и воля учредителей — представителей демократической общественности страны, объединившихся в общество «„МН“ — народная газета».

Издающиеся на многих западноевропейских языках «Московские новости» еще 10 лет назад были мало кому интересным пропагандистским изданием, которое за границей распространяли в основном бесплатно, а у нас за неимением иностранной периодики покупали те, кто учил французский, английский, испанский или арабский… На русском языке в догорбачевский период эту газету не издавали. С приходом к власти М.С. Горбачева в 1985 и до 1989 года «МН» были единственным неподпольно издающимся советским периодическим изданием, позволявшим себе иметь (т. е. высказывать вслух) точку зрения, значительно чаще приближенную к правде, чем у остальных советских органов печати. Конечно, все знали, что королевскому шуту, к примеру, разрешается произносить такие сакраментальные фразы, за которые любому другому подданному сняли бы голову.

Недоступные широкому советскому читателю «Московские новости» («эрзацгазета», как презрительно называли это издание такие члены Политбюро ЦК, как В.Медведев и Е.Лигачев) должны были служить для Запада мерилом нарождающейся гласности в СССР. Трудно сказать, что думали иностранные политики и советологи об этих уловках игры в демократию, но умудренный печальным жизненным опытом элитный советский читатель (других у «МН» в СССР просто не было) после каждой статьи газеты на острую тему с интересом ждал следующего номера, чтобы узнать, сняли или нет главного редактора «МН». В течение 4–5 первых лет перестройки за Егора Яковлева болела вся советская демократически настроенная интеллигенция, которая не без основания считала — если снимут Е. Яковлева, значит, перестройка захлебнулась и все в нашей политике вернулось на круги своя. И в 1990 году открытость (откровенность, честность) всех советских центральных газет, вместе взятых, уступала тому, что могли позволить себе «МН» еще в 1986 году. Хотя, конечно же, «МН» активно участвовали в противоборстве на советской политической арене и уже только поэтому придерживались неписанных, но твердо соблюдаемых ими норм (пределов) гласности.

Газета «Известия» (13.9.1990) поздравила своих коллег из «Московских новостей» с юбилеем и поместила по этому случаю беседу с Е.Яковлевым:

«— Тремя главными для себя понятиями будет и впредь руководствоваться коллектив редакции — совесть, здравый смысл, запросы читателей. Время сегодня, разумеется, другое, чем четыре года назад, когда мы решили, что нет и не может быть запретных тем. Теперь такое отношение к жизни — достояние многих газет. Да, мы рады регистрации, рады тому, что издание стало независимым, не связанным никакими партийными пристрастиями Я, к примеру, 35 лет занимаюсь журналистикой и думал не дождусь Закона о печати, который еще Ленин обещал сразу после революции. Мы рады и тому, что открыта подписка на русское издание газеты. Согласитесь, это был нонсенс — знать, что есть газета, которую надо доставать всеми правдами и неправдами.

Многое уходит в прошлое. Но жизнь лучше не стала Хватает, к сожалению, нетерпимости, вражды. Не только в ретроградах, но и в тех, кто полагает, что служит демократии. Мы хотим показывать, как могут разрешаться конфликты во всех сферах жизни, будь то экономика или политика. Мы хотим утверждать права и достоинства человека. Хотим помочь возрождению свободного, процветающего, цивилизованного государства. И если это удастся, то газета станет газетой демократического согласия, демократического понимания, на что и надеемся.

— Символично, что обновление газеты совпало с новым для вас десятилетием. В октябре „Московским новостям“ — 60 лет…

— Выходит, так.

— Вы знаете своего читателя?

— Когда меня еще недавно спрашивали об этом, я отвечал, наш читатель тот, кто рано встает Он был у киосков уже в шесть утра, когда привозят газеты. Советским читателям доставалось всего 350 тысяч экземпляров на русском языке. Теперь, конечно, о читателях можно будет судить точнее. По сути, подписка — первый замер нашей популярности. Результаты пока радуют. Но если число подписчиков будет очень велико, нам придется приостановить подписку. В новых хозяйственных условиях после ухода из АПН у нас множество проблем, связанных в том числе и с бумагой.

— Как намерены справляться с трудностями? Их же станет не меньше, а больше при переходе к рыночной экономике…

— Да, пока мы в положении воробья на ветке — ничего у нас нет. Связываемся с типографиями. Хотим перевести газету на акционерные начала, выпустить акции на 25 миллионов рублей. Их готовы купить и некоторые деловые люди Запада, хотя дивиденды они получат только в рублях. Создаем наконец концерн „МН“: ведем переговоры с французами о создании своей радиостанции, с Моссоветом — о международном информационном центре „МН“, малом книжном издательстве. Такие вот планы. Надеемся, не пропадем».

Номер независимой газеты «Московские новости» от 20 января 1991 года вышел в траурной рамке. Трагедии в Вильнюсе было посвящено 8 из 16 полос еженедельника. Это была честная журналистика — т. е. диаметральная противоположность того, что давали в те дни газе ты «Правда», «Советская Россия» и «Красная звезда», а также ежедневный выпуск телевизионных новостей в программе «Время». 30 членов учредительного совета «Московских новостей», фамилии которых знакомы всей стране, подписали заявление — «Преступление режима, который не хочет сходить со сцены» — с детальным описанием роковых ошибок Горбачева.

А. Собчак не успел подписать письмо учредителей, так как был в отъезде, и посему высказался отдельно на страницах «МН» (27.1.1991):

«Самой трагической ошибкой (ошибкой ли?) Михаила Горбачева стало его участие в попытке сохранить единство Союза применением военной силы в Прибалтике. А самым постыдным для меня был отказ президента — уже в который раз! — от признания своей причастности к подобным методам „политического диалога“. После кровавой ночи в Вильнюсе, после штурма десантниками и сотрудниками КГБ литовского телевидения президент заявил, что лично он ничего не знал, ни о чем не ведая. Это его заявление вкупе с аналогичными заявлениями министра обороны и министра внутренних дел — добавим сюда и телевыступление председателя КГБ, тоже оправдывавшего расстрел мирных граждан, — произвело на весь мир самое тягостное впечатление.

Президент обязан был найти мужество и принять на себя груз ответственности за происшедшее. Это оттолкнуло не только демократов, но и многих военных, его президентской волей брошенных на усмирение независимых республик Прибалтики, а наутро узнавших, что они-де совершили это по собственной инициативе.

Для политического деятеля утрата доверия — самое страшное. Но утрата может быть разной: политик может потерять доверие в народе, но сохранить власть, если ему верит его окружение, верят те, на кого он опирается (чиновники, полиция, армия и т. д.). Но если утрачивается и то, и другое — шаг до беды.

Президент так и не сумел стать настоящим президентом своего народа, а остался генеральным секретарем. Что бы ни произошло с нами дальше, народам нашей страны уже не забыть ни Тбилиси 199 года, ни Баку 1990-го, ни Вильнюса 1991 года.

Как установила комиссия Съезда народных депутатов СССР, Горбачев не был причастен к бойне перед Домом правительства в Тбилиси. Но он ничего не сделал, чтобы виновные в той страшной ночи были наказаны. До сих пор не показан по телевидению фильм, снятый операторами КГБ. Хотя решение о таком показе принято Съездом народных депутатов СССР — высшим законодательным органом страны. Но если тогда, в апреле восемьдесят девятого, этот человек, по-видимому, был объектом заговора реакции, то в дальнейшем ситуация стала меняться. В Баку войска бездействовали, когда шли погромы армян, и лишь после прекращения погромов, когда бежал из города первый секретарь Азербайджана и фактически власть перешла к Народному фронту, танки — тоже ночью — штурмовали столицу республики. Акция проводилась по указу Председателя Верховного Совет СССР, ну а те, кто ее исполнял, сделали все, чтобы крови было больше. Еще через год президент стал полностью послушен силам прошлой эпохи, силам, которые сумели перетянуть его на свою сторону. Он перестал быть прежним демократом и реформатором. Генсек победил президента.

Тбилиси, Баку и Прибалтика. Эти три вехи определили личную драму Михаила Горбачева, и судьбу перестройки, столь блистательно им начатой в середине восьмидесятых».

«Московские новости» всегда были интересным изданием, но своеобразным, в котором преобладали, пожалуй, больше мнения, чем собственно новости. Историю любого органа печати можно давать по-разному. Анализ редакционной кухни «Московских новостей» предложила радиостанция «Свобода», передавшая в начале марта 1991 года нижеследующий рассказ бывшего сотрудника «МН» Андрея Васильева (текст радиопередачи цитируется по газете Демократической партии России от 17 марта 1991 года):

В середине января, когда эхо от танковых моторов в России неожиданно громко прозвучало набранное петитом сообщение в «Московских новостях» партию коммунистов покинул главный редактор газеты Егор Яковлев.

Вообще-то, к этому времени такая акция стала настолько обыденной, что ею стало неудобно хвастаться даже перед домашними.

Допускаю, что читатели «МН» удивились, узнав из заметки, что Егор до сих пор оставался членом КПСС.

Но знавшие его лично — а их, думаю, по России и зарубежью наберется не один десяток (тысяч, разумеется) — получили шок совсем иного свойства.

Очень многие знали — Егор Владимирович Яковлев был убежденным большевиком ленинской школы.

И эта характеристика еще пять лет назад однозначно давала образ бунтаря. Почти диссидента.

А чуть раньше, в 56-м, Яковлев почувствовал себя диссидентом (по крайней мере, внутренним), когда, услышав доклад XX съезда, не поверил самому Хрущеву. Для секретаря райкома комсомола это был — поступок.

Еще одна веха. Последним оттепельным изданием принято считать «Новый мир». А ведь был еще журнал «Журналист», переделанный Яковлевым из ведомственного боевого листка «Советская печать». Ему удалось выпустить 15 номеров до рокового вызова в ЦК. «На ковре» Егор повел себя по-борцовски. Обвиненный в неподчинении партийному руководству печати, заявил: в этой стране нет партийного руководства печатью — в ленинском понимании.

Думаю, Ленин в то время был довольно скользким авторитетом. Не случайно ведь яковлевскую многосерийную телелениниану арестовали в 70-м на целых 15 лет.

Ну, и «Журналиста», естественно, отняли, сослав рядовым в «Известия». «Известинский» период я пропускаю, поскольку легенды о нем не очень интересны, а личных впечатлений я, по молодости, не имею.

В «МН» я попал в 86-м, недели через две после Егора Владимировича, о котором ничто не знал. Попал, надо сказать, по блату — по рекомендации его сына — и сразу понял, что такого Главного советская власть еще не рождала.

Он показал сверстанную полосу. Подробное изложение встречи журналистов с 1-м секретарем МГК КПСС, кандидатом в члены Политбюро Борисом Ельциным. Обычно о таких мероприятиях коротенько, строк на 40, сообщал ТАСС. А тут — целая полоса журналистских, понимаете ли, рассуждений.

Кто вам разрешил?

Никто бы и не разрешил. Только я ни у кого и не спрашивал. Он же с журналистами встречался, не с партработниками. Значит, «для печати».

Номер с этой статьей был первым, который в Москве раскупили на русском. До того «Москоу ньюс» (на английском) брали только ученики спецшкол. А недели через три газета вообще исчезла с прилавков.

Она стала престижной.

Я был в «МН», кажется, пятым в «команде Егора». До него редакция представляла собой подобие отдела МИДа для почетной ссылки разоблаченных шпионов и неудавшихся дипломатов. «Свежая» струя их здорово напугала. Команда Яковлева была в самом деле экзотической. Он взял политобозревателя без высшего образования, еврея без прописки, погоревшего международника, репортера с уголовным прошлым. Ну, а ко мне относились, видимо, как к нераскаявшемуся хиппи.

Егор тоже в первое время пытался переодеть меня в костюм — хоть на один день в неделю.

Но в результате с моими возражениями (что именно в этот день я и попаду в вытрезвитель) тоже согласился. В партию, правда, звал — но не очень настойчиво. И на поездках за границу тоже не настаивал. А я, в свою очередь, восторженно рассказывал друзьям о Главном, который может прийти на работу в джинсовой куртке и сам водит служебную машину.

Кстати, кадровую политику Яковлев, с присущим ему блеском, изложил на творческой встрече в ЦДЛ. На вопрос, почему на страницах «МН» полно еврейских фамилий, он ответил: «Я, когда беру людей на работу, не заставляю их расстегивать штаны».

Однако не только беспартийными евреями пополнялись «Московские новости». Шел поток проверенных апээновских кадров — к ним Егор питал непонятный нам, простым журналистам, пиетет. Ну, и третий живительный источник — перестройщики-шестидесятники Шмелев, Нуйкин, Афанасьев, Попов, Бунич, Бовин — ну, в общем, полный джентльменский набор. Могучие авторы укрепляли «МН» как трибуну и убивали как газету. Впрочем, и социальный заказ был — на трибуну. Потому-то редакция представляла тонкую прослойку журналистов между двумя толстыми пластами раскрытых шпионов (их ему почти не удалось поувольнять) и реабилитированных диссидентов. Хотя и это все был только гарнир.

Газету делал один человек — с утра до ночи и без выходных. Особенно это чувствовалось во время его заграничных вояжей — газету противно было брать в руки, все спорные материалы откладывались замами «вот приедет барин — барин нас рассудит».

Барин приезжал по понедельникам, ставил всех на уши, переверстывал номер, кричал, вызывал на ковер, выгонял за дверь — в общем, осуществлял партийный стиль руководства.

Ему это прощали и сотрудники, понимавшие, что без Егора все «Московские новости» — пшик. Он взял на себя риск перепечатать из «Фигаро» письмо десяти эмигрантов «Пусть Горбачев представит нам доказательства», подняв газету на пик славы, и тут же, на собственных страницах, начал топтать «подписантов». Видимо, по-другому было нельзя.

Во время травли Ельцина он долго искал авторитетного автора для комментария о «политическом авангардисте». Нашел Гавриила Попова, тогда еще — профессора МГУ.

В результате на лекции Попова перестали ходить студенты.

Это была борьба. В ней были и отступления (когда председатель АПН Валентин Фалин читал полосы газеты перед выходом — причем, не только читал, но и правил, и заворачивал).

В ней были и генеральные сражения. Когда Егор бросал на стол Лигачеву заявление об уходе, а их мирил сам Горбачев, письмо которого зачитывалось сотрудниками редакции.

В ней были и победы, когда из АПН убрали с повышением Фалина, а из идеологии — Лигачева.

Яковлев с цитатником Ленина в одной руке и с письмом Горбачева в другой двигал перестройку и никому из подчиненных не позволял себе помогать. И выдвинул ее так далеко, что сам оказался позади нее.

Приверженность Ленину и Горбачеву, выглядевшая в яковлевских интервью изысканным (и даже объяснимым) комплексом великого человека, стала как бы профессиональной болезнью всех сотрудников «МН». Коллективный комплекс не может быть ни изысканным, ни объяснимым.

Тем более на фоне зарождавшейся новой прессы, вообще лишенной комплексов. Ее, словно в насмешку, продавали деклассированные элементы на пятачке у входа в редакцию и там же горячо обсуждала круглосуточная политтусовка — герой всех московских телерепортажей.

Тусовку эту, кстати, Егор, считающий себя солидным политиком, не любил и неоднократно приказывал хозяйственнику ее разогнать. Но выгнал в результате самого не справившегося с народной стихией хозяйственника.

Газету уже называли органом левого крыла ЦК КПСС. И тогда случайное совпадение «правого» имени Егор с «левой» фамилией Яковлев стало навевать грустные мысли. Из «МН» стали уходить журналисты. Редактору удобнее всего было представлять дело так, будто перебежчики гоняются за высокими заработками.

Интересно, что Яковлев, прославивший частное предпринимательство на страницах своей газеты, сам лично к нему оказался не готов. В одном из интервью на вопрос о газете его сына «Коммерсант» он ответил, что не может принять сверхвысоких заработков в конкурирующей фирме. Интересно, что в то же время примерно то же самое сказал в «Правде» Иван Кузьмич Полозков.

Между тем коммерческие дела газеты тоже не блистали. Хотя заметно это было только изнутри. Первая для «МН» подписная кампания (до недавнего времени Егор верноподданнически выбивал разрешение на подписку в ЦК) дала 2 с лишним миллиона подписчиков — сработал эффект дефицита. Розница раскупалась — если не в первые несколько часов, как раньше, то в течение недели.

Но — отказался от сотрудничества английский издатель Максвелл, стали прогорать другие иноиздания.

Яковлев понимал, но не мог смириться с тем, что социальный заказ изменился Читателям нужна не гласность, а информация. Публицистам-перестройщикам пора писать книги, а не заметки.

Косметический ремонт — слово «независимая» на вывеске, совет учредителей — положения не спас. На одной из редколлегий, на них теперь собирается вся редакция, он заявил коллективу, что не намерен с ним сотрудничать и покинул помещение. Коллектив не понял, он ведь никогда и не сотрудничал с Главным — просто подчинялся.

Была у Яковлева и другая крайность Он заявил, что будет делать газету для уходящего поколения, для тех, кто привык к старой журналистике и воспринимает перестройку как ее порыв. Эта красивая идея вела к резкому падению тиража и потому так идеей и осталась.

Егор взял молодежь из «Московского комсомольца» и зама из «Комсомольской правды». И опять ошибся. Молодежь тут же перестроилась и посолиднела до необходимой «Новостям» кондиции, а зам — не перестроился и потому пользуется в редакции славой «местного дурачка».

Не создав своей новой команды, Яковлев сам стал неуютно чувствовать себя в команде Горбачева. Первый симптом — на последнем съезде КПСС запретили его съездовскую многотиражку «13-й микрофон». Я писал об этом в «Коммерсанте», но сочувствия к своему бывшему Главному, ей-богу, не испытывал — не связывайся с большевиками.

Уход из Президентского совета Александра Яковлева и отставка Шеварднадзе Егора Владимировича окончательно подкосили. Он этого Горбачеву, думаю, не простит. Хотя Горбачев его в очередной раз выручил танками в Литве.

Ночь с 11 на 12 января предполагала не только события в Вильнюсе, но и веселый раут в Доме кино, посвященный 60-летию «Московских новостей». За день до этого состоялось узкое совещание доверенных лиц Яковлева проводить — не проводить.

Егор в который раз взял ответственность на себя. Полторы тысячи гостей, прежде чем налечь на бесплатное шампанское и закуски, услышали краткую и блестящую речь.

Гулять, конечно, не время. Но, как знать, может мы все гуляем последний раз (аплодисменты).

А наутро началась работа над специальным пролитовским выпуском, который «Новости» сделали чисто по-журналистски, причем интереснее и профессиональнее всех остальных.

На следующий день Горбачев, представляя коллегии МИДа нового министра иностранных дел, размахивал «Московскими новостями» и обиженно говорил, что его «кое-кто» считает преступником, имея в виду письмо учредителей «МН», где сказано. «Мы все стали жертвами преступного режима». Над этим письмом учредители работали чуть ли не сутки, причем некоторые отказались от подписи.

Например, Афанасьев — ему заявление показалось недостаточно резким.

И Станислав Кондрашов — из-за излишней резкости заявления.

В том же номере появилось сообщение о выходе из КПСС остатков редакционной парторганизации. Когда на эту тему зашел разговор, Яковлев просто сказал «Чего вы на меня смотрите? Я выхожу, а вы как хотите».

«МН» снова пропали из киосков. Яковлев перестал кричать и дергаться, увеличил оклады и гонорары и начал довольно толково укреплять производственную дисциплину.

Такое впечатление, что, освободившись от партийного груза, он ожил и даже прозрел.

Потому что недавно сказал одному из приближенных: «Мне кажется, что я мешаю газете».

Западные общественные организации внимательно наблюдают за развитием событий в СССР и аплодируют особо упорным и мужественным журналистам. Ежегодно в Италии распределяют десятки раз личных литературных и журналистских наград. Одна из наиболее престижных, учрежденная в Милане тридцать лет назад, премия «Журналист Европы» в 1990 году впервые была присуждена иностранцу. Ее удостоился главный редактор «Московских новостей», Е. Яковлев. После известных августовских 1991 года событий Е. Яковлев был рекомендован на пост председателя Всесоюзной телерадиокомпании.

Запрещенные хунтой «Московские новости» продолжали выходить в дни путча. Готовили номера спецвыпусков в московской редакции, а основной (очередной) свой еженедельный номер от 21 августа 3 991 го да печатали в Таллинне (на русском языке для Москвы и всей страны), в Кельне (на немецком языке для ФРГ, Австрии и Швейцарии), в Париже (на французском языке). Все эти акции в перечисленных странах были спонтанными, потребовали самоотверженного, в круглосуточном режиме, труда переводчиков и полиграфистов. Французское правительство в те дни успело принять решение и начало срочно готовить команды специалистов для издания в Париже на постоянной основе на русском и на французском языках самых известных демократических изданий — «Московские новости», «Огонек», «Независимая газета». Слава Богу, не понадобилось.

261-й номер «Московских новостей» (8.9.1991) был подписан Е. Яковлевым. Газета сообщила, что это «ПОСЛЕДНИЙ НОМЕР ЕГОРА», и под этим заголовком на первой полосе опубликовала следую щие неподписанные заметки:

«Именно опыт общения с этим человеком — даже не очень долгий, а тем более многолетний — может привести к убеждению: та, развалившаяся жизнь безошибочно выбраковывала лучшие экземпляры Егор Яковлев трижды становился начальником благодаря честным и энергичным попыткам улучшить систему. Трижды его вычеркивали из номенклатуры за то, что попытки были слишком талантливы.

Есть такая байка про гениального советского редактора: он безошибочно находил в материале лучшую строчку и вычеркивал ее. Егор был лучшей строчкой журналистики, когда другой в нашей стране еще не было. В четвертый раз он стал начальником в редакции, которая первой начала переход из „агитаторов, пропагандистов и организаторов“ в средства массовой информации. И он провел „Московские новости“ за пять лет по этому пути, превратив агитационно-рекламное издание под девизом „Добро пожаловать в советский рай“ в символ гласности — свободы печати по-советски.

Как внутри тоталитарного чудовища появляется Егор Яковлев?

Вопрос из разряда пока неразрешимых, вроде того, как из неорганического мира может возникнуть живая жизнь. Из тех же тоталитарных мертвых молекул собирается нечто совершенно противоположное — и начинает двигаться, дергаться, разрывая, ломая окружающий монолит.

При этом продолжало сказываться, из каких молекул был сложен. Тоталитарная перевооснова, преобразованная талантом, облагородилась до уровня авторитарности. Вероятно, только такой организм и мог противостоять власти. Разрушить стену может только таран — предмет тоже достаточно твердый.

Мы те, кто прилетел на огонь этого таланта в „МН“, чувствовали эту твердость каждый день. И мирились с ней, потому что нет ничего привлекательнее для нормальных людей, чем талант. Кстати, и он сам умеет высоко и бескорыстно ценить чужой дар. Стоит ли удивляться, что от него не хотелось уходить в поисках чего-нибудь более мягкого?

Потом брешь была пробита, и в нее хлынули новые люди. Они уже изначально были другие, и, вероятно, им кажется, что они родились свободными. На самом деле они стали свободными под грохот проламываемой стены — под этот шумок легко формируется новая психология».

С новым назначением Е. Яковлева — на ЦТ СССР — в «Московских новостях» произошли кадровые перестановки. Я специально привожу ниже интервью с Леном Карпинским в газете «Московский комсомолец» (17.10.1991), чтобы читатель мог понять класс одного из тех, кто руководил советской журналистикой:

«28 августа 1991 года политический обозреватель „Московских новостей“ Лен Карпинский решением коллектива был единодушно избран на пост главного редактора еженедельника.

— Изменится ли общая концепция еженедельника в связи со сменой главного ре дактора?

— Дело не в том, что ушел Яковлев Августовские события, на мой взгляд, поста вили общество в качественно новую позицию. Это не значит, что оно стало другим — оно еще как бы посттоталитарное. И еще долгое время мы будем расчищать грязь и заново выстраивать демократию для России. Но ввиду победы демократически ориентированных сил перед обществом появились новые задачи. В процессе этих изменений должны обновляться и мы.

— Сейчас много говорится о кризисе средств массовой информации. Какой должна быть газета, чтобы ее читали?

— Сложный вопрос. Считаю, что все газеты должны быть разными. У читателей широчайший круг интересов. И потому идея общего знаменателя, естественно, отпадает. Любая газета должна иметь свое лицо.

Мы, например, постараемся поддерживать свои материалы на максимально возможном аналитическом, интеллектуальном уровне. Гоняться за оперативной информацией мы не можем — газета не ежедневная. Однако предоставлять политологическую, философскую, психологическую интерпретацию происходящих событий — наша главная задача. В этом плане меня очень интересует возвращение некоторых прежних авторов, так называемых „шестидесятников“, а основное — привлечение молодых интеллектов, мыслящих в другом измерении. Нам необходимы не только отдельные свежие мысли, но и мозги, которые их постоянно производят.

— Если я правильно понял, газета будет несколько элитарной?

— Я не очень люблю это слово. У нас в стране сорок миллионов, как говорит Солженицын, образованцев. И если эти образованцы (люди, имеющие институтский диплом) захотят, из них вполне могут выйти интеллигенты. Кроме того, существует множество людей без высшего образования, готовых к умственным занятиям. В общем, мы рассчитываем на тот слой, который собирается думать, сбрасывать пропагандистские штампы прошлого. На людей, стремящихся ощутить суверенность своей мысли.

— Лен Вячеславович, знаю, что раньше вы много работали „в стол“, считались даже диссидентом. Случались у вас стычки с КГБ?

— Да, бывали. Вспоминается случай, связанный с Филиппом Денисовичем Бобковым, до недавнего прошлого первым заместителем Крючкова. До путча он не дотянул — ушел на пенсию. Кстати, может, поэтому и поторопился. Высококвалифицированный был профессионал, грамотный человек, хотя, конечно, целиком ангажированный КГБ. Занимался он в основном подавлением инакомыслия.

После двадцатого съезда, в бытность мою секретарем ЦК ВЛКСМ, он частенько наведывался в гости и за чашкой чая высказывал свои соображения о первых смутьянах того времени. Доставалось чаще всего поэтам, особенно жаловался он почему-то на Евтушенко…

По прошествии лет, в семьдесят пятом году, мы увиделись вновь. Я вынужден был посетить его кабинет и давать объяснения. Сидели долго, чая не было — помнится, это обстоятельство обидело больше всего. В ту пору я начал собирать так называемую библиотеку неопубликованных рукописей. По сути, это был даже не самиздат, а просто скопление взрывного интеллектуального материала, КГБ пронюхал о моих намерениях, и мне сделали строгое внушение.

Разные случались „штучки“. Психологическое наружное наблюдение — это когда за тобой шпионят не скрываясь. Для давления. Но диссидентом я себя не считаю. Не дорос. Ни в каких открытых деяниях участия не принимал — боялся. Так что мое диссидентство носило весьма отвлеченный характер.

— Но все же, как могла произойти подобная метаморфоза: с самых верхов ЦК ВЛКСМ до отвлеченного диссидентства?

— Начну с общей предпосылки, если бы тоталитарный монолит был действительно монолитом в лице аппарата — никакой так называемой перестройки так бы и не началось. Даже на той фазе, на которой она находилась до сих пор. Дело затеяно сверху и явно свидетельствует о том, что внутри аппарата существовало и развивалось два полюса. Полюс приспособленческого, конформистского сознания и полюс сознания критического. Мотивы бывали разными. Это зависело от индивидуума. Но в ситуации этого абсурда кое-кто понимал, что жизнь проплывает мимо, тратится на какую-то комедийную постановку. И таких людей, поверьте, было немало. Горбачев, собственно, из той же команды. В общем, он шел параллельным путем, только был более номенклатурным человеком. Рос по партийной прямой. А так вспоминаю наши разговоры, то, о чем он думал лет в двадцать шесть… Он уже тогда видел нелепость существующего механизма. Не в полной мере, но частично.

— Вы довольно часто общались с Горбачевым. Вспомните наиболее яркий эпизод, разговор.

Из комсомола он перешел на сельское хозяйство в Ставрополь. Стал секретарем парткома управления. Я в то время уже работал в „Правде“. Как-то мы беседовали с ним чуть ли не два часа. Горбачев с возмущением рассказывал о показателях, которым должен следовать колхозник, когда оплата строилась „от колеса“, а не „от продукта“. Мне кажется, идея рыночной стоимости овладела им еще тогда… Вот на этой самой почве и развивался полюс протеста.

— В таком случае мне не понятна его фанатическая преданность компартии, которой он следовал буквально до последнего времени. Пытался крепить ряды даже после Фороса…

— Дело не в партии. К политической партии КПСС имела отношение лишь на заре туманной юности. Потом она стала просто священным союзом всего начальства, в том числе работающего в области хозяйства. Властная структура, сцементированная идеологией и организацией аппарата КПСС. Это не партия. Это господствующий класс».

В «Книгу рекордов Гиннесса» занесен рекордный тираж советского еженедельника «Аргументы и факты» (33.392.200 экземпляров). А в марте 1990 года в Лондоне главный редактор «АиФ» В.Старков принимал из рук спикера британской палаты общин на традиционной ежегодной церемонии, собравшей весь цвет английской журналистики, премию «Газета года», которой был удостоен еженедельник «Аргументы и факты». Советская газета стала первым иностранным изданием за 33 года существования этой премии телекомпании Би-Би-Си.

Имя Владислава Старкова прошумело в конце 199 года на страницах мировой прессы в связи с развязыванием в СССР ожесточенной кампании с целью убрать Старкова с поста редактора основанной им газеты «Аргументы и факты», исключительно популярного еженедельника, который, быть может, больше, чем любое другое печатное издание, выражало перестройку в печати. Чтобы добиться независимости от коварных плановых органов и государственных производителей бумаги, редакция «АиФ» бросила клич о сборе средств на создание «Народного предприятия по переработке макулатуры», объявило свой номер расчетного счета в банке. И потекли денежки от читателей, тем более что редакция обещала возместить людям их взносы из прибыли будущего предприятия.

Журналистский коллектив «Аргументов и фактов» еще в 1990 году объявил о роспуске в редакции партийной коммунистической ячейки (отныне журналисты «АиФ», члены партии, могли стоять на учете в КПСС по месту жительства), сумев освободиться таким образом от идеологического диктата сразу двух коммунистических партий — СССР и РСФСР, М. Горбачева и И.Полозкова.

«Мы хотели бы проинформировать читателей о том, — писали „Аргументы и факты“ (30.6.1990), — что в последние месяцы число „ценных указаний“ из ЦК КПСС резко сократилось. Правда, поступают просьбы, которые не носят обязательного характера. Иногда спецмашины с фельдъегерями привозят „секретные“ пакеты, в которых, как это обычно бывает, фактически ничего секретного нет. Совсем прекратились вызовы „на ковер“ на Старую площадь (местопребывание аппарата ЦК КПСС. — Г.В.), что, как нашим читателям известно, было особенно характерно для эпохи ранней перестройки».

