«Паутина удачи»

Оксана Демченко Паутина удачи

Памяти моей бабушки Нины, самой рыжей, неугомонной, ревнивой и красивой женщины на весь ремпоезд. Ее поездка на подножке вагона зимой, без билета, денег и документов – это не вымысел, это как раз правда, преуменьшенная в книге и по холодам, и по уровню опасности

Любое сходство названий и имен в книге и в реальности всего лишь указывает на параллельность миров, в которых высшие силы играют в одну игру на похожих картах – географических, политических и прочих.

Глава 1 Свет и тьма удачи

Если умозрительно представить себе, что существует некий механизм, сшивающий из кроя замыслов готовое платье свершений, то удача есть смазка его. А неудача – ржавчина, поражающая сочленения и рабочие узлы… Исправность механизма отнюдь не густотою смазки определяется, а только тщанием и талантом мастера, создавшего механизм и поддерживающего его работу. Человек есть мастер. Отсюда следует неукоснительно: без усердного и неустанного труда любые надежды пусты…

Профессор Дорфуртского университетаИоганн фон Нардлих

Стужа с хрустом чеканила узор ночи на серебряном блюде снега, укрывшего, кажется, весь мир. Там, за тонкими, в одну доску, стенками вагона она трудилась, подсвечивая себе щербатым фонарем луны. Насвистывала однообразную ноющую ноту, шлифуя мелкозернистой поземкой серебро сугробов. Ухнуло еще одно дерево, не вписавшееся в узор. Ствол дал длинную трещину. Не наполнится теперь такой – разбитый – соками по весне, не очнется от ледяного сна. Еще бы! Зимние ночи длинны, запасы в снеговых тучах безмерны. На много дней пути вокруг нет более пути… Значит, такова воля Вдовы. А разве с ней спорят?

Береника надела варежку, одним ловким движением повернула малиновую от жара задвижку, устроила в печурке очередную восьмушку поленца и закрыла дверцу. Ткань прихватки не потемнела, даже не стала по-настоящему горячей. Зато багрянец огня на миг выплеснулся наружу, своим сиянием ярко осветил весь закут вагона, отведенный на семью. И оттого показалось, что стало теплее. Доски заиндевелой внешней стенки порозовели, фальшиво обещая надежную защиту от мороза. Только неправда это. Ну как им справиться – каждая толщиной в два пальца, не более. Да и щели стыков, сколько их паклей ни забивай, вон они, отмечены плотной шубой инея.

На миг звуки зимы стали отчетливы, прорвавшийся в щель приоткрытой двери холод пузырем надул шторку, выстуживая вагон, заныл по щелям, радуясь возможности отнять у людей их последнее достояние – живое тепло.

– Некстати бросила, эдак и дров не напастись, – проворчал дед Корней. Мрачно вздохнул, шаря трясущейся рукой в кисете. Словно в нем, пустом уже десять дней, вдруг да возник сам собою табак. – Опять же неловко задвижку поддела и неспоро.

Его сухое, старое лицо исказилось обидой. Мол, учи не учи, а где ей, девчонке, важное понять? Опять же кисет и правда пуст – нежданное чудо, последняя понюшка табака, не украсило вечер…

– Угодить вам, батюшка, больно уж мудрено, – хмыкнул отчим, успевший стряхнуть снег с одежды. Прошел через весь закут, бросил на лежанку вывернутый тулуп, прямо у ледяной внешней стенки, и рухнул на него сверху, подмигнув девочке.

– Уж каков есть, – вяло и без азарта уперся дед Корней. – А послушать меня и тебе не грех. Тоже мне Король… И кто тебя, неуча, старшим обходчиком поставил?

– Разумный человек, – хохотнул Король и еще раз подмигнул Беренике. – Неперечливый. Я со светлой удачей не в ладах, это всем ведомо. А вот темную могу на чужие головы наслать. Хотя бы в виде синяков. Крупных таких, убедительных.

Глаза у отчима были темные и, как обычно, прищуренные. Не понять, чего в них больше, веселья или колючей внимательности. Большинство обитателей ремонтного поезда и не стремилось угадать. Во-первых, темная удача Королю действительно открыта. Ее еще зовут ночной. Любой вор или иной лихой человек уповает на нее, затевая свой разбой. Одни фартом зовут, вторые куражом. Третьи лихостью. А что она такое на самом деле – никому не ведомо. Кроме, пожалуй, Вдовы. Так разве у нее спросишь? Во-вторых, в ремпоезде свои законы. Вопросы – они никому здесь не нужны и всегда лишние. Откуда пришел, сам или по суду, чем прежде занимался…

Зачем знать то, что утратило право на жизнь, как охнувшее под ударом стужи дерево? Прошлое обрезано темными стальными нитями рельсов. Оно осталось там, вне паутины дорог. Навсегда. Многие, попадая в ремонтный поезд, на время словно бы сходили с ума, метались в бреду, болели. А затем забывали прежнюю жизнь целиком. Такие обитали в задних, самых плохоньких вагонах. Погасшие и пустые, безропотно таскающие тяжести и исполняющие простую работу. В задних вагонах и отдельных закутов нет, там нары в два яруса, разгороженные тонкими дерюгами. И разговоров вечерами там не ведут, поскольку разговаривать некому и не с кем…

– Рена, ты что, стужи испугалась? – Король приметил ссутуленную спину падчерицы. – Иди сюда, сядь. Пусть Саня подкладывает дрова, он уже большой и прекрасно справится. Нелепая у тебя манера работать без остановки. – Темные глаза сошлись в едва различимые щели. – Будь моя воля, я бы, наоборот, отдохнул. Ох, смутно помню и где, и как… А только все зря, сам виноват. Разве с Вдовой можно договор заключать? По глупости казалось, деньгами оплачу… А может, мнится мне все, иначе дело было? Темна моя память.

Корней, едва разобрав прозвище правительницы Диваны – Вдова, охнул и сотворил охранный жест. Буркнул:

– И точно дурень, – и плотнее запахнул линялую телогрейку.

Саня, родной сын Короля, тотчас устроился у печурки. Ему неполных восемь, но со взрослым делом экономного поддержания тепла он справляется прекрасно. Дед вздохнул, перебрался, кряхтя, на низкую скамеечку и стал присматривать за усердием мальчика. Береника закончила резать холодное сало, толстое, аппетитное и восхитительно розоватое. Ссыпала длинные узкие ломтики на тарелку, нагрузила туда же хлеб, ловко поймала в бадейке маринованный огурчик, добавила и его. Села возле отчима, держа тарелку в руках.

Пять лет она в поезде. И все эти годы удивляется, как ей могло выпасть такое немыслимое везение – оказаться в семье Короля? С полным правом называть его папой и знать, что тебя считают родной, берегут и любят… Такой же зимой, лютой и темной, нашли ее на путях. Никому на всем свете не нужную, замерзшую и уже почти столь же мертвую, как порванные стужей деревья. Ночью нашли, когда миром правит темная удача, злая и хищная. Если бы не Король, ей и досталась бы добыча. Невеликая – что за польза и интерес заморозить до смертного сна девчонку лет восьми? А только разве темной удаче есть до того дело?

От прошлого уцелели лишь смутные сны. Жизнь началась заново в тепле вот этого закута, под ругань обморозившего щеку Короля, подобравшего, как пояснили позже, во время обхода и дотащившего малышку сюда, в живое тепло. Да еще и объявившего дочкой. А разве с ним хоть кто-то станет спорить? Вдова далеко, а он – весь здесь. Со своим колючим прищуром и оставшимся от неведомого прошлого широким засапожным ножом. Да вдобавок с ухватками бойца, не знакомыми никому и страшными своей неодолимостью.

– Вкусное сало, – похвалил Король. – Где добыла?

– На прошлой стоянке, – потупилась Береника, радуясь, что угодила, и опасаясь дальнейших расспросов. – Ты не сердись, пап. В Заводях это было.

– Опять, как в том году, просили счастливый костыль в шпале указать? – задумчиво предположил Король. – И ты указала.

– Говорю же, не сердись. В первый попавшийся ткнула, самой стыдно. Но только у них была своя дорожница, вроде бы опытная. Она сказала, что годится, велела заплатить.

– Малыш, больше так никогда не делай, – тихо и серьезно сказал отчим. – Два раза сошло. Третий может оказаться последним.

Береника молча виновато кивнула. Она и сама знала, что с дорожницами лучше не заговаривать. Торговые обозы через стальные рельсы они перетаскивают вопреки воле Вдовы, указавшей со всей мудростью правительницы каждому в стране его место. Родился меж двух радиальных нитей рельсов, ограниченных дугами круговых путей, – там и живи. Тихо живи, достойно и праведно. И минует тебя необходимость выбора, и не столкнешься с темной удачей. Правда, и со светлой, скорее всего, тоже. Все понятно и просто, пока беда сама не забредет на твой надел… А когда весь жилой клин земли меж двух нитей рельсов – да без урожая? Или зерно посевное замокло, или иная напасть? Наконец, просто захотелось чуток нарушить праведные устои, разбогатеть в обход жадных столичных сборщиков? Вот тогда и возникает караван. Он переваливает через рельсы, надеясь на удачу дорожницы, еще светлую и не иссякшую. И торгует тайком от власти, на чужой земле соседей, почти ничем не рискуя: вся темная удача, как утверждает молва, достанется той же дорожнице…

– Говорил я тебе: девчонка со странностью, – напомнил свои давние слова дед Корней. – А только если ты упрешься…

Старый обреченно махнул рукой и отвернулся к печурке. Вообще-то деду Корнею пятьдесят семь. Ужасно много, так полагает Саня, а дед сердится на любимого внука: не нравится ему чувствовать себя стариком.

Король повозил полоску сала в горчице и с удовольствием прожевал.

– Не пойдет тебе это в зачет ни по темной удаче, ни по светлой, – внезапно хохотнул он. – У ворованного сладкий вкус, я его чую, сколько ни макаю в горчицу. Сало ты, Рена, считай, украла. Такое дело небыстро на учет к Вдове попадает. Мне ли не знать… Мамка-то наша где?

– Третий вагон осматривает, болеют там, – сообщил Саня, весьма довольный своей осведомленностью.

– Да ты что? Ну все знает, вот ведь боевая баба! – оживился Король. Он снова прищурился, тихо шепнул Беренике: – Дед меня выдал?

Береника плотнее сжала губы. Подводить деда не хотелось, он ведь не со зла бормочет, просто удержу не знает. Хочет всех той правде научить, которую сам видит и полагает наиболее верной. Потому и не молчит: разве правильно, чтобы старший обходчик от жены по другим вагонам бегал? От его Ленки, от самой рыжей и красивой девки на весь поезд. Да что там поезд – целый свет.

– Не бубни и совесть ей не скобли зазря, – разозлился дед, не оборачиваясь, но твердо зная весь разговор. – Смотри, как бы второй раз удачу не упустить.

– Может, я тем и занят – спасаю ее, – весело предположил Король. – Вдова в верность не верит, а к ревности благосклонна. Ленка кому хочешь косы проредит, в ней я не сомневаюсь.

– Много ты про удачу знаешь, – отмахнулся дед. – Одно бахвальство. Королем назвался, словно имени нормального нет.

– Все мы хоть что-то да забыли, когда нас к рельсам приковали, – задумчиво предположил отчим. – Прозвание свое ведаю, имя – нет. Могу описать дом, в котором жил в столице последние два года. Без запинки укажу весь список побрякушек, что собирался продать по осени. Кому вот только? Не иначе намеревался я обеспечить себе начало жизни в мире вне нашей Ликры, без темных и светлых удач и Вдовы, забывшей, где искать смерть.

– Хватит уже поминать ее, – вздрогнул дед Корней. – Время худое, темное.

Король беззаботно зевнул, попросил поставить чай и удержал Беренику за руку: не для нее дело. Дед возмутился, но оспаривать не стал. В конце концов, он сплетню пустил, ему и кряхтеть-суетиться…

– Ты, Рена, стужи не бойся, – улыбнулся отчим. – И вообще, малыш, страх никогда не приносит пользы. Особенно ночной, бессознательный. Разве это плохо – не знать грядущего? По мне, так замечательно. В неизвестности и азарт, и радость, и вдохновение. Имени Вдовы тоже не бойся. Подумаешь, темная удача, светлая… Я не верю ни в одну, но сегодня за страх не ругаю: ты просто вспомнила, как болела тогда, в первую зиму.

– А почему ты меня спас? – задала свой давний невысказанный вопрос Береника. – И в дом взял?

– Потому что с моими решениями нельзя спорить, – прищурился Король. – Опасно для жизни. Вот я даже сам не спорю.

Береника рассмеялась, и тяжесть с души схлынула, словно открыли где-то шлюз и выпустили воду, всю и окончательно. Король прикрыл глаза, зевнул. Снова глянул в потолок вагона – темный, едва различимый. Нахмурился, сказал куда серьезнее:

– Я установил для себя закон, дочь. Если душа чего-то просит, не спорь с ней! Она у меня некапризна и редко решается высказывать пожелания. Я ей всего раз отказал. Не надо было лезть во дворец, ведь я это знал доподлинно! Но полез. И вот я здесь… – Отчим задумчиво изучил шрам на правой ладони. Темный широкий след ожога, заменивший линию жизни. – Ну и пусть! Никого рыжее и краше Ленки не видел и в столице, ты слышишь, дед?

– Слышу, – одобрил тот, проверяя чайник.

– Рена, сиди и тоже слушай. Я расскажу тебе сказку. Моя кормилица – а у меня была кормилица, это точно – любила ее повторять, я запомнил. История запрещенная, потому что рассказывает про те времена, когда не было еще ни рельсов, ни Вдовы.

Дед недовольно завозился, щепотью набирая заварку и нарочито шумно покашливая. Он опасался упоминать Вдову, а еще больше переживал, когда непутевый зять брался рассказывать запретное. Да еще при малых детях! А ну как вызнают да донесут? Король презрительно фыркнул, догадываясь о невысказанном. В его вагоне закуты просторные, всего-то и живет тут четыре семьи – настоящая роскошь по меркам поезда. Люди подобрались толковые, достойные. Правда, Корней одного соседа кличет шулером, второго – вовсе душегубом, а третьего – пьянью распоследней… Но доносчиков в вагоне точно нет.

Береника убрала чистую миску и протиснулась в крошечную детскую, отгороженную плотной тканью от основной «комнаты». Король, вопреки общему мнению о его диком нраве и даже лютости на работе, детей никогда не обижал. Выделил для них лучшее место, подальше от холодной внешней стенки, поближе к печурке. На зиму утеплил пол войлочным ковриком, а поверх еще и толстой двойной ряднушкой. Да и одеяло – верблюжье, добротное, настоящая редкость.

Девочка забралась в постель и плотно свернулась, поджав ноги. Самое лучшее одеяло надо еще прогреть изнутри, пока что оно – настоящий лед! Король сел рядом, бросил сверху свой тяжеленный тулуп, помогая копить тепло.

– Саня до полуночи станет тепло беречь, потом тебя разбудит. Стужа сегодня лютая, нельзя прекращать топить.

– Конечно. Па, а вот скажи, удача и счастье – это ведь разное?

Король задумчиво приподнял бровь, улыбнулся. Поправил тулуп, глянул в стену, словно искал там окно.

– Умница ты у меня. Никто не задает таких странных вопросов, а мне порой хочется порассуждать, – признался отчим. – Иные считают это чудью, но не ты. Знаешь, малыш, на мой взгляд, ничего общего нет между счастьем и удачей. Удача – она как вспышка молнии, внезапна и непредсказуема. Порой и нужды в ней нет, а блеснет, покажется, усмехнется – и отвернется… Счастье иное, оно вроде пламени свечи. Домашнее, близкое, куда более важное. Случайности в нем меньше, его можно и нужно беречь от бед. Если ко мне примерить сказанное, то получится, что все правда! Удачу я знавал в столице. Был, можно сказать, ее любимчиком. Хоть имени своего и не помню, а родился точно в хорошей семье, достойной и богатой. Образование мне пытались дать, в маги определить. И позже, когда я вроде бы, как мне кажется, из дома ушел, тоже не знал невезения. А вот попал сюда, во дворце на черненую половицу наступив…

– Значит, правда, что Вдова умеет управлять везением? – охнула Береника.

– Скорее невезением, – скривился Король. – Сложная тема, я потом тебе поподробнее расскажу обо всем, что знаю. Так вот… Удача моя иссякла, я потерял имя, деньги, друзей-приятелей, дом, привычную жизнь – да все, что имел! Однако теперь я по-своему счастлив. У меня есть Лена, Саня, ты. Даже дед Корней – он тоже часть моего нынешнего душевного покоя… Слушай обещанную историю. Пожалуй, скорее сказку. Давно это было, и насколько вообще соответствует истине, неведомо ни мне, ни кому-либо еще.

Король сел поудобнее, прикрыл глаза и стал говорить. Была у него такая странная манера: вспоминая давнее, из прежней жизни, сосредоточенно горбиться, плотно смыкать веки и выталкивать подзабытое странными фразами, включающими незнакомые, нехарактерные для его обычной речи слова. Более городские, пожалуй. Хотя и в обычное время речь Короля отличалась чистотой и, грамотностью построения фраз. Он учил этому и Саню, и Беренику, не допуская мычания, нуканья и эканья.

– Прежде на территории нашей страны, не без насмешки названной в свое время магами Паутиной Удачи, располагались три государства. Самое большое – повосточнее и два его соседа-союзника – на западе и юге, извечно составлявшие то единое пространство, то твердый альянс. Исконно здесь уважали магию, развивая ее и поощряя. Излишне поощряя, я так полагаю. На магов уповали, когда приходили беды. Неурожай, саранча или даже война. Маги гордились своим величием, по-своему старались быть полезными. Но я уверен, что нельзя бесконечно искажать миропорядок.

– Миро – что?

– Природный уклад жизни, – пожал плечами отчим. – Если зимой холодно и все пути замело, не стоит роптать и переиначивать ситуацию под себя. За капризы придется расплачиваться.

– Понятно.

– Юго-восточный сосед Ликры однажды всерьез надумал извести нас. Маги узнали заранее, готовили заклинания защиты и нападения, укрепляли границу. А самый умный гад, – глаза Короля открылись и блеснули неподдельным гневом, – додумался до настоящей глупости. Удача ведь непредсказуема и внезапна…

– Как молния, – шепнула Береника.

Король пару раз кивнул и сник, положил локти на колени, обняв их ладонями. Помолчал.

– Тогда и создали Паутину. Точнее, то, что позже в нее переродилось. Как утверждает легенда, это потребовало объединения силы всех магов и погубило едва ли не половину из них. Няня пела мне: «Высохли, как цветы без воды, прахом легли в пыль… Свет отделили от тьмы, в узел сплели…» – Король вздохнул, энергично потер лоб. – Не помню толком! В общем, удача стала не совсем случайной. У нее появились любимчики, а точнее, избранницы. Назвали их дивами. Обычно в Ликре жила всего одна дива. А иногда и вовсе ни одной не было. Прошли века, такие дети стали рождаться и в иных землях, но все же чуть чаще здесь, у нас… Не скучна тебе моя странная сказка, малыш?

Береника усердно замотала головой. Она гордилась тем, что отчим охотно отдает ей столько времени, делится воспоминаниями и отвечает на вопросы, которые дед Корней назвал бы блажью. Король мягко улыбнулся, погладил тулуп и снова прикрыл веки.

– Не знаю сам и не слышал ни от няни, ни позже, в колледже магов, как выбирала себе детей наша странная зрячая удача. Не понимаю, как дивы копили силу, как их искали маги… Но знаю одно: войны в давние времена не случилось, все обошлось. И позже тяжкое зло всякий раз краем нас задевало и не творило большого ущерба.

– А потом пришлось за это платить, – предположила Береника, знавшая склад ума своего отчима.

– С тобой приятно беседовать! Именно так. Мы так долго обманывали судьбу, что однажды доигрались: власть досталась темной диве. Так утверждает сказка, и я не могу предположить, много ли в ней правды. Имя дивы ты сама уже, полагаю, угадала.

– Вдова, – уверенно шепнула девочка. – То есть наша правительница Дивана. Странная получилась сказка. Я буду теперь долго думать над ней, спасибо.

Король прищурился, как сытый кот. Потянулся, выпрямляя спину. Встал, собираясь уходить.

– Пап, а ты что, маг? – шепотом восхитилась девочка.

– Нет, – хохотнул Король. – Меня, кажется, выставили со второго курса. Я был, если память не врет, платным учеником, они бы и дольше терпели, но я расстарался, уволок пару ценных книг из библиотеки. Ректор решил, что убыток больше, чем доход. Вызвал меня и честно сообщил: к магии я пригоден еще меньше, чем топор – к плаванию… Спи, время к полуночи ходко бежит, а я пойду-ка нашу маму встречу. Засиделась она в третьем вагоне. Сперва, как водится, бой дала, а потом и за обсуждение взялась. И так они мне кости перемывают – аж уши дымятся!

Береника фыркнула в тощую, свалявшуюся подушку, представив отчима с дымящимися багровыми ушами. Затем вздрогнула, став серьезной. Села, собрала в охапку тулуп, толкнула в руки Королю:

– Пап, не ходи по главным путям. Как-то неладно на душе.

– Именно – неладно, – согласно буркнул Король, надевая тулуп. – Сам чую. Оттого и хочу Ленку поскорее домой притащить. Ну спи. Обещаю идти чищеной тропкой по краю леса, хоть правая сторона путей не моя, нет мне дороги далее кромки вырубки.

Береника успокоенно улыбнулась и прикрыла глаза, сразу и легко взлетая в сон.

Некоторые в сон проваливаются, так ведь и принято говорить: рухнул, ушел и даже утонул. Она – взлетала. Ощущала замечательную легкость, словно тело отпускало разум вверх, в теплый и ясный свет. Там не было и не могло быть кошмаров, темных воспоминаний и недобрых предчувствий. Зато поутру помнились летние пестрые цветы, пряные запахи прогретого соснового леса и голоса птиц…

Сегодня лес оказался перерезан сталью рельсов. По ним стоном катился низкий гудящий звук. Из дали, необозримой, зимней и темной, вьюжной, ночной… Шум рос стремительно, он вырвал из сна и заставил испуганно сесть в постели, зажав уши ладонями. Бесполезно.

Свистящую песню рельсов дополнил далекий, но уже вполне отчетливый басовитый рев паровозного гудка. Затем наружная стенка вагона мелко и часто задрожала. В нее били волнами комья снега, срываемые вихрем магического ветра с главного пути. Береника едва разобрала торопливые шаги деда по закуту, тихие в сравнении с бурей за стеной. Вот Корней нашарил рукоять, рванул ее вниз, включая прожектор вагона. Не обычный, а заряженный магией опознания. Несколько мгновений спустя снежный вал перестал прогибать доски стены, снег теперь валился на левую сторону от главных путей, свободную. Значит, маг, чистивший рельсы от сугробов для нежданного скорого поезда, разобрал сигнал и подправил свою работу. Новый гудок рявкнул прямо за стеной. И еще одна порция комьев снега врезалась в доски – уже с «плуга» паровоза, вчистую освобождающего рельсы. Короткий поезд – тендер и два вагона – промчался мгновенно и сгинул, оставляя позади медленно и испуганно оседающую тишину. Скрипнула дверь, вихрь холода качнул ткань перегородок и угас.

Береника, едва осознавая себя, вскочила и в одних носках побежала… Но у порога закута ее перехватил отчим. Рассмеялся, шутливо дернул за ухо и отнес в постель. Он был весь, с ног до головы, облеплен плотным мелким снегом. Ушел, долго и усердно стряхивал белую пыль, перешучивался с женой. Рядом охал и суетился дед Корней. Из закута напротив выглянул тот, кого дед звал шулером, и дрогнувшим голосом уточнил, все ли живы.

– Не играл с тобой на интерес и впредь не сяду, – с показной мрачностью подытожил сосед, закрывая тонкую перегородку-дверь. – Ведь немыслимое дело! И поезда быть не могло, и от него не увернуться никак… Третьего дня мы отослали со станции сообщение, что участок ставим в ремонт и перекрываем движение.

– Любой опытный маг определит, пошептав над рельсами, по силам ли ему расчистить путь, – отозвался дед. – Что нас сгрести могли, так мы столичникам не люди, а так, мокрое место. Спасибо зять у меня с головой! Вынудил вас, лентяев, в снегопад для стоянки тупиковую веточку расчистить. Еще спорили, слушать не желали, что умный человек велел.

Сосед тоскливо и невнятно вздохнул-застонал, но подробнее жаловаться не стал. Есть ли смысл напоминать, кто возмущался громче всех? И так известно: все тот же несносный дед, как и много раз прежде… Корней и сам знал, поэтому быстро юркнул в закут и уселся возле печки, более чем довольный тем, что непререкаем и неизменно прав.

– Деда, а кто в эдакую вьюгу среди ночи мчится, да еще с магами? – зевнул Саня.

– Может, и она… – нехотя буркнул дед, не желая лишний раз упоминать имя Вдовы. – Ей-то что? Чем гуще темная удача, тем милее.

– А почему било в стенку так страшно?

– На путях снега намело в мой рост, – поежился Корней. – Когда я служил машинистом скорого курьерского, гонял поезда при поддержке магов много раз, и зимой тоже. Жуткое дело! Вьюга впереди подымается гуще киселя, пузырем дуется, снег расталкивает с путей во все стороны. Грохот рвет воздух, словно мир кромсают напополам. И если кто на рельсах есть, его выбрасывает в лес, далеко. Да что там человек! Толковому магу посильно и поезд под откос пустить.

– Пойду хвостовые вагоны проверю, – пробасил в соседнем закуте Михей, помощник Короля, пробираясь к двери. – Если маги поздно заметили наш фонарь, могли крепко смять.

Береника слышала, как мачеха, которую она звала мамой и от души таковой и считала – своей, настоящей, – прошла к печке. Села тихо и как-то неловко, словно споткнулась и не поправилась. Тяжело, со стоном всхлипнула, сполна осознавая беду, с которой только что разминулась. Самая надежная дорожка вычищена на главном пути, по ней Лена и собиралась шагать от третьего вагона к своему пятому. Если бы не встретила мужа, если бы он не уволок едва не силой к опушке, если бы… Сейчас женщина молча перебирала несбывшиеся ужасы, все более пугаясь. Вон слышно: обняла Саню и зашептала, называя сироткой. Король, как обычно, угадал скорое развитие истерики, сгреб жену в охапку, с фальшивой строгостью отругал и приволок в детский угол. Быстро стащил с ног валенки, сунул ее, послушную и тихую, под нагретое уже одеяло, к боку Береники.

– Рена, расскажи маме сказку, любую, – велел он. Ушел, тотчас вернулся с кружкой, на дне которой плескалась пахучая крепкая настойка. Заставил жену приподнять голову: – Пей, рыжик, закрывай глаза и слушай дочку. Ну что за безобразие, опять в слезы! Ты сильная, как тебе в голову пришло перечислять эти «если»! Запрещаю. Поняла?

– А вдруг бы… – шепнула мачеха, вздрагивая всем телом.

– «Вдруг» и «бы» тоже запрещаю, – строго уточнил Король. – Рена, что молчишь? Начинай сказку про Колобка, да поподробнее, и потом спи до утра. С печкой мы сами разберемся.