С конца 1990 года еженедельник «Аргументы и факты» перестал быть ведомственным изданием идеологической пропагандистской организации «Знание» и стал полностью независимой газетой. Правда, как и прежде, без собственной типографии, без нормальных редакционных помещений, без гарантированных поставок бумаги, один на один в ожесточенной борьбе за выживание против теперь уже экономического, а не идеологического, как прежде, диктата тех, у кого в ру ках и бумага, и типографии, и почта, и банки, и помещения, и даже ин формация.

Прошел месяц после августовского путча, и газета «Российские вести» (№ 19,1991) предложила главному редактору «АиФ» В. Старкову изложить свою точку зрения на проблемы демократии, прессы и власти в современных условиях:

«1. По крайней мере у нас в газете стало жить труднее. Если до путча мы знали, о чем мы писать не могли, и существовала даже какая-то внутренняя цензура, то теперь совершенно очевидно, что мы можем писать как бы обо всем и как газета конкурировать с радио и ТВ, которые стали намного серьезней и информационнее.

А в стране? Сегодня мы имеем не гражданский мир, а, пожалуй, гражданскую войну, которая происходит на периферии России, в республиках, граничащих с нами. Общество, понятно, не может развиваться по какой-то прямой линии, и поэтому я думаю, что ближайшее время — это время воцарения демократических основ на всей территории бывшего Советского Союза. Я верю, что это будет.

История покатилась в сторону демократизации, хуже у нас с экономикой. Здесь пока ответов и отмычек нет. Может, они будут завтра или послезавтра. Обвала экономической свободы даже в Москве, даже в России еще не произошло. А это действительно нужно решать обвалом. Я думаю, это объясняется, скорее всего, консерватизмом мышления. 74 года люди были замордованы социалистическими и коммунистическими идеалами, и это нельзя просто так пережить за один август. Проблема в нас самих. Экономический обвал нужен, но как сделать, чтобы с этим обвалом не рухнуть и всем нам вместе — мне кажется, здесь нужно проявить чудеса политического лавирования, по сравнению с которым все лавирование Горбачева покажется детской игрой.

Эта „четвертая власть“ уже реально есть. В дни путча безгласие боролось с гласностью, и общество, погруженное в гласность, не дало путчу никаких шансов на победу. В этом громадная заслуга прессы.

Если выражаться высоким штилем, то можно было бы сказать, что народу на до быть бдительным, ни в коем случае нельзя прерывать демократические процессы, которые у нас начались. Нужно довести дело революции до логического конца.

И второе. Очень важно, чтобы к власти во все структуры пришла молодежь. Пока я не вижу, чтобы этот процесс уж так сильно развивался. Сейчас особенно важно принимать какие-то коллективные решения, разумные, проанализированные окружением и командой, которая должна отбираться не по принципу личной преданности, а по принципу ума, особой аналитичности, критичности».

Век «толстых» литературных журналов окончился

В 1990 году с боем, после многомесячных дебатов в канцеляриях все возможных государственных учреждений (учредителей) получили право на выход из крепостной зависимости коллективы десятка-другого крупных московских изданий. Кто же и от кого освободился? «Огонек», «Знамя», «Литературная газета» — избавились от железных объятий ЦК КПСС и его ближайшего родственника в лице надсматривающей за литераторами аппаратной верхушки Союза писателей СССР. Вся страна следила с интересом за этим захватывающим дух поединком. Неужели такое возможно, возражать всемогущим ведомствам, да и еще по таким фундаментальным вопросам? Да еще совсем недавно за опечатку(!) или неудачное выражение, проскочившие в опубликованном тексте, редактор-исполнитель отправлялся на улицу искать себе работу, а главный редактор получал серию нахлобучек от всей идеологической иерархии в ЦК и СП.

«Битва титанов», «Битва титанов продолжается»: серия статей с подобными заголовками в «Известиях» была типичной. И это при том, что эти издания, возглавляемые такими «звездами» — писателями В.Коротичем, Г.Баклановым, Ф.Бурлацким, уже перестали пользоваться явным спросом подписчиков. Конечно, в киоске такие издания раскупали быстро, но они туда попадали ровно в таком количестве, чтобы оставаться дефицитом и их можно было распространять из-под прилавка знакомым. Газетный киоскер у нас, как и вся советская государственная торговля, сидел на твердом окладе, а не на проценте с выручки от проданного тиража. Поэтому он не столько торговал, сколько искусственно создавал дефицит на все, что мог.

Интересно еще и то, что издания типа «Огонек», «Знамя», «ЛГ» в условиях нормального общества просто не могли бы существовать, а не то чтобы приносить еще и огромную прибыль. «Огонек» — тонкий, полиграфически скромного оформления журнал — делают писатели репортеры и писатели-историки в Москве, крайне редко выезжающие куда-либо в творческие командировки. Разоблачения злодеяний сталинской эпохи принесли «Огоньку» миллионы читателей. Потихоньку подобрались потом и ко всей ленинско-андроповской эпохе. Но ведь все это уже известно в общих очертаниях, все эти открытия и новости — из прошлого. За неимением у нас нормальных школьных учебников подшивку журнала «Огонек» последних лет можно вполне рекомендовать для чтения старшеклассникам (и их учителям) по истории, социологии и литературе.

«Знамя», «Новый мир», «Москва», «Октябрь», «Дружба народов», «Иностранная литература», «Юность», «Нева», «Огни Сибири», «Прстор» и еще с десяток подобных во всех регионах России, а также в союзных республиках — практически не имели зарубежных аналогов. Толстый ежемесячный, на 200 страниц, литературный журнал, распространяющийся по лимитированной подписке, — это чисто советская специфика. Остается добавить, что до октября 1917 года понятия «лимит на подписку» не было. В советское время толстые журналы полностью и безраздельно принадлежали писателям, их центральным и региональным организациям. Кому же это было надо — издавать роман (повесть, стихи и т. д.) сначала в журнальном варианте, а затем уже и отдельной книгой? Не приходит в голову более разумного ответа, что это требовалось самим нашим вечно полуголодным писателям. Они получали, таким образом, двойное вознаграждение. Читателям это то же приносило пользу — в потоке посредственности попадалось изредка нечто, что по различным причинам могло претендовать на всеобщее внимание. Такая публикация становилась предметом всеобщего внимания в среде интеллигенции, особенно провинциальной, оторванной от каких-либо значительных очагов культурной жизни, в условиях отсутствия в стране нормального книжного рынка. Нетрудно предугадать затухание интереса к толстым литературным журналам. Журналы же, целиком посвященные литературной критике, помогающие ориентироваться в книжном море будущего на полках крупных книжных магазинов, будут появляться и пользоваться бешеным успехом.

Составить впечатление о нашей журнальной периодике позволит знакомство с жестко написанной статьей московского автора Николая Климонтовича «Опасность словесности», напечатанной в американском «Новом русском слове» (29.6.1990):

«Последние семьдесят лет в России кричат „словесность в опасности!“. Поводы являлись ежедневно, но парадоксальным образом именно сегодня, когда впервые в большевистской империи принят Закон о печати, крушение русского литературного процесса стало столь вопиющей реальностью. Литература остановилась — и ее как бы не стало.

Такой результат для большинства участников этого самого процесса оказался, видимо, неожиданным. А между тем — уже года три назад было ясно, что главные литературные поезда московских толстых журналов встали на пути, ведущие в пропасть.

Памятен тогдашний отчаянный выкрик со страниц „Правды“ писателя-сталинца Петра Проскурина в адрес рьяных издателей Набокова и Пастернака: некрофилы! Даже его единомышленники опустили глаза, а „либеральная жандармерия“ мигом стоптала простака в порошок — его и по сей день не слышно. А ведь нынче это можно трактовать не как малоаппетитный эксцесс, но — прозорливое предупреждение. И уж вовсе разумной мерой кажется теперь предпринятая три года назад попытка ограничить подписку на периодику, но тогда по этому поводу разразилась подлинно народная революция, в которой участвовал „каждый, кому дорога судьба перестройки“, во главе с неугасимым „Огоньком“. Однако теперь ясно, что под фанфары и дудки, перебраниваясь и веселясь, отыскивая все новые иконы и не переставая славить самих себя за смелое ниспровержение ненавистной цензуры, пестрый табор отечественной словесности направился прямиком не в страну обетованную, но, как всегда, в чевенгурское царство.

Страсть к самообразованию. Одним из первых ее продемонстрировал замшелый Михаил Алексеев, до недавнего времени редактировавший „Москву“ (кстати, напечатавший некогда с подачи Симонова „Мастера и Маргариту“) и прочитавший года четыре назад роман Набокова „Защита Лужина“ — роман довоенный. И сказал, видно: ничего антисоветского, тиснем, — теперь можно. „Лужина“ тиснули. Это, кажется, и послужило сигналом. Можно лишь догадываться, каким там образом утрамбовались за годы обслуживания брежневского двора мозги всех этих главных редакторов: Ананьева из „Октября“, Баруздина из „Дружбы народов“, Дементьева из „Юности“, Иванова из „Молодой гвардии“ или Викулова из „Нашего современника“. Известно одно: страницы журналов затопила хлынувшая из всех щелей прекрасная вчерашняя литература.

Мобилизованные им в помощь „либералы“ от секретариата СП Бакланов в „Знамени“, Залыгин в „Новом мире“ энергично включились в гонку. Редакторы рвали друг у друга вдруг прочитанного Набокова.

Дальше — больше. Набоков был лишь пробным камушком. Цензура как воды в рот набрала. А значит — гуляй, ребята! И ребята, как в известной сцене у Войновича у сельского сельпо при объявлении войны, стали расхватывать любой самиздат.

Толстые журналы, добровольно взявшие на себя издательские функции (а ведь все, что они печатали эти годы, было издано за рубежом по-русски в виде книг, и такая тотальная перепечатка книг в журналах — вещь, конечно, совершенно беспрецедентная), без подписчиков не оставались. Более того, подписка на все „некрофильствовавшие“ журналы многократно увеличилась.

Аппетиты читателей провоцировали издателей. Взвинчивание тиражей продолжалось. Достаточно сказать, что тираж „Нового мира“ перевалил за трехмиллионную отметку, и это дело неслыханное. Добро бы печатались там советы докторов или кулинарные рецепты. Но и сказать, что это именно успех журналов — тоже нельзя. Просто таким образом удовлетворялся книжный голод, и журналы сделали сами себя заложниками книжного дефицита.

Хорошо, журналы приобрели новых читателей и тиражи. А что они потеряли? А потеряли они все остальное, то есть какую бы то ни было перспективу.

В самом деле: традиция российской словесности такова, что литературные силы концентрировались и кристаллизовались вокруг толстых журналов. И из этих кристаллов и образовывался калейдоскоп повседневной литературной действительности.

Все знаменитые в прошлом веке журналы — „Современник“, „Отечественные записки“ или катковский „Русский вестник“ — прежде всего стремились собрать вокруг себя созвездие ярких сотрудников, и когда им удавалось это — они эффективно действовали на полях литературных баталий. Да и у нас не так давно, в шестидесятые годы, от кочетовского „Октября“ до катаевской „Юности“ журналы, если они стремились быть замеченными, шли именно этим путем. Новые молодые сотрудники-единомышленники, яркие писательские индивидуальности, как бы закрепленные за тем или иным изданием, и создавали ему необходимый нимб в глазах читателя, и за новыми вещами тех или иных авторов читатель охотился на страницах определенного издания. В известном смысле — это и был всегда русский литературный процесс, если прибавить сюда эффективную эстетически полноценную критику и профессионально налаженное издательское дело. И, скажем, Твардовскому много бы легче было, должно быть, заполнить страницы „Нового мира“ не напечатанными на родине Буниным, Шмелевым или Алдановым, отвоевать у цензуры кое-что из покойных Платонова или Булгакова, чем класть свою голову под топор, связываясь с непредсказуемым автором „Одного дня Ивана Денисовича“. Но Твардовский был именно издатель журнала — азартный, хваткий и рискованный, а не получатель дивидендов с архивных публикаций.

Не говоря уж о том, что путь этот архивный — никуда не ведет.

Гибель „Нового мира“. Судьба как раз „Нового мира“ — детища Твардовского, попавшего в бездарные руки, лишняя тому иллюстрация. Ибо „Нового мира“ больше нет!

То есть — в списках подписки он значится. И висит на Пушкинской за углом его табличка. И дымит сигаретами редакция. И продолжают обивать ее пороги мрачноватые затурканные авторы — с бородами и без. И в редакции их продолжают прилежно обманывать: мол, оставьте, мы почитаем (никто читать не будет), окончательное решение еще не принято (оно принято навсегда — печатать здесь никого из них не будут). То есть внешне все, как всегда, но журнала — нет. Физически. Нельзя подержать в руках. Подписчикам пришла лишь половинная порция февральского тиража. Мартовского не было вообще. Как и апрельского, майского. Как не будет июньского и т. д. Что же это за чертовщина? И кто в ней виноват?

Либералы в редакции, разумеется, видят за этим „руку КГБ“. Еще бы. В тяжелейших боях на самом головокружительном верху с потрясением партбилетом и угрозами бросить его на стол был выбит главным редактором Залыгиным мандат на личное бессмертие. Это он, будучи включен в делегацию для посещения Китая, прижал Горбачева к китайской стене: даешь Солженицына! Это он героически победил мракобеса Медведева, заведующего партийной пропагандой. Он наслаждался триумфом на секретариате СП, когда Михалков бил себя в грудь и кричал, что он всегда был за публикацию „Архипелага ГУЛАГ“, а бывший генерал КГБ секретарь Верченко обещал бумагу для полного собрания сочинений Солженицына. Он рассылал гонцов за океан, и оттуда шли умиленные корреспонденции жанра „у Шолохова в Вешенской“. И он стал держателем акций всей русской литературы (а может, бери выше — аж мировой), когда получил исключительные права распоряжаться солженицынским наследием на советской земле. И вот теперь, когда враги повержены, нечисть сметена, а Солженицын разверстан вперед на три года по номерам журнала, теперь для журнала нет бумаги. Знаем — почему. К тому же, в апрельский номер беззаветный борец за правду с позволения начальства, Залыгин ухитрился втиснуть еще и Авторханова: мол, сделаем для России все, что можем, и умрем.

А между тем в редакции и невдомек никому, что она сама, собственными руками погубила журнал. И бесконечной перепечаткой давно опубликованных за границей книг, и полным игнорированием реальных нужд текущей словесности. И потаканием книжному аппетиту читателя, которому хочется-таки иметь „Архипелаг“ и „В круге первом“ на своей полке. И таким образом искусственным завышением тиража до трех миллионов экземпляров.

Что ж, с Солженицына „Новый мир“ поднялся, на Солженицыне и надорвался.

Либералы средней руки. Солженицына на всех не досталось. Кой-какие крошки упали с барского стола „Нового мира“, но „Юности“, „Знамени“, „Октябрю“, „Волге“ пришлось-таки искать другие резервы. Предположение, что они станут обзаводиться собственными авторами, искать новых, короче, строить свои издания заново, смехотворно: у главных редакторов на это просто нет пороху. И направились они путем испытанным: напечатав архив, они стали перепечатывать „самиздат“, принадлежащий перу ныне здравствующих авторов. Замелькали на страницах журналов имена Аксенова, Войновича, Саши Соколова, а там и Довлатова. и даже Лимонова. Справедливости ради надо сказать, что вещи двух последних пришлись вполне ко двору: скажем, „Иностранка“ Довлатова стала своего рода бестселлером — повесть была неизвестна в стране, да и имя ее автора — лишь по радиоскриптам на „Свободе“. Свежо прозвучал и Лимонов. И, конечно же, открытием и приобретением для российского читателя стал Саша Соколов. Но аксеновская „Золотая железка“ и его же „Остров Крым“, и даже уморительный „Чонкин“ Войновича — все это оставило впечатление разогретого позавчерашнего блюда. То же произошло и с битовским „Пушкинским домом“, и с главами „Сандро из Чегема“ Искандера — все эти вещи были в свое время напечатаны отдельными книгами за рубежом, все они широчайшим способом обращались в метрополии, и новинками их никак не назовешь. Трудно сказать, на какой эффект рассчитывали журналы, печатая все это с опозданием на десять-пятнадцать лет, — разве что на реноме либеральных изданий и на хоть небольшой скандальчик. Но и скандала не получилось, и все эти выстрелы оказались холостыми.

А между тем и без того заторможенный, замордованный литературный процесс в стране и вовсе остановился. Парадоксальность ситуации усугублялась и тем обстоятельством, что литературная критика тоже ушла со страниц журналов, вытесненная политической публицистикой с экономическим оттенком. Опасность для словесности исходила теперь именно от тех журналов, на которые еще недавно читатель взирал с надеждой. Консервативные литературные вкусы „шестидесятников“ вроде Лакшина, который ассистировал Бакланову в „Знамени“ (при Твардовском, напомним, это был один из ведущих критиков „Нового мира“), Залыгина или комсомольского поэта Дементьева из „Юности“, их полная неспособность к созидательной издательской деятельности и стремление компенсировать свою несостоятельность публикациями самиздата поры их молодости, резкая политизация этих изданий — все это вместе поставило такую мощную плотину на пути новой, сегодняшней литературы, с какой не могла сравниться никакая брежневская цензура.

Консерваторы в оппозиции. Как ни странно, именно „консервативные“, почвенные журналы — „Наш современник“ и „Молодая гвардия“ — остались на рельсах текущего литературного процесса, стремясь использовать фору, подаренную им „либеральными“ журналами. В каждом номере — обстоятельные критические разборы в основном — брань по адресу космополитически настроенных левых изданий и славословия своим кумирам и пророкам во главе с Василием Беловым и Валентином Распутиным. Не печатая Кестлера или Оруэлла, не перепечатывая продукцию американского „Ардиса“ или западногерманского „Посева“, почвенники вынуждены искать свою собственную поэзию и прозу и таким образом сбивать плотный литературный лагерь искателей патриотических и народных ценностей и разоблачителей „русофобов“. Насколько организационно они преуспели в этом, показал известный пленум писателей России, — вот только качество их литературной продукции, мягко говоря, оставляет желать лучшего. По меткому словцу, пущенному кем-то в ЦДЛ, идет борьба за право писать плохо — и здесь, похоже, авторам этих журналов-„утесов“, как любят они именовать себя, нечего опасаться конкуренции, ничего подобного бреду Белова в романе „Все впереди“ или маразматической поздней прозе страшно активничающего в последнее время Бондарева переваривать давно не приходилось даже бывалым советским читателям периодики — со времен романов Кочетова или Ивана Шевцова.

Но будем объективны, среди молодых и последовательных авторов этого крыла отечественной словесности выделяется несколько имен. Без сомнения, хорош Ли-чутин, было несколько примечательных вещей у В. Крупина, возглавившего не так давно журнал „Москва“, из более молодых выделяется Петр Паламарчук, автор повести о последних днях Державина — „Един Державин“. Да и в квалифицированности литературоведческой — при всем его мракобесии, проявляющемся время от времени, — не откажешь, скажем, Кожинову.

Главное же — какой-никакой, но литературный процесс на „правом“ фланге дышит и теплится, что усугубляет разброд и застой слева.

Прорвать этот „либеральный заговор“ толстых журналов против живого сегодняшнего слова удается нечасто и спорадически».

С точки зрения здравого смысла закономерно, что теряла своих читателей и «Литературная газета». Еженедельник «Литгазета» выходил на 16 полосах, первая половина которых посвящалась сугубо внутрен ним новостям из жизни Союза писателей СССР, издателя и учредите ля «ЛГ» до недавнего времени. Внутренняя и международная жизнь освещалась этой газетой не таким дубовым языком, как это делали ежедневные газеты, да и более подробно, с упоминанием большего числа подробностей, имеющих чисто человеческий интерес.

«Огонек», «Знамя» и «ЛГ» цвели в лучах славы на фоне сонма сугубо партийных газет и журналов (хотя, конечно же, до 1989 года получали команды от тех же самых функционеровкураторов из отдела пропаганды ЦК КПСС). В брежневскую эпоху, да и в первые годы перестройки до 1989 года, существование таких изданий, первым и главным из которых всегда был толстый литературный журнал «Новый мир» (и уж только последние годы — еженедельник «Московские новости»), дозволялось режимом только для того, чтобы иметь возможность заявлять зарубежным кругам об успехах «разрядки», «нового мышления», «перестройки» и прочих наших суррогатов демократических свобод.

14 сентября 1990 года редакция журнала «Огонек» получила свидетельство о регистрации, в котором в качестве учредителя был назван коллектив редакции. Матч редакции с полиграфическим гигантом — издательством ЦК КПСС «Правда» (в СССР до 22 августа 1991 года просто не существовало газетно-журнальных полиграфических баз иного подчинения, чем КПСС) был длительным и напряженным даже в его последней фазе. Так, например, 3 сентября в идеологическом от деле ЦК КПСС коллектив журнала заверили в том, что директор издательства «Правда» (не путать с одноименной газетой) В. Леонтьев получил указание забрать из Госкомпечати СССР заявление от имени издательства. Однако вплоть до 11 сентября письменного заявления об отказе издательства от своих претензий на учредительство в Госкомпечать не поступало.

Вследствие этого журнал «Огонек», сообразуясь со ст. 14 Закона о печати, подал во Фрунзенский районный суд исковое заявление к Госкомпечати СССР за несоблюдение им месячного срока регистрации. Фотокопия этого документа была опубликована в номере «Огонька».

12 сентября Вячеслав Леонтьев отправил в Госкомпечать СССР заявление об отказе от учредительства, и 13 сентября «Огонек» был зарегистрирован от имени трудового коллектива редакции.

На обсуждение издательству «Правда», где печатается тираж «Огонька», его редакция представила проект нового договора, составленный независимыми юристами.

Четырьмя бутылками шампанского на сто человек приглашенных отметил журнал «Огонек» долгожданное обретение независимости.

В том же 1990 году премия «Международный редактор года» американского ежемесячного журнала «Уорлд пресс ревью» была вручена в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке главному редактору журнала «Огонек» В.Коротичу.

И разве не анекдот (печальный), что не в Москве, а в Нью-Йорке был вынужден издать на русском языке 180-страничную книгу «Зал ожидания» Виталий Коротич, главный редактор журнала «Огонек», известный наш писатель, народный депутат СССР. Книжка оттого, что вышла в американском издательстве «Либерти», хуже не стала — дорогая только получилась и недоступная для нас. Тем более интересен отрывок из нее, который напечатала без всяких сокращений «Независимая газета» (18. 5. 1991) под заголовком «Я никогда не боялся Горбачева» (этакий очень познавательный очерк нравов советской идеологической жизни).

«Я никогда его не боялся. Даже когда он кричал, потому что крик его никогда не был криком жестокого и всемогущего человека Я всегда пытался понять что стоит за криком, почему ему именно в этот момент по сценарию надо кричать.

Один раз он кричал на меня в своем кабинете. Было это 2 февраля 19 года с часу дня до трех пополудни в присутствии Фролова, бывшего тогда одним из помощников Горбачева, и Яковлева. О том, как относится ко мне Фролов я не имел понятия и это меня не очень интересовало. Но отношение Яковлева всегда было для меня одним из важнейших ориентиров, потому что ни честь ни ум этого человека не вызывали сомнений. Первое, что я сделал войдя в кабинет к Горбачеву на пятом этаже в первом подъезде ЦК, это взглянул на Яковлева. Но встретиться взглядом не удалось и он и Фролов глядели на Горбачева ожидая что скажет тот. Горбачев выругался. Я всегда спокойно воспринимал мужскую ругань. Даже виртуозы ругательных лексиконов никогда не волновали меня, я считал что человек волен разряжать собственные эмоции как ему удобнее. Но мне впервые пришлось увидеть главу собственного государства, ругающегося как портовый грузчик. Не то чтобы я оторопел, но вздрогнул и, возможно в этом был смысл вступительного горбачевского монолога — ошарашить. Вдруг — и вполне четко — я ощутил, что этот человек играет грубияна, а на самом деле он добр и разговор со мной часть чего то более значительного чем я могу понять.

Перейдя на речь более общепринятую, Горбачев похлопал ладонью по толстой папке лежавшей на столе перед ним.

— Ты что это городил в Ленинграде на вечере о министре обороны СССР? Вот тут в папке у меня расшифровка, сделали мне. Человек честно работает на труднейшем участке, а ты его атакуешь почем зря.

Два дня назад мы с поэтом Евтушенко вдвоем выступали в огромном Ленинградском дворце „Юбилейный“ и на вопрос о моем отношении к заявлению министра обороны Язова, обозвавшего в телепередаче меня и „Огонек“ немыслимыми словами, я ответил нечто вроде „Надеюсь что уже вскоре наша армия избавится от своих самых больших ракет и самых больших дураков. Это пойдет ей только на пользу“. Но ведь застенографировали, расшифровали и доложили главе страны да еще как быстро!

Горбачев почти не делал пауз.

— Ты с кем? Ты в какой команде? Может быть возомнил себя лидером перестройки?

— Ну что вы! В вашей команде, в вашей! — ответил я. Здесь становилось привычнее — первое лицо страны со всеми разговаривает на „ты“, вне зависимости от степени знакомства и возраста.

— То-то, — сказал хозяин кабинета — вот Александр тебя защищает, а я не знаю верить ему или нет.

Я не сразу понял что Александр — это Яковлев, а когда понял, взглянул в его сторону и увидел широко улыбающееся умное яковлевское лицо. Значит не так страшно. Фролов сидел рядом со мной с той же левой стороны стола от Горбачева, но он молчал и мне от него не было ни жарко, ни холодно. Я поглядел на улыбающегося Яковлева и отвел глаза потому что Горбачев закричал снова.

— Ты что имеешь против Лигачева и Чебрикова? Я работаю с ними, и мне лучше знать, что они за люди Ты учить меня намерен, кто друг мне, а кто враг? Лигачев уже семнадцать лет в ЦК и я в нем уверен. Ты учить меня будешь?

— Нет — сказал я — не буду вас учить.

— То-то, — повторил Горбачев и пододвинул ко мне одно из двух стоящих перед ним блюдечек с совершенно коктейльными маленькими бутербродиками с вареной колбасой — даже поесть некогда, вот так и ем. Ешь!

Я съел маленький бутербродик. Было невкусно, и к тому же усиливалось ощущение, что все это не взаправду, а я не могу понять, в чем смысл игры. Горбачев разговаривал громко, четко артикулировал, будто шла студийная запись и он сейчас должен был отработать свои монологи, не очень обращая внимание на реплики партнеров по пьесе. После паузы он долго, как умеет это и любит, излагал свои мысли о необходимости преобразований в стране, о том как важно чтобы все, кто его поддерживает, не спешили и не совершали необдуманных шагов. Речь его стала вполне литературной даже с этаким ораторским изыском. Не изменилось только лицо — внутренне напряженный добрый, очень усталый человек сосредоточен, но занятый важным делом. Он разговаривал со мной, варьируя разные интонации и разные голоса, вставал, подходил к письменному столу, всякий раз произносил фразы громко и очень четко.

Разговор длился уже довольно долго Мы обсудили проблему раскладки сил в стране, положение интеллигенции, ее трудности. Желая сбить Горбачева с ритма вытолкнуть его из колеи, а заодно четче понять происходящее, я сказал:

— Интеллигенция признает вас лидером. Даже анекдотов обидных про вас нет.

А кто выдумывает анекдоты? Исключительно злые интеллигенты…

— Не ври — четко артикулируя сказал Горбачев — хочешь, расскажу? Стоит очередь за водкой, и последний в очереди говорит „Надоело ждать что это за безобразие устроили! Пойду-ка набью Горбачеву морду за такие порядки“ Нет этого человека и нет, наконец возвращается. „Ну как, — бросились к нему друзья из очереди — набил?“ — „Там очередь еще больше…“

— Кто вам все это рассказывает? — спросил я.

— Рассказывают! — протянул Горбачев и вдруг совершенно неузнаваемо взвился, вскричал, возвращая себе прежний из начала беседы, темперамент и лексикон:

— Тебе кажется, что все кто раньше был у власти — враги? Ты вот Лигачева и Чебрикова терпеть не можешь, а ведь все мы вместе жопу лизали Брежневу. Все! Это было, а сегодня надо объединять всех кто с нами в перестройке. Ты не забывай что мы товарищи в партии и каждый, кто с нами сегодня, должен остаться с нами!

Я съел еще один бутербродик с вареной колбасой, встал, поблагодарил.

— Александр проводит тебя, — сказал хозяин кабинета, и Яковлев прихрамывая пошел со мной. Фролов так же молча, как просидел всю встречу кивнул на прощание.

— Вы поняли как он вас защищал? — сказал мне Яковлев в тамбурике между первой и второй кабинетной дверью — Вы поняли?

Ничего я не понял, а затем просто боялся признаться себе, что глава государства человек, которого я искренне и глубоко уважаю, вынужден был декламировать нечто на запись, для успокоения своих могущественных оппонентов, для демонстрации того что он всех этих поганых либералов держит в горсти.

Только не это.

Впрочем, я мог все это и напридумать, навоображать. Думаю, что все было иначе. Просто так разговор сложился.

Но, тем не менее я никогда не принимал и не принимаю поступки этого человека прямолинейно, постоянно удивляясь точности разыгрываемых им комбинаций, просчитанных, как правило, по-гроссмейстерски на многие ходы вперед и совершающихся на грани возможного Он платит и еще заплатит собственной бессмертной душой за многое, но мы так далеко продвинулись, а Восточная Европа освободилась именно потому, что он оказался хорошим и трезвым стратегом в обществе, не приученном к реалистическому мышлению. Обсаженный со всех сторон старой партийной гвардией, стукачами и солдафонами, он постоянно решал немыслимую задачу, как продвинуться вперед, не доводя их до крайности, даже демонстрируя им, что вот он здесь, а все эти щелкоперы — реформаторы — бумагомараки у него в партийном кулаке.

Мне очень запомнилась встреча в ЦК, на том же пятом этаже, где кабинет Горбачева; достаточно загадочная, начавшаяся ровно в полдень, когда он снова кричал на меня, и не только на меня, а мне снова не было страшно. Никому не было страшно, а он обозначал собой образ ужасно строгого руководителя, меня не покидало ощущение ненатуральности происходящего и некий дальний, непонятный мне сразу расчет Горбачева.

Начнем с того, что уже сначала он был не очень похож на себя. Угрюмый, со сдвинутыми бровями, начавший со слов о том, насколько всем нам необходима сверка часов в борьбе за общее дело.

Уж это общее дело. Не поверю, чтобы Горбачев не в состоянии был понять, что у него и его противников никакого общего дела нет. Но он говорил об этом снова и снова, а я, как на хорошей пьесе, ощущал затаенность второго, глубинного смыслового ряда за верхним слоем аккуратных до банальности тезисов.

Не то чтобы с каждым годом — даже с каждым месяцем пребывания у власти из него уходила молодая комсомольская плюшевость, нарочитость экзальтации, но боль его подымалась изнутри, постепенно делая Горбачева все более жестким и самозабвенным. Он, мне кажется, испытывал удовольствие большого спортсмена, продумывая, как дойти как можно дальше. Так нападающий в американском футболе мчится, зная, что его остановят, и больно мощный защитник, уже напрягшийся на пути. Но следующая схватка будет уже ближе к чужой линии, по пути к ней его, наверное, не раз еще сшибут.

Тогда, 13 октября, Горбачев кричал на нас. Вначале на многих сразу, обвиняя прессу в безответственности, левацких загибах и плохом служении партийному делу. Затем он выкричал в зале Старкова, редактора популярной, но не знаменитой еще газеты под названием „Аргументы и факты“. Я помню звенящую тишину, в которой Горбачев тыкал пальцем в Старкова и кричал, сверкая неизменными своими очками в тонкой оправе, что на месте его, Старкова, он бы подал в отставку и ушел из газеты. А ведь все дело было в малом — в статистике, обнародованной газетой. Согласно этой статистике, он, Горбачев, не всегда был на первом месте по популярности в стране, а Лигачев и вовсе был где-то в конце списка. Горбачев лютовал на редактора, будто тот разгласил секрет изготовления немыслимой бомбы или еще чего-то, на чем зиждется мощь.

Он кричал, и было не страшно, и жаль было кричащего лидера. Еще я глядел на Яковлева, с которым у меня были хорошие отношения, и на Медведева, с которым мы друг друга терпеть не могли. Секретари ЦК были спокойны. Будто глядели по телевизору запись матча, результат которого был им уже известен.

Горбачев говорил долго. Он посокрушался, что американский госсекретарь Бейкер по отношению к перестройке более оптимистичен, чем советский экономист Шмелев. Затем он поругал еще одного экономиста — Попова, велел, чтобы редакторы строже блюли партийную линию — и все это непримиримым тоном учителя, только что получившего самый невоспитанный класс в школе. Члены политбюро сидели, окаменев.

Оборвав речь на совершенно хрущевских интонациях, близкий к обещанию лидера прежней перестройки показать кузькину мать, Горбачев поднялся — такой же неулыбчивый, даже угрюмый. Я подошел к нему. Мы встретились взглядами, и вдруг я увидел не его. Этот другой человек, внешне похожий на Горбачева, вдруг как-то странно, по-крабьи, боком двинулся к выходу из президиума, тыча в меня пальцем и буквально крича.

— Не сдержал слова! Не сдержал слова! Продолжаешь разводить литературные споры! Не сдержал слова! Ввязался в перепалки!

Совсем странно. Я действительно продолжал переругиваться с шовинистическими ежемесячниками вроде „Молодой гвардии“ или „Нашего современника“, но делал это, защищая от атак его же, Горбачева, и тезисы, которые время от времени он вдохновенно провозглашал. Это ведь не только и не столько меня, а его топтали шовинисты, визжа, что руководители продают страну (в основном евреям) и социализм (а кто его такой купит?). Впрочем, такую точку зрения, захлестывающую ура патриотические издания, секретарь ЦК Медведев называл плюралистической, а попытки воспротивиться ей — разжиганием страстей в обществе. Другой секретарь ЦК, Лигачев, следил за тем, чтобы суперпатриоты регулярно получали высшие ордена и медали от благодарного отечества. Но Горбачеву-то зачем их защищать?

Последним впечатлением от октябрьского совещания в ЦК (оно стало послед ним, избравшись президентом, Горбачев прекратил встречи такого типа) был уходящий боком в дверь лидер перестройки, гневно тычущий в меня пальцем.

Я огляделся в зале. Никогда я еще не видел таких счастливых рож у старой редакторской гвардии, у этих Алексеевых, Грибачевых — имя им легион. Все они улыбались до ушей, расправляли плечи, а кто-то и взглянул на меня с такой победоносностью, что я не нашел сил ответить. Даже взглядом.

С редактором сатирического журнала „Крокодил“ Пьяновым мы пошли пообедать и долго угадывали, в чем дело, откуда этот сосредоточенный залп по своим. А может быть, для Горбачева сменились понятия „свои“ и „чужие“? Никто в это не верил, но — тем не менее.

Наутро я ожидал вызова в ЦК. Все в СССР имеет свои ритуалы, и ЦК существует для разъяснения нам, грешным, мимолетом изреченных высоких мыслей вождей. Всегда назавтра после начальственной речи клерки помельче принимались нам её растолковывать. Я косил глазом на телефон правительственной связи с гербом на диске, но телефон молчал. Позже редактор „Аргументов и фактов“ Старков сказал мне, что ожидал звонка еще более напряженно, а когда дождался, то это был звонок от одного из высоких партийных начальников, который велел ему, Старкову, не волноваться и спокойно работать. Напряженный редактор вовсе не этого ожидал.

Зазвонил и мой телефон — сразу после полудня. Мой приятель из „Правды“ прямо-таки повизгивал от восторга. „Сняли нашего главного — Афанасьева!“ — захлебываясь, сообщил он. Через сутки ушел в отставку восточногерманский диктатор Хонеккер.

Разъяснительное совещание в ЦК так и не состоялось. Совещания вообще прекратились с тех пор. Лишь вызывали время от времени — в индивидуальном порядке. Меня пригласил Медведев, и я ахнул, увидев у него в кабинете на столе для совещаний печенье, кофейник и маленькие кофейные чашечки.

— Угощайтесь, — предложил секретарь ЦК. И после паузы, пролистав последний номер „Огонька“, заметил. — Читая ваш журнал, люди перестают верить в социализм, Виталий Алексеевич.

Я разжевал вкусное печенье, отхлебнул кофе и ответил.

— Посещая ваши магазины, люди перестают верить в социализм.

— Так мы ни до чего не договоримся, — сказал Медведев. У меня было точно такое же ощущение».

28 августа 1991 года «Известия» сообщили, что Виталий Коротич больше не является главным редактором журнала «Огонек». Его место после выборов в журналистском коллективе редакции занял бывший первым заместителем Лев Гущин. Накануне Коротич прислал из Нью-Йорка по факсу письмо с просьбой об отставке. Причины этого решения — в не очень хорошем здоровье и желании посвятить себя преподавательской работе в университетах США. Как заявил Лев Гущин на собрании коллектива «Огонька», журнал будет попрежнему держать линию левее центра.

Гущин еще нет, но Виталий Коротич уже вошел в нашу историю одним из активных разрушителей цитадели сталинизма и ГУЛАГа. Этого бывшего киевлянина, сделавшего фактическую карьеру в Москве, хорошо знают и за океаном. И, соответственно, охотно тычат ему в нос не только букеты цветов во время публичных выступлений. В эмигрантской нью-йоркской газете «Новое русское слово» дважды (7.4.1991 и 2.6.1991) приводились слова Коротича о Горбачеве, на котором нет других грехов, кроме как «изучение произведений Брежнева». А тогдашнее руководство госбезопасности, по Коротичу, тоже заслуживало доверия и поддержки, потому что руководитель КГБ Крючов — «человек очень верящий в Горбачева и поддерживающий его».

Чтобы понять феномен Коротича, советской демократической прессы и всей нашей политической жизни, стоит еще раз посмотреть, что говорит бывший шеф «Огонька», — ниже следует его интервью журналисту Е. Додолеву, которое поместил «Московский комсомолец» (21.9.1991) под заголовком «Грустные попытки Виталия Коротича. Реквием по „шестидесятникам“»:

«Время от времени у каждого нормального человека должно появляться желание менять свою жизнь кардинально, — едва уловимо улыбается Виталий Алексеевич. — Несколько раз в своей жизни я сознательно и очень резко менял род деятельности. В шестьдесят пятом году (после шести лет работы врачом) ушел в профессиональные писатели, бросив к черту написанную уже диссертацию. Я был свободным художником, редактировал… Очередным сломом моей биографии стал „Огонек“. И с самого начала этой работы я отчетливо видел ее грядущие пределы. Последние годы это, на мой взгляд, конец эпохи „шестидесятников“, финишная прямая той дистанции, на которую мое поколение вышло тридцать лет назад. И мне смешно, что оно, мое поколение, до сих пор мнит себя солью земли, пупом вселенной в одну шестую часть суши. И продолжает держать на своих плечах, подобно измученным атлантам, все это дело, называемое Перестройкой. Но когда в прошлом году мне предложили хороший контракт в США, я долго раздумывал.

Но я не уезжаю насовсем. В декабре я хочу провести здесь, в Москве, конференцию под условным названием „Конец эпохи ненависти“. Эпоха ненависти, порождаемая идеологией коммунизма, закончилась. Наступила другая эпоха ненависти — индуцированная национализмом и религиозными распрями.

— Вы, очевидно, знакомы с теорией Лефевра: западное общество основано на идее компромисса, советское — на идее конфронтации. Здесь же выгодно быть в противостоянии. Ельцин, „Взгляд“ и „Огонек“ набрали — образно говоря — висты именно на конфронтации…

— Наша страна, рожденная из Ненависти, после того как с нее были сняты дисциплинирующие ограничения, сама разродилась невероятными потоками ненависти. Это подтверждает известную теорию о том, что за последние сто лет на земле образовались три тоталитарные империи — Германия, Япония, Россия. Эти структуры представляли собой серьезную угрозу человечеству. И две из них удалось реформировать с помощью иностранных инвестиций.

— Так декабрьская конференция выльется в еще одну попытку выбить из Запада капиталы для нашей задыхающейся экономики?

— Если Россия не откажется от попыток провести преобразование собственными силами — она обречена. Я договорился с Генри Киссинджером и Гельмутом Шмидтом, что с 15 по 17 декабря в Москве во что бы то ни стало пройдет эта конференция. С нашей стороны я обговаривал этот вопрос с Собчаком, Поповым и Яковлевым.

— А вам не кажется, что вы могли бы заниматься тем же самым, оставаясь в Союзе?

— Здесь никто не предлагал абсолютно ничего. Перестройка, по-моему, это грустная попытка Советского Союза возвратиться к норме. То, что делаю я, — это всего лишь грустная попытка жить нормально. Это, как правило, сталкивается с непониманием. Совершенно нормально было то, что я бросил профессию врача, хотя и был, как мне представляется, квалифицированным специалистом. Сейчас — ситуация аналогичная. Казалось бы я возглавлял респектабельный журнал, от добра добра не ищут. Когда я был главным редактором, меня все время раздраженно спрашивали: „Ну что тебе надо? Чего ты выпендриваешься?“. Сейчас говорят: „Зачем уходишь?“. А я ухожу для того, чтобы работать в нормальных условиях. В нашей стране никому ничего не надо. Вот моя книжка, например. Ни одно издательство мне не предложило издать ее здесь (какие-то кооператоры взялись было, но потом передумали, хотя и заплатили даже какие-то деньги). Американцы ее уже издали!

Что вы мне предлагаете: обзванивать советские университеты, предлагать свои услуги, памятуя о том, что я представитель „второй древнейшей“? Для чего? Когда факс в „Огоньке“ в течение года раскалялся заокеанскими предложениями…

— На устных выпусках журнала вам часто приходилось выступать и перед молодежью тоже. Что вы можете сказать о разнице между американской и советской аудиториями?

— Наши мне кажутся большими реалистами. Недавно довелось выступать в колледже „Аберлин“, и я там нарвался на вопросы такого рода: „Как вы можете отказываться от замечательных идей марксизма-ленинизма? Как вы смеете отворачиваться от ленинского наследия? Почему ваша страна разрушает созданную поколениями могучую систему?“. Вот этим всем интересуются сытые, упакованные американские студенты, системы этой не попробовавшие. Конечно, может быть, было бы уместно мне выступать перед нашими студентами. Но! Возможно, я ошибаюсь, однако у меня впечатление, что советские студенты сейчас менее политизированы, нежели американские; они утомлены и не производят впечатления студентов эпохи великих потрясений.

— Наша страна — образец общества без понятий. У нас нет никакой системы координат — ни религиозной, ни привнесенной государством. Ощущаете ли вы этот провал, общаясь с молодежью?

— Да, молодежь у нас диковата. Они знают, быть может, наизусть даты партийных съездов, но не знают элементарных вещей. Все нынешние попытки вернуться к религии напоминают кликушество. На Украине молодежь спорит, кем им стать: католиками или православными, до того как стать просто-напросто христианами. Но тем не менее я верю в нашу молодежь. Все-таки они не впитали в себя доблестные примеры Павлика Морозова. Когда я пришел в „Огонек“, там в основном работали люди пожилого возраста. Даже старше меня. Моей тактикой было: подбирать молодых. Я набрал тех, кто помоложе. И одна из причин моего ухода: боюсь стать тормозом для новой „огоньковской“ волны. Недавно я давал интервью московской корреспондентке „Лос-Анджелес тайме“. Ей лет тридцать. Можно ли представить советского корреспондента ее лет в столице крупнейшего западного государства? Вопрос риторический. Во время путча закончилось время моего поколения. Теперь слово молодым. „Шестидесятники“ могут остаться наставниками, но быть паровозом этого движения вперед они уже не сумеют. То же самое с „Огоньком“, нужно делать новый журнал.

— Тогда вы напоминаете капитана, который уходит с тонущего корабля в нарушение традиций — первым.

— Нет-нет, „Огонек“ остается на плаву. Просто ему надо менять курс. Мы начинали с борьбы за общедемократические тезисы. Сегодня, напечатай я материал о том, что генерал строит себе дачу на армейские деньги, а на верхних этажах ЦК царит матерая коррупция, — я потеряю читателя. Это, во-первых. А во-вторых, сегодня уже нет такого понятия, как всесоюзный читатель. Ушла Прибалтика. Уходит Закавказье. Сегодня журнал должен быть национально русским.

— Ваш уход из „Огонька“ представляется мне странным и потому, что у нас в стране не принято добровольно покидать руководящие посты, не так ли?

— Да, действительно, это так. Из Кремля так вообще выход был только один — ногами вперед. Кроме свергнутого Хрущева, все остальные наши лидеры покидали руководящее кресло, уходя в лучший из миров. Но я решил уйти из „Огонька“, потому что понял, что через пару лет меня… будут любить меньше, скажем так. Меня в прошлом году очень порадовал мексиканский президент, рассказавший, что у них в Мексике президентом можно быть не более шести лет. То же самое в США: лимит — два президентских срока по четыре года. Все медицинские постулаты утверждают, что шесть-семь лет работы на износ — это предел человеческих возможностей. Это во-первых, а во-вторых: за шесть примерно лет человек как бы становится на накатанные рельсы, оказывается во власти стереотипов и, стало быть, перестает быть гибким руководителем.

— Говоря о шестилетнем лимите, вы намекаете на Горбачева? Ведь он у власти с апреля 5-го.

— Да. Я считаю, что должны уйти все: Горбачев, Ельцин, Шеварднадзе, Яковлев. Они должны остаться, но не в статусе первых лиц.

— Когда вы в последний раз беседовали с президентом?

— Давно. Когда умер Сахаров. После этого Горбачев стал отдаляться от всех.

Политический ресурс Горбачева исчерпан. Я мало знаю людей, с которыми Горбачев разговаривал бы в последнее время. Он был отрезан от мира своим окружением.

— С кем из членов ГКЧП вы были знакомы достаточно близко?

— У меня была светлая мечта: взять одновременно интервью у директора ЦРУ Вебстера и у председателя КГБ Крючкова. Я их бомбил письмами. Но никак не получалось добиться согласия обоих в одно и то же время. Но с Крючковым мне, тем не менее, встречаться доводилось. Два раза он меня весьма свирепо отчитывал.

Он меня вызывал к себе и говорил, что разговаривает по поручению Михаила Сергеевича. Первый раз мне были предъявлены претензии: я слишком много общаюсь с зарубежными дипломатами. Я пытался возражать: я же не знаю государственных секретов. Крючков настаивал, объясняя, какие все эти послы — бяки. В том разговоре он произнес одну сакраментальную фразу. Скажите, воскликнул глава нашей тайной полиции, отчего либеральная интеллигенция не хочет с нами работать, по чему у нас с американской разведкой лучшие отношения, чем с собственной интеллигенцией. Еще одна стычка с ним была не такая смешная. Он сказал мне, глядя на меня очень внимательно: „Вы понимаете, что вы толкаете страну к такой ситуации, в которой пострадает больше людей, чем пострадало во время репрессий 20-х годов?“. То есть намекал на то, что нас всех ждут лагеря. Ну я не говорю уже о разборках по поводу дела Гдляна-Иванова. „Огонек“, как вы помните, выступил в свое время в поддержку этих следователей. И мне, конечно же, от Крючкова крупно тогда досталось.

— А что с Янаевым?

— Вообще я веду себя в Верховном Совете предельно тихо. Но декабрь прошлого года был исключением. Ушел Шеварднадзе, закрыли „Взгляд“ — явно что-то надвигалось. Когда предложили Янаева в вице-президенты, я просто, знаете ли, визжал. Я бегал, собирал подписи против него. Помню, когда я подошел голосовать, стоял возле столика, где выдавали бюллетени, сам Янаев. И я — честное слово! — вычеркнул жирным фломастером его фамилию прямо там же.

— В одном из интервью Олег Данилович Калугин сказал мне, что вы отказались печатать его первые разоблачительные публикации. И сделали это под нажимом Яковлева. Это правда?

— Видите ли, в чем дело: Яковлев и Калугин сокурсники. Они вместе стажировались в Колумбийском университете в конце 50-х. В начале аферы Калугина многие воспринимали его выступление как проделки Яковлева. На Александра Николаевича катили бочки: что ж ты подговорил своего старинного приятеля подвести мину под КГБ. В то время на верхних этажах власти было достаточно много людей, которые желали скомпрометировать Яковлева. Меня считали лицом в какой-то степени близким к нему. И я боялся подставить Александра Николаевича калугинскими публикациями. Генерал-майор не очень охотно открывал тайны мадридского двора на Лубянке. Если бы Олег Данилович метнул мне на стол какие-то немыслимые доказательства злодейств КГБ, я бы уболтал Александра Николаевича, и „Огонек“ предоставил бы слово Калугину. Но тот ограничился лишь общими обвинениями в адрес организации, которая даровала ему в свое время генеральское звание. Помнится, я всегда выводил из себя Юлиана Семенова, спрашивал его: „Что ж такого должен был сделать относительно молодой Штирлиц, чтобы получить звание полковника СД? Какие-такие свинства?“ То же самое можно спросить и у Калугина: за что он так рано получил столь высокое звание?

— Ну это, быть может, государственная тайна. Олег Данилович, насколько знаю, и так головную боль поимел за „разглашение секретов“. То, что вы старались явно не приближаться к Яковлеву, чтобы отвести от него возможные удары, — понятно. Но ведь и он платил вам покровительством за ваш такт и понимание ситуации?

— Он помогал журналу. Благодаря его помощи „Огоньку“ часто удавалось сохранять нейтралитет, лавируя между жерновами. Когда нас пытались втянуть в ан тиельцинскую кампанию, мы отбились. С другой стороны, когда наш зав. отделом писем Юмашев писал книгу Ельцина, я не стал публиковать антигорбачевские фрагменты. Не уверен, что сейчас журнал сможет сохранить ту же самую линию — посередине».

Журнал «Огонек» публиковал множество интереснейших сюжетов, камня на камне не оставлявших от наших ленинцев, милитаристов, чекистов и прочей опаснейшей публики. Одно интервью с бывшим диссидентом Владимиром Буковским в «Огоньке» (№ 18, апрель 1991) чего стоило. В СССР этот человек 12 лет сидел в психушках, тюрьмах и лагерях. Там бы он и умер, если бы Пиночету и Брежневу не подсказали обменять этого «психа» на Луиса Корвалана, большого друга СССР, генсека компартии Чили. С той поры прошло 14 лет, но приговоры по делам Буковского не отменялись, вздорные обвинения не опровергались, советское гражданство ему так и не вернули. Но Ельцин настоял в МИД СССР, английское правительство тоже. Буковского со скрипом впустили в СССР на 5 дней. Интервью с ним, с человеком, с которым знакомились и беседовали главы практически всех ведущих стран мира, «Огонек» озаглавил одной фразой Буковского — «Пока у вас нет мужества, колбасы не будет». Всеобщая забастовка как единственный шанс избежать голода и крови, полный демонтаж власти КПСС и КГБ и гарантия для всех мирной жизни, добровольный отказ от «лишних» территорий империи — таков был перечень советов известного нейрофизиолога и общественного деятеля, убежденного антикоммуниста. В августе 1991 года ведь так и получилось: вышли москвичи на улицы и опечатали здания КПСС, чекистов потревожили.

С такими авторами и таким главным редактором «Огонек» был обречен на самостоятельное, независимое от КПСС существование.

Хэппиэнд, как известно, восторжествовал и в истории с «Огоньком», и с «ЛГ», и с журналом «Знамя», и со многими другими. Но ведь этого никто не знал в августе 1990 года.

Конфликт намечался и вокруг регистрации журналов «Юность», «Нева», на которых претендовал все тот же аппарат Союза писателей СССР. Его штатных секретарей никто и никогда не смог бы обвинить в либерализме. Классиками среди них никто, конечно, не стал, но по тиражам опубликованных собственных жвачно-скучных и идеологически правильных (в сталинско-брежневском духе) многотомных сочинений они переплюнули всех зарубежных классиков мировой литературы XX века, вместе взятых. Соответственно, секретарям было что терять, и по этому хватка их костенеющих рук была мертвой. Тем более, что у них не было недостатка в высоких покровителях, которые вели игру на затягивание конфликта, что было им выгодно по множеству причин. Так просто-напросто срывалась надвигающаяся подписка. Кто же из читателей заплатит вперед деньги (по новым, завышенным вдвое-втрое ставкам) за издание, которое, может, и выходить вообще не будет?

«Секретарская» литература — ею и только ею завалены книжные полки квартир и магазинов, книжные склады и издательства. В толстых журналах славословие в адрес руководящих и приближенных к ним литераторов было не очень заметно на фоне обширных публикаций тех или иных новых произведений, в том числе и талантливых.

9 января 1991 г. «Литературная газета» заголовком одной из своих статей подтвердила очевидное — «Журнальный бум кончился». Имеются в виду, конечно, наши толстые литературные журналы. Они стали очень дорогими, да и почта их носит подписчикам нерегулярно, очень часто и типографии их не желают печатать. Всем ясно, что принудительный ассортимент в литературе уже отходит в прошлое. Публицистика должна переходить и уже перешла в солидные, независимые (отчасти) газеты, а литературные произведения — если они того стоят — должны выходить отдельной книгой, за которую покупатель, возможно, и проголосует рублем, т. е. купит и прочтет. Ну зачем, спрашивается, я должен покупать номер журнала в киоске или даже выписывать годовой комплект журнала только ради того, чтобы иметь удовольствие прочесть то немногое, что стоит прочесть, или то, что мне хочется прочесть.

Юридически и еженедельная газета «ЛГ», и толстые литературные журналы «Знамя», «Новый мир», «Юность», «Дружба народов», «Октябрь», «Иностранная литература», перестали быть всесоюзными и стали лишь российскими изданиями. Все они были зарегистрированы осенью 1990 года Министерством печати и массовой информации РСФСР на правах изданий, независимых от Союза писателей СССР.

ЦК КПСС, защищая свое право учредителя ряда литовских газет, использовал армейские части для удержания в руках партийной газетно-журнальной полиграфической базы. СП СССР своей вооруженной гвардии не имел, а потому подал в суд на ответчиков — журнал «Знамя», Госкомпечать СССР и Министерство печати и массовой информации РСФСР. Истец — первый секретарь правления Союза писателей СССР В.Карпов требовал: во-первых, признать недействительной регистрацию журнала как независимого издания в российском министерстве; во-вторых, обязать Госкомпечать СССР зарегистрировать «Знамя» как орган СП СССР; в-третьих, «в стадии досудебной подготовки до разрешения спора по существу наложить арест на счета, которые открыты журналом „Знамя“».

Мое личное мнение в какойто фазе совпадает с требованием В.Карпова закрыть журнал «Знамя». Что у нас лишней бумаги много? Стотысячный (или миллионный) тираж, фиксированный на протяжении целого года (план!), уравнивает таким образом степень паблисити для всех авторов толстенного ежемесячного литературного журнала. Ну где вы видели человека, читающего все десять названий наших толстых журналов, от корки до корки, ежемесячно?

Журнал «Октябрь» выписали в 1991 году из-за мемуаров генерала А. Деникина, потому что на черном рынке отдельная книга того же автора будет продаваться чуть дешевле всей годовой подписки на «Октябрь». А ведь мемуары одного из знаменитых полководцев русской «белой армии» — это лишь ничтожный процент годового объема данного журнала. В 1990 году журнал печатал пространные отрывки из «Исповеди на заданную тему» Бориса Ельцина рядом с десятками других неинтересных для меня авторов.

…Конечно же, лучше читать свободные «ЛГ» и «Октябрь», «Юность» и «Иностранную литературу», восхищаться публикациями «Нового мира», чем вообще ничего не иметь, кроме «Правды», «Известий», и пользоваться услугами уличных книжных спекулянтов. Глядишь, и журнал «Литературная учеба» захочется приобрести из-за публикации в нем текста Евангелия. Вот и вздули тираж журнальчика с 25 до 900 тысяч экземпляров ежемесячно.

Как угасала «Литературная газета»

У изрядно поблекшей за годы перестройки дважды зависимой «Литературной газеты» не было иного способа выжить, как избавиться от диктата идеологического отдела ЦК КПСС и секретарей правления Союза писателей. Безуспешно пытаясь пробить стену обороны в виде отделов Госкомпечати СССР, редакция сумела в сентябре 1990 года выиграть бой, зарегистрировать свое издание. Но… в другой, не союзной, а более низшей инстанции — в российском правительстве, что было под крылышком не Горбачева-Рыжкова, а Ельцина-Силаева.

Коллектив редакции, оставшись без главного редактора, решил в 1990 году сам найти подходящую кандидатуру — в нарушение традиций номенклатурных игр секретариатов ЦК КПСС и Союза писателей СССР. Последние были вынуждены согласиться и утвердить мнение 240 сотрудников редакции. Выбор пал на политического обозревателя «ЛГ», народного депутата СССР Федора Михайловича Бурлацкого. Он возглавил редакцию газеты, которая в годы правления Брежнева выполняла важную роль отдушины, форточки, в какую вырывалось недовольство интеллигенции, для которой эта газета была настольной. В году, шестом от начала перестройки, число ее подписчиков сократилось на полтора миллиона. Осталось еще, правда, около пяти (в году произошло еще более резкое падение тиража), но то, что Ф. Бурлацкий принял газету далеко не в лучшие для нее времена, было очевидно всем — и журналистам, и читателям. Резко недовольны изданием были и те, чьим органом она является, — писатели.

«Золотой век» этого еженедельника позади, он не выдержал конкуренции в условиях гласности. Центристская позиция газеты уже не устраивала читателей, ни тех, кто исповедует позиции высшего генералитета и закоренелых аппаратчиков, ни реформаторов. С западной точки зрения, эта вроде бы «качественная» газета непрофессиональ на, прежней степени ее честности и компетентности уже недостаточно. Но не стал же главным редактором «Литгазеты» человек уровня Андрея Сахарова, Сергея Григорьянца или Елены Боннэр. Я не случайно перечислил именно эти имена — самых известных наших правозащитников. Намекаю при этом на то, что Бурлацкий в нашей стране много лет являлся самым главным из официальных борцов за права человека, председателем и членом сонма соответствующих национальных и международных комиссий. Но свою последнюю рубашку ссыльным он не давал и на судебные политические расправы защитником не ходил.

Диссиденты и их единомышленники пришли к власти в Прибалтике, Армении, Грузии, а также в ряде стран Восточной Европы. В Москве на авансцену выдвинулись именно деятели КПСС, которые по своим моральным и интеллектуальным качествам шли всегда на шаг впереди своих коллег-аппаратчиков и всеми считались поэтому достаточно прогрессивными, фрондерствующими людьми. Вина этих деятелей лишь в том, что они в общем-то умели ладить с любым режимом. Ф.Бурлацкий был из их числа.

Газета «Московские новости» (15.4.1990) так рисует его портрет:

«Ему шестьдесят три года, он один из самых известных советских публицистов, доктор философии, двойной тезка Достоевского, бывший советник Хрущева и автор воспоминаний о нем. Его лицо знакомо телезрителям — он член советского парламента, председатель депутатского клуба и подкомитета по гуманитарным, культурным и научным связям. Любит подчеркивать свои антисталинские убеждения. В Союз писателей СССР был принят уже давно — за книги о Макиавелли, Мао Цзэдуне, Гитлере, Франко, а также за пьесу „Советник Государя“ и иные сценарные работы. Начиная с 1967 года три раза терял должность — за „не те“ публикации. „Не примыкает ни к одной из существующих группировок“, — сказано о нем в письме коллектива редакции „Литературки“. „Меня всегда интересовали проблемы авторитарной и тоталитарной власти“, — говорит о себе сам. В свое время Бурлацкий добровольно, но только после падения Хрущева оставил пост заведующего подотделом ЦК КПСС, весьма значительный в то время, и дал себе слово не принадлежать больше к структурам власти. „Вы сознавали опасность своей тогдашней близости к верхнему этажу власти?“ — „Мы ощущали ее на себе постоянно“. Мы — это Георгий Шахназаров, Александр Бовин, Георгий Арбатов, Олег Богомолов, Федор Петренко — те люди, которых он собрал, среди которых работал и с которыми дружит по сей день».

Среди штатных сотрудников «Литгазеты» есть и такая знаменитость, как Юрий Рост. В Грузии, например, он стал национальным героем, так как единственный из профессиональных фоторепортеров сумел — несмотря на избиения, обыски и преследования со стороны офицеров армии и КГБ — заснять и передать в прессу снимки трагического, кровавого разгона «спецназом» (20 убитых от применения саперных лопаток и боевых отравляющих веществ) мирной демонстрации в Тбилиси 9 апреля 199 года. Редакция «Литгазеты» отказалась опубликовать снимки и материал своего спецкора. Единственное печатное издание, которое согласилось напечатать свидетельство Ю.Роста, была тбилисская газета «Молодежь Грузии». В ответ на подобную дерзость военные конфисковали и уничтожили большую часть тиража данного номера газеты… Два месяца спустя Союз журналистов Грузии присудил репортеру Юрию Росту специальную премию за проявленные им журналистскую смелость, гражданское мужество, оперативность и талант.

Итак, изменилась ли газета за последние два года? Внешне да, но отмена цензуры на ней не очень отразилась. Видно, у настоящих коммунистов внутренние тормоза покрепче оков былого главлита.