Береника послушно кивнула, поймала необычайно холодную мамину ладонь, погладила. Вздохнула, собираясь с силами, и стала монотонно описывать скитания бестолкового черствеющего каравая, слишком придирчивого в выборе стола и рушника, сопутствующих неизбежному поеданию Колобка. Слова, если уж честно, не имели ни малейшего значения. Год назад Король объяснил ей, как следует успокаивать. Сам он тоже умел, но у Береники, как выяснилось вскоре, получалось гораздо лучше. По осени Саня приболел, и она пела ему колыбельные каждый вечер, тогда и накопила опыт заговаривания сна. Сейчас девочка старалась вовсю, а возле краешка сознания билась пульсом мыслишка: не магия ли звучит в ее голосе? И почему отец больше никому не рассказал, как усыплять? И отчего…

Сон пришел быстро, одолел сперва мачеху, успокоившуюся, задышавшую мерно и неглубоко, затем и саму рассказчицу. Ловкий Колобок как раз увернулся от Волка и, как предположил Саня, зевающий возле печурки, укатился в глухой лес. Потому что продолжение его скитаний затерялось в сонном бормотании и сопении…

Утро началось совсем обыкновенно, словно не было ночных ужасов. Еще до зари весь вагон перебудила неугомонная рыжая дочка Корнея, успевшая напрочь позабыть свои ночные страхи. Она напевала, звенела посудой, ругалась с отцом, не желающим перегонять поезд, невзирая на подтвержденное распоряжением начальника состава решение Короля – главного человека в ремонтной бригаде. Потом изобретательно грозила бедами «стервам, которые глядят налево». Еще бы! Для ее Короля левая сторона путей – вполне даже счастливая, там ему Вдова ходить не запрещает. А вот мнение жены совершенно иное, и слушать ее надо… Точнее, приходится.

– Я ему родных детей рожай, неродных выхаживай, хозяйство веди, – считала свои заслуги Лена, – а он налево смотрит! Ох, не домашний ты мужик, Колька. Не жалеешь меня, не ценишь!

– Опять мне имя выдумала? – заинтересовался Король, пропуская мимо ушей прочие заявления.

– Точно! – Большая деревянная ложка угрожающе стукнула по краю чугунка, ловко сбрасывая вниз остатки каши. – Имя тебе – паразит! Сволочуга – вот еще хорошее было бы. Наелся? Ну и вали отсюда. И чтоб на глаза не попадался. Я ему одно, а он другое, словно не слышал, что сказано. Ренка, забери у него чашку, хватит с него каши. А то я не понимаю, на что он моими стараниями силу копит. Иди шпалы таскай и не лыбься попусту, не предвидится сладкого.

– А сало еще осталось? – Отчим с надеждой глянул на Беренику.

– В третьем вагоне спроси, – самым ласковым тоном предложила Лена. – Там этого сала вот такенные окорока. Кулаком не промять!

Дед Корней закашлялся, давясь кашей. Отчим обреченно покачал головой и потянул с лежанки тулуп. До таскания шпал сегодня вряд ли дело дойдет, однако работы и без того немало. Последний вагон, как и опасался Михей, пострадал достаточно сильно. Несколько досок проломилось. Ночью наскоро отгребли снег, плотно налипший на стенку, залатали дыру, но теперь предстояло провести нормальный ремонт. Снег больше не падал, прежний с рельс разметало магическим вихрем, так что осматривать пути можно и даже нужно. Король уже распорядился подготовить малую дрезину и собирался заняться именно этим, поручив Михею приведение в порядок вагонов.

– Ренка, набери снега, – велела Лена, знавшая, что падчерица может без риска для своей удачи входить в лес и даже удаляться от путей по любую сторону насыпи. – Чистого! А то натопила в ночь на чай – пополам с копотью, вот ведь лентяйка, от самых путей взяла, шагу лишнего не сделала в сторону!

Дед повторно закашлялся. Догадливая и невежливая Ленка показала ему свой некрупный жесткий кулак, но от обвинений в адрес падчерицы не отказалась. По ее мнению, сказанное в любом случае полезно: оно воспитывает! Береника замотала платок, сунула руки в рукава телогрейки, торопливо юркнула в кладовку, отгороженную тканью, одним движением сгребла в карман хлеб, схватила ведерко, пока вторая рука нашаривала у стены кусок сала. Даже бдительная Ленка не заметила задержки, хотя вслед косилась с подозрением. Из вагона спускаться по ступеням сходней не пришлось. Король ждал и сам подхватил, поставил на тропку, с надеждой глянул на свою любимицу.

– Строгая у нас мама, – посетовал он, оживляясь и принимая хлеб с салом. – В Санькину мисочку мне каши плюхнула. Котятам меньше дают. Пропал бы я без твоих забот, малыш.

– Пап, а с тобой поехать можно?

– Пока, пожалуй, нет, – подумал вслух Король. – Мы теперь назад, до ближней стрелки, где начало ремонтного участка. Вот после полудня – в другую сторону. Тогда, может статься, и возьму, если мама разрешит.

– Разрешит, – уверенно улыбнулась Береника. – А я тебе картошечки припасу.

Глаза у Короля стали совсем грустными. Он и сам полагал, что сегодня не стоит рассчитывать на домашний обед. Кивнул, тяжело выдохнул целое морозное облако огорчения и пошел прочь. Береника добежала до тропки, вычищенной к лесу, заскрипела по снегу вниз с насыпи и миновала полосу вырубки у рельсов, двигаясь почти что боком: вычищено оказалось совсем узко, в одну лопату.

Из снежного желоба по плечи высотой было приятно нырнуть под низкие ветки елок. В лесу снега сразу стало меньше, его вал ловко и цепко держали кустарники опушки. Береника смогла отойти достаточно далеко, перебираясь от ствола к стволу. Остановилась, радуясь свежей и чистой природной тишине. Шумы нехотя просыпающегося паровоза, голоса ремонтников, стук молотков, прибивающих новые доски, восстанавливая хвостовой вагон, – все удалилось, отодвинутое мохнатыми лапами ельника. Здесь стволы скрипели, радуясь преодолению ночной стужи. Снег шуршал с веток тонкими струйками, сеялся серебром на платок и телогрейку.

Береника стащила варежку и пошарила в кармане, разыскивая остатки запасов семечек. Лена называла кормление птиц тратой времени и расточительным чудачеством. Король слушал молча – ругали ведь в первую очередь его – и обязательно покупал новый бумажный кулек на ближайшей станции. Едва ладонь с семечками раскрылась, к ней сверху, из гущи веток, упали несколько синиц. Откуда птицы узнавали про угощение, для девочки оставалось загадкой. Почему они, дикие, брали с руки и не боялись – тем более. У Сани не брали, что доводило его до слез…

Жалкие остатки содержимого кулечка были уничтожены в пару минут. Виновато вздохнув, Береника сжала замерзшую ладошку, и птицы тотчас вспорхнули вверх, исчезли. Правда, их голоса еще достаточно долго звенели поодаль, и оттого трамбовать в ведерке снег было гораздо веселее. Сверху Береника бросила несколько гроздьев ягод калины, укрывшихся под снежной шапкой от птичьего аппетита. Сладкую, промерзшую ягоду мачеха любит – глядишь, и перестанет сердиться на мужа. Она ведь шумит только для виду, а на самом деле – обиду прячет. Если повезет, успокоится к обеду, сама велит отчима искать и звать к столу. Ну если не повезет, то вынужденная голодовка Короля растянется до ужина. Береника вздохнула.

Родная выгородка встретила спорым стуком ножа, мелко рубящего ничтожные остатки сала. На печке шкварчала картошка. Мачеха приметила калину, улыбнулась, прихватила ловким движением всю и стала обгрызать прямо с кистей, облизываясь и довольно вздыхая.

– Ну давай, – велела она, закончив лакомиться, – просись на дрезину.

– Пустишь?

– Ха, тебе лишь бы не работать, – весело укорила мачеха. – По уму, надо бы не пускать. Зачем сало украла? И не смей бормотать, что оно твое! Что в дом принесла, то наше, общее.

– Прости.

– Ну все бабы его жалеют, даже эта пигалица, – возмутилась мачеха. – Ростом мой Колька на полголовы ниже Михея, а попадают в него все взгляды, чтоб ему… И я туда же, если разобраться…

От собственных выводов мачеха впала в задумчивость. Отхватила от шкурки сала кусочек, сунула за щеку. Пожевала, неодобрительно изучая сковороду с картошкой.

– Обед поганцу не воруй, – строго приказала Ленка, сопровождая каждое слово стуком ножа. – Сама соберу. Иди оттирай чугунок, не пищи под руку! И скажи ему, что вечером будут вареники с картошкой. Если ты ее до своих покатушек успеешь перечистить.

После полудня отчим деликатно постучал в стенку вагона, оповещая, что дрезина готова отправиться в путь. Береника подхватила пузатую миску с картошкой, укутала и побежала к дверям. Мачеха вслед невнятно фыркнула, в своей обычной манере беззлобно, но шумно желая споткнуться и оставить «паразита» без обеда.

На платформе дрезины топтались, возбужденно сопя, двое приятелей Михея, только что закончившие наваливать мешки с углем и крепить их. Сам помощник Короля шептал на ухо отчиму нечто весьма важное, то и дело толкая его локтем в бок. «Великая тайна!» – усмехнулась Береника и сунула отчиму миску. Тот оживился, принюхался и утратил последние остатки интереса к шепоту.

– Дядя Михей, вы подбиваете папу ехать на станцию? – предположила Береника. – Так ведь далеко!

– Нет, всего-то до ближнего разъезда. – Огромный, похожий на медведя сосед по вагону склонился и заговорщицки подмигнул: – Я посчитал дни, там сегодня торжище. Каждый год оно бывает. Белолесский уезд везет орехи, мед да сало. Краснохолмский – табак, крупу…

– И наливки, – обличающе прищурилась Береника.

– Разумница эдакая, – хмыкнул в усы Михей. – И наливки тоже. Это уж кому что требуется. У нас вот имеется небольшой избыток угля. Кой-какие мелочи полезные из города.

– Как же они без дорожницы торгуют? – удивилась девочка.

– Через пути кидают, – не вполне понятно объяснил Михей. И добавил, видя недоумение Береники: – Между прочим, их твой папка надоумил шесть лет назад, место указал и условия разъяснил. Кто на шпалу не заступил – тот еще в своем уезде. Там удобно, дорога вровень на пути выныривает из Краснохолмья и обрывается, а дозора нет, места-то дикие, пустынные по зиме.

– А вещи, нарушившие границу уезда, не приносят темную удачу? – высказала еще большее удивление Береника.

Отчим доел картошку, блаженно вздохнул и поставил пустую миску на платформу. Кивнул, отпуская грузчиков и давая начало движению. Пояснения он излагал уже на ходу, поскольку сытость всегда способствует хорошему настроению и общительности.

– Смотря что кидать. Ножи – нельзя, любые предметы длительного пользования – нежелательно. А вот простое, что быстро израсходуется, очень даже можно. Конечно, сломать зуб об орех, перекинутый через пути, несколько проще, чем об честно купленный, но это при определенных условиях, и то не факт. Мелкие удачи и неудачи ни на что не влияют и вообще поглощаются погрешностью.

– Чем? – не поняла Береника.

– Дочь, – Король прочувствованно выдохнул пар, – я, как мне вспоминается, в колледже ни разу не смог нормально сдать зачет! А ты туда же, спрашивать… Что думаю, то и сказал. В целом торг безопасен, пока он невелик. Точка.

Береника кивнула и стала смотреть по сторонам, повернувшись спиной к ветру, то есть против хода дрезины. Рельсы льдисто блестели, облака медленно уползали на восток, освобождая синь небес для красивого солнечного вечера. Уголь в прорехах больших мешков лоснился сыто, маслянисто. Люди на дрезине двигали привод дружно и умело. Все выглядело так привычно, что не требовало вопросов. Детям, которых любезно согласились взять в дорогу, полагается молчать и восхищаться. Михей крякнул, предложил прибавить ход. Скоро он скинул тулуп, от толстого свитера грубой вязки шел пар. Беренике достался сначала один меховой кожух, а затем и второй. Отчим ощутил жару гораздо позже. Он уставал медленно, хотя выглядел куда более легким и сухощавым, чем большинство работников ремонтного поезда. Вот и теперь дышал ровно, смотрел вперед спокойно и двигался плавно, вполсилы. Успевал оглядываться по сторонам, подсвистывать, окликая свиристелей, обирающих рябину, или хрипло каркать во́рону, ошарашенному наглостью чужака.

Под грудой меха было так тепло, что Береника закуталась плотнее и стала смотреть вверх, в зимнюю стылую синь небес, чем-то неуловимо похожих на хорошее сало. Хотя бы потому, что небо – слоистое. Тут вот голубое, за жирком тонкой тучки – уже зеленоватое, после второй прослойки – вовсе с желтизной. А по низу – опушенное темной щетиной леса, как корочкой. Дрезина шла на север, солнце медленно клонилось влево, на счастливую сторону Короля.

– Пап, а разве не лучше закупать на рассвете, пока светлая удача густа? – спросила девочка.

– Кому как, – подмигнул тот. – Суевериям я предпочитаю здоровый торг и разумную цену. Но ты права: начали они с самого утра. И мы спешим не напрасно, боимся, как бы не застать лишь последки торжища. Впрочем, уже близко, успеем.

– Пап, а удача и судьба – они одно?

– Эк хватила, – хмыкнул Михей.

– Сложный вопрос, – порадовался Король. – Судьба – штука странная. Она, если разобраться, не у всех и имеется – настоящая. На том, как я припоминаю, и построена магия паутины удачи, делящей страну на уезды. Все, кто по селам да деревням сидят, привязанные к месту собственным страхом, не создали и не выстрадали истиной судьбы. Разве это судьба – слепо следовать первому же указанию, выданному самим рождением? Коли крестьянин, то и паши до смерти, не разгибаясь! Раз князь или граф – кланяйся и танцуй на балах. Это не судьба, а заведомый отказ от выбора.

– И что?

– Отказ развиваться и выбирать создает омут застоя, – нахмурился Король. – Кажется, у магов он именуется резервом неосуществленного. Те, кого Вдова награждает, из него черпают удачу, а те, кого казнит, – беды. Точнее не скажу, не тяни губы, затевая свое неизбежное «а если»!

– Прости. Мне и так хватит сказанного, чтобы было над чем подумать.

Король довольно блеснул глазами и присвистнул, требуя замедлить ход. Длинная дуга поворота вынесла дрезину на бесснежную высокую насыпь, огибающую большое застывшее озеро. От него поднималась накатанная санями дорога со свежими следами. Летом здесь нет пути – вода отрезает его. А теперь, по льду, посильно пробраться к разъезду, который из окна скоростного поезда неприметен. Пройдет снег – и снова будет казаться, что люди тут месяцами не появляются…

Береника распихала тулупы, каждый пододвинув к хозяину, и повернулась вперед, сев по ходу движения. У самых путей сновали люди, уже хорошо заметные. Девочка рассмеялась. Еще бы! Только что двое бодро раскачали крупного барана и метнули через рельсы. Винторогий умудрился взбрыкнуть на лету, ловко боднул покупателей, вывернулся из веревок и рванул к лесу! Что беглецу сильнее помогло, гнилые путы или темная удача, наверняка станет предметом долгих обсуждений. Один из ушибленных участников торга подхватил топорик и помчался в лес – догонять упрямое живое мясо.

– На племя куплен, – не согласился Король с мыслями дочери. – Они полагают, если сбежит и будет пойман как якобы ничейный, то прежнему месту уже не сохранит принадлежности и от происков удачи освободится. В чем-то правы. Хотя, как мне кажется, этот баран им и без чужих происков достаточно крови попортит.

– Пап, а что мы маме купим? Она такая грустная…

– Праздник купим, – широко улыбнулся Король. – Баранов, сало, наливку. Будем гулять завтра весь день.

– Но дедушка…

– Ему табак, чтобы не ворчал, – великодушно согласился Король. – Начальнику поезда – наилучший лесной мед, он заказал. Хороший мужик, и за какие грехи его к нам, на северную ветку, да с такими слабыми легкими?..

Король вздохнул и обреченно махнул рукой, не желая продолжать фразу. И так все знают. Отвернулся, взялся еще раз деловито считать мешки.

Настоящий топочный уголь, сине-черный, жаркий и долгогорящий, в пределах границ Ликры попадал лишь на сталелитейные заводы Угорского уезда и в топки магистральных паровозов. Селяне знали как дороговизну, так и выгодность этого топлива и охотно предлагали в обмен на содержимое мешков свои припасы. Более прочих оживился белолесский коваль, возжелавший непременно заполучить весь уголь для своей кузни. Он шумел, демонстрировал подлым конкурентам по ту сторону путей пудовые кулаки, набавлял цену, норовя единолично снабдить путейцев всем, что они запросили. Михей в ответ с азартом показывал свои ладони-лопаты бывалого кочегара, ругался – и явно симпатизировал оптовому закупщику.

– У тебя нижний мешок худой, угля там – половина от должного, – напирал коваль.

– А баран твой моему тулупу дедушкой доводится, – не отставал Михей. – Он не жирный, не дери с него последние волосья, он просто с голодухи опух!

– Истинно молвлю: мне уже, почитай, без разницы, как удача развернется, коли тебе она морду не засинит, – возмущался селянин. – Ладно, добавлю малый горшок меда. Липового, слышь?

– Слышу, что липового, – невнятно намекал на подделку Михей. – Малый – это мне раз понюхать. Не годится! Эй, кто там пожилых овец давал, именуя их ягнятами? Мешок ваш!

– Все вы, сброд путейский, совесть паром высвистываете, – буркнул коваль и, обернувшись к своим, белолесским, нашел взглядом владельца овец: – Тебе со мной одним обозом домой ехать, помнишь ли о том?

Тощий мужичок с мелкими плутоватыми глазками поежился. Он, само собой, помнил… Коваль осмотрел овец, действительно упитанных и молоденьких, тяжело, всей могучей грудью, выдохнул. По мнению Береники, вышло не хуже, чем у настоящего паровоза. Из облака белой изморози донеслось:

– Свой кисет с табачком отдам. Он новый, только что перекинут, так что вреда вам не принесет. Ну?

Береника с интересом обнаружила, что деньгами никто не рассчитывался, каждая сделка состояла из чистого обмена одного товара на другой. Потому торг и тянется долго, обрастая странными и нелепыми условиями. В итоге коваль сверх оговоренного прибавил молочного поросенка. Гордо огляделся – больше нет у него соперников! – и расставил ноги пошире, готовясь ловить мешки. Сложил приобретенное в добротный крытый возок, любовно огладил, прощупывая уголь. Ровный, без пустой породы – баскольский сортовой.

Владелец овец выглядел, наоборот, расстроенным. Бормотал, что ненароком заступил на шпалу и оттого торг у него никак не идет. Скотина наилучшего откорма, а медовуха и вовсе безупречна, но, увы, и то и другое до сих пор здесь, на этой стороне путей…

Король утешил раздосадованных селян, показав им бумагу с печатью путейского мага, разрешающую легальные закупки «для крайних нужд пропитания и ремонта».

– Выходит, иногда заступать на шпалы полезно, – предположил он. – Веди овец. Впишем, деньгами оплатим, по всей форме бумагу выдадим. За медовуху, если хочешь, можем масло перекинуть.

– Осветительное? – понадеялся мужик.

– «Опаловый люкс», – кивнул Михей. – Заводской, наилучший, двойной яркости. Мы его… гм… в свою тару из большой цистерны перелили, так что не удивляйся виду бутыли. И лови бережно, раз заступил на шпалу.

Масло мужик ловил с усердием, позабавившим весь торг. И, само собой, не удержал. Спасибо, соседи попались независтливые – помогли, подхватили…

На обратном пути, поминутно проверяя веревку на рогах крупного барана, «опухшего от голода», девочка думала о странности менового торга. Она бы спросила отчима, но дрезину гнали полным ходом, не желая оставаться на путях после наступления ночи. Потому что каждому известно: это время наибольшего коварства Вдовы. И если ее способность приносить удачу порой вызывает сомнения, то вот умение сглазить – неоспоримо. Небо темнело, все более напоминая недобрый фиолетово-черный прищур из-под длинных еловых ресниц. Пути оказались целиком перекрыты частыми и густыми тенями, которые должны были вот-вот сомкнуться, но не успели: впереди блеснул прожектор, что означало приближение поезда. Михей охнул: неужели опять беда, ночной скорый ждут?

– Нет, – хохотнул Король. – Это моя Ленка переживает. Не знаю, как она умудрилась заставить деда фонарь паровоза зажечь, чтобы беду отогнать… Небось еще и к начальнику поезда сбегала, уговорила скомандовать снять один рельс, чтобы окончательно отвадить поезда с магами от нашего участка. Это верный способ, маги ощущают разрыв линии пути. – Голос отчима стал мягче и тише: – Рена, какая славная у нас мама, правда!

Утверждение не было вопросом и не требовало согласия, но Береника все же кивнула. Заметила еще один фонарь, поставленный у края рельса. Так обозначалось, что далее путь разобран. Дрезина замерла в нескольких метрах от желтого круга света. Мужчины быстро перебросили мешки поджидающим их людям. Обреченно орущих баранов отогнали и загрузили в пустой холодный вагон.

Начальник поезда, инженер средних лет, списанный в ремонтный состав по решению суда – говорили, за долги, – благодарно принял мед и подмигнул Беренике.

– Говорят, весь ваш пятый празднует, – сообщил он Королю. – Твоя жена делает бесподобные вареники. Стол ломится, даже мне небольшая порция перепала. Пойду пробовать, если еще хоть один уцелел.

– Завтра нам бы… – начал отчим.

– Знаю, – без удивления отозвался начальник поезда. – Празднуем ваше ночное везение. Из-под состава самой правительницы увернулись, шутка ли!

– Ох, еж… колючий, – нескладно удивился Михей, глянув на девочку. – Откуда весть?

– Мы телеграмму отослали, что путь разбираем, – буркнул начальник. – Заодно потрепались на ключе, то да се… Нет, Король. Не вполне мертва еще твоя удача, что бы ты ни говорил о ней.

Отчим задумчиво кивнул. Береника видела, что он не находил радости в упоминании о своей везучести, словно опасался радоваться. Впрочем, сразу встряхнулся, отгоняя сомнения, и зашагал к родному вагону. А там, в пустом и просторном жилище бездетного «шулера», уже выстроились единой линией столы, принесенные соседями. Вареники лежали нарядными высокими горками в трех мисках, достойных именоваться тазами. Король торжественно утвердил в середине стола горшочек с солеными груздями и, порывшись в карманах, передал деду табак. Корней при виде эдакого чуда едва не прослезился. Нырнув в закут, он вернулся с бутылью самогона, очищенного до прозрачности и настоянного на рябине. Ленка подхватилась, суетливо пообещала найти настоящие рюмки. Вообще, неплохо получалось разливать в кружки, с чем все и согласились. Король взялся передать жене эту важную новость – и тоже исчез из-за стола. Жена Михея промокнула глаза, радуясь явному и столь трогательному, по ее мнению, примирению в семье соседей. Она предложила не ждать завершения поисков и начинать праздник.

– Да чего там искать, – возмутился Корней. – Все знают, где она прячет эти рюмки.

– В твоем возрасте, уж прости за прямоту, и правда нечего, – задумчиво проговорил Михей, нагружая в миску вареники. – А вообще… вдруг рюмки куда перебежали тайком?

– Рюмки? Перебежали? – обрадовался удивительной и сказочной идее Саня, допущенный к общему столу. – Можно мне тоже пойти ловить?

– Папа сам управится. – По лицу деда пробежала тень. – Он у нас ох как ловок. Ему, если по виду судить, и сорока нет, а уже обходчик, большой начальник. На меня и то покрикивает. А позже, вот ведь умен, табачком задабривает.

Дед говорил очень тихо. Впрочем, в общем веселом шуме даже самых громких его сетований, привычных до зевоты, никто бы не разобрал. Кричали на весь вагон здравицы за удачу, так кстати блеснувшую в безлунной ночи, за завтрашнее продолжение гулянки, за сегодняшний торг. Как раз к этому возгласу и появились Ленка с Королем, который вполне ожидаемо заявил, что рюмки не нашлись! Он лично обыскал весь дом, но увы… Михей стал весьма неловко намекать на то, что поиск важнее результата. Король нахмурился, оглянулся на Беренику.

– Идите-ка вы с Саней отдыхать, – велел он. – Вам здешний шум не на пользу, да и время позднее. Рена, ты пока за печкой присмотри, а позже я сам займусь. Утром ты мне нужна отдохнувшая. Настоящее мясо жарят на березовых углях. За ними следует идти в лес, путь неблизкий.

– Все у тебя с затеями, – недовольно сморщился дед.

– Точно, без них не могу, – улыбнулся Король.

Береника сжала ладонь полусонного брата, переданного через стол, и пошла укладывать мальчика, не выказав ни малейшего удивления. А удивляться было чему. Взять хотя бы тот факт, что березовые дрова в вагоне лежали отдельной поленницей – и немалой.

Утро задумчиво изучало лес и пути, пользуясь скудным светом единственной лучины – малой тучки у горизонта, поймавшей первый блик далекого солнца. Утро нежилось и не спешило. Зимние дни коротки, ленивое солнышко долго отдыхает в пуховых облаках у горизонта. Да и не встает оттуда толком – лишь приподнимается и снова уходит по низкой дуге, задевая краешком каждую высокую сосну. Береника тайком от отчима подозревала, что оно боится упасть. Ледяное озеро неба слишком уж гладкое и скользкое. Вслух эдакую глупость девочка не высказывала – стыдно. В поезде детей обучали гораздо лучше, чем в любом селе или даже небольшом городе. Начальник поезда – настоящий инженер, дипломированный, он и завел нынешний порядок. Сам преподавал математику, физику и химию. Чистописанию, чтению и даже франконскому языку (для желающих вроде Береники) обучала его жена, тихая усталая женщина с грустным взглядом и, как ни странно, прямой спиной. Неожиданное сочетание качеств. Впрочем, чего еще ждать? Уже который год знает, что здесь, на севере, ее дорогой Михаил Семенович не жилец, для его легких единственное лекарство – жаркий, сухой климат юга. А вот осанку не теряет и голову держит прямо, не позволяя себе отчаиваться. Достойная уважения стойкость, так и отчим говорит.

Береника косилась на солнышко, пробующее лучиком край ледяного омута небес, и пыталась поверить умным словам дяди Михаила, повторявшего, что солнце – огромное и мир без устали кружит вокруг него, как мотылек возле лампы… Поверить в такое можно, привыкнуть – посильно, но вот представить себе…

Отчим принес две пары коротких широких лыж – точнее, снегоступов, – приладил ремнями к валенкам. Махнул рукой, указывая направление, и пошел себе через пути, налево, на свою любимую закатную сторону. Уже миновав опушку, Береника спохватилась:

– Пап, а топор?

– Рена, малыш, ты не проснулась? – хохотнул Король. – Умница моя, да здесь на сорок верст вокруг нет ни одной рослой березы! Елки, сосны на гривках, ольха, осина. Ты еще прикажи мне веревку тащить или мешок.

– И то верно, – смутилась девочка. – Дров у нас полно.

– Вот и спросила бы прямо, без мамкиных подначек, – предложил Король, – куда я тебя потащил в эдакий холод. А я бы отшутился. Потому что расскажу попозже, как дойдем до места. И ты изволь молчать, иначе горло застудишь.