Вот очень интересное и очень компетентное суждение московского писателя, главного редактора одного из самых наших популярных новых изданий «Столица» Андрея Мальгина. Его статья «О „Литературной газете“ и не только о ней» взята из американской газеты «Новое русское слово» (12.4.1991):

В левой прессе произошел раскол. То есть внешне все тихо-мирно. Никаких вам окопов или колючей проволоки нет. Но вот стоят рядом два дома, то есть две редакции; в одной работают хорошие, честные люди, всеми фибрами своей души ненавидящие окружающий их порядок вещей, и в другой работают точно такие же люди. Но они — из разных государств. Между ними граница. Этическая, политическая, какая угодно, — граница. Объясняю.

Вот наш президент обмолвился о желании прикрыть Закон о печати. Слово не воробей — вылетело, не поймаешь. В воздухе запахло керосином. Что сделал главный редактор одного перестроечного журнала? Посбрасывал из текущего номера самые острые, самые интересные материалы. Что сделал редактор одной перестроечной газеты? Наоборот, посвятил целый разворот этой зловещей оговорке — и воздал президенту по заслугам. Вот вам и разница. На одной неделе вышли два дружественных издания. В одном — стон вселенский, в другом — тишь да гладь да Божья благодать…

Если вы выписываете «Московские новости» (и если они до вас доходят), вы наверняка заметили, как изменилась эта газета после событий в Литве. Человек глубоко порядочный, Егор Яковлев словно развязал путы, которые мешали ему и его газете, и с ее страниц полилась правда, прорвав плотину предрассудков и глупых интеллигентских надежд на доброго царя-батюшку. Прекрасно помню времена не столь давние, когда тот же Егор Владимирович берег Михаила Сергеевича, не давал молодым да зубастым своим сотрудникам гладить его против шерсти. А нынче… И газета обрела второе дыхание, которое особо ощущается читателями сегодня, на фоне безжалостного и наглого наступления на гласность. Хорошо, что Егор Владимирович не стал дожидаться момента, когда на него, как на Старкова, редактора «Аргументов и фактов», Михаил Сергеевич наорет и ногами затопает. Но то, что между ними все кончено, это совершенно ясно.

Что же главные редакторы некоторых других перестроечных изданий — ой, как не хочется называть фамилии? В кусты? В кусты! Застонали журналисты, и потянулись клиньями по десять-двенадцать человек, из самых престижных учреждений. И из «Огонька», и из «Литературной газеты», я уже не говорю о радио и телевидении. Душно, говорят, работать невозможно, совсем начальство заело, планку опустило, каждую фразу на свет разглядывает.

И тут я хочу отдельно сказать о «Литературной газете», в которой я в свое время проработал четыре года и от суждений о которой старался все последующие годы уклоняться. Теперь не уклонюсь, скажу, благо есть повод.

Все наши руководители, начиная, может быть, даже со Сталина, использовали эту газету для одной простой вещи — для выпускания пара. Уж какая у нее была замечательная репутация вплоть до начала перестройки, уж какие смелые судебные очерки она печатала, уж как она люто обрушивалась на власти, не умеющие справиться с гололедом, какие замечательные репортажи из будуара Бриджит Бардо помещала! Министерства и ведомства трепетали, а самому большому начальству жилось спокойно — его не трогали.

И невдомек было простому советскому читателю, что каждую такую смелую статью смелые руководители газеты по десять раз возили в ЦК и в КГБ визировать, а там в каждом отдельном случае каждую строку обсасывали и обмеряли — какой процент правды можно, а какой нельзя пропустить. «Литературной газете» разрешалось многое, но не все, и она не рыпалась — она точно знала свое место.

Так, как истязали мои статьи в «Литературной газете», их нигде не истязали. Если затронешь правого писателя, требовали «для равновесия» обязательно тронуть левого. Если упоминался армянин, рядом следовало поставить азербайджанца. Ну и так далее — таким образом достигалась «объективность». «Особенно славились борьбой за „объективность“, „взвешенность“ Евгений Алексеевич Кривицкий и Юрий Петрович Изюмов (последний ныне возглавляет оголтелую цыковскую газету „Гласность“ и о „борьбе за объективность“ уже не вспоминает).

Потом я перешел работать в „Неделю“ и писал в альмаматер все реже и реже. Изредка встречался с бывшими коллегами по работе, и те каждый раз рассказывали, как они боролись за тот или иной абзац. Наступила перестройка — они продолжали бороться. Возникли новые независимые издания, расцвели, подобно забору весной, старые, а журналисты „Литгазеты“ все боролись. И борются до сих пор. Все те же специалисты по вымарыванию и вырубанию, по взвешиванию и обмериванию продолжают в этой уникальной редакции свой кропотливый труд. И совершенно непонятно, почему журналисты, некогда слывшие лучшими, так долго не решались покинуть этот тонущий корабль.

А теперь о поводе, вызвавшем на границе Швейцарии и Франции эти грустные размышления. Перед самым отъездом в ленинское государство.

Взбрело мне в голову поместить рекламу еженедельника „Столица“ на страницах „Литературной газеты“. Мне заломили цену: тысяч рублей, я согласился, подмахнул гарантийное письмо, условились, в каком номере реклама будет напечатана, и я вернулся к себе в редакцию. Стали мы в „Столице“ думать, какие темы из ближайших номеров проанонсировать в рекламном объявлении. Решили, что такие: 1) Ленин выполнял задания германского правительства не только до революции, но и после нее. Интересно? По-моему, да. 2) Сотрудничал ли М.С.Горбачев с госбезопасностью на студенческой скамье? (тут, естественно, был вопросительный знак, хотя в статье, которую мы готовили к печати, все изложено уж куда как определенно). И, наконец, 3) сценарии межнациональных конфликтов пишутся на Старой площади (т. е. в здании ЦК КПСС). Насчет последнего мнения у нас в редакции разошлись. Надо ли это утверждение выносить в анонс? Уж слишком оно бесспорное, и так все знают, что в разжигании межнациональных конфликтов никто, кроме коммунистов, не заинтересован. Но все-таки решили эту фразу оставить. А далее обычный текст: наш индекс такой-то, подписка принимается во всех отделениях связи, цена такая-то, еще не поздно подписаться на второй квартал. Расположили красиво с художниками на бумажке, отправили в „Литгазету“.

Боже, что тут началось! Звонили начальники, большие и маленькие, — одни просили после Ленина поставить такой же вопросительный знак, как после Горбачева, другие настаивали на том, чтобы госбезопасность не упоминалась, третьи переделывали настоящее время глаголов на прошедшее — в общем началась обычная для „Литгазеты“ канитель, от которой я как-то успел отвыкнуть. Тогда я плюнул и пошел к лицу, которое в те дни исполняло обязанности главного редактора, и сказал этому лицу: „Уважаемый товарищ! Я купил в вашей газете рекламную площадь, и в принципе волен распоряжаться ею по своему усмотрению. Вы за это ответственности не несете. Даже если там появится изображение задницы“.

„Задницу — пожалуйста, — цинично ответило руководящее лицо, — задницу — это сколько угодно, а вот Горбачева попрошу не упоминать“. И тут лицо засыпало меня комплиментами, залило до ушей вкусным кофе, и мы сообща создали некий компромисс. Пожали друг другу руки и разошлись. Наутро все началось сначала — уговоры, редактура, внедрение вопросительных знаков и вычеркивание фамилий.

На этом всякие отношения с этой газетой я прервал. Горбатого только могила исправит. Их не переделаешь. Очень, правда, хотелось задать сакраментальный вопрос: „С кем вы, мастера культуры?“

Интересующимся могу сообщить, что вел со мной переговоры первый заместитель главного редактора Юрий Дмитриевич Поройков, сменивший ушедшего в „Гласность“ (не путать с григорьяновской!) Изюмова, а до „Литературной газеты“ работавший главным редактором журнала „Молодой коммунист“. Кстати, легкость, с какой наши либералы путешествуют в коммунистические издания и обратно, тоже весьма характерна. Уверен, что если бы на месте Поройкова оказался путешествовавший в то время по Соединенным Штатам Бурлацкий (главный редактор „ЛГ“), итог оказался бы тем же самым».

Конечно же, немало интересных и актуальных вещей появляется в «ЛГ», но подобные острые выступления касаются тем, молчать по которым просто невозможно (если о них кричит почти вся московская и центральная пресса). Да и печатаются в таких случаях авторы «из левых», отказать которым очень трудно. К примеру, А.Собчак в самом начале апреля, а Ю. Щекочихин в начале июля 1991 года поведали миру со страниц «ЛГ» о форменных беззакониях, творимых по инициативе лично генерального прокурора СССР, лично председателя КГБ СССР, лично министра обороны СССР, лично генерального секретаря ЦК КПСС, лично министра внутренних дел СССР.

Все пятеро сделали все возможное, чтобы утопить в крови национально-освободительное движение в Грузии и оправдать палачей апреля 1989 года в Тбилиси (против этого протестовал народный депутат СССР Собчак). Действия той же пятерки в Литве в январе 1991 года с документами в руках разоблачил народный депутат СССР Ю. Щекочихин. У Собчака тоже были серьезные документы, так как он был главой комиссии народных депутатов СССР, уполномоченных съездом на расследование тбилисских событий. Конечно же, и Бурлацкий, и Собчак, и Щекочихин понимают, что ультраправые, пробившись к власти, лично их интернируют в первую очередь.

Но вот в чем беда: в дни путча мэр Собчак не только понял, что надо делать, но и блестяще реализовал свой замысел, организовав в своем городе масштабное, тотальное сопротивление — ни один из замыслов хунты на Неве не прошел. Сотрудник «ЛГ» Щекочихин без разрешения своего редакционного руководства (так пишет Ф. Бурлацкий в «Независимой газете», 19.9.1991) пригласил на утро 21 августа в редакцию представителей всей демократической прессы Москвы на митинг. Тот же Щекочихин выступал публично 20 августа перед Белым домом. А Бурлацкий, как сам пишет в «НГ» (19.9.1991), звонил 19–21 августа в родную редакцию из санатория в Крыму и «многократно обращался к администрации санатория с просьбами о билетах в Москву».

Вы, читатель, скажете, что это бред, в подобных случаях нормальный человек просто садится в любую машину, едет в аэропорт и улетает. В редакции «ЛГ» тоже так решили. А ознакомившись с текстом заявления, который сделал 21 августа (когда судьба путча уже была ясна практически всем) Бурлацкий, редакционный коллектив выразил ему свое недоверие и… снял с поста главного. Месяц кабинет руководителя «ЛГ» пустовал, а затем 23 сентября 1991 года главным редактором коллектив газеты избрал бывшего заместителя Бурлацкого — Аркадия Удальцова.

ГЛАВА V. ПРЕССА, КОТОРОЙ РАНЬШЕ НЕ БЫЛО

Виталий Третьяков, друг М.С.Горбачева

В 1991 году у жителей прежней и нынешней столиц России в дни очередных тяжких испытаний (а у нас всегда только такие дни) вошло в привычку хвататься за радиоприемник с «вражьими голосами» или за «Независимую газету». Лучшая советская (т. е. отечественная) информация, безусловно, содержалась отныне в этой новой газете, распространение которой в СССР было ограничено всеобщим разгильдяйством почты и упорным тихим сопротивлением всех партократических инстанций в провинции. Подписаться на эту газету я смог впервые лишь на 1992 год.

24 августа 1991 года. Покупаю «НГ» в киоске. На первой полосе заголовок на всю ширь:

«РАЗГРОМ ПУТЧА — ЭТО ЕЩЕ НЕ ПОБЕДА.

ТОЛЬКО ЛИЧНО ПЕРЕЖИВ ТРАГЕДИЮ, МИХАИЛ ГОРБАЧЕВ ПОНЯЛ ТО, ЧТО ДЕСЯТКИ МИЛЛИОНОВ ЗНАЛИ, О ЧЕМ ДАВНО ПИСАЛА ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ПРЕССА, КОТОРУЮ ОСВОБОЖДЕННЫЙ ДЕМОКРАТАМИ ПРЕЗИДЕНТ СССР КРИТИКОВАЛ НА ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИИ В МОСКВЕ. ПРЕСС-СЕКРЕТАРЬ ПРЕЗИДЕНТА ИГНАТЕНКО НЕ ПРЕДОСТАВИЛ НА ЭТОЙ ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИИ ПРАВО ЗАДАТЬ ВОПРОС НИ ОДНОМУ ЖУРНАЛИСТУ ИЗ ЗАПРЕЩЕННЫХ ХУНТОЙ ИЗДАНИИ».

Вам, читатель, все ясно? Главный редактор «НГ» В.Третьяков далее продолжает в газетной колонке на фоне снимка с висящим на троссах в воздухе железным Феликсом Эдмундовичем (но дело, конечно, не в палаче Дзержинском — у нас сегодня и живых чекистов пруд пруди):

«Мне тоже бы хотелось воспевать сейчас очередную победу перестройки. И присоединиться к аплодисментам западных журналистов, звучавшим во время первого появления президента СССР на публике. Не перед народом — перед журналистами, главным образом западными. Именно им по какой-то явно продуманной интриге этого выхода к миру чуть было не свергнутого президента его пресс-секретарь Игнатенко, исчезнувший на три дня, предоставлял слово. Рук журналистов из запрещенных хунтой советских газет, включая руки корреспондентов „НГ“, Игнатенко не замечал. Хотя именно журналистка „НГ“ Татьяна Малкина единственная и из советских, и из зарубежных корреспондентов в лоб перед телекамерами спросила 19 августа марионеточного диктатора Янаева: „Вы понимаете, что совершили государственный переворот?“ А ведь и Горбачев, и Игнатенко продемонстрировали прекрасное знание того, кто какие вопросы задавал и кто как отвечал на той янаевско-пуго-стародубцевской пресс-конференции. Горбачев похвалил, например, корреспондента итальянской газеты „Стампа“, вспомнил дрожащие руки „друга Горбачева“ и т. п. А какая реклама Би-би-си! Конечно, хорошая радиостанция — когда припрут к стене, то и ее начнешь слушать. Но зачем же так суетливо искать в зале ее корреспондента, обходя невидящим взором корреспондентов советских?

Шок Горбачева или шок от Горбачева?

Разумеется, дали задать вопрос телекомментатору запрещенных российских „Вестей“. Еще бы не дать, все-таки Горбачева спас Ельцин. И тут же бисирование благодарности — корреспондентке журнала ВС РСФСР „Родина“. Но здесь произошла накладка: никто, включая Горбачева, не понял вопроса о таинственных спутниках, да и сама журналистка, видимо, не очень понимала, о чем и для чего спрашивала. Затем — о чудо! — дают задать вопрос корреспонденту Центрального телевидения Виктору Любовцеву. А ведь это именно ЦТ вместе с газетами ЦК КПСС 2,5 дня и ночи напролет проституировало с путчистами, тиражируя информационные экскременты хунты!

Но, может быть, здесь сказались лишь личные вкусы президентского пресс-секретаря? Тогда почему Михаил Горбачев в такой день, воспевая главным образом западную прессу, сказав (отметим и это) две-три фразы о большой роли советской демократической прессы, тут же начал ее критиковать? Чуть ли не из-за ее непримиримой позиции правые пошли на переворот. И это о прессе, которая все эти дни, будучи запрещенной, защищала его — Горбачева! И это о той прессе, которая много раз поднимала вопрос, старательно замятый самим Горбачевым и Лукьяновым, о фальсификациях при выборах Янаева вице-президентом! О прессе, которая много раз открыто предупреждала Горбачева — внимание, опасность справа: эта опасность — Янаев, Лукьянов, Павлов, Пуго, Крючков!

Да, Михаил Горбачев пережил личную трагедию. Будучи сам приперт к стене, он понял то, о чем тысячу тысяч раз твердили демократы, что уже давно поняли миллионы людей, о чем говорил на пресс-конференции Юрий Карякин, которому за это Михаил Горбачев прочитал нотацию.

В официальном выступлении в программе „Время“ Михаил Горбачев, придерживаясь заготовленного текста, сказал все, что нужно было сказать. В выступлении на пресс-конференции, уже не пользуясь текстом, и особенно в ответах на вопросы на этой пресс-конференции Горбачев ничего не сказал о жертвах путча в Москве, покритиковал Александра Яковлева за выход из КПСС, произнес нечто непонятное о Шеварднадзе, наконец — воспел самою КПСС, по каналам которой шло оперативное управление путчем.

Я был шокирован первой президентской пресс-конференцией. Он не потерял чувства юмора, но прямых ответов на прямые вопросы мы не услышали. Конечно, Запад успокоен (думаю, все же, далеко не до конца).

Возникает у многих вопрос — а почему вернувшийся в Москву Горбачев не встретился сразу же с народом? Не пошел к демократам, митингующим на месте своей победы — у Белого дома России? Для меня ответ ясен: он в вопросе — а что бы там услышал Михаил Горбачев? Только ли крики восторга по поводу его освобождения? Или что-то еще? Оказаться рядом со своим спасителем Ельциным — разве не это был бы жест настоящей благодарности? Жест рискованный, неприятный для самолюбия Горбачева, но необходимый. Он не был сделан. Ни разу до сих пор Горбачев не выходил на демократические митинги. Не сделал он это и 22 августа, в день, когда демократическая Москва праздновала у Белого дома победу над хунтой, арестовавшей не только самого Горбачева, но и его семью.

Дело не только в усталости от личных трагических переживаний. Дело в политике. Политическая борьба отнюдь не закончена. Горбачев в ней — по-прежнему представитель Центра. Ельцин — одной из республик. Ельцина защищал в Белом доме народ, не Центр. И народ знает, что сейчас за спину освобожденного Горбачева начнут прятаться более мелкие, не попавшиеся на очевидной поддержке путчистов фигуры. Если уж президент СССР разом обманулся в своих премьер-министре, вице-президенте, министрах обороны, МВД и КГБ, в своем председателе своего парламента, то где гарантии, что их заместители, помощники, управделами и прочая мелкая номенклатурная рыбешка не пахнет столь же дурно, как и их шефы, поднявшие руку сразу на двух президентов?

Будем полностью откровенны, пусть это и несколько омрачит эйфорию „всеобщей“ победы. Центр находится сейчас как никогда близко к потере своей власти. Центр, а значит, и Горбачев-генсек-президент СССР. Но Центр — это не только Горбачев, а и как раз та „мелкая“, но с большими зубами рыбешка. Горбачев для них теперь — единственный потенциальный защитник. Они сплотятся вокруг него, даже ненавидя. А он будет нуждаться в них, чтобы уравновесить резко возросший политический вес суверенной России с ее суверенным президентом».

25 августа в программе «Взгляд» показали некоего народного депутата СССР, сотрудника аппарата Президента, находившегося с ним в Форосе в часы трагедии. Этот пожилой русский человек, с трудом владеющий родной речью, рассказывал телезрителям в прямом эфире, какими злодеями оказались те сотрудники КГБ и ЦК КПСС, которые отвечали за предоставление информации Президенту, подсовывали ему фальсифицированные данные о положении в Прибалтике и Закавказье, тем самым толкая его на принятие самых жестких мер. Ни минуты не сомневаюсь, что так оно и было.

Но что делает в аналогичной ситуации американский президент? Помимо разведывательных сводок он еще смотрит Си-Эн-Эн, другие телепередачи, читает газеты и журналы. Французская газета «Фигаро» о путче в Москве в течение всей августовской недели давала по 8 -11 полос в день. Все французские политические еженедельники сделали то же самое. События в Прибалтике (январь 1991 года в Таллинне и Риге) освещались западной прессой в десятки раз более полно и объективно, чем в нашей центральной прессе. Вы скажете, что наш Президент языкам иностранным не обучен, а все службы, ТАСС и КГБ дают лишь неполную, выборочную информацию. В этом случае есть всего один выход — создать независимую, честную и профессиональную отечественную прессу. И тогда все станет на свои места. Сегодня это почти возможно; выполнил ведь В.Третьяков свое обещание с января 1992 года делать ежедневное издание своей «Независимой газеты».

21 января 1991 года в очень престижном московском Доме кино состоялась официальная презентация «Независимой газеты», которую с нового года трижды в неделю на 8 полосах стал издавать очень талантливый и очень молодой Виталий Третьяков, бывший заместитель главного редактора газеты «Московские новости». Как говорил в январе В.Третьяков, интересно делать газету, каждый номер которой может быть последним. Его газета пользовалась поддержкой Моссовета, но не Министерства связи СССР, потому многие месяцы продавалась фактически лишь в Москве. Из официально распространяемых советских новых изданий качество «НГ» ставило ее в один ряд с немногими действительно популярными солидными изданиями, такими как «Коммерсант», «Куранты», «Столица», «Мега полисэкспресс», издающимися на высоком журналистском уровне. По подписке в 1991 году шел — из вышеназванных — лишь «Коммерсант».

Учредителем «НГ» был Моссовет, он же предоставил беспроцентный кредит в 300 тысяч рублей — в основном для оплаты расходов на выпуск первого, пробного номера газеты, который поступил в розничную продажу 22 декабря 1990 года. Обеспечение из фондов Госплана СССР и льготные (т. е. твердые, государственные) расценки издательства «Известия» позволили, по мнению Третьякова («Коммерсант», 24.12.1990), оплатить выпуск газеты в начале 1991 года за счет прибыли, полученной от реализации первого номера и опубликованной в нем рекламы. Кроме того, французский еженедельник «Курье энтер насьональ» выпустил в Париже дополнительный стотысячный тираж газеты на французском языке, который был распространен в виде бесплатного рекламного приложения к очередному номеру этого издания. И уже тогда, по словам Третьякова, у «Независимой газеты» появился достаточный выбор предложений от крупных рекламодателей и потенциальных партнеров по издательской и коммерческой деятельности. По словам сотрудников редакции, часть прибыли от коммерческой деятельности будет направлена на издание «Независимой газеты», а также на строительство собственной полиграфической базы. В частности, планируется создание коммерческого издательства, ориентированного на выпуск публицистической литературы.

В день начала подписной кампании «НГ» (1.8.1991) объявила, что она придерживается не гласности, а свободы слова. Что эта первая газета из СССР, которая издается в США на русском языке с июня 1991 года (но другим форматом и реже, чем в Москве). Что ни одна партия не контролирует и не будет контролировать «НГ». Что эта газета дает самую полную, честную информацию о том, что происходит в республиках, в СССР и в мире. И это все были не обещания, а реальный итог полугодовой деятельности «НГ».

У «Независимой газеты» с самого почти ее рождения установилось первенство по розничной продаже в Москве. Разовый тираж «НГ» в мар те 1991 года был 150 тыс. экз., и весь он продавался в столице. В тот же день в московские киоски «Союзпечати» поступало по 82 тыс. экз. «Правды» и 40 тысяч «Известий». Из девяти столичных межрайонных агентств «Союзпечати» Киевское в феврале возвратило редакции 2 тыс. экз. — у них эта газета «плохо шла». Стоит отметить, что УД ЦК КПСС неплохо организовало деятельность московской «Союзпечати». Если последняя не продавала «Правду», «Известия», «КП», «Рабочую трибуну», «МН» и «Московскую правду», то убытки несли сами распространители; непроданные экземпляры «НГ» оборачивались прямыми убытками редакции.

«Глобальный сюжет „Независимой газеты“ — здравомыслящий человек в потоке невменяемости». Очень важные слова, запомни, читатель! Их автор Лев Аннинский («НГ», 13.6.1991) продолжает: «Логика независимости в хаосе непредсказуемости. Под пятами не почва — хлябь, пропасть, бездна. Попробуй сохрани невозмутимость в ситуации тотального помешательства». Даже демократы и те передрались, с досадой отмечает Аннинский в своих «Портретах новой прессы», характеризуя кредо «НГ».

«НГ» постоянно дает такую информацию, какую не дают другие газеты, — то им текст не нравится, то места нет и т. д. Так, на страницах «НГ» (и только там — из всей московской прессы) была полностью опубликована речь Елены Боннэр на торжественной церемонии открытия в Москве 21 мая 1991 года I Международного конгресса памяти А.Д.Сахарова, произнесенная в присутствии Президента СССР Михаила Горбачева («НГ», 8.6.1991). Второй раз Боннэр и Горбачев выступят с одной трибуны с траурными речами на похоронах трех молодых людей, погибших при защите Белого дома во время августовского путча в Москве). Тема или девиз сахаровского конгресса были — «Мир, прогресс, права человека». Основные средства для его проведения предоставили независимые издания: «АиФ», «Огонек» и «Московские новости». К сожалению, блестящую речь Боннэр поместила только «НГ».

Этаже газета (9.3.1991) была единственной в Москве, кто помести ла на целую полосу «Информационную записку» генерального прокурора СССР Н.С.Трубина, розданную народным депутатам СССР, — в этом документе целиком и полностью снималась вина с военнослужащих за кровавые события в Тбилиси в ночь с 8 на 9 апреля 1989 года.

Самый знаменитый интервьюер в СССР Андрей Караулов состоит в штабе «НГ»; 7 марта 1991 года в этой газете была опубликована на целой полосе его беседа со Звиадом Гамсахурдиа. Читателю после внимательного прочтения не куцых отрывков или изложения, а полных текстов Боннэр, Трубина, Гамсахурдиа становится ясно — кто есть кто. Здесь уже и комментарии не нужны.

Аналитики в «НГ», между прочим, тоже не из последних в Москве. Павел Фельгенгауэр отмечает, что по переписи 1926 года в СССР было 194 нации и народности; по переписи 1959 года их осталось всего 109; 1970 — 104; 1979 — 101. Этими цифрами он заканчивает статью «Южная Осетия: исход предопределен? Правила выживания для национальных меньшинств в переходный период». Коммунистическое южно-осетинское руководство, бьющееся за сохранение собственных привилегий с помощью войск Центра, забывает или хочет не думать о том, что, когда эти русские войска и осетинские боевики с севера уйдут восвояси, местных осетин вытеснят из Цхинвали на север, за перевал. Это не я сказал, не грузины, а Фельгенгауэр. А что, разве когда-нибудь коммунисты думали о чем-либо ином, кроме своей власти?

Завершить краткий обзор «НГ» лучше вновь с помощью ее шефа В.Третьякова, поместившего на последней, 8-й полосе «НГ» (4.4.1991) отличный портрет своего детища под заголовком «Независимость — наш стиль. В том числе независимость от глупости, закулисных игр и желания подставить подножку конкуренту»:

В первом номере «НГ» — именно на этом месте — я как главный редактор позволил себе заявить о некоторых принципах независимой журналистики, которыми собиралась руководствоваться наша газета. С тех пор прошло чуть более трех месяцев. «НГ» вошла в число наиболее популярных советских газет, широко цитируемых как внутри страны, так и за рубежом.

Особенно внимательно мы пытаемся следить за критическими отзывами коллег о нашем издании. И от отсутствия такого внимания не страдаем. Однако не стремимся реагировать на каждое упоминание «НГ». Во-первых, это невозможно. Во-вторых, редакция и на этот счет имеет свои принципы. Главный из них — не вступать первыми в полемику с традиционными изданиями. Я всегда просил журналистов «НГ» помнить о том, что неприлично новой газете пытаться учить других, как писать. Лучше всего — писать самим так, как мы считаем нужным.

Однако мы не давали зарока не отвечать на критику, тем более бездоказательную, когда задевается наша профессиональная честь. И время от времени это делали. Предупреждая, впрочем, иные издания, что необходимо крайне осторожно подходить к критическим по отношению к «НГ» публикациям. Ибо доказать свою правоту в абсолютном большинстве случаев тем, кто критикует «НГ», не удавалось, а вот рекламу нашей пока еще вынужденно «малой» по тиражу газете они делают хорошую. И бесплатно для нас. Многие прислушались к этому совету — например, программа «Время», Но многие все еще пытаются рисковать, вступая на эту неблагодарную стезю.

Вот, например, малоизвестная широкой публике газета «Экономика и жизнь». В одном из своих недавних номеров она трижды упомянула «НГ». И, разумеется, весьма недоброжелательно. Здесь спорить не будем: кому нравится попадья, а кому попова дочка. Вот только хотелось бы уточнить один аспект. «Экономика и жизнь» написала: «зависимая „Независимая газета“». Каламбур, признаем сразу, изящный, хоть и лежащий на поверхности. Чем он, однако, доказывается? В «Экономике и жизни» — ничем. Стоит и нам сказать несколько слов об этой газете, которая украшена «девизом»: учредитель — ЦК КПСС. Ее достаточно немалый для специализированного издания тираж объясняется тем, что эта газета имеет право «первой ночи» в публикации нормативных экономических документов, выпускаемых в СССР. Ясно, что без таких документов немыслима жизнь руководителей многочисленных предприятий, которые (руководители) и вынуждены подписываться на «Экономику и жизнь», чтобы как можно быстрее получить необходимые им для работы документы. Однако возникает вопрос: почему это, не являясь изданием правительства СССР, «Экономика и жизнь» обладает такой привилегией? Весьма выгодной, между прочим, коммерчески. Не есть ли это незаконная монополизация экономико-правовой государственной информации органом, принадлежащим одной партии, а именно — КПСС? И что будет, когда «Экономика и жизнь» такой привилегии лишится? До «Независимой газеты» ли ей будет, или она озаботится тем, чтобы найти иных — кроме правительства СССР — спонсоров для своего издания, которое сразу же будет вынуждено вступить в честную конкурентную борьбу с другими экономическими еженедельниками — например, с «Коммерсантом»?

Или вот еще одна неравнодушная к «НГ» газета — «Рабочая трибуна». Газета социальной защиты трудящихся, как написано на ее первой полосе, и учрежденная тем же ЦК КПСС, как отмечено на последней. Она предпочитает работать против «НГ» в основном репликами, но такими несвязными, бездоказательными и — решусь дать обобщенное определение — глупыми, что отвечать ей в том же духе не позволяет совесть, а спорить серьезно — себя не уважать.

Вообще говоря, в спор с «Независимой газетой» коммунистические (принадлежащие КПСС) газеты вступают как-то странно. Спорят не с газетой, не с тем, что ее авторы пишут, а главным образом с ее названием. Одни, как «Экономика и жизнь», не поднялись пока выше каламбура «зависимая „Независимая“, а другие — все намекают на нашу зависимость от Моссовета. Вот в „Московской правде“ доктор философских наук В.Трушков в начале своей статьи пишет правильно: „учрежденная Моссоветом“, а в конце почему-то „издание Моссовета“. Между тем это вещи разные (загляните в Закон о печати). В уставе „НГ“ зафиксирована независимость учрежденной Моссоветом газеты и от самого учредителя. И за все три месяца нашего существования „НГ“ не напечатала, если не ошибаюсь, более двух-трех статей депутатов Моссовета. Уж, во всяком случае, до „Московской правды“ нам в этом смысле далеко. Например, столь нелюбимый этой газетой председатель Моссовета Г.Попов не выступил в „НГ“ ни разу! А вот пространное интервью у руководителя московских коммунистов Ю.Прокофьева „НГ“ брала.