Береника послушно проглотила ответ – и заодно новый вопрос. Идти налегке было замечательно. Лес оказался редким, рос он на пологом склоне огромного холма, плавно стекающего все ниже, к промерзшему болоту. На закатной стороне снег оставался темным, синим. Пушистые верхушки тощих елей, избавившихся от сухих нижних веток, усердно тянулись вверх и ловили розовые теплые блики рассвета на свои заснеженные лапы. «Словно у печурки греются», – подумала Береника, вздохнула и глянула на спину споро шагающего Короля. Вопрос так и вертелся на языке – аж щекотно! Но разве с папой поспоришь?

Он – Король. Одни в поезде говорят, что это прозвище из мира картежных игр. Высшая карта в них – «маг удачи», но этим именем едва ли кто согласится назваться без веских причин. Да и характер за «магом» читается иной. Холодный, излишне властный, расчетливый и даже спесивый. Не по отцовой, то есть отчима, мерке. Он живой, подвижный и решительный, он поездом распоряжается – но так весело и лихо, словно и правда от рождения наделен правом отдавать приказы. И делает это, учитывая интересы своего маленького «народа» – дикого, буйного, признающего лишь его власть. Порой добрую и потакающую прихотям, праздничную, как сегодня, а в иное время жестокую до крайности. Король не терпит пьяных драк, приводящих к серьезным ранениям, не позволяет воровать – во всяком случае, нагло, – вынуждает трудиться на совесть, безжалостно изгоняя лентяев.

– Пап…

– Как же это ты умудрилась молчать целых пятьсот метров? – притворно удивился Король. – Говори, но коротко.

– А почему я могу ходить и по правой стороне путей, и по левой? И через лес? Или все могут, но просто боятся суеверий?

– Почему – не знаю. – Король несколько сбавил шаг, поднял руку, приглашая нырнуть под нее. – Но мы идем как раз туда, где имеется кусочек ответа. Я, малыш, сперва полагал, что и мне не заказано ходить повсюду. Но в первый раз, нырнув под ветки правого леса, был укушен змеей. Во второй – чудом не лишился глаза. А в третий раз меня придавило елкой. Спасибо, чахлая была, мой позвоночник покрепче оказался. Я глянул дальше в лес – и рассмотрел там немало крупных деревьев, старых, опасно накренившихся… Больше не рискую. Вдоль путей тянутся, как незримые нити, заклинания ограничения, старые, многослойные. Они подобны водоразделам. И если ручей моей жизни сбегает по этому склону, я могу изменить его путь, но повернуть вспять и вынудить течь вверх…

– А я?

– А ты, малыш, – облако, – улыбнулся отчим. – Это главное объяснение, которое у меня есть. Кроме него, только вопрос.

– Какой?

– Что, а точнее, кого можно вырастить из облака? – негромко проговорил Король. – Не исключено, что ты повзрослеешь и прольешься дождем, найдешь себе русло и примешь его ограничения. А может, и нет…

Король убрал руку с плеча дочери и снова ускорил шаг. Береника заспешила следом, изредка поглядывая на слабый, едва намеченный розовый завиток облака у горизонта. Мало ей того, что мир круглый и вращается, так теперь еще и она сама – облако… Девочка охнула, припомнив еще один рассказ Короля. Про омуты застоя и резерв неосуществленного. Туда и стекаются ручейки жизней, если вдуматься.

– Пап, а магия что, как вода?

– Любая энергия подвижна и изменчива, – согласился Король. – Магическая – она для магов такое же рабочее тело, как вода для нашего паровоза. Пока она именно вода, нам от нее нет пользы. Вот если загнать в котел, нагреть, превратить в пар и использовать с умом…

– Ты сегодня сложно объясняешь.

– А разве тема простая? Ты еще спроси, что такое жизнь, как она связана с магией, удачей и прочим разным, и жди ответа из пары слов.

– Прости.

– Разве задавать вопросы запрещено? Не проси прощения за то, что делать можно и нужно. Откуда я знаю, что ты за облако? Я уверен в одном: не хочу, чтобы тебя загоняли в эдакую паровую машину магов и принуждали к работе на износ. – Король резко остановился и обернулся, его темные глаза показались Беренике непривычно грустными. – Я боюсь за тебя. Знаю, что детство у тебя получится короткое. Кто станет помогать моей Ренке, когда нынешнее место жизни – поезд – утратит свою безопасность? Вот потому я и решил рассказать толком, как я тебя нашел и что о тебе знаю.

– Не на путях? – вздохнула Береника.

– Нет, я солгал, так было проще и правильнее. По-настоящему же – здесь, пять с лишним лет назад, в самом конце осени. Топь еще была жидкой, а кустарник кутался в обрывки пестрой листвы. Первый снег упал, следы хорошо читались. Была ночь. Они прилетели оттуда, с юга. Их ждали, я издали заметил три костра, разложенные вокруг участка сплошной топи. Подобрался ближе, я ведь всегда отличался любознательностью.

Король невесело усмехнулся, достал нож и стал ловко резать лапник и набрасывать горкой на чахлый стволик поваленного дерева. Соорудил целый лежак, огляделся, подтащил пару крупных сухих веток, наломал мелочи. Береника помогала. Скоро костерок уже трещал, азартно вгрызаясь в смолистую еловую древесину, шипя хвоей. Сидеть возле огня было тепло и нестрашно, а вот слушать рассказ – холодно и жутковато. Вдвойне жутковато оттого, что вместе со словами Короля нехотя оживали, будто выхваченные фонарем из сплошного мрака, случайные обрывки прошлого. Эти тени шевелились, и узор их казался слишком чуждым, до головной боли и тошноты. До окоченения. Там, в прошлом, было невыносимо холодно. И темно. Нечто мешало видеть прежнюю жизнь, как не позволяло и помнить ее…

Король подбросил в огонь еще дров, обнял девочку за плечи и погладил по голове. Рядом с ним – человеком, которому она была обязана жизнью, пожалуй, больше, чем кровному отцу, – страхи не имели власти. Береника заставила себя дышать по возможности ровно. Она ведь выжила и выбралась, нет уже того холода и нет отчаяния.

– Вот и молодец, справилась, – похвалил Король. И негромко начал рассказ: – Дирижабль шел низко, над самым лесом. Как я понимаю, их всего-то три в стране – больших многомоторных, с жестким корпусом. Этот был с символом полиции магов на борту гондолы. Он завис, дождался, пока оба человека, поддерживавшие костры, обозначат себя, подобрал их и переместился к центру топи. Люк оставался открытым.

– А как маги могли тебя не заметить? Опять же недалеко, на путях, стоял наш поезд. – Береника очнулась окончательно, обрела способность думать и рассуждать.

– Поезд прошел прямиком до станции, нам так велели. Я спрыгнул на ходу. Договорился, что меня подберут через неделю, на обратном пути. Мне взбрело в голову поохотиться на лису. Своей рыжей Ленке шубу хотел подарить… Так что господа из магической полиции позаботились о том, чтобы поблизости никого не было. А маги самого дирижабля… Видишь ли, они обычно делают контроль разомкнутых маршрутов, так это называется, насколько я припоминаю. Они полагают, что любой человек должен откуда-то прийти, войти в контрольный периметр и затем покинуть его. Я не делал ни того, ни другого. К тому же эти, у костров внизу, магами не были. Так, недоучки и наверняка из полиции. Рассказываю дальше. Дирижабль подобрал людей и завис над топью, точно между двумя кострами, выровнявшись по третьему, контрольному. Тогда тебя и сбросили вниз. Высота была изрядная, метров семь – десять. Они ни в чем не сомневались, явно проделывали подобное прежде или имели точную инструкцию. Маги сразу погасили костры и сформировали внизу заклинание. Специфическое, из раздела пси-магии. Я ведь говорил тебе, что базовых уровней дара у магов три?

Береника кивнула. Она прекрасно помнила все наставления Короля. И это – тоже. В высшем колледже магов на втором курсе учеников делят на группы по склонностям и степени одаренности. Самые привилегированные и малочисленные – это заклинатели сущего, или маги удачи, их единицы по всей стране. Именно они ближайшие слуги и исполнители воли Вдовы, ее советники. Чуть ниже – пси-маги, способные воздействовать на эмоции отдельного человека или же целой толпы. А общая масса, девять учеников из десяти, – стихийные маги, управляющие с различной степенью успешности огнем, ветром, водой и твердью.

Присутствие на борту дирижабля настоящего пси-мага дает основание говорить, что полет имел большое значение. Береника улыбнулась. Улыбка вышла бледной и кривоватой. А как можно радоваться такому вниманию к своей персоне? Смертельному вниманию! Девочка плотнее прижалась щекой к тулупу Короля, прикрыла глаза и попробовала собрать воедино разрозненные осколки воспоминаний.

Она не помнила полета. Наверное, чем-то опоили или применили магию. Зато падение вниз отпечаталось в сознании в нелепых, мельчайших подробностях – и теперь всплыло из небытия. Ужас слепоты – перед глазами клубилась темная пелена. Удаляющийся звук мерного безразличного голоса, мужского, низкого и властного. Всего три слова было брошено ей вслед сверху: «Твоя удача умерла»… Ледяной ветер, чувствительный удар – она упала в стылую грязь лицом вниз и сразу утратила возможность дышать. Ничего не осталось во всем мире, кроме чудовищного холода, оплетающего тело илистыми щупальцами болота. Потому что ее удача умерла и сама она тоже тонула. Пока не ухватилась за соломинку. Шепот, кажется, родился в сознании, он был требовательным, почти злым, зато небезразличным…

– Ты позвал меня, – тихо обрадовалась воспоминанию Береника. – Точно! Ты меня окликнул нынешним моим именем. И велел барахтаться, потому что нельзя умереть прежде смерти.

– Я сразу понял, что твое упрямство безмерно и способно вытащить из любого болота. Я старался в тебя верить, малыш. Это ведь очень важно, чтобы в такой момент хоть кто-то верил в лучшее. Они не просто лишили тебя того, что зовется удачей, а привязали магией тебе на шею тяжеленный камень темного проклятия. Но ты справилась!

– Мы.

Король рассмеялся, встряхнул дочь за плечи. И стал рассказывать дальше. Как он стал кричать в полный голос, когда дирижабль скрылся, как собрал новый костерок на еще теплом пепелище прежнего, сигнального. Береника кивала, с ужасом и изумлением прослеживая свой путь через топь, обозначенный рукой Короля. Вслепую, с вывихнутой рукой – она это вспомнила точно, – в немыслимом осенью легком домашнем платье… От кочки к кочке, по единственной ниточке тропки, вьюном уворачивающейся от омутов, плывунов, ненадежных кустов и обманных гривок…

– Пап, а как я могла выбраться на берег, если маги такого уровня старались да и погода помогала? Опять же болота я не знаю.

– Чутьем и упрямством, – улыбнулся Король. – Моя заслуга лишь в том, что я дал тебе новое имя. Уж прости, первое попавшееся, оттого оно и получилось такое странное… Сперва чуть не позвал «Черника», потом землянику припомнил, но кое-как успел исправиться. Прежнего твоего имени я не ведаю, да и ты его, возможно, никогда не узнаешь, оно утонуло вместе с проклятием.

– И я должна верить, что ты не маг? – усомнилась Береника.

Король задумчиво усмехнулся, сощурился, подвигал плечами. Он прекрасно понимал, что сам затеял этот разговор, но, как выяснилось, вовсе не желал давать ответы на любые вопросы, которые могут прозвучать.

– Ладно, сдаюсь, – выдавил он наконец. – Когда я крался к болоту, магом не был. И сейчас тоже – ни-ни. А понадобилось жизненно – и вдруг нашарилось, привычное, как нож за голенищем. Сам об этой странности думал много раз. Кстати, с того времени я постепенно стал вспоминать свое истинное прошлое, полноценное. Вроде как проснулся. Не до конца и не во всем, но зато твердо знаю: да, я учился в колледже магов, высшем столичном. И вроде бы свалил со второго курса. Это был, я думаю, последний шанс выбраться оттуда без потерь. А вот как я туда попал и что делал позже… Одно скажу точно: меня тоже прокляли. Только тебя на отъем удачи, а меня – по-иному. Вот они, рельсы, – единственное, что осталось мне в жизни. И место, и судьба, и приговор…

Король стащил рукавицу и задумчиво изучил шрам, толстым темным рубцом накрывающий линию жизни. Береника тоже вгляделась внимательнее: точно рельсы! Шрам сдвоенный, широкий и очень прямой. Он идет по гладкой припухлости «насыпи», и в него не упирается ни одна, даже самая тонкая, черточка ладони.

– А нас с тобой, наверное, наши прежние домашние похоронили, – ужаснулась девочка.

– Скорее всего, – нехотя согласился Король. Натянул рукавицу, встряхнулся и улыбнулся: – Только зря! Так что отчаиваться рано, может, еще найдемся-встретимся. Настоящую судьбу себе соорудить ничуть не проще, чем проложить большой магистральный рельсовый путь. Мы ведь стараемся, дочь?

– Очень, – гордо согласилась Береника и тоже рассмеялась, поскольку долго грустить рядом с Королем просто невозможно. – Пап, спасибо, что ты не назвал меня ягодой. Была бы я по имени-отчеству какая-нибудь Клюква Королевна, вот ужас! А мама в расстройстве звала бы кислятиной и оскоминой, с нее станется.

Король фыркнул, виновато развел руками:

– Мама умеет придумывать прозвища, точно. Дальнейшее не вижу смысла рассказывать подробно. Выволок тебя из топи, как только стало можно дотянуться. Здесь, у костра, оттер, в куртку свою завернул – и бегом к охотничьей избушке, есть тут одна поблизости. Оттуда через четыре дня – к поезду, ты еще бредила, без сознания была. Я наврал всем про пути, про то, что заметил на насыпи, что ты выпала из поезда… Ленка помогла, спасибо ей. Документы я тебе позже сделал. Настоящие! Купил в другом ремонтном поезде метрику умершего ребенка. Чуток подправил. В двенадцать лет самым законным образом мы эту метрику сменили на первичный паспорт. И числишься ты Береникой Соломниковой. Смешно, правда? За соломинку из болота вытащил – и эдакая фамилия тебе досталась простым случаем.

– А у тебя что записано в документах?

– Людям с такими шрамами документы не полагаются. Для меня нет ни имени, ни чего-то иного, что с ним связано. Я к рельсам накрепко прикован. – Король улыбнулся. – Зато здесь у меня есть дом, Ленка, Саня и ты.

– И тебя уважают, – заверила Береника.

– Крепко! Поэтому вставай, нам пора. Без нас не станут жарить и – тем более – делить. А лишнего получаса голодания мне даже друг Михей не простит.

Задолго до того как блеснул прогал вырубки около путей, Береника разобрала могучий, притягательный запах праздника. Смесь кострового дымка, запекаемого мяса, ольховых щепок коптильни, свежего хлеба… Не сговариваясь, путники обрадованно прибавили шаг. Обитатели поезда не стали ждать возвращения Короля, как он того опасался, а потому еда уже поспевала и никто не накопил гнева или обиды. Даже Лена, без сомнений, справедливо полагала, что в присутствии дочки ее Король глупостей делать не будет, а значит, не тратила нервы впустую, на ревность.

Вот и опушка. Уже слышны звуки гармони. Певуньи, все до единой битые Ленкой в разное время, умело раскладывали на голоса сложное плетение мелодии. Голос самой мачехи звенел и переливался: она, как обычно, вела, а прочие подстраивались. Король вздохнул и улыбнулся:

– Рена, ну какая у нас мама замечательная! И голос у нее безупречный.

– Пап, что же тогда…

– Дочь, это наши с мамой взрослые разговоры, не встревай, – строго предупредил отчим. – Я бы никого не взял в жены, кроме Лены. И в полной памяти, и без таковой – я твердо уверен. Этого тебе достаточно?

– А что мне остается? – попробовала напоказ обидеться Береника. – Дед сказал, что ты хуже кота. Пока всю сметану по чужим банкам не соберешь, не уймешься.

– Уж какой есть, – беззлобно хохотнул отчим и тут же виновато пожал плечами: – Дело ведь не только в моих личных недостатках, здесь еще и темная удача виновата. Моя сторона путей левая, Ленкина – правая. Даже летом мы не можем сбежать вдвоем из поезда. А дед, чем лясы точить и оговаривать, лучше бы выхлопотал себе отдельное жилье. Ему как машинисту полагается. А он вместо этого бессонницей мается.

Береника больше ничего не стала спрашивать: ей и так было ясно, что тема затронута ненужная и неверная. Выслушивать сетования деда Корнея тошно. Вот уж правда, до всего ему есть дело и для каждого на все случаи жизни готов совет – долгий, подробный, обстоятельный, хуже самой черной бабской сплетни. Даже малышу Сане дед по осени пробовал рассказать, какой же подлый человек Король. Мальчик потом две ночи плакал. Мама Лена сердито и непривычно молчала. Дед тоже молчал, жевал губы и тер плечо. Он никак не предполагал, что за свою «доброту» будет пребольно излуплен, и, ко всему прочему, не зятем, а дочерью! Да еще с шумом, при соседях… И что спасать его прибежит Король, а мирить с рыжей воительницей станет сам начальник поезда, увещевая обоих тихим, хрипловатым голосом, спокойно, обстоятельно и неспешно.

Вспомнив про Михаила Семеновича с его бедой, Береника всерьез задумалась. Если она не утонула, если ее удача жива и даже велика, если помогает уворачиваться от самой смерти, то разве эдакое чудо можно беречь для себя одной?

– Пап, а я могу изменять то, что полагаю неверным и гнусным? Ну совсем гнусным, бесповоротно?

– Ответ на этот вопрос есть только в тебе самой, – сказал Король.

Он помолчал, нахмурился – опушка, уже вот она, а продолжать разговор при людях едва ли разумно – и быстро добавил:

– Чтобы менять удачу, надо сперва в ней чуток разобраться. Не в настоящей, природной, а хотя бы в нашей, фальшивой, созданной магами. Первый шаг твоего обучения понятен, именно так из общего числа учеников колледжа отбирают будущих магов удачи. Тот, кто способен научиться создавать или разрушать ограничения, ощущает и их наличие. Вот опушка, здесь проходит незримая нить. Я не ведаю, какая она. Но ты, возможно, однажды ее нащупаешь.

Мысль показалась Беренике интересной, но попробовать воплотить ее немедленно не удалось. От поезда уже кричали, заметив Короля, зазывали к кострам угощаться. Терпкий горячий запах праздника кружил голову, спазмом сводил желудок, вынуждал облизываться и глотать слюну. В поезде не знали настоящего голода, время от времени поражающего деревни. Здесь работали много и тяжело, поддерживая в порядке путь и наращивая его, когда для того приходило время. То есть исполняли важное для правительницы дело. А раз важное, то и оплачиваемое регулярно, и сносным снабжением обеспеченное. Но все же есть досыта, да еще мясо, тем более парное, приходилось нечасто.

Праздник! Как тут сосредоточиться и ловить невнятное, незнакомое и неведомое даже самому Королю ощущение нити, надвое разделяющей удачу? Береника принюхалась, в последний раз виновато подумала о начальнике поезда и его болезни.

Взгляд уже прыгал от одного костра к другому, радовался дивному, веселому дню – солнечному, тихому, прямо сияющему, вместившему столько интересного! Вон там, на опушке, выделывают шкуры. Подружка уже гордо машет над головой клочком меха – ей достался в полное владение! Малышня вьется возле Михея, взявшегося жарить на большой сковороде темную густую баранью кровь – это ведь тоже лакомство. У седьмого вагона танцуют, да так рьяно, что только снег летит. Ближе к хвосту поезда затеяли потешную драку. Король заметил, резко развернулся и пошел поглядеть, насколько шуточную, не появится ли ненароком ножик в чьей-нибудь руке…

Возле пятого вагона на опушке горел высокий и жаркий костер, отгораживающий праздник от влияния чужих удач и неудач. Давно известно, что в круге живого огня дурные влияния не так опасны. Под самой насыпью была устроена жаровня с отборным древесным углем. Саня, гордый и важный, прогуливался рядом и то и дело поворачивал прутья с нанизанным на них мясом: ему доверили ответственную работу. Иногда малыш косился на звонко смеющихся сверстников, пробегающих мимо, кочующих от костра к костру, облизывающихся, веселых и сытых… Береника хотела было отпустить брата, но заметила Ленку. Та подозвала ее и загрузила более нужной работой – усадила лепить пельмени. Один за другим: завернуть, защипнуть, уложить в миску… «Это до самого вечера», – прикинула Береника, оценив размер баков с тестом и начинкой. Дело прекрасно занимало руки и освобождало голову для размышлений. Снова вспомнился рассказ Короля и сами события пятилетней давности. Удивительно, но страха или темной тяжести на душе от нового знания не накопилось. Властные слова могучего столичного мага уже не имели над ней силы. Зато в ушах до сих пор звучал и согревал тихой радостью голос Короля: «Прежде смерти не умрешь».

– Третий час сидишь и улыбаешься, – отметила мачеха, перегружая очередную порцию готовых пельменей в поддон, чтобы вынести на мороз. – Что тебе нашептал этот бездельник?

– Как он меня нашел и как ты согласилась взять меня в дом. Спасибо, мам.

– Точно бездельник! Согласилась, спасибо… Да я бы скорее его выгнала, чем тебя! Такую хорошулю, взрослую, умную и работящую, любая хозяйка с руками отхватит, – рассмеялась Ленка, погладила Беренику по щеке тыльной стороной испачканной в муке ладони. – Ренка, я всегда хотела девочку. Но твоя сестричка не выжила, она была слабенькая. В осень погасла, как лучинка… А тут он тебя приволок. Тихую, бледненькую, темноволосую – ну чисто с того света возвернул потерю мою. Не представляешь, как я обрадовалась! Тебя всем вагоном выхаживали. Всем поездом! Михаил Семенович на станции доктора вызывал, жена его мази тебе покупала, в город ездила. А ты – «приняли»… – Зеленые глазищи мачехи блеснули лукаво и весело: – Вся в отца, капризница, да еще с причудами! Ну заканчивай над пельменями горбиться. Остальное я отдам в четвертый вагон, у них детворы много, пусть суетятся. А нам и так достаточно. Хотя… погоди!

Лена убежала в комнату, тотчас вернулась и ссыпала с ладони в последний пельмень мелкую красную бусину. Подмигнула, кивнула – заворачивай!

– Зачем?

– Так принято. Это вроде шуточного гадания. На денежное везение, если бисер красный, – сообщила мачеха. – По крайней мере, так у нас говорили, в слободе. Когда я была совсем маленькая, мы с родителями жили в пригороде, папа тогда учился на машиниста.

– В столице? – восхитилась Береника.

– До столицы оттуда еще верст сорок было, – отмахнулась Лена. – Я ее ни разу не видела по-настоящему, только через щель в досках вагона, когда наш поезд насквозь город проезжал.

Береника припомнила рассказ деда Корнея. Главные радиальные магистрали, все восемь, сходятся ко дворцу Вдовы. Ныряют в его ворота – и выныривают из ворот напротив. С одной стороны они, предположим, северные, а с другой уже относятся к южному управлению путей. Но что находится внутри стен дворца, никому не ведомо. Корней полагал, что там имеется большое депо, содержащее несколько личных составов правительницы.

– Вы ехали через дворец? – охнула девочка.

– Нет, конечно! – рассмеялась Лена. – По малой окружной, окраинами. Я сама чуть нос не прищемила, так к щели липла. Думала, и дворец рассмотрю, и магов, и саму эту ведьму бессмертную… А увидела только заборы, склады, запасные пути и несколько улиц. Закончила лепить? Вот и умница, иди и поймай нашего папу, хватит ему на чужие пляски пялиться.

Король возник в дверях, словно подслушивал. Догадался, о чем шла речь, фыркнул и ловко подхватил жену на руки. Зашептал ей в ухо громко и внятно, настаивая на том, что пляски не так уж плохи и он намерен обойти все костры. Не один, с женой. Зря его опять заранее обсуждают: он не слышал, но уши-то горят… С тем родители и исчезли. Беренике пришлось самой выносить на мороз последнюю порцию пельменей, звать хозяек из четвертого вагона и передавать им тазы с остатками теста и начинки. Потом греть воду, отмывать посуду, приводить в порядок комнату, временно ставшую кухней и выбеленную мукой. И наконец пришло время ужинать обжигающе горячим, великолепно прожаренным мясом, хвалить усердие брата, а позже – искать этого самого брата, сбежавшего пробовать чужие угощения.

Уложить Саню оказалось непросто. За день он накопил столько впечатлений, что спать не хотел совершенно. И сказки слушать – тоже. Он сам бормотал, зевая, посмеиваясь и щурясь. «Весь в папу, особенно когда так хитровато прикрывает веки», – подумала Береника, рассматривая Саню при тусклом свете масляной лампы. Вздохнула, погладила жесткие кудрявые волосы цвета сосновой коры: мамино наследство, у отца темнее и мягче.

– Дед сказал, – горестно выдохнул брат, выдавая свою боль, спрятанную глубоко, на дне души, – что Король нам неродной и это хорошо. Он папу не любит.

– Ты его не понял, – твердо и уверенно сообщила Береника. – Он просто имел в виду, что ты и на маму похож, и на папу – на обоих, а не только на кого-то одного из них. Ясно? Вот шея у тебя короткая, папина. Носик чуть вздернутый, мамин. Уши растопыренные – вообще дедовы. Глаза темные – папины.

– Как хорошо, что я просто ошибся, – улыбнулся Саня и успокоенно прикрыл веки. – Он иногда чудно говорит, сложно. Только ты и можешь разъяснить толком. Сегодня утром вот вы ушли, а дедушка взялся бормотать над бумажкой. Невнятно, и все про дядю Мишу.

– Про Михея?

Дышать отчего-то стало трудно, на глаза наползла темная пелена, словно вот-вот за шиворот прихватит рука и сбросит вниз, в ледяное болото…

– Не-а, про нашего начпоезда, – зевнул Саня. – Ничего толком не разобрать было. Я спросил, а он сказал, что хвалебное письмо пишет. Но читать вслух не стал, сразу в конверт убрал. Он хороший, дед Корней, только странный. Почему бы при всех не почитать?

Выложив сестре свое последнее тайное опасение и успокоившись, Саня зевнул еще шире и ровно засопел. Береника, наоборот, зябко поежилась. Еще несколько минут она лежала, пытаясь унять тяжесть на сердце и задремать. Сон сгинул, холод упрямо пробирал до костей вопреки усердию печки, загруженной углем…

Пришлось сдаться и поверить чутью. В конце концов, есть ли смысл теперь сомневаться, что оно имеется, настоящее и весьма сильное? Не хвалебное письмо написал дед и не зря спрятал. Девочка грустно усмехнулась. Белая бумага без слов – она чиста, как незапятнанная природная удача. Очень редко у людей получается сохранить везение, свое и чужое, испачкав лист чернилами. Темными словами беда притягивается вернее, чем заклинаниями самого сильного мага…

А если она умеет исправлять везение, то, может, теперь и настал единственный миг для дела? Саня сказал ей то, о чем более никому не ведомо. Завтра на станцию повезут почту, с самого утра. Значит, дед Корней уже ничего не поменяет в письме, он давно ушел к дальнему костру, в хвост состава. Там возьмется давать советы и тайком от дочери «добавлять полными стаканчиками головную боль» – так это называл Король, умевший пить, но не напиваться и, к полному недоумению и возмущению деда, ни разу не страдавший похмельем… Перебирая бессвязные обрывки мыслей и воспоминаний в голове, Береника встала, накинула телогрейку, сунула босые ноги в валенки. Подперла хлипкую входную дверь палкой и, не добавляя света, стала усердно перебирать вещи деда.

Его сундучок был невелик и стоял незапертым. Корней твердо знал, что никто не полезет и так, не принято это в доме Короля – трогать без спроса личные вещи.

Письмо выпорхнуло из-под обложки старой тетрадки в плотной кожаной корочке, хранившей дедовы записи относительно различных паровозов: расход угля и дров, предельное давление в котле, какие-то пометки по ремонту – и так далее.

Конверт был уже запечатан, но везение – штука особенная. Сегодня Береника твердо знала: случай крайний, жизненно важный. Раз отец смог, себя не помня, позвать ее, значит, и она справится. Толстый сургуч аккуратно, не хрустнув и не раскрошившись, поддался под нагретым острием ножика, срезался чисто и ровно. Однажды она спросила отца, умеет ли тот вскрывать документы, и Король показал…

«Его высокоблагородию начальнику объединенного ремонтного управления путей…» – читала Береника, и холод студил ее кожу все сильнее. Глаза выхватывали лишь обрывки фраз, не желая пачкаться их витиеватой и гнусной полнотой.

«Сам же допускает сомнительный торг, а именно – на разъезде, желая получить мед для лечения…

…по три дня не покидает вагона, бросая важные дела без присмотра…

…болеет крепко и оттого пользу делу дает малую…»

В конце письма дед прямо говорил, что сам он уже был представлен три с половиной года назад к должности замначпоезда и справлялся вполне успешно. Он здоров, имеет немалый опыт, не замечен в грязных делах и перед властью всегда был характеризован наилучшим образом. А вот уважаемому Михаилу Семеновичу самое время на покой.

Береника отложила письмо в сторонку и задумалась. Что делать? Сказать Королю… так у него и без того с дедом Корнеем отношения хуже некуда. Она видит, ее не обмануть показным миролюбием: дед откровенно побаивается своего зятя. Оттого и тих, и возмущается лишь на общих сборах, надеясь получить поддержку работяг. Он ведь, в отличие от начальника ремонтной бригады, не карает за леность, не лишает доплат. Наоборот, сочувствует. Самое обидное, что и начальнику поезда дед не враг, уважает его, по-своему ценит. Но желание посмотреть на Короля начальственно, сверху вниз, так долго росло, так упрямо копилось, что оказалось главнее и весомее любых иных доводов…

Маме тоже сказать невозможно. Дед ей родной, вырастил, всю жизнь был рядом. Опять же и без того в семье неладно – крутится Ленка меж двух самых дорогих людей и злится. То Корнея изругает, то Короля. Наконец, и Саню нельзя подвести! Брат выложил сомнения и подозрения не для передачи на сторону. Береника тяжело вздохнула, наспех перебирая в уме иные варианты, которых, по сути, не было. Михей? Только кулаками махать горазд, он во всем на стороне отчима. Сам Михаил Семенович? Не в этом случае.

– Управлюсь, – пообещала себе девочка, мысленно уговаривая голос не дрожать. – Я осторожно. Папа сказал, нельзя вмешиваться, не понимая ничего… Но и не вмешиваться невозможно. Так, вот листок. Вот письмо. Где оно совсем темное? Немножко подправлю, самую малость. Дедушка в чем-то прав: давно следовало бы написать, как болеет наш дядя Миша. И сколько он еще может принести пользы, и какой он прекрасный инженер. Как мы уголь экономим. Как он учит обходчиков и сам пути осматривает.

Доводы, высказанные вслух, казались куда более весомыми, чем невысказанные. Холод отчаяния отступил, затаился слабой ноющей болью под ребрами. Словно это у нее кашель и ей трудно вдохнуть ледяной воздух зимы. Пальцы побежали над строчками.

«Его высокоблагородию начальнику объединенного ремонтного управления путей…»

Береника улыбнулась. Хорошее начало, правильное, от него сразу дышится проще, будто юг уже рядышком. Что дальше? Указания на нынешнее местонахождение поезда, на то, как идет ремонт участка. Тоже неплохо. Надо лишь выбросить нелепое упоминание «моим радением» и вставить правду. Рабочие графики составляет начпоезда, он в людях прекрасно разбирается. Береника достала чернильницу, резко выдохнула, отбрасывая последние сомнения. Зачеркнула слова, лишая себя возможности оставить все как есть, и взялась усердно скрипеть пером, внося новые заметки ровным бисерным почерком поверх дедовых неодинаково наклоненных, подрагивающих и покачивающихся букв. «Не хотел ведь писать», – осознала Береника причину окончательной порчи почерка Корнея. Сам с собой боролся. Лживые слова и вовсе невнятно смотрятся, низкие палочки гнутся, горбятся – стыдно им…

Закончив переиначивать текст, девочка прочла его повторно. Попробовала представить, что она – дед Корней. Стал бы он так писать? Вот тут и тут – нет, не его речь. Снова пришлось менять. И опять. Потом проверять рукой: не болит ли внутри, за ребрами, не грозит ли бедой?

Гармошки за тонкой стенкой вагона утомились и попритихли, праздник сместился к хвостовым вагонам. Там, вдали, хохотали, пьяно орали песни не в лад, ругались, затевая ссоры. Временами слышался характерный низкий рык Михея: явно лез разнимать. Береника кусала губу и уговаривала себя не спешить. Нельзя. Самое ответственное дело осталось – начисто переписать. Почерк дедов она знает в точности. Год назад Корней руку повредил, и она писала все лето за него отчеты. Даже расписывалась. И за Михея писала прошения да расходные бумаги на уголь, шпалы, инструмент. С грамотой у нее все ладно, в забытой прежней жизни явно были учителя. И даже наверняка, настоящая школа. Может, она в городе жила… Да и в нынешней жизни учат усердно, спасибо жене начпоезда.

Рядом со старым, замаранным исправлениями до нечитаемости письмом легло новое. Красивое, с ровными буквами, не пытающимися горбиться и таиться. Береника несколько раз погладила подушечками пальцев самые важные строчки, где указывалось на опыт дяди Миши и на его умение организовать работу. Ей показалось, что теперь строчки стали выглядеть притягательнее, на них взгляд задерживается сам.

– Хорошо я придумала, – похвалила себя Береника. – И дед именно так бы хотел написать. Он правду любит, просто осерчал. Надо было мне самой табак ему отдать, а так – у Короля из рук взял и снова нашел повод для обиды.

Вписанными внизу строчками, последними, девочка гордилась особенно.

«Один я себя не жалею ради блага страны. Готов с любым начальником работать, даже и худшим, лишь бы делу в пользу шло. Иные же боятся отеческой опеки нашего Михаила Семеновича лишиться, посему молчат и тем в могилу его сгоняют, как разбойники».

Дед однажды сказал именно эти слова, и она запомнила. Памятливость ее очень кстати нынче пришлась.

Потренировавшись на обороте старого листочка, Береника поставила дедову подпись на новом. Внесла сегодняшнюю дату – а вдруг маг проверит? Нельзя лгать о времени составления бумаги, это выявляется сразу. Оттого ей и приходилось за деда составлять отчеты. Одну лишь незнакомую руку маг от искомой не отличит без дополнительных образцов писем, а вот время любой из них крепко чует, это всем ведомо. Подсохшее письмо девочка сложила точно так, как было сложено предыдущее. Сунула в конверт, повозилась, восстанавливая печать. На мгновение взвесила итог двух с лишним часов труда на ладони и зажмурилась от удовольствия. Хорошее письмо, теплое. Полезное. Правда, в душе скребется новая странная тревога. Король не раз повторял, что нельзя толкнуть камень под горку и надеяться, что он не увлечет с собой еще несколько. И нельзя заранее понять, каков окажется итог их движения. Но сделанного уже не изменить, камень она толкнула сознательно и сильно. Даже голова ноет от напряжения.

Береника вложила письмо в тетрадку, убрала ее на место и спрятала чернильницу. Еще раз осмотрелась, убеждаясь, что вещи лежат там, где им и следует. Вроде все хорошо и правильно, ничего она не переместила и никто не догадается о ее ночном деле. Осталось последнее. Открыть заслонку печурки и подарить огню исписанный ложью листок. Заодно можно добавить совочек угля.

Потирая озябшие колени и позевывая, Береника стащила телогрейку, положила на постель в ноги, приподняла край одеяла и ловко юркнула в тепло, к Сане под бок. Уже засыпая, девочка подумала, что с самого утра начнет учиться опознавать удачу не на ощупь, а с открытыми глазами, чтобы понимать последствия обвала, толкая первый камень. Потому что удержаться и не толкнуть однажды снова может не получиться.

Глава 2 Маг удачи

Хорошим людям везет редко. Деликатность мешает им крепко вцепиться удаче в хвост. Между тем пара помятых перьев еще никому не испортила жизни.

Леопольда Мильс, вдовствующая баронесса

Тягучий и длинный, резковатый, распугивающий звуки весны голос рожка сигнальщика прокатился вдоль путей. Повторился снова и снова. Значит, пора сворачивать работы: скоро время, выделенное под малый спешный ремонт, истечет. На подходе поезд. Весной движение, как и сама жизнь, оживляется.

Влажный ветерок пахнет теплом и клейкой лиственной зеленью. Он ласковый, он бережно расчесывает волнистые облака, укладывает их пряди волосинка к волосинке. Белые, легкие, не то что зимой. И плывут они над путями иначе, скользят легкими полутенями, играют в салки с солнышком. А оно, северное, впервые рискнувшее выбраться высоко на чистую и лишенную льда воду небесного озера, сияет и смеется. Греет крышу вагона. Благодать.

Я прикрыла глаза и вдохнула весну всей грудью. Хорошо… Звук рожка погас. Птицы выждали чуток и заголосили снова, наверстывая упущенное. Лес шевельнулся, дрогнул короткими листьями дивного молодого цвета, переливчатыми и глянцевыми, незнакомыми с пылью. Я ощущала лес кожей, а еще неведомым и живущим лишь в воображении способом. Слушала, как корни пьют влагу и питают зелень, как трава протискивается сквозь почву и прокалывает последние корки грязного льда в низинках, крошит его. Такая слабая, а одолевает, потому что упрямая и настойчивая. Это качество, достойное уважения. Мерзнет, жухнет, гнется – а воюет с самой зимой, величайшим страхом севера…

– Эй, папкина баловница, слезай! – крикнула мама Лена снизу, от путей. – Ишь манеру взяла на небо глядеть. Средь бела дня, когда и без лучины видать, что дел невпроворот. Пол грязный, штопка сама собой не делается, вязка тоже.

– Извини, мам. Спускаюсь.

И правда неловко: как это я ее одну оставила? Знаю ведь, что переживает. Вот-вот пойдет скорый, ей надо своих пересчитать и убедиться, что целы все и не на путях. Закроет нас с Саней и прочую детвору пятого вагона в этом самом вагоне, положит лестницу поперек широкой двери, чтоб не вывалились детишки, и начнет высматривать отца. За Короля она еще сильнее боится, я знаю. Потому что все говорят: проклятые Вдовой долго не живут, а шрам на папиной руке широк и темен…

Добежав до начала вагона, я быстро спустилась с крыши и юркнула в дом. Помогла маме поднять нашу лестницу-сходни, положить поперек, превращая в загородку. Вот мы и готовы к отправлению поезда. Саня тотчас просунул ноги между перекладинами лестницы и уселся на полу, глядя из вагона на лес и край насыпи. Мама встала рядом, еще раз глазами пересчитала нас, ребятню, – все семь душ пятого вагона здесь, целы. И гость вагона, Олег, тоже вот он.

– Да где же мой Колька? – предсказуемо расстроилась мама. – Три плети рельсов меняли и времени нам дали всего-то ничего, а ну как не успеваем! Ну что мы, единственный ремпоезд? Почему моему Кольке достается хуже всех? Вон восьмой ремсостав только и чинит глухие боковые ветки. Там если один поезд в неделю пройдет – уже много. А у нас строгое расписание, сетевой график маршрутный. Семенович-то еще утром сказал: подушку подмыло, отсыпка требуется. Трамбовка, подбивка…

Мама торопливо бормотала умные слова, много значащие для инженера, но для нее – лишь описывающие тяжелый и долгий труд отца и его людей. Бригада относительно небольшая, а дело спешное. Вдалеке, от начала ремонтного участка, усиливая подозрения, гудел по рельсам звук торопливо забиваемых костылей.

Из-за спины, от дальнего поворота, зычно взревел, обозначая себя, скорый поезд. Молотки застучали еще быстрее – и стихли. Саня поболтал ногами, прислушиваясь, кивнул и авторитетно заявил:

– «Зеленая стрела» идет. Лучший паровоз северной магистрали. Пятиосный, рекордный скоростник среди пассажирских, к тому же отменно тяговит. Дед Корней мне объяснил, что лучше этого только столичные, из дворцового депо. Или уж рекордисты Самого́, но те и вовсе чудо…

Паровоз фыркнул совсем рядом, сбрасывая излишек давления пара и замедляя ход. Его машинист, само собой, знал про ремонтный участок. У нас ведь как? Порядок на путях налажен, все надежно. На любой станции записку передают, новости доводят до сведения машиниста. Для того имеется самое простое средство, надежное и не требующее остановки. Кольцо из ивового прута согнут, на нем бумагу закрепят – и держат как следует. Помощник машиниста спускается пониже, вывешивается вбок и ловит кольцо на руку. Очень умная система. Так что про наш ремонт знают.

Скоро тяжелый локомотив поравнялся с ремонтным поездом, и рельсы стали пружинить так, что вагон задрожал, покачиваясь. Мать снова выглянула наружу, беспокойно теребя свободной рукой ворот кофты. Я, поддавшись ее настроению, прикрыла глаза и стала изучать удачу. За зиму я этому неплохо научилась, даже отец похвалил, когда все объяснила.

Удача – она похожа на живой узор облачных теней, что бежит вместе со своим особым ветерком, меняется ежесекундно, сплетается и рассыпается. Порой бывают пасмурные дни и темные места, напоенные извечной тенью. Но куда чаще «погода» везения близ рельсовых путей ровная. Свет и тень чередуются, мелькают и движутся. Сегодня вовсе занятно. Место хорошее, ясное, теней почти что нет, не дует тревожный ветер, не гонит темных облаков. Это я ощутила точно и обрадовалась, что сегодня не случится ничего плохого. Зато можно ждать странных и светлых новостей.

– Все хорошо, мам, – вслух подтвердила я.

– Вот и ладно, – сразу поверила мама.

До сих пор не знаю, что сказал ей отец о моем везении и моих способностях, но, кажется, немало: она в меня верит. Успокоилась, улыбнулась и пошла собирать на стол.

Наш старенький паровоз – путейские дети прозвали его «Букашкой», «Букашем», и имя прижилось, поскольку в обозначении серии есть буквы «Б» и «У», – вздохнул, сердито загудел вслед «Зеленой стреле», такой несолидной, шумной и поспешной, разбудившей его, пожилого, степенного и работящего. Мне он всегда казался очень похожим на своего машиниста, деда Корнея. Свистит, сердится, пыхтит на подъемах-тягунах, ругается и нудно стучит… А на деле – толковый, беззлобный и надежный. Только очень уж уязвляет его то, что есть в мире иные локомотивы… и, хуже того, дирижабли.

Неделю назад дед сидел весь день у Михаила Семеновича. С ужасом слушал про самобеглую коляску, прозванную с недавних пор по-новому, автомобилем. Ей, оказывается, рельсы не нужны! Она даже по столичным улицам ходит. У правительницы недавно появился свой гараж…

Дед сокрушался целый вечер, сетуя, что придуманное новшество чересчур опасно, дымно и вредно. А в глазах читался страх: вдруг паровозы, которым принадлежит вся его душа, однажды окажутся забыты ради нового чуда техники? Даже папа пожалел деда, сразу и полностью согласился с тем, что самобеглые коляски вредны, у них нет будущего. Но я-то вижу по глазам, что думает он иначе.

«Букаш» загудел повторно, короткими резкими звуками собирая к вагонам своих припозднившихся пассажиров. Лязгнула сцепка. Саня на правах внука машиниста гордо сообщил всей детворе:

– Славно тронулись, без всякого толчка. Дед – мастер!

Паровоз в последний раз оповестил окрестности о своем отбытии. В бестолковом третьем вагоне заголосили буйно и не вполне трезво, наспех считая детей и взрослых, зазывая пропавших. Им шумели в ответ соседи, сообщая, что Толька гостит в восьмом, а Петр – в четвертом… Колеса считали стыки рельсов все бодрее, легкий ветерок шевельнул мамины рыжие волосы, яркие, похожие на завитые в пружинки солнечные лучи. Я в очередной раз подумала, какая же мама красивая и складная. Она подошла, встала за моей спиной, теперь еще и погладила по голове. Сразу стало тепло на душе и радостно… А еще в сиянии ее волос странным образом копится небольшая и весьма уютная домашняя удача. Может, оттого и борщ у нас неизменно вкусный, и пельмени несравненные, и даже самая простая каша съедается без остатка и с аппетитом. Не от голода – а в удовольствие. Мама в любое дело душу вкладывает.

– Ну где этого паразита носит? – заново растревожилась она. – Мы уже ход набрали. Все тут, обед стынет.

По крыше вагона застучали сапоги, вымеряя ее от хвостовой сцепки к нашей двери. Мама фыркнула, пряча за показным возмущением радость:

– Все не как у людей! Хуже мальчишки по вагонам прыгает. Саня, иди ко мне. Он ведь и вниз сигануть способен, не думая и не глядя.

Брат послушно юркнул маме под руку. Вовремя – с крыши и правда прямо на ступеньки свалился отец. Он ловко перехватил поручни, качнулся вверх и сел на нашу лестницу, щурясь от сдерживаемого смеха. Мама и правда ругалась занятно. Раз пять обозвала любимым словом «паразит», потом припомнила «чертеняку». Дальше пошли бабушкины обороты с южным выговором – бисово отродье, вимпирь… Сама я бабушку не застала, но знаю, что дед Корней увез ее из села, стоящего неподалеку от южной ветки путей. И мама Лена, кажется, куда больше унаследовала от своей южной родни – яростный характер, неспособность копить обиды и столь опасную для женской части населения поезда готовность каждую минуту дать бой по самому малому поводу.

Выговорившись, мама вцепилась отцу в волосы и сделала вид, что хочет выдрать изрядный клок. А потом рассмеялась, довольная смирением Короля, нагнувшего голову для удобства «трепки».

– Устал?

– Лен, да не с чего, – отмахнулся он. – Три плети, ребята все сделали быстро, на одном дыхании. Семенович сказал, телеграмма пришла. Нас спешно переводят на северо-западную ветку. Там большая стройка, вот где будем уставать. Нужно подсобить, а мы самые ближние к дуговой связке путей. А пока дней восемь отдыха.

Король сунул руку во внутренний карман куртки и извлек небольшой жестяной футляр. Бережно перевернул, извлекая с десяток слабых стебельков подснежника с мелкими, едва наметившимися бутонами цветков. Понятно – искал в лесу и едва успел запрыгнуть на площадку хвостового вагона. Футляром, а точнее, банкой тотчас завладел Саня. Еще бы! Целое состояние: узорная, со сложной выпуклой чеканкой, с золотой краской контура рисунка. Начпоезда хранит чай в очень похожей банке. О ней знают и мечтают все мальчишки…

– Откуда? – Восторгу брата не было предела.

– Из «Зеленой стрелы» кто-то выбросил, – улыбнулся Король, подталкивая детей в спины и двигая всю семью в сторону вкусно пахнущего обеда. – Для богатых детей, Саня, это не сокровище, а мусор.

– Ну и дураки, – немедленно постановил Саня. – Жаль, крышку они зажулили.

– Деда попроси, новую соорудит, – посоветовал Король. – Корней – мужик рукастый.

Он сел, как и полагается, во главе стола и принялся жадно следить, как мама разливает темный, жирный борщ по тарелкам. Принюхался и уточнил, по южному ли рецепту изготовлен, на старом сале? Довольно кивнул, принимая свою порцию. А в глазах такие искры бегают – аж страшно. Я его знаю: сейчас еще что-то учудит. И буду я одна хозяйствовать до самой ночи…

– Лена, – строгим тоном позвал отец, вычистивший тарелку в две минуты, – у нас на сегодня намечено важное дело.

Мама, которая его повадку знает много лучше моего, фыркнула, искоса глянула на бледно-зеленые подснежники в маленькой кружечке, неопределенно дернула плечом, не высказав вслух никаких возражений или ехидных замечаний. Отец довольно кивнул.

– Надо сходить на склад и учесть осветительное масло, – предложил он повод, мало отличающийся от обычных в таких случаях.

– До трех не сочтешь без подмоги? – ядовито посочувствовала мама.

Она, как и я, знала: емкостей с маслом ровно три… Одна пустая, вторая ополовинена. Не далее как вчера я писала отчет для дяди Михея. Отец задумчиво нахмурился и исподлобья глянул на маму.

– Так весна, день еще короток, света мало, угар велик, – важно предположил он, сдерживая улыбку.

– Ну разве что угар… – задумалась она, накручивая витую рыжую прядь на палец. – У тебя или у масла? А, велика ли разница! Пошли учитывать, пока ты не нашел еще каких добровольных помощников. Ренка, дом и детвора на тебе.

– Понятно, – отозвалась я.

Не особенно сложное дело – привести в порядок посуду и весь вагон. Как только родители ушли, я запустила в наш закут приятелей Сани. Брат выставил на стол кастрюлю с остатками борща, разлил всем поровну. Васек, сын Михея, сбегал и принес кашу, Лёня добавил хлеб – и так далее. Не знаю, успели ли родители добраться до склада, а у нас уже вовсю шумел праздник. В середине стола стояла великолепная банка, и пацаны, не отрываясь, смотрели на нее. Советовали Сане наперебой, чем можно заполнить столь красивое вместилище для детских сокровищ.

Я напекла им картофельных драников, потом вскипятила воду и засыпала в запарник горсть сухого, звонкого шиповника, залила его. Пусть радуются. К тому же Саня – он такой же непредсказуемый, как и отец. Может вот прямо сейчас учудить на правах хозяина дома и богатого владельца сокровища такое, что практичный дед только охнет…

Горка драников в миске быстро таяла. Ели обжигаясь и не дожидаясь, пока печево остынет. Так вкуснее. Мой любимый брат щурился, явно копируя папу. Все чаще посматривал на Олега, самого маленького и щуплого за столом, – тот на полгода младше брата, в зиму болел и вовсе ослаб, только теперь начал поправляться. Мама Лена его подкармливает. Обитает Олег в восьмом вагоне, родителей у него нет, только дед и бабушка, зато не слишком старенькие. Наша жизнь – она особенная. Удачи и неудачи у нас куда контрастнее, чем вне полотна рельсовых путей. Папа Олега был неплохим подбойщиком. Еще ему, ловкому и крепкому, доверяли вышибать клин, запирающий снизу бункер с песком или щебнем для отсыпки. Всегда успевал отпрыгнуть. А вот по осени – опоздал… Олегова мама непохожа на мою, она не стала ни убиваться, ни беречь родного дитятю. Просто ушла в новую семью, в другой ремпоезд. Бывает и так.

– Олег, – молвил мой безнадежный брат важно, точно как папа недавно. – Я дарю тебе банку. Это честно. Ты мне меч из палки выстругал, а я ничем не отплатил. Ты стругаешь лучше всех, у тебя рука крепкая, уверенная. Банка мировецкая, не для пустяков. Вот и храни в ней инструмент: ножик, точило и прочее, что для работы важно. Крышку нам дед Корней соорудит.

Что я говорила? Вот вам и весь Саня, каков он есть. А попробуй они отнять эту дурацкую банку у него всем скопом – защищать станет до последнего и умрет, но не отдаст. Как же, младший Король! Драться его, надо признать, папа учит с настоящим азартом. Восьмой год Сане пошел, а до чего же взрослый мальчишка, не зря в нашей вагонной ватаге младших пацанов верховодить умудряется. И не по злости или хитрости, скорее по уму и этой странно-притягательной щедрости души…

– Саня, вы посуду уберете? – спросила я, хотя ответ знала.

– Само собой, – обрадовался брат. – Иди гляди на облака.

Он меня тоже неплохо знает, но на сей раз ошибся. Я собрала отложенные в сторонку драники, хлеб, поплотнее укутала порцию каши, разместила ее на дне корзинки. Надо проведать деда. Раз нас срочно переводят на запад, он будет до ночи бессменно гнать «Букашку». Наш паровоз не особенно скоростной, его выпускают на главный путь только тогда, когда есть свободные «окна» в графике. И, раз мы снялись с места так внезапно, то теперь пытаемся всеми силами не отстать чересчур быстро от «Зеленой стрелы». Может, до ночи продержимся, а если повезет, то и до утра. Впереди большая станция, пассажирский состав там остановится и потеряет время, а мы – нет.

Все знают: лучшие в мире паровозы делают у нас стране. Когда полвека назад в других странах о железной дороге для дальних перевозок и знать не знали, у нас она уже существовала. Мне отец рассказывал. Порой я полагаю, он вообще знает обо всем на свете, только усердно делает вид, что забыл большую часть сведений. А может, и правда забыл… Проклятие Вдовы – штука непонятная, жуткая. Недавно я подкралась к Королю, пока он спал, и без спешки изучила шрам на ладони. Черный он для чутья. Такой черный, словно тянет на себя все невезение мира, а удачу выпивает и отдает рельсам. И бежит она по правому пути в столицу. Как вода бежит, споро и ровно, с «холма» везения – в темную «низину» дворца. Папа проснулся, застал меня за размышлениями, и пришлось во всем признаться. Он выслушал и согласился, что, может, Вдова силу берет из светлой удачи. Больше ничего не сказал. Зато про рельсы изложил все подробно: что строить их начали семьдесят лет назад, еще под конную тягу, что было это в первые десятилетия власти Вдовы и что маршрут для магистралей выбирали не купцы и не инженеры, а только маги удачи!

Смотрели, как правильнее разрезать страну на уделы, чтобы каждый стал застойным озерком. А рельсы, такие прямые и острые, взрезали нетронутый наш край и изменили течение энергии, направив ее нужным образом. Светлая, как мне кажется, течет к столице. Темная волнами бежит оттуда к нашим границам. В любом малом или большом конфликте, с оружием или без, соседям нашей Ликры фатально не везет, вязнут их войска в паутине удачи… Конечно, это не самые точные сведения. Мы ведь не из полиции и газет их получаем, а сами вылавливаем из слухов и разговоров, такова жизнь в ремпоезде, столица от нас далеко.

Занятая своими мыслями, я выбралась в тамбур. Осторожно открыла дверь соседнего вагона и шагнула туда, в полумрак возле лестницы. Не глядя шагнула: я ведь деду обед несу, руки заняты. А смотреть надо было. Думаете, так просто в нашем поезде быть дочкой Короля? Особенно если твоя мама регулярно и с неизменным успехом бьет всех баб, рискнувших хоть разок покоситься в папину сторону…

– Та-ак, вот и она, Королевна чумазая, – пропела Алеся. – Гляньте, губку закусила, носик воротит, мы ей не пара. И то правда, мы тут родилися и выросли.

– Гы, ее-то на путях нашли, – хихикнула вечная потатчица Алеси, рыхлая и неопрятная деваха из десятого вагона. – Ей мозги отморозило в зиму.