„НГ“ публикует много мнений, не делая всякий раз бессмысленную оговорку: мнение автора может не совпадать с мнением редакции. А те, кто спорит с „НГ“, разумеется, имеют возможность выбрать то, что им удобней для спора. Бывает, впрочем, и прямо противоположное: выбирают понравившееся. Например, одно время „Красная звезда“ часто цитировала „НГ“ как „так называемую демократическую газету“. А когда у нас было опубликовано мнение обозревателя „Коммерсанта“ Л.Сигала с критикой демократов в отношении референдума, то „Красная звезда“ процитировала это выступление, забыв упомянуть, где работает автор (хотя это и было специально указано в публикации „НГ“).

Многие, очень многие не верят в нашу независимость. Это их право. Убеждать никого ни в чем не намерены. Ибо раб никогда не понимает, что человек может быть свободным, а независимость у многих зависимых людей вызывает в лучшем случае подозрительность, а в худшем — злобу и желание экспроприировать чужую независимость для своего хозяина.

Все это — человеческая глупость. От нее мы стараемся быть независимыми тоже. И лучшая здесь позиция — не вступать в спор с глупцами.

Есть у разговора о позиции „НГ“ и другой аспект. Деликатный, ибо касается он положения в лагере уже демократической прессы. Правые газеты не критикуют друг друга — такая у них теперь установка. Полезная установка.

Левые демократические издания тоже бы рады договориться о единстве, да все никак не удается. И не удастся. Ибо, с одной стороны, такое единство было бы крахом демократической левой прессы — она бы перестала быть и левой, и демократической. А с другой стороны, конкуренция не позволяет, реальная конкуренция, в которой при типографском монополизме КПСС живет сегодня наша печать.

Однако и в конкуренции не все средства хороши. Для демократического издания. То, что появление „НГ“ не вызвало восторгов среди демократических изданий, понятно. Если не ошибаюсь, лишь „Вечерняя Москва“ да еще „Московские новости“ приветствовали выход первого номера „Независимой газеты“. Но вот по мере того, как „НГ“ стала набирать силу и популярность, кое-кого из демократической прессы это стало пугать. Повторюсь: все понятно. Конкуренция. И вот уже „Московский комсомолец“ публикует на своих страницах информацию о продаже московских и центральных изданий в Москве. При этом в конце марта приводит данные за январь (первый месяц существования „НГ“), хотя есть как минимум более свежие — за февраль. При этом — завышается процент нераспроданных экземпляров „НГ“. При этом — не говорит, что система продажи в розницу в „Союзпечати“ для традиционных (в первую очередь партийных) газет, в том числе и демократических „Московских новостей“, — льготная. И на „НГ“ эти льготы не распространяются. При этом — не указывается периодичность изданий. В результате от читателей „Московского комсомольца“ скрывается главное. А именно то, что на момент публикации, а в реальности — уже и за месяц до того „НГ“ стала газетой, имеющей самую большую в Москве розницу среди всех продаваемых в киосках „Союзпечати“ газет.

Меня нисколько не смущает, что „ссорам“ в лагере демократической прессы обрадуется правая. Меня их эмоции не волнуют. Я хочу сказать только одно. Никогда и ни при каких обстоятельствах „Независимая газета“ не вступит на путь такой борьбы ни с правыми, ни с левыми. Даже с теми левыми, которые, борясь в свое время за отмену цензуры в СССР, сегодня „на всякий случай“ оставили цензоров в своих редакциях.

Мне понятен и раж, с которым многие демократы вступают в борьбу с правыми, с консерваторами, с теми, кто, по их мнению, ограничивает свободу информации в нашей стране. Но если победу одержать не удалось, то хоть вините себя, а не других, не „Независимую газету“ в частности.

Честное слово, мне куда больше по душе прямолинейность многих консерваторов. Например, „НГ“ опубликовала полторы полосы, посвященные странным, если не сказать больше, связям корпорации „Экспериментальный творческий центр“ во главе с Кургиняном с премьер-министром СССР и первым секретарем МГК КПСС, а ни тот, ни другой этого как бы и не заметили, „Московская правда“, время от времени поругивающая нашу газету, на сей счет молчит. Молчат и народные депутаты СССР — как правые, так, впрочем, и левые. Это мне понятно. Кургинян уже и в программе „Время“ учит нас всех жизни — все молчат. Как молчали и тогда, когда „НГ“ предложила журналистам Москвы общую акцию протеста против намерения приостановить действие Закона о печати. А вот многие провинциальные газеты поддержали — вышли, как и „НГ“, с белым пятном на первой полосе. Видимо, потому, что не закулисные хитрости считают методом борьбы с политической цензурой.

На днях в одночасье были прерваны все наши переговоры с издателями во многих городах, расположенных за Уралом. Там собирались печатать „НГ“ на местной полиграфической базе. И вдруг-передумали. Но нам сообщили, что передумали не сами, а потому, что пришло из Управления делами ЦК КПСС распоряжение — список газет, которые категорически запрещено печатать на полиграфической базе коммунистов (читай: на полиграфической базе всей страны). „НГ“ в этом списке, по нашим сведениям, стоит под первым номером. Неприятно, но ничего не поделаешь. Пока Союз журналистов и народные депутаты, ратующие за гласность, будут вести закулисную борьбу против Кравченко, а не открытую борьбу против монопольного владения компартией народным достоянием — типографиями страны, этот список будет посильнее „Фауста“. Хотя бы Союз журналистов СССР или его Московскую организацию и возглавлял сам Гете.

А что до „НГ“, то мы будем продолжать оставаться независимыми. И цензора себе „на всякий случай“ не завели. И льгот партийной печати для распространения не получили. И в загранкомандировки по линии СЖ не ездим. И вообще у нас одна надежда — на собственную честную, ответственную перед читателем независимую работу. Без глупости, закулисных интриг и подножек братьям-демократам.

До встречи у газетного киоска!»

У власти демократов есть собственные газеты

В конце января 1990 года была объявлена подписка на только что начавшую регулярно выходить «Российскую газету» — издание Верховного Совета РСФСР. С ноября 1990 года эта газета появилась в киосках Москвы, в январе тираж дошел до 200 тысяч экземпляров и стал понемногу рассылаться во все республики, края и области Российской Федерации. Это единственное ежедневное издание российского парламента (в отличие от такой же новой еженедельной газеты Президиума Верховного Совета РСФСР «Россия»).

С июня 1991 года «Российскую газету» стали печатать не только в Москве, но и Волгограде, Казани, Краснодаре, Минеральных Водах, Нижнем Новгороде, Новосибирске, Свердловске. Чуть позже к этим городам прибавились Ленинград, Иркутск, Омск, Саратов. Летом 1991 года разовый тираж ежедневной (5 раз в неделю на 4–8 полосах) «Российской газеты» достиг 560 тысяч экземпляров, и практически все они доходили до читателя в день издания. Хорошая газета чуть менее хорошо настроенного Верховного Совета России. Активно выступала за то, чтобы вильнюсские события не повторились в Москве. Не случайно, что коммунистическое руководство Татарстана, начав печатать «Российскую газету» в Казани, 3 июля 1991 года без особых объяснений разорвало долгосрочный договор и отказало этой всероссийской газете. Политическая линия «Российской газеты» проступает в ответах ее главного редактор Валентина Логунова на вопросы журналистов о демократии, о прессе и о власть имущих (газета «Российские вести», № 19, сентябрь 1991):

«1. Ситуацию в стране я расцениваю как исключительно критическую. Путч был запрограммирован переходом общества из одного состояния в совершенно иное, противоположное. И у тех сил, которые пытались совершить переворот, огромная социальная база.

К примеру, слой люмпенов. Он есть во всех странах, но в нашем деформированном обществе он особенно многочисленный. Это люди низкой квалификации, низкого общественного сознания, у которых просто не выработаны потребности, — бутылка водки каждый вечер и ливерная колбаса. На мой взгляд, в нашей стране их около 20 миллионов. Помимо этих слоев, которые удерживают общество от развития, есть еще государственный, советский, партийный аппарат. И это тоже очень большой слой, особенно если их брать с их челядью, которая вокруг них крутилась и что-то получала с барского стола. Всего половина страны вольно или невольно противится переменам.

Я не хочу обидеть огульно 1/5 часть населения — всех пенсионеров, но все-таки это люди, которых обидело нынешнее время. Это их объективное состояние. Они десятилетиями вели мучительный образ жизни, и нынешние перемены вызывают в них боль несостоявшейся жизни. Человек жил, работал, ничего не наработал, а рядышком в квартире живет кооператор 25 лет от роду, имеет машину, шампанское, 5 тысяч в месяц…

Общество расколото, и раскол этот будет увеличиваться. Это химера — построить общество, которое было бы настолько социально справедливым, чтобы сразу всех всем обеспечить. Значит, в реформах надо на кого-то опираться. Конечно, на еще очень слабый, еще неразвитый, только нарождающийся средний класс — предпринимателей, фермеров, специалистов, кооператоров. Да, они будут богатеть, но часть их прибыли через налоги поможет кому-то прибавить пенсии, пособия и т. д.

2. Если у нас и достигнут где-то реальный прогресс, то это, конечно, все, что касается средств массовой информации. Перед созданием „Российской газеты“ мне пришлось около полугода работать заместителем министра печати РСФСР. Наши периферийные газеты, как известно, подчинялись отделу пропаганды обкомов и горкомов. Вся материальная база, практически все типографии также принадлежали КПСС. Стремясь покончить с этой монополией, мы способствовали созданию новых межрегиональных газет, помогали им с бумагой… Это многие десятки газет в разных регионах республики. Мы часто недооцениваем роль районных газет, а их у нас в России более 2000. Они не имеют больших тиражей, но их влияние на местах очень сильное, и это влияние особенно проявилось в дни путча. А Российское телевидение, „Радио России“! И все это буквально надо было вырывать из пасти партийного монстра!

Я думаю, что все нынешние власти, начиная с Президента Горбачева и кончая местными Советами, считаются с силой этой „четвертой власти“. И это огромное завоевание.

3. Мы, россияне, научились терпению жить в перекошенной, вонючей, прогнившей избе. Мы столетиями терпели… Пусть же хватит у нас терпения построить наконец хороший светлый дом. А терпения для этого нужно много. И умения, и настойчивости.

А властям сказал бы так: никогда нельзя недооценивать людей. Я бы даже так сказал: и заигрывать с ним не надо, с народом. Быть совершенно трезвым в своих оценках, пытаться подняться на высоту и видеть всю страну, мудрыми надо быть. И быть честными в отношении с народом. И чтоб сердце болело».

Вышепроцитированная газета «Российские вести» — тоже совершенно новое явление нашей жизни. Газета вошла в число запрещенных к выходу путчистами 11 московских изданий, которые объединили свои усилия и выпустили в свет «ОБЩУЮ ГАЗЕТУ». Это совместное издание демократической прессы было даже зарегистрировано (в пику хунте) специальным решением Министерства печати и информации России 20 августа 1991 года за регистрационным номером 1054. В числе издателей-учредителей читатель увидел на первой полосе «Общей газеты» знакомую графику всем известной периодики: «Мегаполис-экспресс», «Московский комсомолец», «Российские вести», «Российская газета», «Столица», «Куранты», «Аргументы и факты», «Независимая газета», «Комсомольская правда», «Коммерсант», «Московские новости».

Путч угас, и газета «Российские вести» решила предложить, теперь уже на своих страницах, встречу 11 ведущих газет и попросила их главных редакторов высказаться на вечные темы: о демократии, о прессе, о власти. Итак, рубрика в «Российских вестях» (№ 19,1991) — «Клуб одиннадцати». Четвертая власть «в четвертой (русской. — Г.В.) революции». Главные редакторы изданной в дни путча «Общей газеты» на страницах «РВ». Выступление шефа «Российских вестей» Валерия Кучера под заголовком «От гласности — к свободе слова»:

«Историки утверждают, что методы подавления инакомыслия отработаны, они нейтральны, а потому долговечны и с успехом могут быть использованы любой властью. Хотя структурные перемены в обществе идут, однако еще очень многое располагает к централизму, бюрократизации и оцепенению. Газеты, конечно же, — сила огромная, но столь же хрупкая, ибо основа этой „четвертой власти“ та же, что и была все эти годы, — государственная собственность. Вероятно, тогда, когда наступит время для выпуска многих и разных „общих“ газет, представленных акционированными сообществами журналистских коллективов, — именно тогда и придет час не только для духовного единства, но и экономического братства журналистов, т. е. подлинной свободы слова».

Первый номер еженедельной газеты правительства Российской Федерации «Российские вести» вышел в мае 1991 года. «Российская газета», «Российские вести», «Россия» — таковы три главные демократические газеты РСФСР, каждой из которых нет и года. Из них только «Россия» издается на 8 и даже 16 полосах большого формата и ориентирована на зарождающийся средний класс.

Новые (а не традиционные) газеты Москвы — потрясающи. Где и когда можно было в СССР прочесть на русском языке энциклики папы римского? Газета «Россия» (29.6.1991) предоставила своим читателям такую возможность в огромной, на полосу, статье «Человек создан для свободы», предпослав публикации небольшое редакционное предисловие:

В 1891 году, когда папа Лев XIII опубликовал энциклику, положившую начало социальному учению Церкви, призрак коммунизма делал первые пробные шаги по Европе и был еще достаточно внове. Энциклика так и называлась — «Рерум новарум» («О новых вещах»). Прошло сто лет. Можем ли мы сказать, что маршрут призрака окончен? Нынешний папа Иоанн Павел II в своей энциклике «Центезимус аннус» («Столетие»), написанной по случаю юбилея «Рерум новарум», рекомендует воздержаться от поспешных выводов. Во всяком случае для нас, воспитанных на призрачных принципах, идеи, заложенные в вышеупомянутых папских энцикликах, равно как и само существование социального учения Церкви с его пониманием человеческой сущности и основ государственного устройства, все еще продолжают оставаться абсолютной новостью.

Сегодня мы знакомим вас с фрагментами первой энциклики и печатаем (в сокращении) энциклику «Центезимус аннус».

Ленин и Сталин, Суслов и Федосеев примерно наказали бы тех, кто осмелился бы не то что печатать — вслух на кухне дома произносить то, что написано в этих папских посланиях. А на таких текстах, написанных возвышенным стилем и все равно понятных каждому, нужно было школьников учить. Там не о религии речь, а о нашей многострадальной жизни. Умные люди были папы, один из которых, ПОСЛЕДНИЙ привел-таки свою родину Польшу к свободе. «Заслуживает особого внимания тот факт, — пишет Иоанн Павел II, — что почти всюду низложить господство марксизма удавалось мирным путем, оружием истины и справедливости».

И еще одно, независимое от всех политических партий издание, появилось в Москве — ежедневная газета «Куранты». Ее учредителем выступил Моссовет. У редакции до сих пор нет нормального помещения — 130 квадратных метров на 90 сотрудников. В отличие от музейных линотипов «Правды» и «Известий», набор газеты делается прямо в редакции, на западном компьютерном оборудовании, которое бунтует, не желает дальше терпеть духоту и накопление статического электричества. Потому в тексте случаются подчас опечатки, хорошо еще что не политические ляпы. Хотя цензоров у «Курантов» все равно нет.

Среди новеньких на прилавках московской «Союзпечати» есть не только газеты.

Андрей Мальгин, «критик милостью божьей»

Журнал «Столица» легко завоевал популярность москвичей. Газета «Вечерняя Москва» (1.8.1990) опубликовала интервью с главным редактором нового журнала:

«Одним литературным комментатором с радиостанции „Свобода“ он был назван „лидером левой литературной молодежи“. А глава советских писателей Владимир Карпов именовал его „критиком милостью божьей“. С той поры, однако, Андрей Мальгин выдвинулся больше как критик политический. Он одержал верх на выборах в городской Совет и возглавил новый моссоветовский еженедельник „Столица“.

Говорят, вы, Андрей Викторович, намереваетесь каждую неделю выдавать по „бестселлеру“, по „бомбе“ острейших и сенсационных материалов. Достанет ли у вас таких статей?

Пока их достаточно. Достаточно и сотрудников, и авторов.

Нынче, когда новые газеты появляются, словно грибы после дождика, вы, видимо, будете вынуждены искать своего читателя?

Число газет в самом деле растет. Однако мы — не газета, а журнал, и нас слабо занимает эта конкуренция. Ведь в стране, к сожалению, издается весьма мало еженедельных журналов. Внешне „Столица“ будет напоминать американский „Тайм“ (то есть цветная обложка, а внутри газетная бумага) или советское „Новое время“, но гораздо толще и интереснее, так как большей частью наш еженедельник станет писать о делах не международных, а внутрисоюзных.

Вы — известный разрушитель недоброго прошлого, разоблачаете „спецкон серваторов“ с их привилегиями и плагиаторов вроде Лебедева-Кумача. А вы не боитесь, что когда (и если) ваше движение победит и настанет полоса стабильности, то страсти остынут, упадут тиражи, и вас, литературного критика, уже не изберут в муниципалитет?

Я надеюсь, что в муниципалитет меня избрали не как литературного критика, а за те общественные взгляды, которые я высказывал на встречах с избирателями и в статьях, далеких от литературы. И я менее всего намерен заниматься в новом издании делами литературными. На то у нас есть отдел искусств.

Думаю даже, что литература и наши литераторы сегодня отнюдь не на острие момента, и потому лично меня не очень-то интересуют.

А какие люди составили вашу „редкоманду“?

Мои заместители: Валерий Кичин, работавший обозревателем „Советской культуры“, Владислав Старчевский, перешедший к нам из „Недели“, и Владимир Цыбульский, который известен читателям „Мегаполис-экспресса“ и „Каретного ряда“. Все это — талантливые и опытные журналисты».

Летом 1980 года, когда в разбуженной Польше делала первые шаги «Солидарность», советский студент Варшавского университета Андрей Мальгин был досрочно выслан на родину. За «антисоциалистические высказывания», как объявили ему сотрудники КГБ. Спустя ровно десять лет за те же самые «высказывания» он был избран народным депутатом Моссовета (набрав вдвое больше голосов, чем его соперник, начальник районного КГБ) и возглавил первый моссоветовский независимый еженедельник — журнал «Столица». Мальгин имеет за плечами хорошую журналистскую школу — четыре года он работал обозревателем «Литературной газеты» и столько же — заведовал отделом литературы в газете «Неделя». Но если в первые годы журналистской карьеры Мальгина его статьи можно было прочесть даже на страницах «Правды», то в последнее время его острые публицистические комментарии гораздо чаще звучали на волнах радиостанции «Свобода». Еще одна заметная метаморфоза: сделав себе имя в качестве литературного критика и издав четыре литературоведческие книги, Андрей Мальгин резко изменил амплуа, занявшись политикой. В телевизионном выступлении он так определил отличительную особенность своего журнала:

«Это журнал, на страницах которого смогут высказаться деятели нового поколения, преодолевшие ограниченность поколения шести десятников, весь смысл деятельности которых в перестройке сводится к попытке взять реванш за поражения минувших десятилетий. Мы — первое перестроечное издание, у которого нет табу, нет запретных тем, нет нерушимых авторитетов».

Первый номер «Столицы» позволял думать, что еженедельник станет одним из наиболее радикальных советских изданий. В числе членов редколлегии журнала — Галина Старовойтова, Аркадий Мурашев, Сергей Станкевич, Илья Заславский, Александр Ципко, Татьяна Тол стая, Владимир Войнович. Правда и то, что у еженедельника своя совершенно четкая позиция. На обложке первого номера цветная фото графия народного депутата СССР Юрия Афанасьева и его же текст:

«Перестройка, задуманная партаппаратом, удалась».

Вот с какой репликой пришлось выступать главному редактору «Столицы», народному депутату Моссовета А.Мальгину на страницах еженедельника «Аргументы и факты» (№ 40,1990):

«Московская „Союзпечать“, получив для распространения первый номер еженедельника Моссовета „Столица“, повела себя как-то странно. Она давала журнал в продажу маленькими порциями на протяжении месяца (в некоторые киоски журнал поступил уже в эти дни, то есть в октябре). Более того, к нам неоднократно обращались киоскеры с жалобами на то, что, не успев получить журналы, они по приказу руководства вынуждены отсылать его обратно на склад. Так, если 7 сентября Пролетарское межрайонное агентство „Союзпечати“ получило со своей центральной базы 15 120 экземпляров „Столицы“, то уже 9 сентября вослед пришло указание: всем киоскерам „Союзпечати“ изъять из продажи „Столицу“, а также целый ряд других изданий. Каких же? Это „Демократическая Россия“, „Коммерсант“, „Мегаполис-экспресс“, „Московские ведомости“…

И, наконец, несколько слов о нашей подписке. Зарегистрировавшись как общесоюзное издание, мы объявили подписку на всей территории страны. Однако Министерство связи „не успело“ включить нас в общесоюзный каталог. Я был у зам. министра связи СССР Е.Манякина, и он заверил меня, что информация о подписке на „Столицу“ (индекс 73746) ушла во все почтовые отделения. Однако до сих пор до многих городов эта информация так и не дошла».

Для того, чтобы понять смысл (точнее, подвиг) честной издательской деятельности в СССР, достаточно почитать, что сам Мальгин пишет в своем собственном журнале — и это на шестом году перестройки, в условиях отмены цензуры и торжества политики гласности (с кровавыми слезами). «Да не погаснет надежда» — так называется статья Андрея Мальгина под рубрикой «Страница редактора»:

«У вас в руках первый номер журнала „Столица“ за 1991 год. Мы существуем уже полгода, выпустили шесть номеров, а теперь переходим к регулярному еженедельному выпуску „Столицы“.

Непростыми были для нашего журнала эти шесть месяцев. Он оказался слишком радикальным для „Московской правды“, начавшей наш выпуск, и это издательство МГК КПСС сначала бойкотировало производство первого номера „Столицы“, а затем и вовсе отказалось нас печатать. Мы обошли все московские типографии и обнаружили, что крупные типографские мощности, способные выпускать еженедельник, находятся в руках у партии, а все непартийные типографии слишком слабы, оборудованы устаревшей, дышащей на ладан техникой. Парадокс: еженедельник Моссовета не мог печататься в Москве.

Второй номер мы выпустили в Чернигове. Завезли туда бумагу для последующих номеров, но тут директору черниговской типографии позвонили из Киева, из ЦК Компартии Украины, и запретили печатать „Столицу“. Нечто подобное произошло в Одессе, но там запрет исходил уже от командования Одесского военного округа. Нижний Новгород, Ростов-на-Дону, Чехов — вот география наших дальнейших мытарств. А если к этому добавить, что наших сотрудников избивали, что по пути терялись вагоны с предназначенной нам бумагой, что московская „Союзпечать“ пыталась вдруг списать свежий тираж „Столицы“… вам станет ясно, почему мы не сумели наладить регулярный выпуск журнала в прошлом году.

К сегодняшнему дню еще не все проблемы решены. Но у нас уже появились подписчики, которые заплатили за журнал деньги вперед и вправе рассчитывать, что он будет поступать к ним регулярно. Мы твердо намерены выполнить свои обязательства, выпустить в этом году все 52 номера журнала. И это несмотря на то, что полиграфия в стране продолжает оставаться в руках у скомпрометировавшей себя партии, что Моссовет по сути лишен реальной власти в городе, что все еще сильна и вездесуща тайная политическая полиция, которая с первого дня существования „Столицы“ уделяла ей особенно пристальное внимание. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы подготовленные нашим коллективом номера еженедельника вовремя вышли в свет. Если же перебои произойдут, мы сообщим читателям о том, кто несет за это ответственность.

О чем вы сможете прочесть в „Столице“ в этом году? Главная наша тема — политическое состояние общества. Вы встретитесь на наших страницах с положительными и отрицательными героями дня. Мы будем подробно рассказывать о той роли, которую продолжает играть в стране коммунистическая партия, о всех ее попытках дестабилизировать ситуацию, отбросить общество назад, защитить правящий класс номенклатурщиков и бюрократов. Еще один наш постоянный „антигерой“ — Комитет государственной безопасности: мы продолжим публикацию серии материалов об этом все еще наводящем ужас ведомстве. Материалы нашего экономического раздела не только покажут существующее положение вещей (для этого необязательно читать журнал, достаточно заглянуть в ближайший магазин), но и наметят пути выхода из того кризиса, в который мы попали. Мы продолжим публикацию исторических материалов, особенно нас будет интересовать фигура В.И.Ленина, одного из самых крупных авантюристов в мировой истории, сумевшего ввергнуть огромную страну в пучину бед и страданий. Документы, свидетельства очевидцев позволят вам яснее представить „этапы большого пути“ к несвободе и нищете.

В то же время мы боимся „засерьезнить“ наш журнал. Мы хотим, чтобы в нем появлялись публикации, как говорится, „для души“. Мы будем печатать литературные произведения, сообщения о новинках искусства, новости городской жизни, даже настоящую светскую хронику. И хотя отдельного юмористического раздела в еженедельнике не будет, вам не раз придется улыбнуться, читая тот или иной наш материал.

Короче, мы надеемся, что наш журнал будет действительно демократическим еженедельником, выражающим интересы широких масс и борющимся за эти интересы.

В заключение же нам хочется поздравить всех вас с наступившим 1991 годом. Это будет трудный год, но пусть он принесет вам хоть немного радости. И да не погаснет надежда на то, что и у нас в стране начнется, наконец, нормальная цивилизованная жизнь».

А. Мальгин — человек самоотверженный, издание его является самым радикальным из всех, что выходят в Москве на широкую публику. Причем, «Столица» — это классная журналистика, профессиональная, отмеченная чувством меры, такта и в то же время исповедующая бескомпромиссный честный антикоммунизм. Преступны Ленин и его учение, и все их последователи — вот кредо журнала, на страницах которого говорится, конечно же, не только о политике и нашей истории.

Понятно, что КПСС делала все, чтобы перекрыть кислород А.Мальгину и K°. И она в итоге достигла бы своей цели. Да вот только сама партия чекистов-коммунистов испустила дух. Но кто же об этом мог знать до августа 1991 года? И тем интереснее сегодня читать интервью А.Мальгина, которое он дал нью-йоркской газете «Новое русское слово» (22.4.1991) под заголовком «„Столица“ печатается не в столице».

Вот уже два года статьи и корреспонденции Андрея Мальгина из Москвы появляются на страницах «Нового русского слова». В прошлом году А.Мальгин стал главным редактором нового еженедельного журнала «Столица». Сегодня мы предлагаем вниманию читателей «HP слова» интервью с ним, взятое А.Викторовым.

* * *

А.Викторов: - Андрей, прошлым летом вы были в Нью-Йорке, уже будучи главным редактором еженедельника «Столица», но первый номер журнала тогда еще не вышел. У вас были большие планы. Оправдались ли они?

А.Мальгин: — В общем, да. Хотя наладить регулярный выход журнала удалось значительно позже, чем я предполагал. Первый номер мы подписали в печать 1 августа, то есть в день, когда вступил в действие Закон о печати и была отменена цензура. В начале августа он вышел в свет. И вот тут началось самое трудное…

— То есть отсутствие цензуры не принесло вам облегчения?

— Отсутствие цензуры и вообще какого бы то ни было контроля за содержанием со стороны сказалось на общем лице журнала, на глубине и остроте публикуемых материалов. Наш журнал никогда не стеснялся сказать, что коммунистический режим — прогнивший, отживающий свое режим, что коммунистическая идеология имеет ярко выраженный античеловеческий пафос или что КГБ пытается вернуть страну в ее страшное прошлое, сражается со своим собственным народом. Мы заявили обо всем этом еще в своем самом первом номере…

— А сколько их уже вышло?

— Шестнадцать. Шесть в прошлом году — по одному в месяц, и десять в этом — еженедельно… Так вот, испытав облегчение в одном, мы ощутили давление на наш журнал с иных сторон.

Бумагу нам стали продавать по 1500 рублей за тонну (в прошлом году — менее 300 руб.). Стоимость аренды здания, где мы располагаемся, была увеличена находящимся под партийным влиянием райсоветом в двадцать с лишним раз и составила более 70 тысяч рублей в год, втрое подорожали арендуемые нами автомашины, наша прибыль была обложена дополнительными налогами. Более половины номинала журнала мы отдаем почте за его доставку подписчикам. И ладно бы доставляли вовремя — так нет же, целые города, целые регионы страны сейчас, в конце марта, до сих пор не получили ни одного номера «Столицы». Где-то все это задерживается. Даже в Москве мы никак не можем добиться, чтобы пришедший из типографии номер немедленно отправлялся в киоски и к подписчикам. Почтовики начинают этим заниматься, когда уже выходит в свет следующий номер журнала. Подобные проблемы — и у других «левых» изданий, а партийной прессы все это не коснулось.

— Ваш журнал, кажется, отличается от других так называемых «перестроечных» изданий…

— Еще бы! Мы не признаем ублюдочного горбачевского словечка «гласность».

Раз и навсегда для себя решили, что работаем в условиях свободы слова. Может быть, поэтому у журнала есть определенный успех. Наш тираж — 300 тысяч экземпляров, но его явно не хватает… Многие «перестроечные» советские издания делаются силами «шестидесятников», а их жизненная философия, уровень их политического, а уж тем более эстетического мышления весьма и весьма ограниченны. Они свое отговорили. Мы делаем наш журнал, опираясь на новые, свежие силы. Это то же замечает читатель. Например, ни одно из перестроечных изданий не высказывалось настолько резко о Ленине. Но мы не просто «резко» высказываемся, — мы стараемся сказать как можно больше.

В нескольких номерах мы писали о взаимоотношениях Ленина и германской разведки, подробно рассматривали вопросы финансирования большевистской партии, в статье «Красное похмелье» по-иному взглянули на октябрьский переворот 1917 года, переворот, совершенный силами пьяных матросов и солдат.

Что касается тем сегодняшнего дня, то в нашем журнале нашли трибуну самые радикальные деятели, такие, как Юрий Афанасьев, Валерия Новодворская, Илья Заславский, Галина Старовойтова. Мы очень подробно писали о Нагорном Карабахе, о грузинско-осетинском конфликте, о литовских событиях, причем всюду во всех этих случаях наши корреспонденты, к сожалению, выявляли «руку Москвы». Если бы случилось чудо и коммунисты завтра отказались от власти, межнациональные конфликты утихли бы, расцвела бы — пусть и не сразу — экономика, улучшилось бы положение простых людей. Но это — мечты, за их осуществление надо бороться, в том числе и на страницах прессы.

— Вы сказали, что почта, «Союзпечать» вставляют вам палки в колеса, что типографии отказываются печатать журнал. Не лучше ли в этих условиях создать собственную, альтернативную государственной сеть распространения (может быть, объединившись с другими изданиями), а также построить собственную типографию?

Все-таки учредитель «Столицы» — Моссовет, неужели он, хозяин в городе, не может построить собственную типографию?

— О том, является ли Моссовет хозяином в городе, вы можете судить по тому хотя бы, что наш вроде бы «московский» журнал продолжает печататься не в Москве — тираж каждую неделю завозится в столицу грузовиками. В настоящее время завершены переговоры с солидным западным партнером и начато оснащение новой типографии для выпуска изданий Моссовета — «Столицы», а также двух газет — «Курантов» и «Независимой газеты». Там же будет издаваться рекламное приложение к «Столице» (его первый номер выходит на днях).

Альтернативную почтовую связь наладить еще труднее. Для этого к семистам существующим (в Москве. — Ред.) почтовым отделениям надо добавить семьсот новых, «альтернативных». Так что услугами государственной почты нам придется пользоваться и впредь. Что касается самостоятельной продажи в розницу, то это вполне возможно. В начале года мы давали в киоски «Союзпечати» 200 с лишним тысяч экземпляров своего журнала, сейчас — менее 100 тысяч. Остальное продается силами нескольких десятков частных распространителей. Киоскеры часто прячут наш журнал от читателей, а потом возвращают как непроданный. Им лень работать, ведь их зарплата не зависит от того, сколько чего они продали. «Альтернативщики», напротив, кормятся своим трудом, мы даем им по 15–20 процентов стоимости каждого номера. Они крутятся, как белки в колесе, знают, в какое время дня журнал лучше купят, где лучше его продавать.

Вообще, при любой возможности монопольные структуры надо разрушать. Только так можно добиться подлинной независимости. Приведу только один пример. Распространением советской прессы за границей занимается организация «Международная книга». Все, кто живет за рубежом и выписывает советские газеты и журналы, знают, что, во-первых, это дорого, а во-вторых, пресса сильно задерживается, приходит, когда все материалы уже устарели и читать журнал или газету становится неинтересно. Читатели не знают, а я скажу, что и самим советским изданиям невыгодно иметь дело с этой организацией.

В конце прошлого года «Межкнига» обратилась к нам с предложением организовать подписку на «Столицу» за границей, так как они получили уже первые заказы на журнал — из США, Австралии, Израиля, Европы. Мы попросили прислать проект договора. Они прислали. По условиям договора выходило, что мы обязывались в течение всего 1991 года бесплатно отдавать «Международной книге» столько экземпляров журнала, сколько она закажет, и только в апреле 1992 года произойдет расчет за год 1991-й, причем большую часть выручки мы получили бы не в валюте, а в рублях. Естественно, нас этот договор не удовлетворил, и мы предложили «Международной книге» усовершенствовать его, по крайней мере вступить для этого в переговоры. В ответ услышали: ни буквы в договоре менять не будем, вы обязаны его подписать. Пришлось ответить: ничего мы вам не обязаны, мы не только не собираемся пользоваться вашими услугами, но и запрещаем вам распространять наш журнал.

И что же вы думаете? «Международная книга» все-таки провела подписку, собрала валюту. Выяснилось, что эта организация намеревалась просто выкупать в «Союзпечати» часть нашего тиража и отправлять ее за границу, не ставя нас об этом в известность и, разумеется, не выплачивая ни доллара. И ни рубля.

— Но ведь выхода нет? Получается, что, вступив в конфликт с организацией-монополистом, «Международной книгой», вы оставили зарубежного читателя без своего журнала…

— Почему нет выхода? Мы рассмотрели предложения западных партнеров, предлагавших нам сотрудничество, остановились на швейцарском агентстве «Эконьюс». Теперь оно организует подписку на «Столицу» по всему миру. Читатели довольны: во-первых, это дешевле, чем иметь дело с советскими посредниками (но мер журнала по подписке для жителей США стоит, например, менее 3 долларов, причем в эту сумму включена доставка авиапочтой). Во-вторых, сегодня мы, пожалуй, единственный советский журнал, который приходит в любую точку земного шара в тот же день, что и советским подписчикам (на деле даже раньше, чем большинству советских подписчиков, так как почта в СССР — самая медленная в мире).

Весь предназначенный зарубежным подписчикам тираж мы забираем машинами редакции в типографии и, никуда не заезжая, везем в представительство швейцарской авиакомпании в Москве. Через два часа журналы уже летят в Цюрих, где осуществляется их сортировка по адресам подписчиков. И оттуда уже «Столица» рассылается по миру.

— Фантастика!

— Для советского человека действительно фантастика. Но именно так работают с прессой всюду. Пресса — товар скоропортящийся. Кстати, прослышав о нашем опыте, другие советские издания намерены разорвать свои отношения с «Международной книгой» и обратиться к посредничеству западных фирм. Так, отношения с «Межкнигой» прервала газета «Аргументы и факты». А ведь у нее более 50 тысяч зарубежных подписчиков! Когда я был в Швейцарии, я обратил внимание, что наш партнер ведет переговоры с «Аргументами и фактами» об организации их подписки за границей. Может быть, сегодня эти переговоры уже завершены.

— Куда же обращаться тем, кто желает выписать «Столицу»?

— Проще всего — не в редакцию, а непосредственно в агентство: Econews, Box

535, Lausanne 1001, Switzerland.

— Что вы можете сказать о своих планах на будущее?

— Мы не изменим своей позиции. В наших планах множество интересных статей и заметок; некоторые из них, я уверен, не могут сегодня появиться в других советских изданиях. Будут и настоящие сенсации. Я умышленно так туманно отвечаю на ваш вопрос: ведь если сенсацию рассекретить, это уже не будет сенсация. Как я уже сказал, приступаем к выпуску рекламной газеты — приложения к «Столице». Она будет называться «Частная жизнь», и там кроме разной занимательной информации будет множество рекламных объявлений. Подчеркиваю: любых объявлений. А то сейчас даже некролог в Москве напечатать трудно. Единственная газета, которая это делает регулярно, — «Вечерняя Москва», но о смерти человека она сообщает, только если есть на то виза райкома партии. Объявления же о свадьбах или платные поздравления с юбилеями вообще не публикуются. Будут в газете печататься и объявления частных врачей, разного рода предпринимателей, будет служба знакомств.

Разумеется, все наши планы, связанные как с журналом, так и с газетой, смогут осуществиться только в условиях движения страны к демократии. Если завтра Горбачев еще более поправеет, это осуществить не удастся. Достаточно сказать, что в последних номерах мы напечатали, мягко говоря, критические статьи о таких людях президента, как Рой Медведев, Вадим Андреевич Медведев, Анатолий Лукьянов, Николай Губенко, Вадим Павлов; а вот заголовки некоторых статей о самом президенте: «А он нас опять обманул», «Президент становится опасен», «Не сжигайте Горбачева». Нам передавали, что нашим журналом верхи раздражены. Так что если гласность будут ограничивать, если начнут закрывать газеты и журналы, мы падем жертвой в первую очередь. Но, кстати говоря, на этот случай мы запасли один вариант, крайне неприятный для властей. О сути не скажу. Короче, журнал в любом случае будет выходить, даже если он будет запрещен.

— Что ж, хотелось бы разделить ваш оптимизм…

После краха путча и победы демократов положение журнала «Сто лица» резко изменилось. И в то же время делать хороший, интересный журнал стало труднее. Обличать, рвать и метать ведь куда легче, чем участвовать в созидательном процессе. Здесь ведь уже совсем другой тон нужен. Свою программу А.Мальгин отчасти изложил в кратком выступлении участников «Клуба одиннадцати» на страницах «Российских вестей» (№ 19, сентябрь 1991), высказываясь о демократии, о прессе и о власти:

«1. Мы только-только очнулись от глубокого летаргического сна, от этого ужаса, в котором находились 70 с лишним лет, и о настоящей демократии говорить еще не приходится. Демократия — это прежде всего защита интересов личности, а личность в нашем государстве как была, так и продолжает быть незащищенной. Когда-нибудь, я надеюсь, мы придем к нормальной демократии западного типа.

Задача номер один для наших демократов сейчас — не потерять доверие народа. Ельцин и его команда получили определенный карт-бланш, на какое-то время — передышку. Сегодня-завтра к ним не подойдут люди и не спросят: где же, собственно говоря, еда и т. д.? Но через полгода придут.

2. Сейчас слово журналистов, публицистов зачастую значит больше, чем слово политиков. „Четвертая власть“ складывается, действует и оказывает самое реши тельное воздействие на все происходящие процессы. В так называемой демократической прессе наблюдается определенное расслоение. Идут ко дну крупные либеральные издания. В то же время возникло много новых изданий — оголтелых, популистских, собственно демократических. Тут есть опасность необольшевизма, о которой сейчас много говорят и которую я целиком разделяю. Есть множество изданий, которые пока никуда себя не причисляют, но в самом ближайшем будущем вынуждены будут определиться.

Мы в нашем журнале собираемся проводить ту же политику, что и до путча, мы будем стоять на позиции информирования читателей. Конечно, будут определенные поправки. Поглядим-посмотрим, как будут развиваться события, но мы оставляем за собой право относиться иронически даже к самым серьезным фигурам сегодняшней политической жизни.

3. Тем, кто стоит над народом, не нужно все время демонстрировать, что они победители. Это уже позади. Нужно умело распорядиться властью, которая оказалась в их руках. Это достаточно тривиальные вещи — от ненависти до любви и от любви до ненависти народной — один шаг. Как здесь сбалансировать между желанием сохранить народное доверие и осуществить хоть какие-то реформы, которые повлекут снижение жизненного уровня, я, ей-богу, не знаю. Мы, по крайней мере, обязуемся честно отслеживать эти процессы и рассказывать о них думающим читателям».

Очень небольшой и тоже очень молодой газете Моссовета «Куранты» быть такой же свободной, как журналу «Столица», пока не удается. Может, не хочет. Вот как отвечал главный редактор «Курантов» Анатолий Панков на те же сакраментальные вопросы тем же «Российским вестям» (№ 19, сентябрь 1991):

«1. Демократия сильна и в то же время слаба. Сильна она своей стихийностью, митинговостью. В этом ее внешняя сила. Но демократия чрезвычайно слаба географически, она раздроблена и не организована. К тому же демократы отчаянно воюют друг с другом.

И в то же время самые разумные люди в демократическом движении не упустили момент и все-таки решили вопрос о всенародно избранной власти. Избрали Советы в крупнейших городах, мэра Москвы, Президента России. Это дает какую-то опору в опасном хаосе власти.

И все-таки я не могу понять, кого же называть демократом. В конце — концов мы все выходцы из КПСС. В нас еще сильно большевистское мышление. И есть вопрос в том, как далеко от КПСС и ее лозунгов ушел каждый из нас.

Я думаю, что демократия существующей ныне власти заключается в том, что на нее давят снизу. Наша задача заключается в том, чтобы народ продолжал давить на эту верхушку, какой бы хорошей она сейчас ни казалась.

Это все в полной мере относится и к Ельцину. У меня нет иллюзий и эйфории, но я возлагаю надежды на его правительство. Больше не на кого надеяться, это единственное более или менее демократическое правление. Но я думаю, что Ельцин только в той степени будет действовать в пользу народа, в какой на него народ будет давить. Главное — это давление со стороны народа и независимость прессы.

Любому учредителю очень хочется командовать прессой. К примеру, такое воз действие в последнее время я испытываю со стороны отдельных депутатов Моссовета.

Мы готовы отражать разные мнения, но мы не будем рупором той или иной группы. Газета должна быть оппонентом любой власти. Мы должны честно рассказывать о существующих мнениях, о деятельности „вождей“, только тогда газета будет интересной.

Мне думается, надо очень умело сочетать решительность в достижении цели и терпимость. Нынешней власти надо быстрее действовать в сторону рынка. Быстрее снимать ограничения на пути частной собственности и предпринимательства, особенно в сельском хозяйстве.

Хватит запугивать нас капитализмом — там живут культурнейшие люди, которые имеют высокий уровень жизни. Когда мне говорят, что наша газета проповедует капитализм, мне хочется сказать — долой идеологию и да здравствует разум!»

В духе «Гласности» Сергея Григорьянца

Мальгину-издателю не позавидуешь. Но тот же журнал «Столица» (№ 17,1991) поведал нам и другую историю, значительно расширяющую наши познания о журналистском процессе в СССР, опубликовав «Интервью с Сергеем Григорьянцем, редактором настоящей „Гласности“». Ну и журнальная рубрика была соответствующая — «Парадоксы гласности»:

«Сергей Иванович, у вас была мирная профессия — литературовед. И работа интересная — литература русской эмиграции все-таки, а не местные классики, творцы широкомасштабного образа положительного героя. Одно время вы работали в приличном по тем временам журнале „Юность“. Ваши статьи печатали в „Советской Энциклопедии“. И вдруг…

— В первый раз я был арестован в 1975 году. Формально был обвинен в распространении антисоветской литературы по статье 190 прим и в обмене картин из своей коллекции на магнитофон, что было квалифицировано как спекуляция в особо крупных размерах. На самом деле я не занимался никакой политической деятельностью в это время, наивно считая, что литература может стоять в стороне от общественной жизни. Я довольно много переписывался с русскими писателями, жившими в Париже, получал оттуда книги — в конце 60-х годов они еще приходили по почте в Советский Союз. Наконец, у меня дед был довольно известным деятелем эмиграции: до войны — ведущим режиссером „Ла Скала“, а после войны — оперным режиссером „Гранд-Опера“ в Париже. И КГБ очень хотелось меня использовать. Договаривались до того, что, мол, у них в аппарате довольно много армян… После двухлетних уговоров они решили меня испугать. Они были просто уверены, что когда я окажусь перед выбором (тем более, что я был абсолютно аполитичным человеком) — сидеть или с ними сотрудничать, — то тут уж все станет для меня очевидно. И меня довольно долго продолжали уговаривать уже в тюрьме, чтобы я написал статью в „Литературную газету“ о том, кто такой Синявский (в это время уехавший), о том, кто такой Виктор Некрасов… Мне даже предлагали дачу в Красногорске (где тогда жил сам Косыгин), сулили какие-то замечательные заработки с помощью Московской филармонии — репризы для праздничных концертов писать… Вероятно, замечательные предложения, но как-то они меня не заинтересовали, и тогда следствие начало попросту фальсифицировать против меня обвинение. В конце концов дали мне пять лет, хотя и продолжали еще ездить в лагерь…

Сначала поместили меня в лагерь под Москвой, чтобы ездить было удобнее. И уже в это время они предлагали мне работать в Третьяковской галерее. И когда я с интересом спросил: „А что, в Третьяковке все работают по вашей рекомендации?“ — мне сказали: „Нет-нет, ну что вы, не все… но вам же так это интересно!“. Тем не менее я как-то не соблазнился. Дело кончилось тем, что меня перевели сначала в Чистопольскую тюрьму, потом оказалось, что ее режим для меня недостаточно жесток, и я очутился в одной из самых тяжелых и страшных советских тюрем, в Верхнеуральске, — это известный в русской истории политический централ. В 1980 году, когда срок кончился, я был освобожден.

Они мне важную вещь объяснили: может, ты и хочешь остаться в стороне от политики и намерен считать, что она вредна литературе, но, чтобы ты так и считал, мы тебя просто ткнем носом во всю эту грязь.

В 1982-83 годах я уже был, после арестов сначала Ивана Ковалева, потом Алексея Смирнова и высылки Валерия Тольца, редактором информационного бюллетеня „В“, выходившего три раза в месяц, в котором рассказывалось о том, что сейчас называется нарушениями прав человека в Советском Союзе, т. е. об арестах и допросах, о тюрьмах, лагерях, психиатрических больницах и т. д. Жил я в это время в Боровске и арестован был в общем-то случайно где-то года через три после первого моего „срока“. Вначале следователи не понимали, чем я занимался. Но потом все выяснилось, и на этот раз я получил уже семь лет плюс три года ссылки по статье 70 — и снова попал в Чистополь…

— Сергей Иванович, расскажите, как создавался ваш журнал „Гласность“?

— Первый номер вышел в июне 1987-го. Редакция состояла большей частью из людей, которые издавали бюллетень „В“. У всех нас было ощущение, что в новых условиях роль независимой печати возрастает, а не уменьшается. Поскольку в начале 80-х годов мы издавали информационный бюллетень, то первоначально и „Гласность“ называли бюллетенем; планировалось выпускать его три раза в месяц. Но очень скоро мы осознали, что необходима более широкая аудитория, более широкий круг авторов и, наконец, освещение проблем не только правозащитных, но и многих других — таких, как экология, положение малых народностей. Выяснилось, что необходимо издание, помещающее не только информационные, но и аналитические материалы. Все большее место в „Гласности“ стали занимать серьезные исследовательские статьи — с одной стороны, допустим, Селюнина и Стреляного, с другой стороны — Вселенского, Геллера… Сформировался тип журнала-ежемесячника объемом 20 издательских листов, то-есть 300 с лишним страниц, и при этом абсолютно независимого. Во время так называемого партийного бума он таким — независимым — и остался.

С 1988 года мы серьезно начали заниматься также киносъемкой. В условиях, когда демократическое движение, как многим казалось, было инспирировано властью (правительством и КГБ), мы не видели возможности сотрудничать, как мы тогда говорили, с „правительственными демократами“. И левая часть советского руководства, и правая вызывали у нас недоверие. Однако сейчас, когда руководители прекратили всякие разговоры о демократии, у нас уже нет основания отгораживаться от этих сотен тысяч и миллионов людей. Происходит довольно заметное движение навстречу друг другу. С этим как раз связана и регистрация журнала и вообще сближение с теми демократическими силами, которые участвовали в официально признаваемых структурах, а сейчас быстро превращаются в оппозиционные силы. С одной стороны, радио „Интернациональ“, с другой стороны — „Эхо Москвы“, так мы создаем совместную радиостанцию, так — с „Авторским телевидением“ и рядом других официальных и неофициальных групп — обдумываем проект кабельного телевидения. Есть и другие направления работы.

— Не столь давно в Москве появилась газета „Гласность“, издаваемая ЦК КПСС.

Как вы относитесь к плагиату?

— Репутация нашей „Гласности“ — вполне определенная, на ней пытаются спекулировать, к ней пробуют примазываться.

Популярность нашего журнала в США хотели использовать, создав довольно гнусную газетку „Гласность“, первоначально выходившую раз в три месяца, а потом и вовсе захиревшую. То же самое произошло в Англии, еще где-то.

Наконец, этот пиратский прием повторил ЦК КПСС, учредив свою „Гласность“ — уже в Москве, столице СССР. Здесь столько же цинизма, сколько и элементарного бандитизма.

В Польше замминистра культуры с негодованием мне сказала: „Я заплатила большие деньги за подписку, а мне подсовывают какую-то гадость вместо вашего журнала“. Из Таганрога недавно я получил письмо, в котором человек требует, чтобы ему переоформили подписку, потому что он хотел получать журнал „Гласность“ Григорьянца — а получает нечто противоположное…

На мой взгляд, газета ЦК обречена и погибнет сама по себе, хотя мы, в чисто педагогических целях, подаем на ЦК КПСС в суд в согласии с Законом 192 года о фирмах, — и это, кстати говоря, является одной из причин, побудивших нас зарегистрировать журнал. Закон этот предусматривает наказание за кражу фирменных знаков и названий, выплату компенсации за причиненный материальный и моральный ущерб. Для нас является вполне серьезным моральным ущербом то, что кто-то может представить, будто это мы занимаемся таким безобразием, каким занимается газета ЦК КПСС. Само сопоставление с ней — оскорбление.

— Ваша деятельность во времена так называемой перестройки вызывала неодно кратное раздражение советских властей.

— За годы перестройки меня арестовывали уже три раза. В начале 1988 года редакцию просто разгромили.

Это довольно любопытная и, кстати говоря, характерная для демократии времен перестройки история. Мы наступили на мозоль тогдашнему премьеру Рыжкову, а в какой-то мере — и всему советскому руководству. Н.И.Рыжков разъезжал тогда по Европе и Скандинавии, уверяя правительственные круги и предпринимателей в том, что буквально через два-три месяца Советский Союз вступит в период полного процветания. Мы опубликовали в „Гласности“ две статьи, которые с большим удовольствием перепечатали скандинавские газеты. Одна из статей (моя) была посвящена болезненному вопросу о территориальном споре Норвегии и Советского Союза по поводу шельфа Баренцева моря. Поскольку есть основания полагать, что там залежи нефти, этот вопрос не простой и очень опасный. Если бы Советский Союз, с его дикой технологией, начал разработки на больших глубинах, в чудовищных климатических условиях, наверняка было бы загублено все побережье.

Но гораздо более важной оказалась вторая статья — Василия Селюнина, где, анализируя рыжковские экономические планы, автор приходил к выводу, что ни к чему, кроме катастрофы, они привести не могут. И Рыжкова на пресс-конференциях, а может быть, и на каких-то официальных встречах начали довольно часто спрашивать: что же вы уверяете о скорых необыкновенных достижениях Советского Союза, а ваши экономисты и журналисты думают совсем иначе. Как потом мне рассказывали, Рыжков позвонил в Москву Талызину, в то время начальнику Госплана, и потребовал, чтобы статья Селюнина была немедленно опровергнута. Талызин передал это поручение сотрудникам института Госплана. На следующий день они пришли к нему и объяснили, что статью Селюнина научно опровергнуть невозможно.

Тогда было решено опровергнуть ее советскими методами. Как мне передавали, несколько членов Политбюро и секретарей ЦК, обсуждая этот вопрос, пришли к выводу, что Григорьянцу надо объяснить, чтобы вел себя потише. Для этого в Кратово, на дачу, где помещалась в то время редакция, было отправлено 160 милиционеров из Москвы, а кроме них — еще и сотрудники КГБ, прокуратуры, и вообще кого там только не было! И эта несчастная дача была буквально разгромлена. Безо всяких законных оснований, даже без постановления об обыске…

Никакой не было описи имущества, ничего не было! Все было попросту украдено. Это был нормальный советский грабеж, в котором принимал участие прокурор. Украли наши личные вещи, не говоря уже о компьютере, архиве… Четырех сотрудников редакции сразу арестовали, обвинив, кажется, в избиении каких-то старушек. Замечательно, что сообщение ТАСС о нашем аресте появилось до того, как мы были арестованы!..

Но самое страшное было впереди.

Я не берусь утверждать, но, тем не менее, есть существенные подозрения, что разгромом редакции тогда не ограничились. Приблизительно через неделю при странных обстоятельствах утонул человек, который на ксероксе размножал „Гласность“.

Я уже говорил, что наш журнал издавался и издается в основном людьми, побывавшими в советских лагерях и тюрьмах. У нас в быту живы некоторые лагерные традиции, и в частности следующая: никому не надо знать того, что его непосредственно не касается. Я, например, даже не знал, кто печатает журнал, несмотря на то, что был его редактором. И вот человек, печатающий „Гласность“, утонул как раз в то время, когда разгромили редакцию. Само по себе это совпадение выглядело бы достаточно подозрительным, но особенно подозрительным оно стало казаться после того, как к его напарнику пришли сотрудники КГБ и велели, чтобы он немедленно убирался с работы, если не хочет очень крупных неприятностей, намекнув на судьбу его товарища… После этого месяца три или четыре в Москве не находилось человека, который согласился бы печатать „Гласность“. Люди, работающие на ксероксах, говорили мне и Андрею Щелкову, что Солженицына печатать не опасно, а „Гласность“ опасно — и никто не соглашался… И все-таки время смертельного тотального страха в нашей стране ушло!..

— А сейчас вы чувствуете „заботу отеческую“?

— Периодически у меня возникают проблемы с поездками за границу. Около двух лет назад меня первый раз выпустили для получения премии Международной федерации издателей „Золотое перо свободы“, и с тех пор я довольно много времени провожу за границей. Выезжать в ряде случаев было не просто: меня высаживали из самолета, заказанные мне билеты из-за ошибки в компьютере оказывались неоплаченными… Самые разнообразные и невероятные ситуации. Например, в конце марта я получил приглашение, отправленное мне в сентябре. Как правило, все приглашения доходят после того, как оканчиваются конференция или съезд, на которые меня приглашают…

Случаются и куда более неприятные вещи. Минувшей осенью зверски избили двух распространителей „Гласности“ — они попали в 1-ю Градскую больницу. Оба были избиты милиционерами, сначала один, а через день — другой. Один был избит сотрудниками 2-го отделения милиции, другой — офицерами с Петровки. И первый и второй продавали „Гласность“, имея на это официально оформленные разрешения, и стояли среди других распространителей независимой прессы, но милиционеры выбрали именно их. В общем, нельзя пожаловаться на невнимание властей…

— Каковы, на ваш взгляд, перспективы Гласности — в кавычках и без?

— Перспективы нашего журнала — это действительно перспективы демократиче ского движения в стране. С перспективами журнала посредственно связаны и бронетранспортеры, и ОМОН на улицах, и возможность врываться в любое служебное помещение в полном соответствии с указами президента. В значительной степени мы, к сожалению, возвращаемся к обстановке, в лучшем случае, начала 80-х годов, а в худшем — 30-х, и, соответственно, мы не можем безучастно относиться к тому, что сегодня делают с гласностью в нашей стране, что делают с самой страной. Перспективы, непосредственно относящиеся к работе редакции, заключаются в том, что в ней может произойти смена состава. Один из сотрудников „Гласности“ мне недавно сказал, что его родные очень боятся и хотят уехать из страны. Несколько человек, не работающих в журнале, наоборот, звонили и спрашивали: не пришло ли время вернуться или начать работать в „Гласности“?

Они считают, что в такой обстановке (а характер ее сейчас ясен для всех) наш журнал для многих людей является самым естественным местом в общественной жизни. Я повторяю, теперь „Гласность“ — это не только журнал, теперь это Фонд, работающий во всех направлениях информации. Пока о результатах этой деятельности судить трудно. Покажет время».

«Время демократической прессы» — так назвала свое интервью с Владимиром Буковским редакция еженедельника «Демократическая Россия» (26.4.1991). Буковский входит в редакционный совет этой популярной в Москве газеты вместе с Юрием Афанасьевым, Еленой Боннэр, Гарри Каспаровым, Львом Копелевым, Василием Селюниным, Владимиром Тихоновым. Главные редакторы 16-полосного малоформатного еженедельника — Юрий Буртин, Игорь Клямкин. В упомянутом интервью Буковский выделил два момента: газета должна способствовать созданию надежных оппозиционных структур в армии и среди молодежи, а также сделать так, чтобы коммунисты во всех тоталитарных структурах не боялись отдать бразды правления.

«Корреспондент говорит Буковскому:

— Для того, чтобы они не боялись, нужно дать им гарантии, что в процессе дальнейшего движения с ними ничего не произойдет. То есть никакого Нюрнберга для коммунистической партии, для ее рядовых членов не будет.

— Понимаете, a la guerre comme a la guerre, на войне — как на войне. Вот начиналась война в Персидском заливе, первое, что сделали союзники, это разбросали листовки с призывом к курдским, иракским солдатам — „Приходите с этой листовкой к нам — вам ничего не будет“. Вот то же самое я и предлагаю: надо сказать — вы приходите, переходите на нашу сторону — вам ничего не будет. Но не более того, понимаете?

— А кто не с нами?

— А тем придется сдаться. Или придется нам всем вместе умереть с голода».

Справедливые слова деятелей из «Демократической России». Ведь известно, что наша — какая ни есть, а перестройка, — забуксовала с падением коммунистических режимов Восточной Европы. Нашим партийным и военным генералам (колхозным, оборонного комплекса и т. д.) совсем расхотелось самим добровольно идти по миру или даже садиться на скамью подсудимых (Живков, Чаушеску, Хонеккер). Нашему обществу было бы выгоднее увеличить вдвое оклады всем тем, от кого мы хотим избавиться, и отправить их с подобной же по сумме пенсией домой. Даже участников августовского путча я бы не стал расстреливать — ни в коем случае.

Проблемы у редакции «Демократической России» те же, что и у «Столицы», «Экспрессхроники», «Гласности» С. Григорьянца и т. д. «Союзпечать» различных республик, областей, городов, районов или вообще не желает брать эти издания на продажу, или берет мизер. Самое неприятное, конечно, если вначале берет, а потом высылает обратно уже как нераспроданные экземпляры. Вот и приходится всей демократической прессе в СССР с проблемой розницы полагаться больше не на «Союзпечать», а на общественных распространителей, торгующих с рук. Излишне говорить, что на «Демократическую Россию» подписка не объявлялась.

На сегодня Мальгин и Григорьянц, Буртин и Клямкин кажутся русским национал-патриотам куда более опасными, чем даже наши зарубежные соотечественники. В Москве в издательском консорциуме «Аверс» в марте 1991 года стотысячным тиражом вышел 66-й номер — но первый по счету отечественный — журнала «Континент». Этот журнал с 1973 года издавался и издается теперь в Париже Владимиром Максимовым. Раньше, пока был жив Аксель Шпрингер, магнат из ФРГ, которого мы так любили пинать за его «желтую прессу», он помогал «Континенту». Теперь мы пытаемся спасти недавнего врага (за чтение этой четырехсотстраничной ежеквартальной книжки любознательного могли ожидать и небо в клетку и даже кое-что похуже). В отличие от наших скучных-таки толстых журналов, «Континент» печатает не очень крупные актуальные произведения, никогда до этого не публиковавшиеся.

Как я уже говорил, Мальгин Максимова помладше и позубастее. Последний призывал мирно покончить с коммунистическим экспериментом, очень ценил Горбачева и считал, что Запад не даст развалить Союз.

Если быть настойчивым, то в большинстве крупных городов СССР можно было купить за немалые деньги как фрукты с юга на базаре, так и прибалтийские русскоязычные газеты с рук на улице. Левая пресса Литвы, Латвии и Эстонии, в отличие от прочих периферийных республик СССР, уверенно вышла на всесоюзную аудиторию. И, соответственно, Кремль сделал, казалось бы, все, чтобы изменить эту тенденцию. Редакция американского «Нового русского слова» (23.2.1991) посвятила целую полосу беседе с главным редактором рижской газеты «Балтийское время» Алексеем Григорьевым, депутатом латвийского парламента. Нью-йоркская редакция предпослала данному интервью заголовок — «Демократия двойной пробы»:

«Спектр сегодняшней латвийской прессы довольно пестр, хотя и политизирован по весьма небогатой палитре идеологических убеждений. Газета „Единство“ — орган латвийского „Интерфронта“ — после провалившихся в республике ноябрьских торжеств прошлого года из номера в номер публиковала списки „руководителей трудовых коллективов, которые антизаконно хотели лишить своих работников праздника Великого Октября“. То ли в назидание нелатвийскому потомству, то ли для удобства будущих арестов и расправ.

Рижская газета „Еще“ выходит раз в две недели и считает, что мир спасет сексуализация политики. Вот заголовки статей из ее первого номера за этот год: „Женщины Ильича“, „Ночь в кровати Брежнева — только 4000 финских марок“, „Она не стала бы спать даже с Ельциным, хотя он лучше других“, „Нобелевскому лауреату не чуждо ничто человеческое“ (речь в данном случае идет о М.Горбачеве, якобы крутящем на глазах у жены отчаянный роман с 19-летней „Мисс Москвой“ Марией Калининой)… В общем, несерьезное, хотя и перспективное издание.

Но вот другие новости и другая редакционная точка зрения.