– Точно, – охотно подхватила тему Алеся. – Иначе знала бы: на пути только гулявые бабы детей подбрасывают. Которые за деньги…

В глазах у меня стало темно. Совсем темно, по-настоящему. Я с ужасом поняла, что готова их обеих просто убить. Прямо здесь. Но должна пройти мимо и отнести деду его обед. Машинисту сейчас тяжело как никому. Котел давно выведен за предел нагрузки, жара адская. Только успевают следить за водомерным стеклом, чтобы не упустить уровень и не загубить машину. Наверняка и уголь кидают два кочегара – один стоит на подаче, второй собственно на площадке перед топкой. Нельзя мне тут время терять.

– Аленька, душечка, – ласково улыбнулась я, стараясь не скалиться и не шипеть. – Подожди, пока я деду обед отнесу, дело-то важное, сама понимаешь. А потом мы про мою маму все толком выясним. Ты уж не уходи.

Обе дуры захихикали и пообещали, что дождутся меня. Ну не знаю… Я бы на их месте давно уже шлепала подметками в свой десятый. Меня-то что бояться. А вот если узнает ненароком мама Лена…

Я прошла вагон насквозь и миновала второй тамбур. Вежливо постучавшись и позвонив в звонок, шагнула в седьмой вагон – в прошлый раз на большой станции его переместили сюда по распоряжению деда: чуть подальше от паровоза, чтобы потише и воздух почище. Это ведь вагон начпоезда. После отправки того злополучного письма про болезнь дяди Миши и его бесполезность Корней места себе не находит. Как отдал конверт, так и принялся себя грызть. Смотреть страшно. Я сколько раз порывалась сознаться, что текст переделала, но все не решаюсь. Мало ли что из моей запоздалой откровенности выйдет?

– Здравствуй, Береника. Корнею Семеновичу обед собрала? – Начпоезда открыл дверь купе-кабинета и улыбнулся мне, тихонько, чтобы никому не помешать, крадущейся мимо.

– Здравствуйте. Именно так, дедушке.

– Оставь моему помощнику. Детям сейчас не место на паровозе: спешим мы, сама понимаешь.

– Он сразу отнесет?

– Обещаю, – по-свойски подмигнул мне дядя Миша. – Приходи опять, когда станцию минуем. Расскажу, как там дед и в целом куда двигаемся. Опять же есть у меня к тебе небольшое дельце.

Я кивнула, передала корзинку с припасами и пошла в хвост вагона, щупая в кармане свинчатку. Ее где-то раздобыл Саня и подарил мне. Он всегда полагал, что это очень полезная вещь, особенно для тощей пигалицы, не умеющей по-настоящему за себя постоять. Не так уж и ошибался, как выясняется. Ну не любят меня наши девочки. А точнее – бабы малолетние. Такой уж поезд собрался: пацаны – прекрасные, я с ними в войнушку играю, в магов и воров, в лапту. А с девчонками накоротко, до настоящей дружбы, не схожусь. Как шутит папа, знающий и это, я просто не люблю лузгать семечки. И плевать на чистый пол не обучена.

Они никуда не ушли. Ни Алеся, которая меня на полгода старше, ни ее тупая подружка Тоня, корова неполных пятнадцати лет. Обе ждали, занимаясь тем самым важным бабским делом – сплевывая шелуху семечек на пол. «Интересно, что на них вдруг накатило?» – мельком подумала я. Прежде до таких непростительных слов не доходило. Я вообще понятия не имела до сего дня, что могу захотеть кого-то убить.

– Пришла дослушать про свою дешевую мамашу? – уточнила Алеся.

Разговаривать с ней я не стала. Их двое, и они сильнее, все равно мне быть битой, тут дело не в удаче. Но хоть раз заехать ей, чтоб гнусью своих слов подавилась! Видимо, что-то у меня в лице было такое… необычное. Алеся смолкла и вроде бы даже заколебалась. Я же шла не останавливаясь, совершенно деревянным шагом и выпрямила сжатую в кулак руку точно таким способом, как отец показывал Сане. Сперва левой махнула повыше, а потом правой – вниз, под ребра. Получилось хуже некуда, она все угадала. Но не все успела.

Потому что мир слегка изменился и тени удачи-неудачи поплыли прямо у меня перед открытыми глазами. Это оказалось восхитительно удобно! Алеся шагнула левее, тень накрыла ее бок, и я успела достать его. Потом, следуя светлому островку везения, резко сжавшемуся, метнувшемуся вперед и вправо, я прыгнула к стене и скользнула вдоль нее. Крепкий короткий хруст древесины, проколотой шилом, – вот и все успехи здоровенной коровы, подруги Алеси. Пока что так…

Рука Тони задержалась, норовя вытащить завязшее в доске жало. Тень накрыла ее лицо. И я, следуя новому движению света удачи, вцепилась обеим руками в толстенные косы и рванула их вниз, к своему колену.

Оклемавшаяся Алеся уже висела у меня на плечах и старалась смять, стащить вниз, на пол. Снова я заметила светлый кусочек пола и шагнула туда. Развернулась, ударила эту дуреху в спину. Видимо, сильно. Стало тихо. Тоня всхлипывала, больше не пытаясь меня лупить.

– Еще раз шило увижу – точно убью, – пообещала я, все еще не осознавая до конца, что говорю и что делаю. – Да, я приблудная и не тут выросла. Но я Королевна, сами сказали. И вам придется с этим смириться.

Дверь вагона резко открылась, на пороге стоял Васька, сын Михея, – старший хулиган из Саниной команды. Ему уже девять. Просто стоял и смотрел, улыбаясь очень нехорошо и всем своим видом давая понять, что видел и слышал он достаточно. Жаловаться старшим, в чем-то обвиняя меня, бесполезно. Хотя и без того только окончательная дура стала бы вмешивать в дело Лену или Короля!

Мелькание света и тени перед глазами утихло. Мир снова выглядел обычным, вполне нормальным. Дышалось тяжело, на вдохе донимала тупая боль. Похоже, одна из моих обидчиц все же достала кулаком. Почему-то ныло ухо. Я заинтересованно ощупала его, едва покинув чужой вагон и ступив в свой. Кровь…

– Занозы, – коротко пояснил Васька. – Ты щекой по доске проехала неудачно, умыться надо.

Я молча кивнула. Сил не осталось. Запоздалый страх донимал дрожью и душил слезами. В коридор выглянул Саня, проволок по полу отцову запасную куртку, сунул в руки и, обняв меня за пояс, повел домой. Сам он при этом сиял так, будто лично одолел всех врагов и заслужил великую награду…

– Ты целиком в маму, – сообщил брат, усадив на кровать, усердно и неумело кутая мои ноги в одеяло и поправляя куртку на плечах.

Прозвучало, смешно сказать, очень здорово. Страх куда-то уполз и там затаился, теперь меня колотило от хохота. Я похожа на маму Лену! Я, такая тихоня, вечно считающая облака, – на неродную по крови маму, первую красавицу в поезде и вообще, наверное, в целом свете. И почему похожа? Потому что у меня здоровенная царапина на щеке, а у этих дурех синяки будут и того цветастее.

Саня мое веселье воспринял спокойно, напоил теплым шиповником, вынудил лечь на высокую горку из всех наших подушек и даже уложил на лоб здоровенное мокрое полотенце. Точно так делали, когда в зиму болел Васек, – брат приметил это и отнес к числу полезных и целебных действий.

Мне и правда помогло. Щека потихоньку перестала болеть, прохладная ткань ей понравилась. Мысли в холодке тоже пришли в относительный порядок. Я прикрыла глаза и попыталась осознать, как это вышло, что я видела удачу ясно и совершенно отчетливо! Вывернулась из-под удара шила. А могла теперь лежать там, в темном тамбуре, истекая кровью… Если бы они вообще оставили меня в поезде! От последней догадки холодок ужаса пополз за шиворот каплей влаги. Намекали ведь, что я пришлая и не здесь родилась. Неужели готовы были извести совсем?

– За что они так? – вслух удивилась я.

– Так ясно: за Петьку, – рассудительно сообщил Вася, наполнив чайник водой и заново ставя его на огонь. – Тоня с ним женихается, прямо подкарауливает. А Петр сказал, что любая другая была бы ему интереснее. Вот хоть малявка Ренка.

– Кому сказал? – уточнила я, чувствуя себя окончательно глупой.

– А кто его знает, – раздумчиво почесал затылок Вася. – Все так говорят.

Я закрыла глаза и ни о чем не стала спрашивать. Дожили… Девятилетний Вася и мой брат неполных восьми понимают в жизни поезда куда больше, чем я. Значит, Алеся в чем-то была права: я тут чужая. Обитаю в вагоне, работаю как все, одеваюсь как все, смотрю на те же деревья и облака… Впрочем, кто на них еще глядит? Люди редко поднимают голову от привычного: шпал, рельсов, молотков, тарелки с обедом… Петя вот, оказывается, что-то углядел во мне. Видимо, то, что мне, дурехе, скоро четырнадцать. А мама вышла за папу в шестнадцать с небольшим. Моя мама Лена в тот год была старше меня нынешней всего на пару лет…

Додумавшись до такого, я села в постели и ошалело огляделась по сторонам. Хихикнула глупо и жалобно. Так мама-то встретила кого? Короля! Подобный один на всей земле. Их судьба свела, которая выше любой удачи, это папа правильно сказал.

Мне в голову прежде не приходило, что где-то за горизонтом, на одной из шпал бесконечного рельсового пути, сидит и моя судьба. Неопознанная. Между прочим, рассмотреть ее непросто. Я ведь знаю, что, когда отец попал в поезд, он был худ, болен и изможден. Мама так и рассказывала: «Черный, изломанный и страшный, как чертеняка после встречи с кодлой подвыпивших ангелов». Вера в Бога у мамы странная. Точнее, никакая. Она полагает, что достаточно быть хорошим человеком, а уж есть рай или нет – это забота высших сил, коли они имеются. Если нет – ей и без их сомнительной и малозаметной опеки на свете не холодно и не скучно.

Зажмурившись поплотнее, я попробовала представить свою судьбу с конопатым, широким лицом Петра. Замотала головой. Спросили бы нормально, я бы сама им этого жениха уступила. Он привязывает к поезду с его худшими обычаями навсегда, лишая настоящей судьбы вернее, чем черный шрам на руке Короля.

Не знаю, сколько бы я еще лежала и думала ни о чем, но паровоз свистнул и сбавил ход, минуя станцию. Я вспомнила данное дяде Мише обещание вернуться ближе к вечеру, выслушать про деда и заодно решить некое дельце. Пришлось вставать и приводить себя в порядок. Саня выслушал, важно кивнул и непререкаемым тоном законного сына Короля заявил, что он меня проводит. «Дожили!» – второй раз за день пожаловалась я самой себе. Защитник сестры готов к бою…

Истратив несколько минут на попытки его переубедить, я сдалась. А то поспорю еще чуток – и сопровождать меня станут всей малолетней бандой, тайно. То есть ползком по крышам вагонов, с перочинными ножами и даже, возможно, деревянными мечами. Мама сказала, что я отвечаю за пацанов и никаких опасных шалостей быть не должно, а что может быть хуже ползанья по крышам на полном ходу поезда?

– Хорошо, – сдалась я, и Саня гордо подбоченился. – Ты идешь со мной. Твоя дикая вольница, вся до последнего негодника, немедленно начинает мыть полы и гонять пыль со столов.

– Годится, – согласился победитель.

– Меч оставишь дома, вымоешь уши, наденешь новую рубашку, перочинный ножик сдашь на хранение Олегу.

– Ты зверски строгая, – уважительно посмотрел на меня Саня и пошел мыть уши.

Я тоже переоделась поприличнее, завязала ленточку на волосах низко, чтобы пряди легли свободнее, прикрыли уши и ссадину на щеке – хотя бы частично. Мы пошли в седьмой вагон такие умильно-аккуратные, что Вася с Олегом долго и бессовестно ржали вслед на два голоса, советуя совершить что-то окончательно позорное. Например, привязать Саньке бантик на его роскошные кудри темной бронзы, чтоб «совсем девчонкой стал».

– Вернусь – я им покажу девчонку, – заверил брат, сжимая кулак и грозя им через плечо, не оборачиваясь. – Рена, а дядя Миша ничего из математики у нас спрашивать не будет?

«Свои страхи есть у каждого», – подумала я, перебираясь по узкому, разорванному надвое мостику над вагонной сцепкой. Подала руку брату, он презрительно фыркнул, но помощь принял. «Букаш» снова набрал ход, так что кидало изрядно. Эту часть путей мы должны были ремонтировать до середины лета. И, как я понимаю, состояние действительно плохое, ровность никудышная. Здесь немало болотистых участков, насыпь подмывает чуть не каждый год. Но, вопреки столь очевидным делам, нас спешно гонят куда-то вдаль, на запад. Может, там авария? За все время моей жизни в ремонтном составе ничего похожего ни разу не происходило, но дед Корней аварий помнил немало и порой рассказывал о них Сане. Про сошедшие с рельсов вагоны, про пожары, размытые пути и даже жуткие столкновения…

Мы без приключений, никого не встретив, добрались до седьмого вагона. Вообще, его полный номер 12407РС, нумерация единая для всего парка страны, но мы используем в разговоре лишь последние две цифры, этого достаточно. Сейчас «семерка» прицеплена третьей от тендера. Перед ней «двушка» – место и номер совпадают. А перед «двушкой» – двенадцатый, там комнатки отдыха деда Корнея и его помощника, койки для сменных кочегаров и жилище мастера-ремонтника.

Дядя Миша ждал нас в том же купе-кабинете, где я застала его утром. На большом столе лежала карта, немедленно поглотившая все внимание Сани. Она затмила собой даже знаменитую банку с чаем! И сам чай, приготовленный для нас в шикарных стеклянных стаканах, угнездившихся в начищенных серебряных подстаканниках. Брат чуть не смахнул всю красоту, гладя карту пальцами. Он проследил магистральный северный путь до самого моря – холодного и потому, наверное, не синего, а серого, постучал пальцем по точке с меткой-флажком, вопросительно глянул на начпоезда и смутился, виновато дернув плечом:

– Здравствуйте, дядя Миша. Простите, я засмотрелся.

– Садись, гляди, мне не жалко, – улыбнулся Михаил Семенович. – Ты все верно рассмотрел. Это наше нынешнее место. Отправить нас утром хотели во-он туда, аж на край этой карты. Десять дней пути, мы ведь должны всем скоростным поездам уступать дорогу.

– Зато именно мы ее делаем, эту дорогу, – утешил начпоезда мой брат. – А как там дед?

– Пока неплохо, – задумчиво кивнул Михаил Семенович. – Рена, как только домой вернешься, отправь ко мне папу. Видишь, какое дело: на станции нам передали новый приказ. Не просто идем до ближней дуги и по ней к западу, а срочно, полным ходом. Самым полным! Нам не позднее утра выделят второй паровоз, чтобы состав подталкивать. Король, как я понимаю, все Корнеевы премудрости усвоил. Пусть подменит старика в ночь. Отдыха машинисту не видать: не будет у нас длительных остановок теперь очень и очень долго, только для набора воды.

Начпоезда стал неспешно сворачивать карту, бережно сгибая по складкам бесполезную для нас часть – север, море, затем пролегающий за путями восток со всеми его болотами. Саня помогал. Теперь он уже освоился и рассмотрел стакан в подстаканнике. Прозрачный! Блестящая маленькая ложечка звенела по его краю, а под донышком подстаканника имелись гнездо в столе и специальный захват, чтобы тряские пути не сдвинули сокровище к краю, помогая темной удаче толкнуть на пол и разбить…

– И крышечка мировецкая, – вздохнул брат, это он уже про банку с чаем. И ее рассмотрел!

– Да, достойная вещь. – Глаза начпоезда явно смеялись, но лицо оставалось серьезным. – Одна беда, друг. Пустая банка-то… Выпил я весь чай.

– А вы шиповник в нее положите, – посоветовал брат.

– А я тебе ее подарю. – Начпоезда щедрым жестом выставил убранную было банку на стол. – Ты и решай, что в ней хранить. Пойди в соседнее купе и обсуди эту важную тему с моим помощником. Кажется, у него есть шиповник. Стакан твой тебя дождется, я потом в него нового чая налью, горячего. Ладно?

Саня не сразу поверил, что в этот день его личная детская удача может быть так светла и густа. Две банки! И одна другой краше… Торопливо кивнув и невнятно бормоча длинную благодарность, он сполз с высокого сиденья и пошел себе, держа банку высоко, обеими руками. Мне пришлось открыть перед ним дверь, чтобы не расшиб лоб. И закрыть – тоже.

Устроившись у стола, я попробовала наконец чай. Замечательный, крепкий и сладкий, с медом. Начпоезда тоже отхлебнул из своего стакана. Вздохнул и начал излагать дело:

– Береника, ты, наверное, знаешь, что у меня есть дочка, почти что твоя ровесница?

– Слышала. Ее зовут Тамара, ей пятнадцать с половиной, учится где-то далеко отсюда.

– Именно так, уже три года учится, а до того жила в доме моей сестры. Я поговорил с твоим папой. Мы вместе решили, что тебе было бы хорошо в той школе и что Томочке нужна подруга. Видишь ли, она тихая, болеет часто. Мы с женой боимся, как бы ее не обидел там кто.

Дядя Миша замолчал. Я тоже молчала. Странное это состояние… Все по-прежнему: и поезд наш стучит по стыкам рельсов, как обычно, «Букашка» старается вовсю, я знаю каждый звук и шорох состава. А вот сижу и понимаю, что мир, мой личный мир, уже меняется. Поезд идет по прямой, но моя судьба отыскала папиными усилиями стрелку и удаляется от знакомых путей, от привычных людей, от всей нашей семьи…

– Расстроилась? – Дядя Миша приметил мои сомнения.

– Нет, – призналась я. – Наоборот! Учиться – это хорошо. Просто я задумалась. Неожиданная перемена, и немалая.

– Школа у Томочки хорошая, – заверил начпоезда. – Она в небольшом городе, близ юго-западной ветки путей. Если ты согласна, мы отправим тебя туда, как только закончится эта внезапная гонка. Кажется, случилась большая авария. И, как я понимаю, не обошлось без магов. Телеграф не работает на среднем участке западной дуги, а это пять сотен километров! На перемычке меж магистралями тоже нет связи. Но авария временная, все наладится. Ты пока собирайся, с мамой еще разок обсуди подробности. У нас впереди больше месяца до твоего отъезда. Томе я уже написал, она обещала с тобой позаниматься, чтобы осенью ты положительно сдала экзамены. По их итогам тебя зачислят в группу. Может, на второй курс. А если все сложится удачно, то даже на третий, вместе с моей дочкой.

Михаил Семенович засуетился, достал из ящика большой конверт из плотной дорогой бумаги и передал мне, объясняя, что это прислано для меня от Томы. Описание города, рисунки, программа колледжа. Он все говорил, и я отчетливо видела: переживает за дочь. Наверное, ей там ужасно одиноко. Тотчас возникла холодная и неуютная мысль о разлуке с мамой, отцом, Саней, дедом… Долго, всю мою жизнь, сколько я ее помню, внешние обстоятельства оставались гладкими, словно колеса судьбы катились по участку, только что починенному самим Королем. Как-то оно будет там, за стрелкой?

– Опасаешься уезжать? – догадался Михаил Семенович.

– Не знаю, – ответила я. – Но мне очень интересно. К тому же папа не уважает тех, кто боится нового.

– Твой папа – очень славный человек, – грустно кивнул начпоезда. – Но сейчас тебе самое время пожить своей жизнью. Мне кажется, ты не создана для нашего поезда. И даже твоя мама думает так же.

Дверь шумно распахнулась, в купе влетел Саня, раскрасневшийся, бурно дышащий, обнимающий свою банку, сыто бряцающую чем-то металлическим. Кивнул нам, водрузил сокровище на стол и вернулся, чтобы прикрыть дверь.

Но не успел: в проеме уже стоял Король. И глаза у него были такие холодные, что по спине пробежал озноб. Взглядом отец ощупал меня, задержавшись пристально на поцарапанной щеке.

– Так, мало нам аварии на путях, – мигом догадался начпоезда. – Что еще?

– Рена, забери Саню и иди домой, – спокойным тоном велел отец, вполне довольный моим здоровым видом. – Все хорошо, Михаил Семенович. Я уже разобрался, больше ничего дурного сегодня не приключится. Авария серьезная?

Саня охнул и закрутил головой, глядя то на отца, то на начпоезда. Авария! Кому-то это беда, а ему – великое событие в жизни. Брат нехотя покинул купе, лишь наличие банки и ее загадочное содержимое примирило его с недостатком сведений о происшествии. Мы добрались до дома, обнаружили там маму, безмятежно напевающую одну из любимых южных песен, тягучих, красивых, со словами, искаженными нездешним выговором.

– Сегодня никого не стану слушать, – заявила мама, едва мы вошли. – Спать! Хватит уже событий для одного дня. Срочно, немедленно и молча вы съедите ужин – и гэть под одеяло!

Саня засопел, погладил банку и бережно встряхнул. Мама умело не заметила этого робкого намека на наличие важных дел. Хуже того, изловила брата за ухо и переместила к столу. Меня тоже изловила, внимательно осмотрела царапину и неопределенно хмыкнула.

Каша с поджаренными корочками оказалась вкусной, как все мамины кушанья. Пока ела, я странным образом осознала, что день и правда был длинный и хочется лечь спать. Потому что это отнюдь не худший способ переварить события, позволив им слегка отдалиться… Мы улеглись. От хвостовых вагонов донесся короткий гудок чужого паровоза. Потом, сразу, два длинных и снова короткий. Состав резко вздрогнул. Саня охнул и сел, вцепившись в одеяло. Глаза у него стали круглыми от изумления. Мама решительно толкнула моего брата в лоб, заново укладывая.

– Мам, так ведь это «Стрела», – пояснил брат.

– Да хоть сам «Черный рыцарь»! – Мамины глаза сошлись в узкую щель. – В этом вагоне я главнее. И я велела спать. Утром насмотришься, не уйдет, раз взялся нас толкать.

Последние слова она сказала чуть мягче, погладила по головам нас обоих и плотно задернула шторку. Прошла по нашей комнатке, закрыла дверь и постучала к соседям. Брат толкнул меня в бок и хихикнул в шею, желая сообщить нечто важное.

– Ух и крепко сегодня синяков прибавилось в поезде! – шепнул он в самое мое ухо.

Прав. Даже не сомневаюсь. Я поплотнее укутала его, подоткнула одеяло под спину и закрыла глаза. Как я буду спать там, в этой их школе, без стука колес по рельсам? Лучшая колыбельная, и думается под этот звук тоже прекрасно.

Утром, еще не открыв глаза, я прислушалась к сегодняшней «погоде» для удачи. Не особенно пасмурно. Так, средненький день, обычный. Разве что впереди и слева копится здоровенная туча. Далеко и от этого непонятно: может, копится, а может, уже рассасывается. Не наша она и нас не задевает. А кроме того, чихать мне на удачу. Это я ночью решила, обдумав вчерашнее. Темная полоса, светлое место… Для драки видеть удачу и неудачу неплохо. Для жизни – нет. Знай я заранее, что в тамбуре ждет беда, не пошла бы, сидела бы дома и дергалась в сомнениях. И этим лишь оттянула бы нехорошее, не решив проблемы и оказавшись настоящей трусихой. Однажды на станции я видела девочку лет семи. Красивую, в розовом платье с кружевом, богатую. Она шагала рядом с няней и усердно переступала через щели в камнях, стыки досок и малейшие трещинки. Как пояснил мне дед нелепую, спотыкающуюся походку сгорбленной и усердно всматривающейся в дорогу девочки, она боялась накликать беду, наступив на темное или на край. Удача ведь гораздо полнее и вернее там, где поверхность ровна и нет сколов.

Я удачу отчетливо вижу, нет смысла отрицать явное и проверенное, но я не намерена ходить, спотыкаясь и перепрыгивая, охая и горбясь. В общем, пока дело не дошло до крайности, до общей большой беды, чихать я хотела на свои нелепые способности. Надо жить обычной жизнью.

Мамы в комнате не было. Я собрала завтрак, разбудила брата, спящего в обнимку с ценной банкой. Не иначе ночью нащупал и подтянул поближе, а может, вообще не спал, перебирал сокровища в темноте. Вон как зевает! Но аппетит не утратил.

В тонкую дверь постучал Вася. Не дожидаясь ответа, скользнул внутрь, сел к столу, выложив на него три крупные картофелины – заказ на новые драники, полагаю, – и увидел банку. Косясь на нее, принял тарелку.

– Рена, что творится, не представляешь, – сказал он. – Тетя Лена ночью баб собрала и велела им самим решить, чем считать вчерашнее, глупостью или преступлением. Эти две негодяйки признались, что хотели тебя с поезда скинуть. Ужас, все просто за головы хватаются. Алесю мне не жаль, она ненормальная. Тонька же просто дуреха, понимаешь? Ей уже пятнадцать, а ну как сдадут в полицию…

Судя по всему, он повторил слова тех взрослых, которых успел выслушать и подслушать, да еще и от себя добавил. Мне новости не понравились, «полиция» – слово плохое. У нас в поезде потяни за одну нитку – такое вытащишь… Все знают. Так живем. Люди здесь собрались самые случайные, кто-то в бегах, иные из деревни ушли, от голода спасались. Папа вон проклят. Михаил Семенович сослан за долги. Ремпоезд – этим все сказано. Впрочем, и Тоня с Алесей хороши. Есть ведь неписаное правило, призванное ограничить буйство. Нельзя доводить дело до большой крови. И еще не принято драться вот так, тайком подкараулив да еще вдвоем на одну, с шилом…

По доскам коридора застучали шаги. Мама и еще кто-то. Ленину походку я всегда отличу от других. Она легкая, быстрая и в ней слышится отзвук танца. Мне бы так научиться ходить!

Мама вошла и села, следом протиснулись мои обидчицы и их матери.

– Ну! – весело и зло велела Лена.

– Рена, – всхлипнула Тоня из-под тряпки, закрывающей половину лица. – Как решишь, так и будет. Виноваты кругом и сознаемся. Я у тяти самогона добыла, мы для смелости и хлебнули. Ну потом уж плохо соображали, что делается. Сдуру удумали невесть что.

– Ренка, или мы их в полицию, или по-простому, весь поезд мыть, – сообщила мама. – Понятно?

– Пусть моют, – охотно согласилась я. И мстительно добавила: – Особенно Алесенька. Весь паровоз и тендер – это для нее.

– Тряпку в руки – и айда умнеть, – неожиданно поддержала меня мама Алеси. – Ишь моду взяла, шилом в людей тыкать! Я бы не простила. Сколько мы с тобой, Ленка, воюем, а ведь все у нас потом ладно и спокойно. Без гнилоты.

С тем они и ушли. А мне досталась вся штопка, накопившаяся за последнее время. Оно и понятно: поезд идет без остановок. Поэтому в самый раз делать дела, до которых в иное время руки не доходят. Санина команда до ночи самозабвенно сравнивала банки и делила добытое у помощника Михаила Семеновича. Свечные огарки, пара оловянных солдатиков, старинное огниво, красивые медные пуговицы, яркие стеклянные шарики непонятного назначения – чего там только не было… Дня не хватило, и Саня отпросился к Ваське на всю ночь, чтобы продолжить учет ценностей. Так что я спала одна, по-королевски, на широченном лежаке, при двух одеялах и паре подушек.

Утром меня разбудил папа. Он сидел на краю постели и задумчиво щурился.

– Рассказывай, – велел он коротко и уверенно.

Папа точно знает, когда происходит нечто странное, и умеет слушать. Само собой, он первый догадался, что без нового умения я бы никогда не вывернулась из эдакой неприятности. Выслушав про темные пятна и светлые участки, про то, как я видела удачу с открытыми глазами, он кивнул, словно иного ответа и не ждал.

– Через тени теперь не переступаешь?

– Да нужны они мне!

– Вот и славно, – сразу успокоился он. – Если станешь всю жизнь за удачей бегать, неизбежно превратишься в полнейшее ничтожество. Бояться грозы – удел слабых.

– А что больше – страх или храбрость?

Я даже зажмурилась. Давно мы с ним не играли в эту нашу игру – вопросы без простых ответов. Разучилась я спрашивать, что ли? Да вроде нет.

– Страх гораздо больше, – охотно отозвался отец. – Он огромный, он может, как ночь, погасить весь свет. И он для всех, единый и тяжкий, а вот храбрость мала и легка, потому что у каждого она своя, посильная ему одному.

– И что же делать, если совсем страшно?

– Но ты ведь вернулась в тот тамбур, – хитро усмехнулся Король. – Это очень по-моему сделано, дочь. Если боишься, надо себя наизнанку выворачивать, а от страха не бежать. Впрочем, и головы не терять. Прости, пора мне. Три часа отдохнул – и снова к деду. Для тебя есть поручение, с тем и заглянул. Важное!

Голос отца сошел до тихого шепота. Он нагнулся к самому моему уху и еще раз прислушался, нет ли кого поблизости.

– Приглядывай за удачей впереди. Чую я, маги там невесть что натворили. Как бы бедой не обернулось. Например, мы с дедом оба будем видеть путь, а его на самом деле и нет, весь подмыт. Называется «полная иллюзия», для создания на большой площади требуется минимум три пси-мага высокого класса. – Отец потер лоб, явно удивляясь, откуда в голове взялось только что сказанное. – Маловероятно троих тут застать, но на душе у меня гадко. И чутью своему я верю.

Он встал и быстро ушел, не дав мне времени даже отозваться. Пока я одевалась и причесывалась, пока завтракала и мыла посуду, от паровоза добрался бледный, осунувшийся и какой-то совсем старый дед Корней. Наспех поел и лег, прямо свалился на кровать.

– Тяжело, – признал он, пока я стаскивала с его ног сапоги и накрывала одеялом. Вздохнув, дед добавил без обычной задиристости, уже сонно: – Король молодец. Спокойно отоспаться могу, дело он, паразит, знает.

Интересно, это он у Ленки нашей научился из слова «паразит» похвалу делать? Или она переняла отцову манеру?..

Я снова мыла посуду и лениво гадала. На более серьезные размышления не было сил. Отец велел смотреть за удачей, и я старалась. Получалось нечто странное. Словно далекая темная гроза стояла на месте, а мы шли к ней, подбираясь все ближе. Широкие тени прокатывались через пути тяжелыми волнами. Густая, как студеный снег вьюжной ночи, темная удача летела зло и стремительно, подгоняя волны. Она пронизывала наш поезд, не замечая его и не тратя себя на нас, ничтожных. Разве что у кого-то печка угасла или молоток на ногу упал – в общем, мелочи.

«Букаш» загудел, стравливая пар и требуя притормозить у толкающего нас второго паровоза. Тот отозвался охотно и звучно. А ведь прав Саня: так умеет петь только «Зеленая стрела». Неужели все настолько плохо, что нам выделили наилучший паровоз? Поезд заскрипел, притормаживая. Сейчас помощники машинистов выглядывают в обе стороны, вывешиваются, пытаясь рассмотреть, не загорелись ли буксы. Опять тормозим, сильно мы сбросили ход. Состав шевельнулся, проходя стрелку. Тарелка вывернулась из-под пальцев и звонко разбилась об пол. Туча темной удачи, которую я недавно сочла далекой и неопасной для нас, теперь стояла впереди, прямо по курсу. Огромная, беспросветная, скрученная в тугую спираль, находящаяся в непрерывном внутреннем движении и в поиске жертвы. Кто мог так ею управлять? Вот выбросила вперед плеть тьмы, и другую, и третью. Не взглянув на осколки тарелки, я хрустнула по ним ботинком, подбежала к двери вагона и высунулась наружу. Впереди, что и без всякого везения видно, клубилась бешеная, чернильно-лиловая гроза. Мы шли прямо в нее, пока еще подсвеченные солнцем, быстро тонущим в мареве ближних облаков.

Мне казалось, что внутри грозы натянут канат, который хрустит от напряжения, готовый лопнуть. Кто бы ни управлял тьмой, он предельно утомлен, вот-вот утратит контроль. Тогда эта клякса вполнеба станет просто облаком. Концентрированное невезение осядет темными промоинами на путях, упадет на лес ударами шквала – и сгинет, растворится в обычной дурной погоде…

Солнце в последний раз попыталось вырваться, полоснуло лучами по тучам, разрезая узкий прогал, и сгинуло. Сразу стало темнее и мрачнее. Я все стояла и смотрела вперед. Видела, когда «канат» лопнул, ощутила, как единая туча останавливается и начинает распадаться на мелкие весенние грозы. Мама подошла, поймала меня за плечо, заставив шагнуть в вагон, и плотно прикрыла дверь.

– Ты больше часа тут стоишь, – пояснила она. – Я уже тарелку выбросила, пол подмела, заодно тебя отругала и простила. Пошли шиповник пить. Что тебе доступно, ты и оттуда углядишь, не донимай себя попусту.

– Надо ведь еще папу предупредить, если вдруг…

– «Если»… «вдруг»… Он запретил подобные слова еще зимой, – весело припомнила мама. – Сиди не дергайся. Тонькина мать мне творога выделила, настоящего, свежего, представляешь? У них родня живет недалече от места нашей последней стоянки.

В подтверждение своих слов мама торжественно выставила на стол сырники. Запахло сразу так восхитительно, что я думать забыла про все «если» и «вдруг». Горячие сырники, круглые, в коричневатом узоре масляной хрустящей корочки… Мне досталось два. Потом в дверь всем скопом втиснулась Санина команда, нюх на вкусности у них удивительный! Так что куда делись остальные сырники, даже мама, наверное, не успела заметить.

– Вот же бесенята! – Брови Лены грозно сошлись у переносья. Дождавшись, пока вечноголодные дожуют последние сырники, она закончила фразу: – А ну гэть отсюда!

Ребята исчезли как стайка воробьев. Я достала конверт, о котором совсем забыла в мутном водовороте последних событий, высыпала из него исписанные аккуратным почерком листки, открытки, рисунки, тонкую книжечку в мягкой обложке. Мама вздохнула и кивнула, сердито поправив прическу.

– Знаю. Не хочу тебя отправлять! Ты моя, родная, не желаю отпускать. – Она сникла и подвинула ближе рисунок летнего сада со скамеечкой и фонтанчиком. – Только Коля прав, не для поезда ты. Все здесь тебе чужое, я вижу. Семенович сказал, вдвоем вам разрешат приезжать к нам на лето. И даже зимой Новый год дозволят справить.

– То есть отпускаешь.

– Да. – Мама сердито согнала случайную слезинку. – Что мне остается, если наш Король сказал – надо… Читай давай, что эта Тома пишет тебе.

Мама подперла рукой щеку. Она сама и писать, и читать умеет. Но делает и то и другое с огромным трудом. Выучилась не так давно у Короля и временами слегка стесняется своей малограмотности. Хотя ее ничто не может сделать менее великолепной в глазах нашего семейства.

– «Милая Бэкки, – начала я. – Ты прости, но я решила, нельзя звать будущую подругу так бессмысленно, как велит порядок, – сударыня Соломникова. И придумала тебе имя, которое будет вполне подходящим для правил и традиций нашей школы. О ней для начала и расскажу. Живем мы неплохо. В каждой комнате размещаются две воспитанницы. Сами же дома просторные и теплые, в два этажа. Стоят они в большом старом парке…»

Я прервала чтение и беспокойно вслушалась в тучу. Кажется, она стала гораздо ближе… И в ней появилось нечто опасное именно для нас. Мама догадалась, что дело плохо, и быстро натянула вязаную верхнюю кофту:

– Пошли к отцу. И не спорь, одну к паровозу близко не пущу. Там теперь жарче, чем в аду. Тятя совсем спекся.

Мы вышли в коридор. Мама громко, не останавливаясь, велела Сане сидеть и не высовываться. В комнате Михея дружно разразились клятвами, которые ничего не стоили. Потом нас догнал одинокий голосок брата:

– Я за них отвечаю.

Мама улыбнулась и успокоенно кивнула. Саня – человек в важных делах серьезный, он таких слов зря не скажет.

Мы прошли три вагона, миновали, взобравшись по железной лестнице на узкую боковую дорожку в верхней части, и сам тендер, черный и горячий, напоенный угольной пылью и свежей копотью. Лоснящийся от пота кочегар, на миг разогнувшись для отдыха, кивнул маме. Он оперся на лопату, устало выдохнул – и снова стал бросать уголь ближе к передней площадке. Лена крепко прихватила мою руку и пошла вперед. Спустившись до последней ступеньки, оставила меня возле проема двери и шагнула на площадку. Оттерла в одно движение – только она умеет так распоряжаться людьми – второго кочегара у топки и махнула отцу, сидящему на месте машиниста.

Тот немедленно встал, прошел через площадку и шагнул ко мне. Был он весь горячий, даже от одежды шел пар. Лицо красное, глаза с лихорадочным блеском.

– Что чуешь? – спросил быстро и жадно.

– Изменение. Часа два назад в туче был такой… канат. Потом он порвался, а теперь впереди нечто вроде пропасти. Совсем черно.

– Далеко отсюда?

– Минут десять хода, – неуверенно предположила я.

– Черно на путях или по всей округе? Поперек или просто пятнами?

– Вот так. – Я быстро нарисовала на полу две линии рельсов, пересекла их чертой, с одной стороны от нее, ближе к нам, изобразила большую кляксу. Задумалась и пояснила: – А с другой… да там вообще не видать ни зги!

– Ясно, – не усомнился отец и обернулся к помощнику: – Больше никакого угля. Пока идем на тяге «Стрелы». Как она подаст сигнал – тормозите до остановки, переложив реверс.

– А приказ?.. – удивился парень, глядя вслед Королю, уже забравшемуся на крышу и бегущему по вагону к хвосту поезда. – Эй, а приказ-то чей?

Мама хмыкнула и поманила его пальчиком. Парень обернулся и кивнул: мол, слушаю.

– Король тебе что, не начальство, деточка? – ласково уточнила моя мама, снова выбираясь на площадку.

Она была на голову ниже рослого помощника машиниста, но парень обреченно тряс линялым чубом и отступал перед неподражаемым натиском этой женщины, до самых кончиков ногтей уверенной в себе, нынешней моей правоте и безграничной власти Короля. Мама загнала парня к котлу, презрительно фыркнула и обернулась к кочегару у топки, скалящему зубы, удивительно белые в сплошной черноте угольной пыли, покрывающей кожу.

– Саша, чем тут тормозят, помимо мозгов этого недоумка? – поинтересовалась она.

– Нельзя… – охрип помощник.

– Недобитого недоумка, – поправилась мама. – Стой где стоишь. Я тебе не дам угробить весь поезд этим твоим приказом. Телеграф не работает, они понятия не имели, что пути размыты. Ясно?

Кочегар кивнул куда быстрее помощника машиниста и подошел ближе, на ходу поясняя, как спустить давление и каким рычагом перевести тягу в обратный ход, на торможение.

Никому не интересная, я выбралась на площадку. Дышалось тяжело, воздух ошпаривал легкие. Я прошла к месту помощника у переднего края площадки, возле самого котла, и выглянула вперед, крепко обхватив обжигающие кожу поручни.

По виду самый обычный путь. Ровный, гладкий, полого уходящий вниз, в большую долину. Отчетливо прослеживается сдвоенная нить рельсов, сбегающая по склону, текущая вниз стальным ручейком. Потом она тянется по ровной, плоской насыпи, огибает холм, теряется за ним ненадолго и выныривает, чтобы взобраться на дальний склон… Но вот как раз подъема нет! Мне стало холодно даже в этой невыносимой жаре. Картинка перед глазами прыгала и двоилась. То я видела обычное – ровный путь и блик на рельсах, то настоящее, но скрытое – лежащий на боку и еще слегка дымящийся остов большой самоходной дрезины. А за ним, в той же длинной косой промоине, подобной вскрывшейся язве, – сошедший с рельсов паровоз незнакомой формы, стремительной, с дополнительными обтекателями над котлом и на колесных арках. Кажется, дед показывал мне картинку с изображением очень похожего чуда. Звалось оно «Летучий рок» и принадлежало столичному депо магов.

– Путей нет… – Я удивилась хриплости своего голоса. – Там, вот там…

– Все в порядке с путями, – с нажимом заверил помощник.

– Семен, прими умника, – рявкнул в недра тендера кочегар своему напарнику и швырнул туда слабо вякнувшего «умника». Обернулся к маме: – Лена, ты не переживай, лучше одна остановка мимо приказа, чем последняя стоянка в кювете для всех нас, от стариков до самого малого дитяти. Король ничего не делает зазря.

– Рена, немедленно домой. – В голосе мамы звучал металл, и я сочла, что спорить с ней теперь нельзя, отвернулась и пошла. Вслед донеслось: – Бегом! И сообщи Михаилу Семеновичу про остановку.

Пришлось молча кивнуть и прибавить шаг. В «семерке» и так заметили, что «Букаш» притих. Начпоезда столкнулся со мной в дверях, задумчиво выслушал малопонятные пояснения о промоине и о том, что мне кажется и видится, обнял за плечи и толкнул по коридору к родному вагону:

– Иди, я тебя слышал и понял. Побуду тут, у себя в рабочем купе, пока Король не объявится. Полагаю, у него есть причина для принятия столь серьезного решения.

Я благодарно кивнула и побежала дальше. Гудок «Стрелы» застал меня у двери нашего вагона. Я едва успела закрыть ее за спиной и отшатнуться в сторону, когда резкое торможение бросило меня к стене. Где-то разбилась еще одна тарелка, жалобно взвизгнул плохо забитым гвоздем сундук, толкая тонкую стенку и норовя переехать к соседям, в другую комнату. Заскрипели и засвистели тормоза. Выругался дед Корней, просыпаясь и не соображая пока, что происходит. Мы всё катились вниз по склону, не в силах преодолеть инерцию набранного хода. Темная удача впереди густела, жадно тянула к нам щупальца, пока что получая лишь жалкие крохи жертвований – битую посуду, трещины в перегородках, синяки и ругань…

Когда стало возможно двигаться, преодолевая толчки и рывки, я заспешила к двери закута Михея. Дед чуть не сбил меня с ног, молча и торопливо шагая к головному вагону, то и дело хватаясь за стены, когда нас кидало особенно зло.

Я добралась до двери, открыла ее и успокоенно выдохнула. Саня сидел на полу, тер ушибленное колено и ругался до ужаса взросло, запрещая своей ватаге любые движения, а самому себе – даже малейшее любопытство. Увидев меня, он обрадованно смолк.

– Впереди промоина, пути порвало, – быстро пояснила я.

– Это мелочь, – авторитетно заверил брат. – Папа остановит поезд. Судя по всему, он успел предупредить этого столичного ротозея, машиниста «Стрелы».

– Именно, – согласилась я, устраиваясь на полу рядом с братом.

Саня чуть помолчал, слушая писк и свист. Теперь «Букаш» работал вовсю, тормозя нас. А «Стрела», наверное, вообще встала, ей проще, она наверняка больше не находится в общей сцепке.

По крыше загремели знакомые шаги – папа спешил к нашему паровозу. И как он умудряется удержаться там, наверху, когда так ужасно кидает? Даже по движению понятно: путь совсем негоден. Если бы мы не начали тормозить заранее, уже здесь нас сорвало бы с рельсов.

– Подушка подмыта, – подтвердил мои подозрения Васек. – Еще чуток – и рельсы загуляют, как вареная лапша.

Полагаю, про лапшу он придумал сам: вон как гордо огляделся по сторонам. Кстати, всем сравнение понравилось. Особенно сейчас, когда уже понятно, что мы живы, целы и угроза схода с рельсов миновала. Я припомнила свои движения во время рисования темной удачи. Линия поперек путей, пятно-клякса перед ней и точка в стороне. Туда я оперлась пальцем и сперва решила, что это случайность. А вдруг нет? Отцу бы сказать, но у него и без того дел хватает. Вряд ли созданная магами иллюзия сейчас цела. Значит, стал заметен сгоревший остов дрезины и лежащий на боку паровоз магов. То есть всем взрослым не до нас…

– Саня, есть важное дело, – осторожно сказала я, чувствуя себя предательницей. Мама-то велела сидеть тут! – Впереди, в промоине, лежит состав. Его люди могли уцелеть, надо проверить. Только это могут оказаться нехорошие люди.

– Ясно, – кивнул брат коротко и уверенно, в очередной раз подражая отцу. Нахмурился, глядя на свою команду: – Играем всерьез в воров и магов. На глаза врагу не показываться. При первой же угрозе возвращаться к поезду, звать дядю Мишу или Короля. Дальше сотни метров от пути не удаляться. Вася, ты берешь на себя правую сторону, твоя удача там светла, с тобой те, кто таков же. Я осмотрю левую. Никакого игрушечного оружия, иначе не сообразите, что дело нешуточное. Ждите меня внизу, у двери.

Его послушались молча и сразу. Брат без удивления проследил, как я ворошу вещи и достаю из ящика дедов пистолет. Машинисту полагается оружие, вот только хранить его следует не так, а под замком.

– Ты ведь чуешь, где искать, – сказал брат. – Тебя ни разу не удалось отследить во время игры в прятки. Вся удача целиком твоя, я знаю.

– Может, и так.

Я завернула тяжелый пистолет в тряпку. Стало страшно, от промасленного металла ощутимо веяло холодом и злой удачей. Саня недовольно фыркнул, быстро скинул тряпку, снял оружие с предохранителя, показав мне, недотепе, где таковой находится и как работает. Снова укутал жуткую вещь.

– Не переживай, я же рядом, – в неподражаемой манере сына Короля заверил он. – Идем.

И я послушно пошла следом за ним. И это при том, что я практически вдвое старше его, не должна никого втягивать в гнусное и неверное дело, а сверх того – обязана безвылазно сидеть в вагоне. Васька уже увел своих пацанов. Наша банда из пяти недорослей (двое прибежали из соседнего вагона) ждала на насыпи. Такой мокрой, словно здесь час назад текла целая река, которая принесла песок, коряги, намыла слабой весенней травы и старой, сухой прошлогодней, набросала листьев и веток и сгинула… Олег свистнул издали: он уже пробежался вдоль насыпи и обнаружил след, ведущий в лес.

Я в последний раз огляделась, надеясь увидеть поблизости хоть одного взрослого. Какое там! Те уже облепили чужой поверженный паровоз далеко впереди, за краем промоины, шумят и перекликаются. Отсюда все кажутся мелкими, как мухи. Не до нас им… И ждать невозможно, я почему-то в этом убеждена.

Мы ссыпались-соскользнули в илистый мокрый песок, увязли по щиколотку, сразу же промокли и испачкались. Чавкая ботинками при каждом шаге, побрели к лесу. Я указала брату то место, где ощущала беду. Он кивнул, не задавая новых вопросов, и самые опытные «воры» в нашей игре, Саня и Митька, первыми скользнули в кустарник и потащили нас, выбирая сухую и удобную тропку, отводя ветки, убирая сушняк и вслушиваясь. Звуки поезда постепенно стали тише, а впереди обозначились голоса. Два бубнили невнятно и монотонно. Третий резко и зло каркал время от времени.

Оказавшись у края полянки, мы увидели еще больше. Их было не трое, а четверо. Один человек, сухой, среднего роста, пожилой, со стриженными под корень волосами стального тона, устало сидел на земле, опираясь левой рукой о корягу вывернутого елового ствола. Дышал он тяжело, с присвистом. Правая рука дрожала от слабости, но пока была достаточно уверенно вытянута вперед. Ее ладонь, раскрытая в сторону троих стоящих дугой противников, словно отделяла их от старика. Я ощущала своими способностями, что он действительно обороняется, изо всех сил держит сжимающееся неровное пятно светлой удачи. И прочие о ней знают!

Рослый молодой мужчина – он как раз каркает иногда, будто ворон, проверяя удачу, норовит пробить ее темным копьем проклятия и поигрывает пистолетом машиниста, весьма похожим на мой, то есть дедов. Двое возле него непрерывно бубнят, не отрывая глаз от страниц небольших по формату, но толстых и увесистых книг, удерживаемых обеими руками.

– Все равно сдохнешь, – внятно сказал ворон. – Отдай мне тайну, и я уйду. Из уважения к учителю оставлю тебе жизнь, слово мага.

Саня рядом задохнулся от восторга. Живой маг-злодей! И, если повезет, сестра сейчас сделает из него отличного дохлого мага-злодея… Я прямо слышала его мысли, нелепые и, поверьте мне, бесшабашно веселые!

– Не получишь, не по тебе это знание, – тяжело, едва различимо, шепнул старик.

– Тогда проверим снова твою удачу, – уверенно предложил ворон.

Он прицелился и выстрелил. Странное дело! Он знал, что не попадет, как знали об этом и я, и сам старик… Последнему промах стрелявшего стоил немалых сил, рука задрожала еще заметнее.

– У меня еще два патрона, – сообщил злодей. – У тебя не осталось ни капли сил. Я вижу. Значит, прострелю тебе плечо и заберу с собой. Туда, где допрашивают умеючи. Отдай, ну что ты жмешься… Мои пси-маги все равно выпотрошат тебя. Изжарят мозги.

Мне стало страшно, точно как тогда, в тамбуре вагона. Потому что не стрелять сделалось невозможно. Возле сидящего старика озерко удачи сжалось до жалкой лужи, которая быстро сохла, то есть темнела… Я развернула тряпку и подняла обеими руками тяжеленный пистолет. Саня деловито подставил под ствол рогульку – и откуда только взял!

Не знаю, хорош или плох этот старик, но наши с ним цвета удачи одинаковы. То есть то, что светло для него, и мне видится светлым. А вот с прочими у нас нет ничего единого, они мне противны. Ворон издевается над своим же учителем злобно и с явным удовольствием.

Мои мысли прервал брат, отвесив чувствительный подзатыльник. Шепнул в ухо, требуя не дышать и целиться, совмещая метки мушки. Ага, много я в них понимаю. Зато в удаче кое-что смыслю. Я повела рукой, примеряясь к ее советам. Старик обалдело, иначе не скажешь, уставился на свою ладонь. Потом на врага, вокруг которого темнело так явно, что не заметить было нельзя, если умеешь видеть. Ворон – не умел. Я закрыла глаза, чтобы зрение не мешало решиться на страшный шаг, и позволила рукам и удаче сделать то, что следовало. Грохот оглушил меня, а отдача, о которой я в свое время слышала, швырнула назад. Но руку еще цепко вело везение. Может, и не мое, а старика, даже скорее всего. Оно было достаточно хищным и опытным, оно выплевывало пулю за пулей, пока сухие щелчки не застучали впустую.

– Рена, ну ты эта… амазонка! – вспомнил слово Саня.

Шумно вспомнил, в полный голос. Я осторожно приоткрыла один глаз. Над полянкой, высоко и чуть в стороне, плыл сизый дым. Воняло преотвратно. Удача бежала ровно, обыденно, бледненькими реденькими кудряшками облаков. Над самым носом укоризненно качалась еловая лапа.

– Кто же вам, дети вы непутевые, оружие дал? – возмутился поодаль старый маг. – Это же форменное безобразие! Так нелепо и окончательно не везет даже круглым дуракам! А я, между прочим, числюсь умным. И дипломы имею по указанному поводу, всю стенку ими заклеил, на обоях изрядно экономлю.

Он прошел к нам и появился в поле зрения на фоне неба, отчего выглядел огромным и солидным. Поклонился мне, лукаво щурясь и пряча смех.

– Ректор высшего колледжа магии, Марк Юнц, – сообщил маг, подавая руку.

Неудобно как-то. Я его спасла – а вот лежу как бревно и панически боюсь глянуть на поляну. А вдруг я их всех насмерть перебила?

– Вот еще! – рассмеялся маг. – Живы, ничего с ними не сделалось. Вставай, хватит причитать и ныть.

– Я что, вслух? – ужаснулась я.

– И громко, – заверил Саня, подставляя плечо. – А сперва визжала так, что все капли с веток обсыпались. У меня уши заложило. Дедушка Марк за сердце схватился. Потом мы их связали, подлецов этих. И тут ты наконец унялась, перестала хлопать глазами и орать.

«Подлецы» обнаружились на поляне, именно там, где столь уверенно, победителями, стояли недавно. У каждого изо рта торчала здоровенная еловая шишка, обсасываемая с младенческим усердием. Полагаю, выплюнуть ее мешала магия, поскольку ни удерживающих веревок, ни ниток я не заметила. Их руки были стянуты впереди, возле груди, в молитвенно-удивленном положении. Правое плечо ворона плотно обхватывала повязка. Я в него воистину удачно попала! И не убила, и обезвредила на славу. Бывшие бубнильщики, явно маги типа «пси», имели совершенно сходные повязки. Только у одного таковая была на правом, а у второго – на левом плече.

– В пистолете сколько пуль? – тупо уточнила я. – Семь?

Все трое зачмокали, облизывая шишки и явно сглатывая вместе с иглами, семечками и смолой немало занятных слов.

– Пять, – утешил меня Саня. – Две ты всадила в книжечки. Я же говорю – амазонка. Ни единого промаха. Дедушка Марк, а мы этих типов теперь удавим или зароем живьем? Я к тому, что за лопатой бежать далековато.

Кровожадности в характере брата нет, а вот ядовитости – предостаточно. Спросил он хорошо, с достойной случая выжидательной наивностью. Младший пси поверил сразу и едва не проглотил свою шишку, даже попробовал бухнуться на колени и замычал, отыскивая взглядом ректора.

Собственно, именно теперь до меня дошло: ректора! Милый, добрый дедушка Марк – он и есть ректор столичного колледжа. Настоящий и едва ли не самый сильный в стране маг удачи. И возможно, именно тот человек, который выгнал из колледжа папу. Шикарные сапоги ректора, пошитые из светлой замши, совершенно противоестественно сухие и чистые, уже выдавливали влагу из кочки, на которую я тупо уставилась.

– Стрелять тяжело, – посочувствовал мне маг. – Тем более девочке, тем более такой милой и порядочной. Но ты справилась, все живы. Хватит себя грызть! Сядь вот на пенек…

– …Съешь пирожок! – Брат был явно в восторге от дедушки Марка, он не каждому берется подыгрывать. – Ее зовут Береника. И когда она так смотрит в одну точку, то это не значит, что она молчит от страха. Она что-то обдумывает про вас.

Маг силой усадил меня на пень и пристроился рядом, на корточках. Заглянул в лицо, потормошил за плечо. Убедившись в осмысленности ответных действий – моих охов и кивания, – усмехнулся и поманил брата:

– Вы явно заводилы банды. Давайте излагайте толком, как сюда попали. По порядку, понятно?