„На сессии Верховного Совета СССР наконец открыто названа бюджетная сумма расходов на содержание КГБ страны: 4.900.000.000 рублей“… „Последние события в Прибалтике, — сказал Б.Ельцин, — свидетельствуют лишь о том, что Горбачев потерял здравый рассудок. Перестройка закончилась и коммунизм умер“… „К Литве продолжают подтягиваться войска, в частности полки из Ростова и Закавказья, имеющие опыт действий во время комендантского часа“…

Это строки из недавних номеров газеты „Балтийское время“ — русскоязычного варианта „Атмоды“, органа латвийского Народного фронта. „Балтийское время“ начало выходить дважды в неделю с июня прошлого года. Редактор газеты Алексей Григорьев сейчас находится в США по приглашению одного из колледжей, пожелавшего послушать свидетеля и участника недавних событий в Прибалтике. Оказавшись в Нью-Йорке, он зашел в редакцию HP Слова, где и был атакован следующими вопросами.

— Что из себя представляет ваша газета сегодня? Как отразилось на ее судьбе нынешнее поправение гласности, выраженное Горбачевым чуть ли не законодательно?

— Законы Горбачева нас особенно не тревожат, потому что мы в Латвии все-таки соблюдаем свои законы, а не союзные. Но вот захват коммунистами рижского Дома печати на нас отразился. В типографию теперь приходится ездить за сотню километров. Тираж нашей газеты не такой уж большой — он не доходит до миллиона экземпляров, как у наших соседей — „Советской молодежи“, но чтобы напечатать его, небольшой типографии требуется 8 часов — полная рабочая смена.

Прикиньте заботы со срочным материалом, сложности доставки и транспортировки. В принципе ничего не изменилось, но работать теперь приходится гораздо больше.

— Только ли ваша это беда? Наверное, от захвата Дома печати пострадали и редакции других независимых изданий?

— Наша редакция находится не в Доме печати. Редакции других независимых изданий тоже. Беда в том, что захвачена была типография — самая мощная в Латвии. То, что она вышла из строя, отразилось не только на независимых изданиях.

Прекратили выходить многие журналы, под угрозой постоянного закрытия большие газеты, которые стало негде печатать, — отпечатать в небольшой типографии больше 50 тысяч экземпляров практически невозможно. Из независимых тяжело приходится газете „Атмода“ — органу Народного фронта, которой пришлось перебраться из рижского Дома печати в Шауляй.

— Старый рецепт большевистского переворота — первым делом захватить банк, почту, типографию… Чем же был захват омоновцами Дома печати — одним из пунктов большого стратегического плана или просто тактическим ходом местных правых властей?

— Думаю, что это, конечно, входило в стратегический замысел, но захватывать именно Дом печати было совершенно необязательно. Центральные власти явно запланировали ряд провокаций, при помощи которых в республиках Прибалтики создалась бы напряженность. Конечная же цель — то, что сейчас пытается доказать в Женеве Денисов, глава комиссии Верховного Совета СССР, расследовавшей события в Прибалтике: в Латвии, Литве и Эстонии существует по две примерно равноценные и равносильные экстремистские группировки, они борются между собой, народ этой борьбой недоволен, народ устал, народу работать надо, и пока в дело не вмешается сильная власть центра — никакого порядка не будет.

— В какой степени это соответствует истинному положению вещей?

— Чистый вымысел. Это фрагмент из сценария, который сейчас претворяется в жизнь. Чтобы этот вымысел казался правдоподобнее, сначала прозвучала серия взрывов, которые совершили военные. Сначала были взорваны памятники, вернее даже не памятники, а кресты на могилах латышских легионеров…

— Да и остатки взрывателей, которые находили на местах диверсий, были идентифицированы как армейские, находящиеся на вооружении расположенных в регионе частей советской армии.

— И это тоже. Министр обороны Язов почему-то признал первые взрывы делом рук своих ребят, а про остальные умолчал. Так что захват Дома печати — один из пунктов в процессе искусственного нагнетания напряженности.

— Оказавшись в Соединенных Штатах, вы столкнулись с живым интересом американской общественности к событиям в Прибалтике. Как вам кажется, верно ли мы понимаем то, что у вас происходит, или в очередной раз создали некий миф о действительных событиях?

— До конца вы, конечно, не понимаете. Но сейчас в Штатах картина у нас происходящего гораздо правдоподобнее. Когда я был здесь год назад, американцы находились в угаре горбомании. Это какая-то детская болезнь, вроде кори, которой мир должен был переболеть. Мы столкнулись с Горбачевым и его политическими приемами пораньше и прозрели скорее. Вам это предстоит.

— Какую из трех прибалтийских республик вы ставите на первое место по стремлению к независимости и какую на первое место по трудностям, которые приходит ся в этом стремлении преодолевать?

— По реальным свершениям в борьбе за независимость впереди, конечно, Литва. Но по степени трудности борьбы впереди Латвия. Вернее — в результате этих трудностей позади. Хотя связи между тремя республиками не настолько тесны, как нам того хотелось бы, все же происходят какие-то совместные действия. Обязанности распределились примерно следующим образом: Литва пробивает брешь, Эстония наводит мосты с Западом, а потом они вдвоем подтягивают Латвию.

Все демократические преобразования мы вынуждены проводить с очень большой осторожностью, тщательно продумывая каждый шаг, который предстоит совершить населению Латвии. Дело в том, что подавляющее большинство латышей, литовцев и эстонцев однозначно выступают за независимость от Москвы — независимость любой ценой. Если предложить им на выбор диктатуру Кремля или собственную диктатуру, они без колебаний предпочтут последнюю в надежде со временем нормализовать положение.

Наша газета издается на русском языке и рассчитана на русское население Латвии. Мне кажется, даже хорошо, что нам приходится все делать так постепенно, осторожно, проверяя каждый новый законопроект двойной проверкой — на латышской и русской общинах.

— Насколько абсолютно Латвия рассталась с коммунистическим мифом о своей „пролетарской надежности“ в качестве ландскнехта мировой революции? Я имею в виду историю латышских стрелков, которые якобы то и дело спасали молодое советское государство, а позже комплектовали органы госбезопасности.

— Я думаю, что миф о латышских стрелках в Латвии умер вместе с последнем стрелком. Сейчас их деятельность толкуется не как предмет национальной гордости, а скорее как комплекс национальной вины. Раньше это замалчивалось, а сейчас широко обсуждается.

— В ближайшее время в Прибалтику отправляется, пожалуй, самая авторитетная делегация американских законодателей, в их числе сенатор-республиканец от штата Нью-Йорк Альфонс д'Амато, который в прошлом году пытался „контрабандой“ проникнуть в Литву из Польши. Что бы вам хотелось увидеть в Прибалтике в качестве результата их поездки?

— Я отношусь к тем, кто не настаивает на „особых отношениях“ американских законодателей с республиканскими властями Прибалтики. Процесс распада советской империи должен привлекать внимание Запада повсеместно и равноценно, будь то Прибалтика, Украина. Белоруссия, Закавказье или Средняя Азия. Хотя, конечно, нельзя упускать то, что почти всем цивилизованным миром наши республики признаются независимыми и незаконно оккупированными.

Я выступаю за самое активное участие западных законодателей в экспертизе наших преобразований. Далеко не все у нас идеально, но ведь наши сегодняшние трудности — трудности демократического процесса. Очень важно, чтобы западные правительства это поняли, ибо наши противники — центральные власти — пытаются с помощью этих трудностей вообще ликвидировать демократический процесс.

— Недавно мне довелось принять участие во встрече с конгрессменами. Сенатору-демократу от Вирджинии был задан вопрос, почему американские законодатели не рассматривают прибалтийскую проблему в одном ряду с проблемой Кувейта или с проблемой палестинцев, проживающих на территориях, контролируемых Израилем. Как вы относитесь к тому, чтобы считать Латвию, Литву и Эстонию столь же незаконно оккупированными землями, как захваченный Саддамом Хусейном Кувейт?

— Так оно и есть. Что же касается палестинской проблемы, то здесь сравнение с Прибалтикой выглядит несколько юридически натянутым, так как территории, оккупированные или контролируемые сейчас Израилем, не представляли собой суверенного государства.

— Кувейт был захвачен по совершенно советскому сценарию, разыгранному в свое время в Прибалтике, Чехословакии, Афганистане… Сначала вводились войска, а затем появлялись марионеточные правительства и раздавались голоса „всенародной поддержки“ новой власти. Ведь сейчас Хусейн, демографически изменив Кувейт, не прочь провести там „всенародный референдум“. Почему этот сценарий не оправ дал себя в январе этого года в Литве, Латвии и Эстонии? Слишком решительным оказалось сопротивление?

— Дело решило не наше сопротивление, а наша выдержка. Какое сопротивление? Люди просто встали перед танками, показывая, что они готовы умереть. Никакого другого сопротивления мы оказать не могли. Но резонанс, который вызвала во всем мире эта наша решимость, напугал кремлевское руководство. Теперь оно пытается всячески заметать следы, для чего, в частности, в Женеву и была послана команда Денисова.

— Как бы вы охарактеризовали этого человека?

— Денисов — типичный советский политический деятель горбачевской эпохи. Основные черты такого деятеля — еще большая степень лицемерия и лживости, чем у его предшественников. Если дипломатов брежневской эпохи все же волновало, врут ли они два дня подряд одинаково или сами себе противоречат, то сегодня советских лидеров это не тревожит. Они действуют в рамках одной ситуации. Последовательность лжи их не беспокоит.

В свое время Денисов выступил по рижскому телевидению с утверждением, что в Латвии нет никаких оснований для межнациональных конфликтов, а единственным очагом напряженности являются действия омоновцев. Однако вернувшись в Москву и получив соответствующие инструкции, он начал заявлять нечто прямо противоположное. Думаю, что это неудивительно: человек, всю свою научную карьеру доказывавший несостоятельность „буржуазной“ теории Эйнштейна, вполне может действовать в том же духе на политическом поприще.

— Вы упомянули сначала танки, потом омоновцев. Давайте внесем ясность, какие же, собственно, вооруженные силы принимали участие в январской операции „Прибалтика-91“. С одной стороны, ОМОН — отряды милиции особого назначения, подчиненные непосредственно городским (или областным) управлениям внутренних дел. С другой — ВВ, или внутренние войска, подчиненные МВД СССР. С третьей, наконец, в Прибалтику приказом Язова были введены десантные части, подчиненные министерству обороны.

Но, скорее всего, американским корреспондентам на местах некогда было рассматривать эмблемы в петлицах или цвет погонов, а десантные варианты автомата Калашникова у всех советских коммандос одинаковые.

Кто же именно, например, штурмовал рижский Дом печати?

— В Латвии все время использовался один и тот же рижский отряд милиции особого назначения, который примерно в ноябре прошлого года объявил, что перестает подчиняться не только городским, но и республиканским властям.

Фактически он подчиняется Москве, хотя Москва об этом нигде прямо не упоминает.

— Это что же, бунт? Анархия? Почему восставшее милицейское подразделение не было немедленно расформировано приказом министра МВД Латвии?

— Такие попытки предпринимались. 20 января вся латвийская милиция была мобилизована, чтобы выбить омоновцев с их базы в Вецмилгрависе, на окраине Риги. Но тогда Москва предупредила нас, что такие действия могут вызвать нежелательные последствия…

— Традиционный окрик при игре в демократию: „Не ломайте игрушки!“

— Нет, степень лживости и двуличия сегодняшнего московского руководства не сравненно выше, чем это было прежде. Раньше они говорили: „Не трогайте, это наше“, а теперь просто: „Не трогайте“. По-моему, очень скоро Москва и рижским омоновцам объявит, что они „не наши“, признает их виновниками всех зол и отдаст под суд. Примерно так же развивались события в Польше, когда был убит ксендз Попелушко.

Горбачев пользуется в Прибалтике подручными средствами. В Литве тоже есть подразделение ОМОНа, которое не подчиняется литовскому правительству, но оно слишком малочисленно, поэтому туда пришлось бросить десантников. Характерно, что войска Прибалтийского военного округа, гарнизоны которых разбросаны по всей территории республик, задействованы не были. Положиться на них Горбачев и Язов не могли: как бы ни были раздражены и обозлены местные солдаты и офицеры, они прекрасно понимали, что история про угрозу захвата власти фашистами и националистами — чистая липа.

— Некоторые считают, что по стратегическому замыслу Горбачева подавление демократического движения в Прибалтике было синхронизировано с началом военных действий американцев и их союзников против Ирака. Гарри Каспаров, например, вообще допускает возможность сговора на этот счет между Горбачевым и Бушем. Что вы думаете об этом?

— Никакого сговора, конечно, не было. А то, что действия Москвы в Прибалтике были заранее приурочены к войне американцев с Ираком, никакого сомнения не вызывает. Точно так же планировалось и осуществлялось подавление венгерской революции 1956 года, когда мир был увлечен суэцким кризисом.

— Недавние события в Прибалтике привлекли такое внимание Запада, что иные обозреватели заговорили о „еврорасизме“ — явном предпочтении, которое оказывает свободный мир Латвии, Литвы и Эстонии в ущерб другим советским республикам, борьба за независимость в которых обернулась куда большей кровью. Вашу боль считают болью европейского организма, а страдания армян, грузин или молдавских гагаузов — издержками великодержавного византийства.

— Согласен, что это несправедливо, но это факт. Мы действительно были частью общеевропейского дома, откуда нас насильственно вырвали, а Запад нас забыл и частично предал. Отсюда некий неизбежный комплекс вины в сегодняшних отношениях.

— Вы имеете в виду предательство моральное?

— Не только. Скажем, англичане в свое время отдали Косыгину латвийское золото, нашими деньгами урегулировав свои имущественные споры с Советами. Но, конечно, нас всегда поддерживало то, что Запад отказывается признать законной оккупацию Прибалтики.

Немаловажно и то, что мы оказались последними в серии актов государственного насилия Горбачева. Если в случаях с Нагорным Карабахом или Тбилиси еще можно было думать, что Горбачев действительно ничего не знал или вышла какая-то непредусмотренная им неувязка, то в Прибалтике все ясно, как на ладони.

— Каким вам видится обозримое будущее Прибалтики — лет, скажем, через двадцать?

— Через двадцать лет мы, скорее всего, будем тремя независимыми государствами, объединенными в какой-то очень тесный балтийский союз и достаточно тесно связанными с нашими сегодняшними товарищами по несчастью — независимой Россией, Белоруссией и другими бывшими советскими республиками».

Побоище в Вильнюсе доконало идею Советского Союза

1-2 февраля 1991 года в Москве прошло Всероссийское совещание редакторов газет, первая в республике встреча представителей советской и независимой печати. Они обсудили проблему — как противостоять ин формационной блокаде республики, попыткам уничтожения островков демократии и гласности, которые удалось создать за последнее время. На конференции говорилось, как на местах функционеры КПСС разгоняют строптивые коллективы газет: от них скрывается бумага, их здания идут с молотка, типографии передаются третьим лицам. Министр печати и информации РСФСР Михаил Полторанин заявил на совещании о содействии возрождению российской печати в глубинке, во всех мелких и крупных городах; в центре ведь уже выходят три новые республиканские газеты («Россия», «Российские вести» и «Российская газета»), налаживается и надежная обратная связь в лице Российского информационного агентства. Участники совещания потребовали отменить противозаконное решение руководства Гостелерадио СССР о закрытии Российского радиоканала («Радио России») на 1-м и 2-м общесоюзных каналах, по требовали информационного суверенитета России и обратились ко всем журналистам Российской Федерации с призывом поддержать принцип деятельности, сформулированный журналистами газеты «Московские новости»: говорить и писать правду, а если нет такой возможности — молчать, писала газета «Московский комсомолец» (5.2.1991).

1991 год по накалу страстей оказался почти равным 1917 году. Диктатура партии, узурпировавшей власть 74 года назад, вроде бы кончилась, и аппаратные структуры КПСС расформированы. А что было в начале 1991 года — лютый политический мороз грозил сковать только только начавшуюся оттепель. Похоронным звоном по гласности отозвались в демократической прессе Москвы события в Прибалтике. Ужасы военных действий и кровавой диктатуры в Степанакерте, Цхинвали и Баку воспринимались общественным мнением Москвы очень слабо и в искаженной интерпретации, точно так же как и пятилетние мучения несчастных в пораженных радиацией районах, не пригодных для проживания. Но жертвы Вильнюса и Риги не на шутку всполошили демократические силы в столице империи. Все хотят подольше пожить на этом свете. В редакции «Московских новостей» созвали «круглый стол». Пришли именитые руководители газет, журналов, радио и телепрограмм: первый заместитель главного редактора «Известий» И. Голембиовский, главные редактора В. Фронин («КП»), В.Старков («АиФ»), В. Коротич («Огонек»), П.Гусев («МК»), В.Треть яков («НГ»), В. Яковлев («Коммерсант»), Н.Чаплина («Час пик»), исполнительный директор газеты «Россия» А.Дроздов, директор телерадиокомпании «Радио России» С. Давыдов, ведущая телепрограммы «Пятое колесо» Б.Куркова, ведущий телепрограммы «До и после полу ночи» В.Молчанов, председатель комитета Верховного Совета РСФСР В.Югин, политобозреватель «МН» Л.Карпинский. Вел встречу главный редактор «МН» Е. Яковлев.

Общий тираж ежедневных и еженедельных общественнополити ческих изданий, выходивших в то время в Москве, был около 7 млн. экз. Тиражи газет и журналов, участников «круглого стола», составлял более 60 процентов от этого количества. Все вышепоименованные из дания давно и решительно выступали в защиту идей перестройки. И они же стали подвергаться ожесточенным нападкам мафии КПСС, не желающей продвигаться по пути реформ и терять власть. Все эти редактора — «гранды гласности» — очень умные люди, поэтому их оценки собственного положения интересны. Путч ведь фактически начался не в августе, а с первых дней января 1991 года — шла настоящая ин формационная война, а на всех окраинах русскосоветской империи гибли люди. Ниже идут отрывки из стенограммы той встречи по текс ту и с подзаголовками «МН» (10.3.1991):

«Гласность в оппозиции. Е.Яковлев: Шум, который был поднят после предложения президента внести изменения в Закон о печати, ничем не кончился. На мой взгляд, сегодняшняя ситуация такова, что гласность в том виде, в каком она существует, ликвидировать можно только вместе с реформами. „Независимую газету“ можно закрыть, ликвидировав Моссовет в его настоящем виде с Поповым во главе. „Час пик“ перестанет существовать, если разогнать Ленсовет вместе с Собчаком, „Московские новости“ — с упразднением Закона о печати. Но мне кажется, что без прямого переворота, который вряд ли возможен, гласность не прикрыть. И пока можно пользоваться теми возможностями, которые есть, для того, чтобы укрепить позиции демократической прессы. Хотя очевидно, что ни о каком режиме благоприятствования уже не может быть речи. Последнее выступление президента говорит о том, что он сделал свой выбор, определив роль демократических сил как оппозиционную.

Павел Гусев: Само понятие „гласность“ введено в оборот Горбачевым и его командой. Но гласность уже без их желания преобразовалась в свободу слова. Официальная версия свободу слова не признает. А для нас это главное оружие: „Гласность“ — красиво звучит для рекламы курса Горбачева на Западе. И эту гласность будут сохранять, а свободу слова и впредь, видимо, будут зажимать всеми возможными способами.

Игорь Голембиовский: Нельзя все замыкать на президенте, говорить, что он охладел к демократической прессе. Суть глубже. Пришла новая генерация партийных функционеров, которые опоздали к „разделу пирога“. В отличие от ушедшего поколения, они будут действовать более энергично и более изощренно. Мы уже ощущаем, как многопланово идет атака на „Известия“, заметьте — весьма умеренную газету. Но вместе с тем „Известия“ занимают уникальное место в системе нашей печати. Они остаются пока единственным мостком между левой и правой прессой.

И если этот мост свернут в правую сторону, это может сыграть зловещую роль для многих изданий. А нападки со всех сторон — налицо. На сессии Верховного Совета распространяются документы для депутатов, где перечисляются издания эстремистского характера, куда по непонятной мне причине попадают и „Известия“. Предлагается конструктивно перестроить „Известия“. А в чем эта конструктивность? Печатать как можно больше выступлений народных депутатов…

Владислав Фронин: За последние годы разительно изменились журналисты, причем во всех изданиях. Они почувствовали вкус свободы слова. Но ощутили его и читатели. Поэтому возвращение к безгласности невозможно, хотя попытки вернуться были и, вероятно, будут.

Виталии Коротич: Газеты „Правда“ и „Советская Россия“ слово „демократ“ произносят так, как раньше произносили имя классового врага. Система стремится соединить в массовом сознании понятия „демократия“ и „экономические трудности“, „свободная печать“ и „анархия“. Система натравливает народ на саму мысль о реформах, пугая люмпенов перспективами социальной конкуренции, которая придет на смену их социальному иждивенчеству. Происходит опасное смыкание паразитических верхов и воспитанных ими в послушании представителей разложившихся групп в низах. Ни тем, ни другим информация не нужна: можно сказать, одни ее получают, а другие никогда в ней не нуждались, довольствуясь какой-нибудь кравченковской тележвачкой.

Александр Дроздов: Меня настораживает, как слово „гласность“ заменяется словом „плюрализм“. Абсолютно ясно, что плюрализм в одной газете невозможен — газета не может быть свалкой взглядов. Суть плюрализма в многообразии средств массовой информации. Мне кажется, что для наших оппонентов понятие „плюрализм“ заключается прежде всего в сохранении партийного влияния не только на свои газеты, но и издания, изначально не связанные с партией.

Владимир Молчанов: Идею душения гласности поддерживают не только те люди, что сидят в ЦК КПСС, а, увы, и наши с вами коллеги. На Центральном телевидении в последнее время я постоянно находился в атмосфере, когда исполнение профессионального долга входит в противоречие с нравственным выбором. Если сегодняшняя программа „Время“ отвечает твоему нравственному выбору, то о каком профессиональном долге можно говорить при таком чудовищном насилии над информацией? Если же ты делаешь другой нравственный выбор, то тебя может ждать судьба „Взгляда“. Людей, которые сопрягают свой нравственный выбор с программой „Время“, совсем не мало. Официальной цензуры на ЦТ нет. Все цензурируется людьми, руководящими телевидением или какой-то программой. Когда я начинал работать в программе „Время“ (а с 14 января я отказался официально работать в ней), у нас не было проблем с „информацией“. Без четверти девять звонил Лигачев — давал одно указание, без десяти звонил другой высокопоставленный чиновник — давал другое указание. Потом это прекратилось. Как выясняется, сейчас все возвращается на круги своя, и указания от секретарей и других ответственных работников ЦК КПСС (они же члены Верховного Совета) становятся нормой.

Владислав Старков: В отличие от телевизионщиков я не стал бы драматизировать ситуацию. Мы вступили наконец-то в нормальную фазу политической борьбы. И к ней надо быть готовыми. Бояться цензуры? Я думаю, она никому невыгодна, а Горбачеву в том числе. Как только будет введена цензура, допустим, „Аргументы и факты“ прикроют или посадят комиссара, который будет следить за каждым словом, появятся листовки, пресса „андеграунд“, будут снова слушать „голоса“. Народ без информации не останется…

Дуэль без правил. Егор Яковлев: Мне кажется, мы можем перечислить те приемы, с помощью которых пытаются удушить демократическую прессу. Например, один из приемов — постоянно подчеркивать: все, что делает независимая печать, — это, мол, спланировано. Далее — натяжки, мелкие подтасовки. Мы, допустим, написали: „Преступление режима, который не хочет сходить со сцены“. Ясно, что имеется в виду непреодоленный сталинский режим, режим карательный, режим, совершивший преступление в Вильнюсе. Наши оппоненты делают небольшую подмену: смотрите, демократическая печать выступает против советской власти, против конституционного режима и так далее…

Лен Карпинский: Не надо забывать о богатом организационном опыте оппонентов демократической печати. Если президент бросил фразу о возможности приостановки Закона о печати и тут же отступил, это вовсе не значит, что не идет колоссальная организационная работа. Полагаю, на места уже разосланы партийные функционеры с конкретным заданием организовать мнения рабочих „за“ — „Советскую Россию“ и „Красную звезду“, „против“ — „Комсомолки“, „МН“ и т. д. и потребовать от Верховного Совета расследования деятельности этих изданий. Уже есть первые публикации, где Верховный Совет ставят перед необходимостью создать комиссии по этим изданиям. Мы все еще думаем, что главный конфликт — гамлетовский: быть или не быть. На самом деле конфликтующие стороны находятся в разном положении: одна — со шпагой, а другая — с крысиным ядом.

Владимир Молчанов: Если говорить о дискредитации средств массовой информации, то больше, чем ЦТ само сделало для этого, сделать нельзя. Я, например, болезненно воспринимаю анонимность, которой стало отличаться телевидение. В последнее время появились анонимные работы, как, например, фильм студии „Абсолют“ о Литве. Это образец очень грязной пропаганды пятидесятилетней давности. ЦТ дискредитирует себя отсутствием какой бы то ни было попытки сопоставить факты. В Москве недавно прошли три митинга, но мы по ЦТ видели только один. Попыток дискредитировать „До и после полуночи“ практически не было, пока в эфир не вышла январская передача. И тут многое изменилось. Впрямую нас не зажимают, но всячески стараются „указать свое место“.

Виталий Коротич: Вот еще примеры. Маршал Язов объявил, что я определенно подкуплен западными спецслужбами. Генерал Филатов объявил, что я личность сомнительная, назначенная на должность американцами. Профессионально „патриотические“ газетенки от „Пульса Тушина“ до „Литературной России“ писали про меня много всякого, главным образом по линии жидо-масонской. Если перечислять все гадости, которые говорились обо мне в запредельной „Молодой гвардии“ (есть номера, где мое имя упоминается десятки раз), то после этого придется долго мыться. Главный метод: не спорить по сути, но любыми способами скомпрометировать, обгадить.

Бэлла Куркова: Многие пленумы Ленинградского обкома партии были посвящены средствам массовой информации. „Пятое колесо“ там лидировало как первопричина всех бед, обрушившихся на страну. И на последнем недавнем пленуме о нас немало говорилось. А вот в отчетах в прессе эти поношения были изъяты. Видимо, осознали: гонимых у нас жалеют. А потом появляется в „Ленинградском рабочем“ большая теоретическая статья секретаря обкома партии Ю.Белова. И там замечательный пассаж насчет интеллигенции, которую нельзя упускать и бросать под „Пятое колесо“. Товарищ Белов проводит серию встреч в рабочих коллективах, каждый раз находится оратор, который задает вопрос: до каких пор будет существовать „Пятое колесо“? Ответ один и тот же: скоро „Пятое колесо“ крутиться перестанет.

Рубль вместо цензуры. Наталья Чаплина: Наступление на газеты идет на наших глазах. „Ленинградский рабочий“ сравнительно недавно был хорошей газетой демократического направления, с приличным тиражом. Но когда начался этап учреждения газет, журналисты „Ленинградского рабочего“ не смогли объединиться и выдвинуть толкового редактора. Газета, как перезрелая груша, упала в руки обкома. И теперь из умеренно левой стала крайне правой. Назначили редактора, бывшего партийного функционера, — все приличные журналисты ушли в другие издания.

Павел Гусев: Если сложно бороться со свободой слова с помощью идеологической цензуры, в ход идут другие способы давления, организационные и экономические. Прежде всего проблема бумаги. Я не исключаю даже попыток заблокировать рост производства газетной бумаги. А распространение газет полностью контролирует Министерство связи. Эта монополия может нас просто подкосить: ведь если ежедневная газета приходит к читателю на третий день, интерес к ней пропадает. „Московский комсомолец“ испытывает явный экономический зажим. По сути дела, у нас закрыта подписка: типография отказалась печатать общий тираж. С этого года полностью закрыто распространение „МК“ в других городах.

Виталий Коротич: Подавить свободу информации можно многообразно, повышениями цен на бумагу и полиграфические услуги, умышленным разрегулированием „Союзпечати“. Способов множество, и мы испытываем их на себе (вернее, их испытывают на нас). Либеральная печать плохо защищена во всех смыслах. Троньте какую-нибудь „Советскую Россию“ — вот вой поднимется! А ведь то, что они печатают, не раз и не дважды оскорбляло доброе имя Советской страны, намерения ее руководства (как в случае с публикациями в поддержку Саддама Хусейна и его войны).

Игорь Голембиовский: Не следует упрощенно представлять ситуацию. Пресса раньше других сфер оказалась завязанной на рыночных отношениях. И этот процесс будет развиваться дальше. И надо думать, что предпринять в стратегическом плане. Реальная экономика требует своего. Скажем, с января идет нажим на издательство „Известия“, чтобы убрать „Независимую газету“. Но ведь издательство объективно заинтересовано в извлечении прибылей со своих мощностей…

Бэлла Куркова: В самом трагическом положении, по-моему, находятся работники телевидения и радио. Ведь нас не защищает даже Закон о печати, потому что применять его к электронным средствам массовой информации почти невозможно. Сейчас подготавливается Закон о телевидении и радио. Особый закон. Положение о Всесоюзной телерадиовещательной компании говорит о том, что создается чудовищная сверхмонополия. Есть в этом документе пункты, которые всех лишат возможности говорить иначе, как с голоса КПСС. Тут надо четко понимать ситуацию. Уже молчит „Взгляд“, может замолчать „До и после полуночи“. Наш коллектив принял решение о независимом статусе Ленинградского телевидения и радио, где учредителями могли бы стать Ленсовет, облсовет, трудовой коллектив и Министерство печати и массовой информации России. Однако через 3–4 дня вышел президентский Указ и все наши попытки были сведены на нет. Не исключено, что завтра Ленинградское телевидение станет управлением центральной телерадиокомпании. Тем более что у нас тоже там не так много людей, готовых работать на демократических началах. А что будет, если и сетка вещания, и передачи будут диктоваться Москвой? Угадать легко.

Сергей Давыдов: В конце прошлого года, наверное, впервые в нашей стране появилось альтернативное радио. Чем его можно задушить? Только техникой. Потому что при том валютном голоде, который испытывает и страна в целом, и Россия тем более, мы полностью зависим от техники Гостелерадио. Как с нами захотят, так и поступят.

Возможности сопротивления. Игорь Голембиовский: Речь идет о том, чтобы защитить характер наших изданий. Для этого есть возможности, и на первом месте — Закон о печати. Печально, но наши законодатели этот закон знают плохо. Тем более журналисты должны знать его назубок, должны быть чистой воды законниками, занудами, уметь отстаивать каждую букву закона. И второе: важно создавать прочную экономическую базу, без нее всем нам конец. Это можно сделать не только за счет собственных прибылей. Недавно Союз кинематографистов принял решение создать фонд защиты гласности. Если поставить дело масштабно, то можно иметь в запасе крупные средства на поддержку изданий, радиостанций, телепрограмм, которые нуждаются в помощи. Далее, есть такая довольно нелепая организация — Союз журналистов. Я не верю, что смена руководства принесет ощутимые результаты. Но ведь каждое издание отчисляет в Союз журналистов процент от своих прибылей. Давайте подумаем, не лучше ли этот процент отчислять в фонд защиты гласности? Ну, а в перспективе нужно создавать независимый Союз журналистов.