Саня задумчиво глянул в небо, потом на елку, на пленных и на бесподобные замшевые сапоги. Вытянул губы трубочкой, посвистел, потоптался. Честно пожал плечами – и ткнул пальцем в меня:

– Я маленький, врать не умею, а что следует вам по-честному сказать, дедушка, еще не сообразил. Пусть Ренка отдувается. Она старшая, папа ее обожает и считает умницей.

Митя и Олег покатились со смеху, ректор кое-как сохранил остатки серьезности, кивнул и с новым интересом глянул на меня. Ну что тут скажешь? Спасибо, братик! Удружил… Я повторила путь Саниного взгляда: в небо – на елку – на сапоги. Не помогло.

– Мы услышали выстрелы, – попробовала я самую простую идею.

– Не годится, – посочувствовал ректор. – Вот тот гаденыш – мой ученик, имя его Дмитрий, но зваться он предпочитает Демитрусом. Он и поставил стену односторонней звуковой проницаемости. Мы паровоз слышим, а там, на путях, не разберут и выстрела из пушки, если таковой раздастся на этой поляне. Давай дальше. Можешь пропустить след, вы не могли его случайно найти, мелькание одежды в ветках тоже не пойдет. Начни с того, почему ваш паровоз вообще стоит на путях. Я гнался за этими подонками так рьяно, что не тратил себя ни на какую магию, кроме прямого трассирования следа. Мой машинист сам стихийный маг с четвертого курса, и он пил эликсир двойного зрения, но наш «Летучий рок» лежит на боку, мы не успели затормозить.

– Плохи дела, Рена, – ехидно посочувствовал мне брат. – Выход такой: или говори правду, или опять падай в обморок.

Когда Саня так откровенен, вывод можно сделать один и сразу: он считает человека однозначно хорошим. Даже, судя по тому, как охотно жмется к боку мага, – мировецким… А я не могу и не умею видеть людей сразу и верить им с полуслова. Хоть плачь! Сейчас эти подлые типы перемигнутся и сообщат мне, что в обморок падать поздно, поскольку смотреться будет слишком недостоверно…

– Саня, бери палку поострее и гони пленных к опушке, – посоветовал маг. – Твоя банда справится с охраной опасных врагов?

– А что им потом будет? – прищурился брат.

– Тюрьма как минимум, но скорее каторга, – честно ответил маг. – Они пытались украсть у нас то, что могло дать повод к большой войне и стать ее новым оружием. Дмитрий, бывший мой ученик, золото получал из-за границ Ликры. И за это золото он на задних лапках танцевал перед канцлером Прустом и его агентами. Меня, старого, тоже хотел к музыке пристрастить…

Блеклые водянисто-голубые глаза мага блеснули настоящей злостью, смешанной с застарелой болью. И мне показалось, что следует ему поверить. Не может так переживать из-за ученика, предавшего колледж и страну, окончательно плохой человек. Саня думал так же. Он выбрал палку поострее и от души стукнул по шее Дмитрия, вынуждая подняться с поваленного ствола и топать к размытым путям.

Ректор обернулся ко мне, слегка улыбнулся:

– Давай поговорим спокойно и без лишних ушей. Я не намерен передавать сведения о тебе кому-либо, хотя для меня совершенно очевидно, что ты – одна из птиц удачи, как вас зовут. Чудом не замеченная и не пойманная людьми Диваны и магической полицией. Я не собираюсь разрушать это чудо. И я временами далеко не в восторге от решений нашей правительницы, ее приказы бывают спонтанными и непоследовательными. Тем не менее я учу детей магии. Это длинный разговор, и я готов изложить свою позицию, если надо. Но все-таки сперва поясни, как вы остановили поезд? Удачи для этого маловато. Удача – она вроде указателя на дороге. Ходить сама не умеет, за нее трудятся упорство и воля. Кто тебе помог? Я должен знать теперь же! Они либо хорошие люди, либо тайные агенты, тебя же подстерегающие.

Марк Юнц смолк и устало нахохлился. Сидеть ему было неудобно и неуютно, руки опять дрожали, ректор страдал от озноба и слабости. Он нуждался в лечении и уходе, но держался и упрямо ждал моих пояснений… И я ему окончательно поверила. Встала, жестом предложила занять мой пенек и даже накинула ему на плечи свою вязаную кофту. Дрожал этот Марк все сильнее, короткий прилив сил, вызванный внезапным спасением, иссяк.

– Судя по всему, меня почти убили пять с лишним лет назад, но я выжила. Спас мой нынешний папа, взял в семью и с тех пор оберегает. Он проклят Вдовой, у него шрам на руке. И он никакой не агент, даже не смейте так думать. Он все про меня знает. Сам велел смотреть, есть ли впереди темная удача. И остановил поезд он же.

Марк Юнц кивнул, слабо улыбнулся сквозь новую волну дрожи, более похожей теперь на судорогу.

– Имени не помнит? – тихо уточнил маг.

– Нет. Мы все зовем его Королем.

– Ничего себе прозвище, – заинтересовался маг и резко обернулся к кустам, вскидывая слабую руку.

Кажется, в этом странном мире появился еще один человек, полагающий, что он должен опекать меня и спасать, – дедушка Марк… Приятно. Прямо на душе потеплело.

Король вынырнул на поляну, хмуро глянул на нас. Нехорошо прищурился, изучая мага от макушки до подметок. Окончательное мнение составил еще быстрее, чем Саня, и негромко рассмеялся.

– Ренка, ты умудрилась и тут найти подмогу! Страшная штука – детская беззащитность… особенно для порядочных людей. Здравствуйте, ваше благородие господин Юнц.

В поклоне папы чувствовалось веселое шутовство. Того и гляди, сударем окликнет. У нас ведь как? В обычной жизни если сосед и приятель, значит, сударь, а чуть к официальности потянуло – уже господин, да еще с добавлением звания или должности.

– Не изволите ли поиграть в паровозик и покататься на чумазой королевской шее? – продолжил шутку отец.

Ректор хрипло и как-то неловко проглотил комок. Прокашлялся, с недоумением рассматривая Короля, и молча кивнул. Идти своими ногами, папа оказался прав, он уже не мог. На шею отец его сажать не стал. Бережно подхватил на руки, как ребенка, и понес в сторону путей.

– У нас в хвосте стоит под парами «Зеленая стрела», – сообщил на ходу Король. – Изволите забрать именем высокой магии?

– И что, пожилому человеку нельзя уже отдохнуть одну ночку в тепле? – капризно удивился Юнц. – Кар… э-э-э… да как же тебя там? Король, да?

– Вроде бы, – заинтересованно прищурился отец. – Хм-м, вам известны иные варианты моего имени? Это, кстати, не вы меня выгнали со второго курса колледжа? Подробностей не помню, но такое возможно. Или не со второго, но я учился в колледже, точно.

– Ты ровно ничего не должен помнить, если шрам широк, – задумчиво сообщил маг.

Папа тотчас остановился, прислонил мага к стволу ближнего дерева, раскрыл ладонь и показал шрам. Маг удивленно хмыкнул:

– Ты разговаривать связно и то не должен… хотя упрямство – оно порой сильнее магии. Одно скажу, чтобы не спугнуть возможное, но маловероятное: если неснимаемое проклятие сбоит, тем более нет смысла проявлять пустое любопытство. Столь плотно укутанное прошлое без крайней нужды не расчехлить. А колыхнула его ткань эта вот птичка Береничка… И запомни, если подобное посильно снять, то лишь ей одной.

Отец заинтересованно шевельнул бровью и не стал задавать новых вопросов. Я слегка отстала и шла последней, суетливо сминая ткань и усердно стараясь как можно лучше спрятать пистолет. Почему у меня его до сих пор никто не забрал? Потому, что всем по-прежнему некогда.

По краю насыпи туда-сюда метался, ужасно хромая и поминутно хватаясь за голову, совсем молодой парень в черной кожаной куртке с наплечной нашивкой магического депо. Не иначе машинист «Летучего рока». Увидев нас, он попробовал спуститься в илистую промоину, но был непочтительно изловлен за шиворот Михеем. Кстати, своевременно: нога у парня неловко подломилась – и он стал заваливаться в грязь. Помощник Короля подхватил парня, уволок, посадил на ступеньку вагонной лестницы, ведущей в тамбур, и загудел своим низким голосом, советуя не суетиться: худшее-то позади. Поблизости стайкой кружили Санины малыши, им один вид великолепной кожанки уже был в радость.

– Учитель, – судорожно выдохнул парень, снова вскакивая навстречу поднимающемуся по насыпи Королю, а точнее, ректору у него на руках, – простите, моя вина. Придавило углем – пока выбрался, пока досюда доплелся. Как в бреду, и шел я по той стороне путей… Меня мальчишки из леса вывели, без них бы и не доковылял. Стыдно. Отчисляйте, никуда я не годен.

Марк Юнц с сомнением хмыкнул, попросил усадить его на ту же лестницу и заинтересованно рассмотрел понурого ученика. А следом и Ваську, гордого и сияющего: ведь всамделишного мага спас, – значит, не хуже Сани! Потом ректор едва приметно шевельнул рукой – я заметила лишь потому, что снова блеснула удача.

– Метки для поезда ты развесил? – мягко, но настойчиво уточнил ректор. – Почему такие тусклые?

– Я? – удивился обладатель куртки и даже зажмурился от недоумения. – Тусклые?

Впрочем, если он и был нелучшим магом, то учеником оказался вполне толковым, сообразительным и надежным. Покрутил головой, обнаружил метки – пару красных поперечных лучей, перекрывающих путь возле промоины. Я восторженно охнула. Никогда не слышала и не предполагала, что маг может совмещать талант удачи и способности пси. Все вокруг поверили своим глазам! И мгновением позже стали дружно толковать о том, что метки слабые, на фоне неба тусклые, а на фоне леса и вовсе едва различимы, что молодой маг – недоучка и точно схалтурил.

Только я-то с паровоза смотрела вперед и знаю: не было меток! Сам ректор Марк их создал, сам и поселил в сознании путейцев сомнение, извращающее память. Обошлось ему содеянное недешево – серый сидит, в законченного старика превратился за пару минут, на коже проступила уродливая желтизна.

– Простите, учитель, – громче и увереннее взвыл недоученный маг, осознавая отведенную ему Юнцем роль. – Виноват. Сил не хватило, надо было ярче их сделать. Я поторопился, а после меня уж засыпало углем, сознание поплыло – и вот не удержал плотность свечения… Но вы же знаете, оптика не моя специальность.

Блеклые глаза ректора взирали на догадливого ученика с благожелательной укоризной, и тот старался вовсю, шумно каялся, наполняя уверенностью и деталями новую память путейцев. Теперь все сознавали: лучи были тут уже давно, но никем, кроме Короля, замечены не были.

От хвостовых вагонов, слаженно хрустя гравием, стали надвигаться шаги нескольких человек. Я обернулась вместе с прочими нашими – и увидела их. Шли впятером, и первым – машинист, вооруженный очередным пистолетом. Видимо, сегодня такой день: решительно все с оружием… Внешность машиниста «Стрелы» была незабываемой. Потому что так разукрашивать синяками – Михей шепнул об этом громким, гудящим басом – может только Король. Светло-серые глаза в темно-лиловом обрамлении сплошной припухлости – зрелище яркое и памятное.

– Ты арестован, мерзавец! – издалека рявкнул обладатель безупречных синяков. – Под суд! На каторгу, если я тебя на месте не застрелю. У меня приказ! Мы…

– Ух ты, весело-то как у вас, – слабо, но искренне обрадовался ректор. – Прямо не хочется вмешиваться. – Кар… э-э-э…

– Король, – догадался поправить отец.

– Ага, Король, – кивнул Марк. – Без некоторых отчисленных стало так скучно в колледже, ну не могу не пожаловаться! Лешенька, мальчик мой, посмотри и поучись, как полагается бить морду. Хотя бы имей в виду, к чему следует стремиться… Почти двадцать лет в колледже нет классических синяков. Я тоскую.

Машинист «Стрелы» предоставил отличную возможность для изучения «классических синяков», поскольку рассмотрел мага и замер на полушаге, с нелепо перекошенным лицом и пистолетом, нацеленным прямо в господина ректора… По мере того как машинист осознавал последний факт, его кожа все более приобретала ужасающий, неравномерно синий тон.

– Может, помрет? – понадеялся Саня, выныривая откуда-то из-под вагона и подавая ректору теплый чай с медом в здоровенной, толстостенной кружке. – Дедушка Марк, вы его крепко магией душите? Так ему!

Ректор заинтересованно глянул на своего спасителя, выпил настой, похлопал по ступеньке, приглашая моего расторопного брата сесть рядом, и обнял мальчика за плечи, не позволяя снова убежать.

– Учитель, я пойду воспитаю этого? – предложил младший маг, восторженно рассматривая синяки. – О сигнальных лучах расскажу, зрение его проверю, о приказе растолкую… и все прочее. Когда мы отбываем?

– Ты и подслеповатые невежды – немедленно. Доберешься до работающего телеграфа, вызовешь сюда группу пси. Адресата ты знаешь, ему и сообщи, иную полицию и прочих в дело не вмешивать, – строго приказал ректор. – Я дождусь вас тут. Пострадал я, едва дышу. Опять же пленным нужна охрана.

– И как сильно торопиться вам на помощь? – задумался догадливый ученик.

– Весьма усердно, укладываясь в целые сутки, – отозвался Марк Юнц.

– Завтра к ночи ждите, – твердо обещал молодой маг, отбирая пистолет у машиниста «Стрелы» и разворачивая его самого лицом к паровозу. – Все сделаю как следует.

Он ушел, толкая в спины своих новых подчиненных. Со стороны «Букашки» подошел Михаил Семенович, вежливо поклонился ректору, представился и пригласил занять гостевое купе в своем вагоне. Юнца уложили на удобные носилки, укутали в шерстяное одеяло и понесли. Ректор слабо махнул нам всем левой рукой, точнее, отмахнулся от нас, признавая, что нуждается в отдыхе. Санину ладошку он крепко сжимал правой рукой, и брат гордо прошествовал мимо взрослых, сопровождая носилки.

Ну и пусть! Я прижалась щекой к папиному плечу. Сунула ему в руку пистолет, наконец-то избавляясь от опасной штуковины, и подумала, что колледж магии должен быть неплохим местечком. Судя по всему, у ректора есть толковые ученики, а мой папа, кажется, когда-то был любимым и незабвенным. Старик так смешно каркает, глядя на него. Что бы это могло быть за имя? Карп? Фу-у, хуже Клюквы… Может, прозвище? Тогда и вовсе не угадать. Отец, накрыв рукой плечи, повел меня домой.

– Давай попробуем спокойно пообедать, – предложил он. – Потому что, я полагаю, потом нас позовут в «семерку».

– А чего он в Саню вцепился? – запереживала я.

– В школу при колледже по особому распоряжению Юнца берут с девяти лет, если не ошибаюсь, – поморщился Король. – Кажется, господин ректор рассчитывает улучшить качество столичных синяков в перспективе. Рена, что мы скажем маме? – Он вздохнул и виновато повел плечом. – А уж что скажет нам наша мама…

Мама о далеких перспективах пока не задумывалась. Она уже подмела с пола осколки трех чашек, разбитых при торможении, разогрела обед и ждала нас, вывесив на ручку двери полотенце, выставив рядом здоровенный таз и ведерко с прохладной водой. К обеду допустила получасом позже – чистых, наряженных в свежее и праздничное. Погрозила отцу жирно блестящей ложкой:

– Что хочешь делай, хоть ректору синяки ставь, коль они ему в радость, но мою Ренку и эту Тому переведи в наилучший пансион. Знаю я тебя, чертеняку бестолкового, для себя просить не умеешь. А надо! Глянула я и письмо, и рисуночки. Школа ее – натуральное дерьмо. Девочке там плохо. Ренке будет не лучше.

– Лена…

– Что – Лена? – всерьез взъелась мама. – Я только правду сказала. И читать уметь не надо, чтобы понять: плакала она над письмом. Девчонок поселишь за внутреннюю окружную, от столицы не далее пятидесяти верст, или этих новых «километров», которыми велено считать уже десять лет. Все понял? Не справишься, сама займусь. Осветительное масло проверять мы горазды, а вот родное дитя пристроить к делу – не в силах.

Мама гордо поправила волосы и едва приметно подмигнула мне. В своей победе она не сомневалась. И ей очень нравилась, мне ли не знать, безропотность Короля, принимающего к исполнению более ни для кого не разрешимые поручения. Ее поручения!

Мне стало тепло, к горлу подкатил горячий меховой шарик. Я прекрасно знаю, что здесь считаюсь родной, но все равно каждый раз тихо радуюсь праву называться дочкой Лены и Короля, быть частью этой семьи, лучшей на свете, несмотря на проклятие, на наш нищенский быт, бесконечную дорогу и тяжелую работу, присутствие всяких там Тонек и Алесек… Ну кому я стану задавать свои вопросы в пансионе? Я с тоской глянула на отца. Он, кажется, понял и грустно улыбнулся. Ему ведь тоже будет скучно без меня, а скоро и Саню увезет хитрюга ректор.

– Чай у Михаила Семеновича попьете, – сказала мама, с немалым огорчением рассматривая трещину на чашке. – Надо отца попросить, чтобы устроил в полках крепления для посуды. Надо же, моя любимая, мама подарила.

Лена жалобно глянула на Короля. Склеивать трещины нельзя, в них все равно останется след темной удачи, надломившей целостность предмета, подточившей его суть. Возникнет ущерб: испортится настроение после чаепития, участятся ссоры в доме. Угостить незнакомого человека, вынести ему воду в надтреснутой чашке – это в нашей стране прямое оскорбление, не меньше.

– Нет в ней ущерба, – пожала плечами я, рассматривая чашку. – Может, показать дедушке Марку?

– Покажи, – согласилась мама.

Бережно завернув чашку в чистое полотенце, он передала ее мне, и мы с отцом пошли в седьмой вагон, каждый со своим поручением. Полагаю, что мое – важнее. Подумаешь, тот пансион или другой. Я дочь Короля, не пропаду, и плакать мы с незнакомой Томой не станем, отучу. А вот жить возле столицы… ну ладно, себе могу сказать, но шепотом: побаиваюсь. Если Юнц раскусил меня в одно мгновение, не окажутся ли излишне глазастыми и иные маги? Опять же день за днем на одном месте, постоянно общаясь с одними и теми же людьми. А ну как рассмотрят они мою излишнюю везучесть?

– Пап, стоит ли нас переводить в столицу?

– Малыш, ты плохо понимаешь, что такое город, – отозвался отец. – Мама у нас мудрая, она права. В убогом и малолюдном захолустье ты заметна, как единственная сортовая роза в заброшенном саду. Большой город набит людьми, там друг к другу относятся без внимания. Порой соседей по имени не знают, в лицо не опознают. Ты просто не стреляй в пансионе из пистолета, не устраивай показательных драк и не играй в карты.

– Но папа, я никогда…

– Именно, – хохотнул Король. – Пока за картежным столом не замечена. Прочее же ты проделала блестяще. Даже для поезда слишком приметно, настолько, что я буду изо всех сил стараться ускорить твой отъезд к Тамаре.

Пришлось молча кивнуть. Он прав, как всегда.

Гостевое купе встретило нас полнейшим невниманием к самому факту нашего появления. Ректор полулежал на диване: ворох подушек за спиной, огромная медная грелка в ногах, сам укутан парой шерстяных пледов – розовый, сытый и помолодевший. Саня пристроился рядом, рассыпав по пледу свои сокровища из знаменитой банки. И вместе с новым дедушкой восторженно наблюдал за ожившим оловянным солдатиком. Тот по команде брал на караул, щелкал каблуками и поднимал к губам рожок. Стеклянные шарики, сверкая и испуская разноцветные лучи, крутились хороводом по пледу. На пуговице переливалась карта рельсовых путей. Свечной огарок имел на кончике фитиля негасимое синеватое холодное пламя…

– Так мы твердо обо всем договорились? – уточнил Марк, гладя брата по кудрявой голове.

– Слово, – веско кивнул Саня, выворачиваясь из-под руки. Он же не маленький!

– Я тебя заранее запишу в группу, – улыбнулся ректор. – Пропуск не потеряешь?

– А маме и говорить не надо? – возмутилась я.

Саня глянул на предательницу-сестру исподлобья. Ничего, пусть помучается. Кто меня заложил с потрохами сегодня на поляне? «Я маленький, ее спросите…»

– У меня же будет профессия в руках, – сразил нас Саня наповал. – Мама скажет, что папа не умеет просить за детей, а родную кровь надо пристраивать к достойному делу.

Отец согнулся пополам и кое-как нащупал диван, задыхаясь от хохота. Я застыла в нелепой позе. Ведь практически дословно, ну что тут скажешь в ответ?

– Паразит, – ласково похвалила я его. – Иди домой, порадуй маму. Только прежде уточни у своего нового дедушки, может ли он склеить чашку.

Я развернула полотенце и передала ректору дорогую для мамы вещь. Юнц пробежался пальцами по краю, ощупал ручку и погладил донышко:

– Ущерба не опасаешься?

– Вот еще! Никакой темной удачи в ней нет. Просто мы резко затормозили.

– Все верно, – согласился он, усердно потер трещину ногтем, словно старался ее сколупнуть. И точно – хрустнула, скрипнула и исчезла.

– Спасибо.

– Заодно заклял на неразбиваемость, – великодушно сообщил Марк Юнц.

И я окончательно уверовала в то, что он очень хороший человек. Разве плохой с его-то возможностями и званием станет вообще и тем более теперь, в крайнем утомлении, тратить силы на старую чашку, солдатиков и пуговицы? А еще рисковать своим положением, спасая ремпоезд от внезапного нашествия полиции, да еще не обычной, а самой опасной, с магами и дознавателями. Можно не сомневаться: сегодня ночью никто не будет спать. Михей уже теперь обходит вагоны и безжалостно собирает все «нелегальное», требует разыскать паспорта и разъясняет, кому и что следует говорить. Ищет убежище для недавно принятых людей со сложным прошлым и тех, кого могут отослать после проверки по разоренным неурожаем голодным селам. Михаил Семенович просматривает документы и уточняет отчеты, дед и мастер-ремонтник сверяют записи по обслуживанию паровоза – и так далее. Отец выйдет из этого купе и тоже присоединится к сосредоточенной и несуетливой спешке. Маг дал нам много времени – целые сутки, а то и больше. Настоящее чудо!

Саня быстро и ловко собрал пуговицы, огарок, солдатиков и прочие мелочи. Сунул коробку отцу, доверяя ему переноску этой ценности. Завернув чашку в полотенце, поблагодарил мага и искренне, коротко и по существу рассказал о судьбе и пользе чашки, нашей единственной материальной памяти о бабушке. Еще раз пообещал непременно прибыть в школу, попрощался – и ушел, обеими руками удерживая чашку.

– Ка… Король, – преодолел привычку к иному прозвищу ректор, глядя на отца. – Девочку надо немедленно удалить из поезда. Немедленно! Расследования не избежать, я лишь отсрочил его. Общаться с магами ей ни к чему, с их тайной полицией – тем более. Идеи есть?

– Пансион. Мы собрались отослать Рену в Синильский уезд, в компаньонки к дочери Михаила Семеновича.

– Не годится, там климат ужасный, засуха, только что началась эпидемия тифа… а сверх того совершенно нет нормальных заведений, – поморщился ректор. – Завтра вернется мой малыш Лешка. Пусть Береника к тому моменту соберет вещи и будет готова. Дам письмо, Лешка проводит, там заберет вторую девочку и вернет обеих куда следует. Место надежное, директрису я знаю с юности, она замечательный человек. Опять же столица рядом, если что – и сам пригляжу. Пока же девочки покатаются на красивом, богатом поезде месяц-другой, чтобы их никто не мог разыскать. С другой стороны, путешествие – вроде не бегство, а подарок от меня в знак благодарности.

Юнц подмигнул мне и снова глянул на Короля с той же странной тоской, что и при первой встрече. Нахохлившись, выше натянул плед, до самой шеи:

– А вот ты… ты влип! Судьба твоя здесь, но удача запропала. Найдется – обрадуешься ли? Смотри не потеряй семью, вернув память целиком. Неравноценная будет замена, один твой Саня чего стоит!

– От удачи, если она судьбе помеха, отвернуться нетрудно, – отмахнулся отец. – У нас в семье, как вы заметили, ущерба никто не опасается.

– Верно. Иди, Король. Я чудовищно устал. Если засну, то очнусь не раньше завтрашнего полудня. А ведь у меня еще осталось невыполненное обязательство перед Береникой. Я задолжал ей целую жизнь, представляешь?

Папа кивнул, погладил крышку коробки и встал. Задумчиво оглянулся на мага, явно пытаясь вспомнить хоть что-то связанное с этим человеком и вообще с прошлым. Кажется, не удалось, он отвернулся и покинул купе. Ректор столичного колледжа некоторое время молчал, глядя на закрывшуюся дверь, и глаза его блестели подозрительно влажно.

– Он вам случайно не родной? – испугалась я.

– По крови – нет… – вздохнул Марк Юнц. – Но ведь и ты не родная Королю, да много ли от этого меняется? Таких учеников у меня больше не было. И не будет, наверное, разве что Саня. Спрашивай, птица. Я создал заклинание тишины, нас невозможно подслушать. Все, что угодно, спрашивай, иного времени не представится. А уж после, завтра, я тебе расскажу одну сказку. Точнее, быль. Просто никто и сам толком не знает, насколько правдивую версию прошлого он излагает… Чем больше времени утекает, тем глубже дно и тем сложнее рассмотреть его рельеф, скрытый тенями забвения и илом лжи.

Я благодарно кивнула. Спрашивать все, что угодно! Вот счастье привалило… И главное – у меня огромное множество вопросов. Я посмотрела на мага, и большая часть любопытства испарилась. Я же не агент тайной полиции, чтобы пытать человека. Он едва сидит, глаза сами закрываются, кожа снова пожелтела и сморщилась…

– Как мне не стать добычей магов?

– Пока ты не вмешиваешься в удачу активно, им тебя не видно, – задумался Марк. – Оттого вас проще заметить, когда вы еще дети. Вы желаете несбыточного и ни в чем себе не отказываете. Изучай тени и свет удачи, но не пробуй их перемещать. А уж если выбора не останется, учти вот что: на магистральных рельсах ты – невидимка. Здесь текут столь могучие реки удач и неудач, здесь так плотно сплетаются нити судеб разных людей, здесь происходит столько событий, что вычислить тебя фактически невозможно. По крайней мере, не получится сразу обнаружить воздействие и точно указать место. Да и установить личность по слепку следов магии едва ли возможно.

– Как мне стать тем, чем я должна стать? И вообще…

– Девочка, это и есть самая большая тайна магии удачи, – устало улыбнулся ректор. – Та, о ключе к раскрытию которой спрашивал Дмитрий.

Марк Юнц покосился на пузатый фарфоровый чайник. Я торопливо налила заварку, густо сдобрила медом, перемешала и подала ему. Придержала, помогая пить, не поднимаясь с подушек. Он благодарно кивнул, тихо, едва слышно, рассмеялся и поманил меня пальцем.

– Нет ключа, – шепнул он. – Такого, каким он его себе представляет. Потому что нет теперь во всем мире ни одного истинного состоявшегося высшего мага.

– Мага удачи?