Владислав Фронин: Согласен. Самое главное сейчас — защита Закона о печати. Следует очень внимательно смотреть, чтобы в него не вносились разрушительные поправки. Скажем, если будет внесен пункт о защите прав издателей (а издатели у нас — монополисты, да и независимые газеты привязаны к монопольной издательской базе), тогда прощай свобода слова.

Наталья Чаплина: Фонд защиты гласности нужен не только для поддержки независимых газет, но и официальных изданий, которым в последнее время особенно энергично выкручивают руки. Их душат на законных основаниях их официальные учредители. А возможности маневра нет… Почему, например, „Комсомолка“ не может порвать со своим учредителем? У нее нет бумаги, нет полиграфической базы. То есть еще раз: нужен фонд, который может и базу, и бумагу, и средства обеспечить.

Александр Дроздов: Лучше подумать даже не о фонде, а о банке, способном финансировать создание независимой полиграфической базы, радио и телевидения. Создание журналистского профсоюза, подкрепленного банком, могло бы стать прочной основой для независимой демократической прессы. Желательно что-то предпринять максимально быстро, хорошо бы до 17 марта.

Владислав Старков: Премьер-министр Павлов каждый день издает все новые и новые указы, которые даже наше высокорентабельное предприятие „Аргументы и факты“ вот-вот разорят. Времени у нас нет. Редакция „АиФ“ готова немедленно внести солидный взнос в фонд, о котором идет речь, и, кроме того, мы обязуемся взять шефство над каким-то органом печати, нуждающимся в поддержке, — районной или городской газетой, какой-то теле- или радиопрограммой. Если будут сильно зажимать, поможем бумагой или деньгами… Еще более важно заботиться о том, чтобы у наших изданий был читатель. Будет читатель — будет и прочная экономическая база. Нам вовсе не нужно координировать свои усилия с точки зрения содержания наших изданий. Координация нужна по хозяйственной, по бумажной, по полиграфической линии, по линии „Союзпечати“, потому что каждый в одиночку не поднимет этой махины.

Виталий Третьяков: Я полностью за создание банка. И, конечно, за единый профсоюз. Он объединил бы и электронную прессу, и газетчиков. Может быть, нужен единый профсоюз журналистов и типографских рабочих. Интересы у типографских рабочих и журналистов не во всем совпадают, но сегодня иметь единый профсоюз было бы очень важно. Типографские рабочие на нашей стороне. Они всегда были в российском революционном движении передовыми, после булочников. Надо с ними соединиться.

Виктор Югин: Для создания фонда в защиту гласности можно провести также международную лотерею. Мы такую лотерею однажды проводили. Удалось. Часть доходов от этой лотереи можно было бы положить в основание банка развития средств массовой информации России. В создании подобного фонда могли бы принять участие союз арендаторов, предпринимателей, кооператоров — новый сектор экономики.

Владимир Яковлев: Есть две вещи, в которые, на мой взгляд, можно и нужно вкладывать деньги: издательства и система распространения. Особенно второе. Издательств у нас много, можно выбирать. У нас с нашими издателями — а мы издаемся на „Красной звезде“ — никаких проблем. Мы по договору платим рабочим премиальные, рабочих это вполне устраивает. С распространением дело обстоит куда хуже, потому что система распространения у нас одна. Думаю, тут надо широко использовать новое предпринимательство. Скажем, в Ленинграде есть фирма „Человек“. В нее можно вложить деньги и создать общесоюзную систему распространения. Создавать банки я, честно говоря, не вижу необходимости. Гораздо перспективнее акционерное общество с участием демократических изданий.

Виталий Коротич: Необходимо защищать идеи друг друга, общий демократический пафос перестройки страны. Когда я пишу „наши идеи“, то вовсе не имею в виду принцип круговой поруки. Дорожу независимостью каждого из нас, наличием у каждого собственной позиции. Но если поносят принципы, которые близки и тебе, — заступись, помоги. Думаю, нам надо чаще организовывать общие „круглые столы“, другие собрания. Нельзя не отметить, что „Московские новости“ подают в этом хороший пример. Собираются ведь руководители неприсоединившихся государств и создают очень сильный союз, не теряя при этом ни одной из своих позиций. Вся консервативная пресса обладает очень сильной поддержкой „сверху“. Нас не защищает никто, кроме наших читателей. Давайте объединять их в помощь друг другу.»

ГЛАВА VI. ПРЕССА ДЛЯ ДЕЛОВЫХ ЛЮДЕЙ

Крутые ребята из «Коммерсанта»

Скучнейшая пропагандистская «Экономическая газета» да не сколько ведомственных журналов по различным отраслям «народного хозяйства» — вот и все, что выходило у нас еще недавно. Хотя вся без исключения советская ежедневная печать на первых своих полосах славила успехи наших тружеников, мудрость партии и ее грандиозные планы «строек коммунизма». Во всех без исключения вузах изучали «политэкономию социализма» и «политэкономию капитализма». И только сегодня признали, что по «Капиталу» Карла Маркса не стоит изучать современный капитализм, что наш социализм был поздней стадией феодализма, а коммунизм оказался не только мифом, но и очень вредоносной теорией. Что уж тут говорить о политэкономии и об экономической прессе.

Впору вспомнить школьный анекдот: едут на поезде Ленин и сотоварищи. Вдруг остановились — впереди рельсы кончились. Ленин предложил, давайте, мол, устроим субботник, поднажмем и быстро построим рельсовый путь. Так и сделали.

Тот же поезд, но уже со Сталиным. Рельсы кончились, состав встал. Сталин приказывает: чтобы сейчас же притащили рельсы, а не то всех перестреляю. Помогло, все все исполнили.

Вот Хрущев едет в своем поезде. Встали в чистом поле, впереди пу ти ктото разобрал. Хрущев и предложил снять полотно сзади состава и уложить его впереди. Поехали.

Брежнев со свитой мчится. Поезд остановился, дальше пути нет. Адъютанты и помощники выскочили из вагонов и с криками «едем, едем» стали раскачивать из стороны в сторону неподвижно замерший состав.

Вот и перестройка настала, гласность наступила. Поезд Горбачева набрал ход и остановился перед разобранными путями, с которых уже и рельсы и шпалы растащили. Тут Горбачев велел шире открыть окна и двери в вагонах и кричать что есть мочи: рельсов нет, шпал нет.

Вот такие у нас пока были экономические модели социализма.

Но постепенно деловые люди стали выходить на публику из подполья, вслух обсуждать свои проблемы. Для них стали, наконец, появляться газеты и журналы.

На страницах еженедельной газеты «Коммерсант» печатаются котировки западных валют на черных рынках различных городов СССР и советского рубля в столицах Европы. Даются прогнозы стоимости доллара у советских и иностранных валютных спекулянтов. Да за такие операции людей еще вчера хватали на улице и приговаривали если не к расстрелу, то уж к крупным срокам заключения. Статьи уголовного кодекса за незаконные валютные операции в СССР не отменяли, поэтому такого рода очень интересные заметки в «Коммерсанте» никогда не подписывались. Анонимно публикуются. В газете регулярно сообщалась стоимость на черном рынке всех основных видов западной электронной техники и одежды ряда зарубежных фирм (и это отдельно по многим советским городам). Рас сказывалось со всеми подробностями о ценах на эти же товары на различных рынках Запада. Настольная книга спекулянта получалась. А ведь в СССР статьи об уголовном преследовании за спекуляцию, т. е. торговлю с рук на всевозможных «блошиных рынках» (т. е. без всякой уплаты налогов государству), не отменялись. СССР только готовился вступить в «дикий капитализм» эпохи первоначально го накопления капиталов.

С 1989 года в СССР происходило то же самое, что началось в Польше десятью годами ранее. Оппозиция коммунистическому режиму пошла в сферу бизнеса и управления. Самые активные силы в советском обществе пришли к власти в мэриях Москвы и Ленинграда, Львова и Прибалтики, объединились в кооперативы в городе и на селе. При участии иностранного капитала стали организовываться кооперативные и государственные совместные предприятия, газеты, журналы, агентства новостей, банки данных и финансовокредитные учреждения, посреднические фирмы. Еженедельная газета «Коммерсант» — великолепно исполненная на 24 полосах малого формата, с очень высоким качественным уровнем информации — в считанные месяцы превратилась в лучшую советскую газету. Хотя советским это издание назвать трудно — лжи и пропаганды, наглых замалчиваний наших нескончаемых катаклизмов в «Коммерсанте» не было. Открывая газету, можно было быть уверенным, что парламентский, правительственный, партийный, экономический, военный обозреватели поделятся с тобой о том, что произошло за неделю, и выдадут самые достоверные прогнозы на ближайшее будущее. Подобного человеческого и делового стиля изданий у нас не было с 10 — 20-х годов. И вот они есть. Чуть иронический стиль «Коммерсанта» стали пытаться копировать и другие наши газеты — всем теперь хочется заигрывать с читателем. Можно, да не у всех получается — доверие надо завоевать.

В мае 1991 года еженедельник «Коммерсант» заключил контракт на продажу сорока процентов своих акций компании Eurexpansion и, таким образом, стал членом организованной Eurexpansion европейской сети деловых и финансовых изданий.

Популярный среди наших бизнесменов еженедельник «Коммерсант» с начала октября 1991 года вдвое увеличил свой объем.

Основное внимание «Коммерсанта» попрежнему сосредоточено на отечественной коммерции. «Этой теме посвящено 70 процентов материалов, — объясняет главный редактор „Коммерсанта“ Владимир Яковлев. — Теперь, когда прошел горячечный период становления российского предпринимательства, наши деловые люди стали интересоваться не только информацией, необходимой им для работы, но и всем остальным, что люди обычно ищут в газетах». Теперь солидное место в «Коммерсанте» займут новости зарубежного бизнеса.

Знаменитые отец и сын Яковлевы — Егор и Владимир — после краха путча позволили себе расслабиться и опубликовали свой диалог на страницах «Московских новостей» (8.9.1991). Это был последний но мер газеты, подписанный Егором Яковлевым перед уходом на пост главы Всесоюзной телерадиокомпании. Отец в 61 год — играющий тренер, не только руководит, но и пишет часто и всегда к месту, т. е. талантливо. Сын в 32 года — крайне редко дает возможность читающей публике узнать его мысли, он больше бизнесмен и издатель, чем журналист.

Владимир Яковлев переходил из журнала «Работница» в «Собеседник», а оттуда в «Огонек». Вот отрывки из беседы отца и сына:

Егор Яковлев: И для меня ты как бы заново родился. На пустом месте, имея капитал, если я не ошибаюсь, в пределах полсотни рублей, создал кооператив «Факт», следом газету «Коммерсант», агентство «Постфактум». За пять лет сложил ту структуру, которой теперь руководишь. Сколько людей в ней занято?

Владимир Яковлев: Если судить по ведомостям зарплаты, за полторы тысячи человек.

Е.Я.: Каким капиталом располагает «Факт»?

В.Я.: На это трудно ответить. Думаю, что суммарный капитал всех отделений, включая рыночную стоимость имущества и акций, около 300 миллионов рублей. Не подумай, что я стопроцентный владелец всего этого. Мне просто принадлежит часть акций.

Е.Я.: Ты занялся кооперативом, и все отошло на второй план. Как это произошло?

В.Я.: Случайно. Мой приятель решил заработать деньги и занялся кооперативом, которому предстояло вязать кофточки или что-то в этом роде. Меня же он попросил помочь в регистрации кооператива. Тогда это было бесконечно сложным делом, и мы договорились: как корреспондент «Огонька» я буду проводить нечто вроде эксперимента. В редакции об этом понятия не имели. Я же вел тяжбу с Мосгорисполкомом, проводил через канцелярии документы. И понял: мне это нравится. В этом было созидание, возможность делать практическое добро, то есть именно то, чего в последнее время мне не хватало в газете.

Кооператив мы зарегистрировали. Он начал работать. А я после регистрации естественным порядком оказался не у дел. Теперь уже не помню, как родилось желание попробовать что-нибудь свое. Помню другое: когда мы бывали в Мосгорисполкоме, там сидело множество людей, которые тоже мечтали о своих кооперативах. Они терпеливо ожидали очереди, чтобы задать те вопросы, на которые мы уже знали ответы. Наш кофточный кооператив был вторым или третьим в Москве. Так и родился «Факт», который отвечал на вопросы будущих кооператоров. Сегодня «Факт» к этим игрушкам не имеет отношения, но начинался с этого.

Е.Я.: Как ты перешел от кооператива «Факр> к газете „Коммерсант“?

В.Я.: Тоже случайно. Кооперативы росли как грибы. И началось движение за создание Союза кооператоров. Частично как ответ на социальное давление, а еще больше как борьба различных групп за влияние на кооператоров. Собрался съезд. И Артем Тарасов сообщил, что на нем присутствует академик Владимир Тихонов — это всех обрадовало: народный депутат СССР, уважаемый академик и вдруг почтил кооператоров своим присутствием. Тогда кооператоры испытывали огромный комплекс социальной неполноценности, это теперь они люди, свободные от комплексов. А когда зашла речь о председателе союза, тот же Тарасов предложил избрать Тихонова. И снова все обрадовались, тут же проголосовали. Мне, признаться, это надоело, и я вернулся в контору. Вскоре ко мне приехал Тарасов — за это время он успел стать вице-президентом и уже принялся решать первоочередные задачи Союза объединенных кооператоров. Главным, по его мнению, было начать выпускать газету. Сделать это решили поручить мне. Сперва я пожал плечами: пустая затея. Но все-таки написали бумагу, и я стал выяснять, каким образом можно зарегистрировать газету.

Оказалось, что летом — го года никто этого не знал. В Комитете по печати мне ответили, что не могут зарегистрировать без разрешения ЦК КПСС. А в ЦК сказали, что они газеты не регистрируют, обращайтесь в Комитет по печати. Так я и мотался с Пушкинской площади на Старую. Все-таки уговорил отдел ЦК, который курировал кооперацию. Наврал при этом в три короба, убеждая, что необходимо правильно воспитывать кооператоров. Честно говоря, им просто некуда было деться. Пока они все от себя отпихивали, я демонстративно делал газету, набирал людей, тратил деньги. Между делом мы выпустили два рекламных номера — этого от нас вообще не ожидали. Отправился с ними в Главлит. Тогда уже рекламу можно было выпускать без цензуры. Цензоры говорят: это газета, а не реклама. Я свое: нет, реклама. Они: нет газета. Я: это реклама, она просто очень похожа на газету, потому что это реклама газеты. Вздохнули и согласились. „Коммерсант“ зарегистрировали в конце декабря 88-го, за три дня до выхода первого номера».

Дальше у отца с сыном пошли разговоры о Горбачеве, о формах собственности, об отношении к иностранцам, к загранице, к большим деньгам и т. д. Длиннющая беседа, в ходе которой отец не раз восхищался сыном, вспоминал свои родительские переживания. Сын же и словом не обмолвился, что на всех ступенях своего жизненного поприща он вовсю пользовался тем, что был сыном Егора Яковлева. Горбачеву на Западе крупные кредиты давали «за гласность», т. е. за «Московские новости». Эта газета до советских людей почти и не доходила, зато на Западе, выходя на иностранных языках, она была символом на шей перестройки. В те времена и волос бы не упал с кудрявой головы Владимира Яковлева. Пока папа был в фаворе, сын автоматически пребывал в разряде людей выше закона, неприкасаемых в том смысле, что им можно было практически все. Лет 20 назад, когда я жил в общежитии высотного здания МГУ на Ленинских горах, во главе тамошнего черного рынка (шмотки из Зап. Берлина, валюта) всегда были иностранные студенты — дети генсеков зарубежных компартий (отпрыски отечественных вельмож бизнесом тогда не занимались). К детям генсеков милиция и КГБ на пушечный выстрел не подходили.

Бизнесменами эпохи перестройки стали сотни молодых людей, которые в силу мощных родственных связей могли не опасаться того, что любой милиционер потащит их в кутузку. У нас в начале 1992 года (1) многие десятки тысяч зэков кормили вшей за хозяйственные преступления, которые в либеральной стране не считаются нарушениями за конов, (2) милиция без стука и без ордера (без санкции прокурора) входила в любую дверь, конфисковывала любую хозяйственную документацию у любого человека, (3) приватизация земли и госсобствен ности фактически не начиналась.

Редактор «Коммерсанта» с завидным оптимизмом молодости писал на страницах «Российских вестей» (№ 19, сентябрь 1991) — в рамках ответов на вопросы журналистского Клуба одиннадцати — о демократии, прессе и власти:

«1. Если говорить о том, что надо делать, то ничего особенного делать не надо — просто жить нормально. Нужно жить. Идет очень хороший процесс нормализации жизни, который начался, собственно, еще до путча, и время политических кампаний, с моей точки зрения, благополучно кончилось.

Реформы? Я не вижу таких трудностей, из-за каких нужны были бы какие-то реформы. Сейчас, как мне кажется, есть нормальный законодательный дух развития частного предпринимательства в стране, есть интерес западных инвесторов, который может быть упрочен только временем, когда они увидят, что ситуация у нас в достаточной мере стабилизировалась. Единственное, что сейчас нужно, это время и нормальная работа без истерик и попыток решить все за полчаса. Импульс экономике уже дан. Свобода уже дана.

Почему не видно перемен? А потому что было 70 лет дичайшего бардака по уничтожению экономики страны. Это реальность. Поэтому единственное решение здесь — время. Время и работа. Те же самые совхозы и колхозы — это, с одной стороны, пережиток, а с другой — принимать государственное решение о том, чтобы завтра их распустить, есть идиотизм: сложившиеся экономические формы нельзя ломать государственным решением, они сами должны перерасти во что-то другое. Государство может и должно создавать для этого условия, чем, в общем-то, оно сейчас в большей степени и занимается. Говорить о правительственных решениях, которые могут исправить экономику сейчас, тоже вещь смешная. Все, что можно было разрешить, оно уже 25 раз разрешило. Все. Осталось только дальше жить и работать.

Путь к „четвертой власти“ лишь в самом начале лежал через политику, кото рая разрешает свободу слова. Дальше путь к „четвертой власти“ лежит через ком мерцию. Людей, которые могут делать газету или телепрограмму, в России доволь но много, но тех, кто это может делать так, чтобы это приносило прибыль, чтобы га зета существовала как здоровая экономическая структура и могла бы жить без до тации государства и т. д., таких людей, к сожалению, значительно меньше. Для того чтобы создать газету, нужно разрешение министра. Для того чтобы создать газету, которая проводит идеологию своего редактора или своего коллектива, для этого то же очень много не нужно. А вот для того чтобы сделать газету прибыльной, ком мерчески выгодной, нужно, чтобы эта газета соответствовала интересам тех, кто ее покупает. И эту ключевую проблему большинство газет пока не умеет решать. И когда научатся, тогда и будет „четвертая власть“.

Что бы сказал властям? Не забывать о том, что люди уже не те».

Премьер-министр СССР В.Павлов тоже был журналистом

«Деловой мир», «Деловые люди»… — издания с такими привлекательными и необычными для советского населения названиями появились в наших киосках с лета-осени 1990 года. Вот что писала по поводу газеты «Деловой мир» московская «Неделя» (22.10.1990):

«За полгода удалось добиться многого. Вышли пять номеров газеты „Деловой мир“, по качеству материалов и полиграфическому исполнению вполне соответствующей своему названию. С нового года газета будет выходить ежедневно на восьми страницах, по воскресеньям — на 16. Один номер выпущен на армянском языке и распространен в армянской диаспоре по всему миру. Стали выходить два еженедельных приложения — „Радикал“ и „Рынок“. Практически готово еще одно „Авторевю“. А с нового года планируется выпускать (совместно с Госкомприродой) четвертое приложение — „Экологическую газету“, а также детский экономический журнал „Начала“.

Несмотря на младенческий возраст, консорциум — уже мощная экономическая структура. О его силе говорит такой факт. На Кондопожском бумажном комбинате концерн полностью модернизирует одну бумажную машину, после чего она будет производить бумагу для изданий консорциума. Стоимость оборудования и работ около 100 миллионов фунтов стерлингов, однако пустить машину планируется уже через два года.

Сейчас консорциум — компания со смешанным капиталом, превышающим 15 миллионов рублей. На приеме по случаю презентации журналисты упорно называли цифру на порядок большую. Так ли это, сказать трудно. Заметим сразу, что список членов-учредителей открывает Министерство финансов СССР. Затем идут Госснаб СССР, Госкомитет по науке и технике, Минсвязи СССР, центральное издательство „Воздушный транспорт“, объединение „АвтоВАЗ“, концерн „Газпром“, ВНИИ внешнеэкономических связей, три коммерческих банка, общество „Знание“, Союз дизайнеров СССР и даже Издательский отдел Московского патриархата. Кроме них, еще есть 7 ассоциированных членов, среди которых очень солидные, такие как АвтоВАЗтехобслуживание и АвтоВАЗбанк. Последним в списке членов идет ассоциированный член с особыми правами — „Максвелл комьюникейшн корпорейшн“. Для непосвященных скажем, что это крупная транснациональная корпорация.

А пост председателя правления консорциума занимает Валентин Сергеевич Павлов — министр финансов СССР».

Как только Павлов стал премьер-министром, его фамилия перестала упоминаться в выходных данных газеты «Деловой мир». Но и министры тоже в цивилизованных странах газет не издают и своим бизнесом тоже не занимаются.

Всеобщим вниманием пользуется журнал «Деловые люди». Пресс-релиз так представил этот респектабельный журнал: независимый советский экономический еженедельник призван играть роль информационного моста между советскими руководителями новой формации и западным деловым миром. По качеству оформления, фотоиллюстрациям журнал ничем не уступает признанным международным изданиям.

Что удивительно и симптоматично. Журнал «Деловые люди» усиленно рекламировала (и от своего имени, а не просто платного объявления) газета «Правда» (22.5.1990), предоставив свои страницы заместителю главного редактора этого международного издания. А ведь такой чести (не думайте, пожалуйста, что сомнительной) не удостаивался даже «Коммерсант». Вот что писалось в «Правде» под заголовком «Для инициативных и предприимчивых»:

«Деловые люди» — так называется новый международный журнал. Его выпуском занимается созданное для этого совместное советско-французское предприятие «Пресс-контакт», учредителями которого стали Московский акционерный инновационный банк, издательство «Прогресс» и французская фирма «Сокпресс».

Многообразие экономических изданий в нашей стране обманчиво. На самом деле сложившееся положение можно сравнить с тем, как если бы единственными пособиями по проблемам семьи были бы бюллетени брачных объявлений и журналы типа «Акушерство и гинекология». Пресса уделяет вполне заслуженное внимание механизму экономической реформы и во много раз меньшее — людям, способным этот механизм сконструировать, построить, привести в действие. Между тем обществу необходимо активно поддерживать инициативных и предприимчивых людей, помогать им раскрыть свои способности с пользой для себя и для других. Каждому из нас важно, чтобы у деловых людей было полноценное чувство собственного достоинства. А то ведь пока еще в ходу рожденный в застойные времена жаргон, согласно которому слово «деловой» означает нечто среднее между жуликом и пройдохой. И это не случайно — административно-командная система привыкла осуждать, а то и карать любую инициативу вне заранее предписанных рамок. Самостоятельные и независимые люди для нее — как кость в горле.

«Деловые люди» — это журнал широкого профиля для предпринимателей, руководителей промышленных и сельских предприятий, госучреждений. В журнале будет максимальное разнообразие тем и сюжетов, поданных с экономической точки зрения, воспринятых взглядом делового человека. От проблем финансового обращения — до спорта и досуга. В каждом номере много иллюстраций и рекламы крупнейших фирм буквально со всего света.

«Деловые люди» будут выходить на русском и на английском языках. Журнал будет полностью готовиться редакцией в Москве и лишь печататься в Париже. Отечественная «деловая журналистика» в массе своей пока, к сожалению, отстает от западной. Разница здесь не меньше, чем между «Москвичом» и «Мерседесом. Мы привыкли писать длинно и неэнергично. Сложно найти, даже за повышенный гонорар, броские и выразительные фото».

Инициатором создания журнала «Деловые люди» был Робер Эрсан, президент фирмы «Сокпресс», известный во Франции и во всем мире владелец около 30 журналов и газет в различных странах. Весной 1990 года Эрсан открыл радиостанцию «Малопольска» в Кракове, он издает газеты в Польше, Чехословакии, Румынии. Издавая журнал «Деловые люди», Эрсан создал совместное предприятие, в котором ему как французской стороне принадлежит 55 % акций, а советской стороне — остальные.

Большой замах сделали издатели журнала «Деловые люди». Но пока у них многое получается. Тираж расходится в 40 странах. В Москву поступает по 100 тысяч экземпляров на русском языке. Излишне говорить, что публикация рекламы оплачивается только в свободно конвертируемой валюте.

Журналы «Москоу мэгэзин» и «Бурда»

В ежемесячном появившемся в 1990 году журнале «Москоу мэгэзин» (ценой в 7 рублей, тираж — 60 тысяч экземпляров, две трети которых распространяется за границей) одна страница рекламы стоит около 6 тысяч долларов.

Учредителями «Москоу мэгэзин» стали Объединение голландских издательств, Московская организация Союза журналистов СССР и Межотраслевой коммерческий банк развития оптовой торговли.

«Ядром журнала, — сообщалось в пресс-релизе для московской прессы, — будет деловой раздел, содержащий статьи видных западных и советских экономистов, всеобъемлющую деловую информацию и новости, советы иностранным бизнесменам, интервью и очерки о тех из них, кто работает в СССР, а также самую свежую информацию о советском законодательстве в этой области.

Остальная часть журнала даст читателю глубокое представление об общественной, политической и культурной жизни в СССР. Главные темы — текущие события, общественные тенденции, эссе, обзоры книг, рассказы о том, что и где можно посмотреть в Москве, как пользоваться услугами сервиса, и другая важная для иностранцев информация о нашей столице: такси, театры, рестораны…».

100-страничный роскошно иллюстрированный журнал выходит на английском и русском языках. Главный редактор издания с советской стороны — Геннадий Мусаелян, до этого заведовавший международным отделом СЖ СССР, с другой — Дерк Сауэр, голландский журналист, удостоенный в 1989 году у себя дома звания «Редактор года». «Сочетание технических возможностей Запада и таланта советских журналистов» — так обозначил рецепт приготовления нового «блюда» Д.Сауэр.

Журналы, подобные «Москоу мэгэзин», издаются во всех больших городах мира. «Москоу мэгэзин», видно, не очень беден, если мог себе позволять рассылать бесплатно по Советскому Союзу более 4 тысяч экземпляров каждого номера — библиотекам, правительственным учреждениям, министерствам, ведомствам, банкам, совместным предприятиям. В самом престижном (после дворцов Кремля) московском доме приемов, в концертном зале «Совинцентра», Центра международной торговли, первый номер «Москоу мэгэзин» вручали гостям супруга премьер-министра Нидерландов Риа Любберс и заместитель председателя правления концерна «Филипс» Г.Йеллер. Но и с советской стороны были подключены к журналу влиятельнейшие силы. Не подумайте, что какие-нибудь деятели ЦК КПСС или их родственники. Нет, у нас и прежде были учреждения, благосклонности которых добивались не менее упорно. В совместное с голландцами предприятие вошли советские банкиры из ТОКОБАНКА, вышеназванного Межотраслевого коммерческого банка развития оптовой торговли, основанного в 1989 году при участии тогдашних столпов советской системы, таких как всемогущий Госснаб СССР с его территориальными отделениями, Госстрах СССР, Управление делами ЦК ВЛКСМ, Минморфлот СССР, МГА СССР, Минмонтажспецстрой СССР, Агробанк СССР, Сбербанк СССР, коммерческие банки, множество крупных предприятий и кооперативов.

Еще более весомые, серьезные издатели оказались и у проекта «Мегаполис». Во всесоюзном объединении «Совинцентр» в июле 1990 года прошла презентация, официальное и торжественное знакомство за рубежных журналистов и деловых кругов с теми, кто запустил на орбиту новый журнал «Megapolis International». В числе его учредителей исполком Моссовета, международный НИИ проблем управления, ТАСС и АПН. Журнал ориентировался на советские и зарубежные деловые круги, заинтересованные в информации об экономических, социальных, коммуникационных и культурных проблемах Москвы и других городов-мегаполисов мира. Под знаком «Мегаполис» на русском языке в СССР стала выходить еженедельная, очень популярная газета «Мегаполис-экспресс» и юмористическая газета «Утюг».

3 июля 1991 года в прессцентре МИД СССР состоялась презентация ежемесячника VIP (Very Important Person — Очень Важная Персона), учредителем которого стал коллектив международного журнала «Megapolis». Цена русской и английской версий 96-страничного журнала была 7 рублей и 6 долларов соответственно. 30-тысячный тираж готовила московская 1-я Образцовая типография. Тематика ежемесячника — материалы о лидерах из СССР и стран бывшего соцлагеря…

С мая 199 года в советских киосках можно было купить газетный еженедельник «Менеджер» (с подзаголовком — «Независимая газета для деловых людей»), придерживающийся демократических убеждений. Издателем является акционерное общество «Развитие». Под таким же названием «Развитие» (с подзаголовком — «Стройкомплекс. Экономика. Общество») с июня 1991 года стала выходить газета, идейная наследница отошедших в мир иной по решению ЦК КПСС «Строительной газеты» и «Социалистической индустрии». Вместо этих партийных органов, в которых было занято более 400 журналистов, появились еще более хилые, но чуть более независимые, хотя и деловые во всех смыслах, издания — «Карьера», «Инженерная газета».

В июле 1991 года начали выходить московский журнал «Сов-Экон» и сибирский региональный журнал для бизнесменов «Директор». Цена последнего 4,5 рубля за номер, первого — от 50 до 65 рублей за номер (!!). «Сов-Экон» представляет собой по сути два журнала с раздельной подпиской на квартальные обзорные и ежемесячные тематические выпуски. За что московский журнал берет такие огромные деньги? За полезность свою — он будет предоставлять аналитическую деловую информацию прогностического характера из самых престижных московских государственных учреждений. В общемто понятно: за очень полезную информацию не то что 50 рублей — и 50 тысяч отдать не жалко. Осталось еще наладить выпуск журнала, который будет работать по заявкам читателей, и свои экономико-технологические разработки печатать только в одном экземпляре — заказчику за очень круглую сумму. И бумагу для такого журнала можно не закупать тоннами, и типографии не надо.

На русском языке издательство «Машиностроение» совместно с немецкой информационной службой «Экономика Востока» начало с апреля 1991 года выпускать для СССР газету «Экономика Запада»; 16 полос дважды в месяц по 1 рублю за номер 50-тысячным тиражом. Основной доход немецкие соиздатели рассчитывают получать от размещения в этой газете рекламы западных фирм (2,5 тыс. марок за полосу). Свою долю рублевой прибыли от продажи «Эко