– Да что ты, – скривился ректор. – Глупости все это! Личная, карманная удача – она как пламя, к которому летят глупые мотыльки. Одни всю жизнь танцуют на безопасном расстоянии, не ведая красоты света. Иные глупы и сжигают крылья, не понимая сути света. Настоящая птица удачи не для себя приманивает везение. Она освещает путь жизни, помогает вовремя обогнуть здоровенные опасные промоины, не увязнуть в большой войне, загодя скопить запасы к неурожаю. Много всего. Птица видит свет и тьму – сверху, с высоты полета, а высший маг с ее ведома их слегка шевелит. Я не знаю, как тебе учиться и чему. Полагаю, твой папа в этом больше понимает, он ведь уже научил тебя многому.

Приятно слышать, что Короля так ценят и уважают. И что я сама признана не совсем безнадежной. Ректор зевнул, усердно потер щеки – и снова зевнул.

– Вы еще обещали сказать, почему служите Вдове, – напомнила я.

– Я не Вдове служу, а Ликре, – возмутился Марк. – Только ей! Да, по происхождению я арьянец, что нетрудно понять по имени, но мой род живет тут уже два века, мы вросли в эту землю корнями и считаем ее своей родиной. Без магов Ликра погибнет. Думаешь, Арья, из которой происходят мои предки, не готова нас уничтожить? И не одна она! Мир жесток. Магия на сегодня – основа паритета. Знаешь такое слово?

– Знаю. Как полагает мой брат, паритет – это когда у обоих драчунов заранее носы чешутся и потому кулаки не спешат сжиматься.

«Дедушка Марк» немедленно впал в умиление от образованности своего новоявленного «внука». Даже ненадолго проснулся, оживился, захихикал и закивал. Снова зевнул.

– Я учу магов для нашей Ликры. И очень надеюсь, что однажды воспитаю настоящего высшего, а он найдет свою птицу. Тогда Вдова обретет покой, а мы ощутим интересные и трудные перемены в своей жизни.

– Почему она позволяет вам быть ректором, вы ведь не особенно скрываете…

– А знаешь, как становятся ректорами уже в течение восьмидесяти лет? – снова оживился Марк.

Я усердно замотала головой – откуда мне это знать? Он довольно улыбнулся и рассказал. Точнее, заснул достаточно быстро, но я успела понять смысл странного обычая. И всю дорогу домой пыталась представить себе его в действии.

Оказывается, первым ректором высшего колледжа и создателем самой системы нынешнего магического образования Ликры, наиболее полного и результативного – так сказал Марк – среди всех аналогичных в разных странах, был некий господин Фридрих фон Гесс. Сын последнего из великих магов нашего мира, весьма некстати умершего за два года до прихода к власти Вдовы. Нет, никакого покушения или иных происков – ему было сто двенадцать, весьма почтенный возраст по любому счету, даже магическому. Сын унаследовал многие способности и тайны своего великого отца. И, пользуясь этим, проклял созданный собственными усилиями колледж, когда его изгнали в ссылку по указанию новых властей. Лет десять никто и не догадывался о наличии проклятия, пока был жив Фридрих. Он умер в возрасте девяноста семи лет, мирно и благопристойно, в окружении потомков. Был похоронен на тихом сельском кладбище.

Через сорок дней после смерти призрак почившего господина ректора с шумом и помпой, сразу после заката солнца, въехал в кабинет нового ректора… И стал во всех делах «помогать» преемнику. Громко давать советы. Править приказы и экзаменационные ведомости. Проверять порядок в студенческом общежитии, изымать из библиотеки и портить бесполезные книги – и так далее. По словам Марка Юнца, упорства живого ректора в борьбе с покойным хватило на две недели. У его заместителя – еще на десять дней. Прочие держались не дольше. Год колледж лихорадило, его дважды переводили в новые здания, но призрак с неизменным успехом вселялся в свежеотремонтированный начальственный кабинет прежде, чем живой владелец помещения.

С тех пор ректором становится только тот, кто выдерживает экзамен у Фридриха фон Гесса. И никакие происки дворцовых магов удачи, приближенных к Вдове, вкупе с ее собственным талантом и усилиями иных специалистов не могут изменить это правило. Покойный ректор вне любых рамок и правил… Я представила себе этого восхитительного призрака – и рассмеялась. По словам Марка Юнца, внешне господин фон Гесс невысок и подвижен. А еще – весьма общителен. Любит обсуждать попойки, проказы и драки, наблюдая за ними. Бессовестно подсказывает студентам, которых считает толковыми. Сводит с ума угрозами разоблачения агентов, присылаемых разными ведомствами для пригляда за опасным колледжем…

Я все еще улыбалась, толкая дверь нашей комнаты. Папа заметил, подмигнул в ответ и снова вернулся к изучению бумаг. Рядом вздыхал Михей. Еще бы! За ночь надо привести записи о запасах в полное соответствие с самими запасами. Пришлось молча юркнуть за шторку, в свой закуток. Саня уже спал – такой день! Я и сама чувствовала, что валюсь с ног. Закрыла глаза и взлетела в сон, как обычно. А чему удивляться? Я ведь, оказывается, птица.

Глава 3 Два цвета удачи Короля

Дарование удачи всякому страждущему без крайней в том потребности и детального рассмотрения запроса есть смертный грех для мага. Сравним он лишь с приучением слабого и безвольного существа к питию водки. Впрочем, и сильных людей отрава зеленого змия и яд незаслуженного успеха способны низвести до состояния ничтожнейшего.

Марк Юнц, ректор высшего столичного магического колледжа Ликры

– Саня, домой! – Звонкий Ленкин голос далеко разнесся по кустистой лощине, укрытой от материнского взгляда розовым вечерним туманом.

Осень уже устала гадать на удачу в погоде, обрывая листья. Сухие, хрустящие листья. Удача – штука странная. Неоднозначная, оттого, наверное, и гадание получается столь длительным и ненадежным. Дождей нет, для путейцев это хорошо. Длинная плеть рельсов в низине изрядно попорчена временем. Работы много, и выполнять ее под ледяным ноябрьским ливнем, переходящим в снегопад, трудно и даже мучительно.

А каково селянам? Хлеб толком не налился, колоски без влаги остались тощими и низкими, яровые во всем Краснохолмском уезде нехороши. Теперь гибнет в сухой земле озимь… После единственного дождика пошла было в рост – и надорвалась, зачахла, сгорбилась. Вдвойне ужасно то, что рядом, на другой стороне насыпи, в нескольких верстах, замокает белолесский овес. Уже и магов звали, и телеграмму в столицу отправляли – нет ответа и нет избавления от напасти с погодой. Удача густа дважды, и оба раза тон ее темен. Селянам остается лишь вздыхать.

Саня взбежал по насыпи, напоследок махнул рукой Олегу, зазывая в гости на вечер, и побрел домой, шаркая подметками по гравию. Приятный звук, отчетливый. К тому же так можно двигаться гораздо медленнее. А домой идти не хочется, там лежат толстенные книги, убивающие одним своим видом. Кто мог предположить полгода назад, чем обернется доброта дедушки Марка? Да все тем же – спорной удачей, полосатой! Что бело для колледжа и полезно для будущего, то черно своей изнанкой, каждодневным трудом. Думал ли он, что придется бороться с нелюбимой математикой? Да ладно бы одна она! Привык, даже нашел интересной – отец помог. Так с лета стало еще хуже: ректор прислал новые учебники и программу занятий. Он, видите ли, полагает, что настоящий маг обязан знать основы медицины и психологии. Так эти «основы» весят килограммов семь! Спасибо Олегу, не предал и не бросил друга. Ловит несчастных лягушек и сам их режет вместе с Саней. Ему даже нравится. Он наспех пролистал самую тоненькую книжку и пришел к выводу, что его отца, погибшего под осыпью гравия, можно было спасти. Если бы в поезде имелся настоящий врач, само собой. Теперь Олег убежден, что такой врач будет. Для людей это жизнь. А вот лягушкам – смерть…

– Уроки сделал? – уточнила мать, указывая на полотенце. – Ведь вижу – не сделал.

– Я сейчас займусь.

– Саня, тебе уже восемь, – строго и серьезно сказала Лена. – Ты дал господину Юнцу слово, даже не спросив моего мнения. И что, твое слово на поверку – пустой звук?

Лена заинтересованно изучила виновато склоненную макушку. Улыбнулась, добавила полполовника борща в большую тарелку. Жаль ведь пацана. Из кожи вон лезет, чтобы выучиться и поступить в настоящий столичный колледж. Ей ли не знать: сын высчитал еще в начале лета, едва получил первые книги, что должен сдать экзамены исключительно на «отлично». Тогда ему выделят стипендию, которой хватит на оплату пробного семестра для Олега в школе при медицинском колледже. Иных возможностей стать врачом у мальчика нет и никогда не будет. Вот и возвращаются оба домой засветло, ограничивая себя в играх. И с утра сидят, и после обеда. Более того, к Королю на ремонтный участок ходят редко, только по необходимости.

– Как Ренка? – спросил Саня, закончив до блеска чистить хлебом опустевшую тарелку. – Нет писем?

– Ты же знаешь, почта будет в конце недели, и никак не раньше, – грустно отозвалась Лена.

За полгода она так и не смогла привыкнуть к отсутствию дочери. Временами потерянно озиралась, словно надеялась разглядеть знакомую тоненькую фигурку. Путалась и ставила на стол лишнюю чашку…

Скрипнула дверь вагона, по коридору медленно и неуверенно прошаркали сапоги Корнея. Машинист шагнул в свою комнату, молча миновал стол и улегся на лавку, отвернувшись лицом к стенке. Тяжело вздохнул, повозился, скорчился поплотнее – и затих. Лена бросила тревожный взгляд, достала покрывало, накинула отцу на ноги, села рядом.

– Неможется тебе? Ноги крутит, дождей ждать? – спросила Лена, осторожно гладя отца по плечу. – Или опять желудок жжет?

– Нечего меня жалеть, – буркнул Корней. – Сдохну – одним паразитом на свете меньше станет. Он кашляет, а у меня ребра ноют. Я-то думал: жилы порвем, после магических безобразий вдвое раньше срока пути восстановим, так Михаилу Семеновичу зачтется, в жизнь пойдет… Так они вона – дешево отделались. А почему? Да потому, что я зачернил ему всю удачу.

Корней натянул покрывало так, чтобы оказаться под ним с головой. Саня испуганно вынырнул из детского закута, глянул на мать: о чем речь? После памятного спасения мага удачи, достойного господина Юнца, в течение месяца возле состава крутились странные люди. Что-то изучали, проверяли, по десять раз прочесывали лес и зарисовывали промоину, близ которой стоял состав, постепенно приводили в порядок путь и продвигались по нему на запад. Наконец, в разгар лета, Михаил Семенович получил толстый конверт, доставленный вестовым из столицы. Его долговое дело пересмотрели, обвинения сняли и даже постановили в полном объеме выплатить жалованье за последние три года службы. Небывало щедрая благодарность, и все ощущали за ней руку мага Юнца.

– Тятя, – жалобно вздохнула Лена, переходя на самый ласковый тон. – Вы не рвите себе сердце. Я знаю, вы за нашего начпоезда самого ректора Юнца просили, в чем тут чернота и злой умысел? Опять же Михаил Семенович рад, к пользе пошла просьба.

– Точно, зови батьку на «вы», как чужого, – то ли попрекнул, то ли посоветовал Корней.

Хотя знал, так его Лена обычно именует, стараясь выказать уважение и порадовать – по традиции юга, откуда происходит ее мама. Дед завозился, сбрасывая покрывало, запутался в нем и расстроился окончательно. Дождавшись, пока дочь поможет сесть и уберет ткань, тяжело махнул рукой. Было видно, что губы его жалко дрожат.

– Донос я написал в зиму, – едва слышно выговорил Корней, глядя на свои руки, мнущие кисет с табаком. – Спьяну, со зла… Все надеялся, что он затеряется, что не заметят и не рассмотрят. А они рассмотрели! Прибыли только что. Курьерская паровая дрезина из самого главного управления. Там, на путях, стоит, в мой паровоз только что не упирается. Три эдаких лощеных столичных хлыща вышли, ни слова никому не молвили и в «семерку» – шасть! При них пакет…

Корней прижал руки к животу и сложился пополам, упираясь лицом в колени, словно прячась от боли. Лена охнула, схватила чашку, наполнила тепловатым старым травяным отваром, упала рядом с отцом на колени:

– Ты отхлебни глоточек, полегчает. А я, дуреха, все гадаю, отчего у тебя язва так расшалилась. Пей, не скрипи зубами. Ну какой из тебя доносчик, прекрати себя корить! Обойдется. Может, они по хорошему поводу, положительному.

– Со светлой удачей в ночь не суются на порог, – безнадежно замотал головой машинист. Кое-как выпил пару глотков и вздохнул чуть свободнее.

– Я Рене говорил про твое письмо, – тихо признался Саня. – Дед, она у нас такая… она непременно всю удачу повернула к светлому. Вот увидишь. И вообще, дядя Миша на хорошем счету, такого одним письмом не перевернуть. Он и работать умеет, и с людьми ладит. Ты ляг, а я сбегаю возле «семерки» покручусь и подслушаю.

Корней не успел ответить. По дощатому полу от ведущих в вагон сходен загремели сапоги – сразу несколько человек уверенной поступью двинулись к дверям комнатки Короля. Первым в проеме появился Михаил Семенович. Он охнул и посторонился, пропуская важного человека в светлом кителе с золотой нашивкой фельдкурьера.

– Вот он и есть Корней Семенович, – сообщил начпоезда, указывая на деда. – Приболел, язва у него. Однако и теперь, как видите, паровоз в полной готовности и исправен, все штатно. Вы уж, очень прошу, еще раз при нем зачтите, хотя бы суть, коротко. Пусть порадуется.

Фельдкурьер – рослый, благообразный мужчина с военной выправкой и модной короткой щеткой бородки на скулах – охотно кивнул. Щелкнул язычком глянцевой папки, великолепно ловким жестом извлек бумагу и стал читать звучным голосом, низким и торжественным:

– «…рассмотрев же совокупность сего письма, полученного нами весьма своевременно, и итогов работы по авральному ремонту путей на дуговой связке Краснохолмье – Шабричи, смогли прийти к следующим ниже выводам. А именно: признать работу ремпоезда налаженной чрезвычайно успешно, инженерные расчеты – исполненными без всяких погрешностей. Сроки же оных работ оценить как исключительно скорые, сие при малом расходе материала, его грамотном подвозе и надлежащей проверке качества. Сверх того, ровность пути и профиль его замечательно хороши.

Учтя указание машиниста Суровкина на состояние здоровья господина Донова и нашу сугубую потребность в инженерных кадрах на южной нитке пути, развиваемой теперь повышенными темпами, предложить указанному инженеру место начальника ремонтного подразделения дороги…»

Курьер убрал листок в папку. Снова звучно щелкнул ее корочками, улыбнулся по-свойски, без казенной холодности и вопросительно глянул на начпоезда:

– Довольно ли? А то витиеватый слог, там на полночи чтения.

– На полночи мы иное дело найдем, – бодро пообещал Михаил Семенович, пробираясь к своему машинисту мимо стола. Сел рядом с Корнеем на лавку: – Как твоя язва? Помешает праздновать? Стол-то уже накрыт, я бы тебе дела сразу передал. До весны далеко, а в зиму всем не до нас… не до вас. Пока поработаешь замначпоезда.

Корней потрясенно закашлялся, мотая головой и с присвистом вдыхая воздух. Если бы не поперхнулся, все в комнате разобрали бы, а не один Саня: дед шептал, что, кроме Ренки, некому эдакую беду перевести в благо. И спасибо ей говорил, смахивая с глаз слезинки. Но удача не подвела – не расслышали опасных для Береники слов. Слезы же сочли нормальной реакцией старика, растроганного успехом своих хлопот. Лена быстро принесла парадную куртку машиниста и накинула отцу на плечи. Михаил Семенович бережно поддержал под левый локоть, помог встать. Фельдкурьер приобнял за правое плечо – и Корнея увели на праздник.

Поздним осенним утром, под нахмуренным, серым небом, готовым в один день превратить затянувшуюся золотую осень в серое предзимье, паровая дрезина дала длинный гудок, прощаясь с «Букашкой», и увезла смущенного эдакой невозможной спешкой Михаила Семеновича в столицу для ознакомления с обязанностями и оформления перевода на юг. На новом месте ему предполагалось передать в подчинение три ремпоезда и дополнительное новое оборудование для укладки путей. Там, на юге, как успел пояснить курьер, совсем подобревший после соленых груздей и клюквенной наливки, особенно важно поставить начальником человека совершенно порядочного и лишенного склонности к воровству.

Слегка пьяный от наливки и еще более от своей невозможной, шальной удачи с переиначенным доносом, дед Корней стоял на рельсе и махал вслед. Многие стояли. Саня забрался на верхние мостки паровоза. Король обнимал Ленку за плечи и громко, развлекая народ, обещал ей слушаться во всем деда, который теперь явный глава семьи и большой начальник. Кочегар Саша обиженно мял кепку и невнятно ругался. Где еще найдется такой славный начпоезда, как Семеныч? И как можно было с ним отправлять Михея, без него ведь совсем тоскливо станет…

– Нельзя было не отправлять, – твердо заверил Корней на правах нового начальника, хотя всего лишь повторял слова Короля, сказанные ночью самому Михею. – Люди на юге попадаются недобрые, а ну возьмутся нашего Семеныча изводить? Тут ему никто лучше Михея не посодействует. Опять же надежное тому досталось место и хлебное: распорядителем при большом начальнике.

– Согнется здоровяк над бумажками, – хихикнул женский голос от края насыпи. – Исчахнет.

– У него Васька растет, освоит грамоту сполна и поможет отцу, – отозвался Корней, после чего обернулся к пестрому собранию: – Ну чего встали? Я теперь туточки главный. И я пока не сказывал, что нынче не работаем, а праздник устраиваем.

– А мы догадливые, – буркнул кто-то из мужиков, улыбаясь.

– Тогда вон к Королю стройтесь, он вам даст указания, – велел Корней, глядя на зятя сверху вниз, начальственно, но без прежней желчной обиды. – Он ведь у нас ремонтной бригадой правит.

И покатилась жизнь по тем же путям северной ветки железной дороги не хуже прежнего. Выпал снег, ударили морозы, что сделало движение на магистрали более редким. Ремонты стали спокойными, неспешными. И оттого, что трудно работать в зиму, и потому, что время есть, «окна» в расписании велики. Довольно часто удается полностью вывести из общей схемы движения участок пути на весь срок его восстановления, сохраняя движение по второй нитке общей насыпи. Для Корнея работа замначпоезда была тяжела, но ему помогала запасливость склонного мыслить на перспективу Михаила Семеновича, заготовившего планы на сезон. Еще бывший начпоезда передал Королю свои записи и расчеты по прежним ремонтам – типовым, как он сказал. Разбирая их, дед Корней наконец-то научился без ехидства и обиды общаться с Королем и сполна оценил его цепкий ум. Поверил, что зять вовсе не мечтает загрести себе все почести, а его насмешливая манера – не в обиду и без затаенной злобы. И лихость его не так сильно похожа на воровскую, как казалось прежде.

«Букаш» пыхтел, выдыхал пар то в снежно-серое небо, плотно укутанное тучами, то в голубое сияние морозного дня, сверкал начищенной медью отделки под белым холодным солнцем и тащил поезд на север, до самого конца длинного участка. Затем, после перецепки и загрузки материалами на большой станции, назад, на юг, этим ускоряя для своих пассажиров приход весны.

Когда синева неба обрела легкость и глубину, а солнышко разогрелось и наловчилось взбегать все выше на небосвод, пришло первое тепло. Растопило сугробы, помогло наполнить любимую Ленину чашечку, используемую в качестве вазы, свежими подснежниками. Король усердно набирал самые красивые – белые мелкие, крупные пушистые синие с золотистыми бархатными тычинками, нежные и трогательные бледно-розовые. Лесная зелень густела и наполняла воздух совсем уже летним уверенным шумом. Пришло время сменить подснежники на ландыши. Вечером они особенно густо и сладко пахли, наполняя тихой радостью уюта всю комнату.

– «…Пансион у нас замечательный, хоть и строгий. За ворота выпускают только в выходные, и то днем, на оговоренное время и не поодиночке… – Лена упрямо читала письмо от дочери сама, желая получать столь важные слова напрямую, вместе с настроением, водившим руку и оставившим след, пусть малый, в почерке и стиле. – …Моя подружка Тома – чудо, она с виду хрупкая и по здоровью слабенькая, но человек в душе толковый, неломучий…»

– Какой человек? – восхитился странному слову Саня, охотно откладывая учебник и украдкой поглаживая великолепное вечное перо, присланное сестрой.

– Вроде ивы, – отозвалась Лена, для верности подчеркнув ногтем место на листке, чтобы не потерять его. И продолжила чтение: – «…гнется, но не теряет веры в хорошее и не боится бед. С ней легко. Устала я за зиму с обучением, так и скажите Сане: не меньше, чем он. Нагоняла группу, зато с осени смогу посещать занятия уже вместе с Томой. Мы теперь до смешного богатые, дядя Миша шлет нам деньги, и мы их смело тратим. Я сверх того пристрастилась к одной весьма занятной игре, которую мне папа не запрещал и даже наставница наша против нее не возражает. И, как выяснилось, игра к тому же выгодная…»

– Ну почему я не запретил ей все игры, а не только карточные? – притворно ужаснулся Король, заглядывая через плечо жены в текст и норовя поскорее его пробежать глазами до конца.

Получив за нетерпение по носу, ойкнул и сел рядом с Корнеем. Дед сиял, сентиментально вздыхал и крутил в руках присланную ему в подарок великолепную серебряную табакерку, отделанную чернью и чеканкой, с плотной, чуть выпуклой крышкой, небольшую и очень удобную. Нюхать табак он не особенно любил, но в крайних обстоятельствах, когда нет кисета и все запасы подошли к концу, табакерка – настоящее спасение! Корней повторил эту мысль вслух уже по крайней мере трижды. Торжественно уложил сокровище в нагрудный карман, похлопал по ткани… и тотчас вытащил вещицу снова, чтобы еще разок рассмотреть.

– «…хотела всем настоящие подарки присмотреть… – читала далее Лена, – …но толковых сразу не отыскалось. Потому отсылаю пока такие. Пап, сало в столице ужасное, ничуть не идет в сравнение с сельским. Может, вы там купите кусочек к холодам поближе и мне перешлете?..»

Лена охнула, опустила руки с бумагой и обернулась к мужу. Вид у нее стал до смешного несчастный.

– Их плохо кормят! – заподозрила беду дочери Ленка и побледнела так, как могут бледнеть лишь рыжие – до синеватого оттенка. – Она похудеет, и так ведь словно прутик, ну что останется? Одни глаза…

Король сочувственно кивнул и попробовал ловко утянуть письмо из ослабевших пальцев, но немедленно получил по руке. Снова притих и даже взялся глядеть в стенку и насвистывать, изображая полное безразличие к чтению. Ему дочь прислала карманный хронометр, вещь весьма полезную для столь ответственного работника – начальника ремонтной бригады…

– «…Кормят нас хорошо, сытно… – прочла Лена и заулыбалась, постепенно розовея и успокоенно вздыхая. – …Только не умеют они варить борщ, как мама. И в пельменях ничего не понимают, и в сырниках…»

Дальше Лена читала молча, все более мрачнея. Король нахмурился, беззвучно скользнул к столу и заглянул-таки через плечо.

– Не приедет летом, – коротко сообщил он содержание недочитанной части письма. – Не может свою дорогую Тому одну отпустить к Михаилу Семеновичу. О, Лен, смотри, этот резвый маг-недоучка Алексей опять едет с ними. Как полагаешь, он по просьбе Юнца старается или сам проявил инициативу?

– Приехал бы сюда, я бы ему показала инициативу, – тихо пообещала Лена. – Девочке и пятнадцати лет не исполнилось. Ей в куклы играть следует.

Король рассмеялся. Невинная шутка удалась: напрасно оклеветанный молодой маг далеко и не пострадает, а долгожданное письмо – рядом. Когда Лена сердится и переживает, она начинает трогать воротник и поправлять волосы, плотно свитые в кудри самой природой. То есть оставляет ненадолго без присмотра послание от дочери, что облегчает совершение кражи. Король завладел текстом и взялся читать его заново, громко и с выражением: все равно соседи слушают, это ведь общая радость – почта. В комнату постучал Саша, новый помощник Короля. Пришли и остальные. Лена быстро расставила кружки, уместила на середине стола большой бумажный пакет со столичными конфетами, выложила несколько открыток. Отобрала у Сани книгу и выдала ему взамен чистый лист бумаги.

– Заодно проверишь новое перо, – предложила она. – Пиши ответ.

Чай, присланный Береникой, пробовали и хвалили. В текст ответа каждый старался добавить хоть пару слов от себя. И праздник был замечательно теплым. Лишь одно омрачало веселье, делая радость несколько натянутой.

В толстом буром конверте с большой печатью прямо сегодня, с прочей почтой, добралась до поезда официальная новость. Скоро прибудет сюда инженер, некий Фрол Кузьмич Сушков. В поезде о нем прежде никто не слышал, поскольку он не с этой ветки путей. Все ждали перемен, и никто всерьез не рассчитывал, что перемены эти будут к лучшему. Корней вполне разумно предполагал, что человек едет с доходного западного направления на север не по причине повышения. Король хмурился и того сильнее: пятьдесят три года новому начальнику – и написано, что прибудет без семьи. Странно. Да и чутье не особо тепло отзывается на новость. Уж если по чести признать, оно остро и уверенно ждет беды… Лена поправляла кофту и думала с тоской, что с новым человеком ее мужу, весьма вероятно, будет сложно сработаться. Не каждый начпоезда поймет, как много дано Королю, какой он порядочный и толковый работник и какова польза от его ума. Вдруг увидит лишь шрам проклятого? Начнет донимать расспросами, отстранит от дела… Ей-то что, не за должность полюбила, вовсе полуживого в дом приняла. А Королю будет больно и тяжело, он деятельный, хочет жить полной жизнью, приносить пользу. Опять же могут начаться пьянки, искорененные в последние пять лет силами Короля и начпоезда, да и воровство, и прочая грязь, сопровождающая быт ремпоезда, если за ним не приглядывать умно и внимательно.

Отгоняя тяжелые сомнения, Лена взяла в руки узкую коробочку из плотной прессованной бумаги: подарок дочери ей, еще не изученный. По всей боковине золотом вытиснена узорная, витая надпись: «Кухонная магическая палочка». О подобной вещице в поезде никто и не слышал! Лена еще раз неуверенно погладила бумагу и оглянулась на мужа:

– А она не опасная?

– Саню спроси, – развеселился Король. – Он ведь у нас самый настоящий начинающий маг. Механизм работы бытовых стихийных заклинаний должен уже в общих чертах знать. Теоретически.

Не ожидая нового к себе обращения, Саня бережно отложил недописанное письмо и принял у мамы из рук коробочку. Раскрыл, извлек тонкую медную палочку, похожую на вечное перо. С одного конца острую и круглую, как веретено, а на другом – сплющенную широким хвостиком, украшенную литым вензелем «АБ» с тремя золотистыми круглыми бусинами. Саня вытряхнул на ладонь свернутую трубкой пергаментную бумагу с инструкцией, быстро пробежал глазами оттиск текста, слегка смазанный, зато нанесенный в две краски, по-богатому.

– Мам, это универсальное чистящее средство, – уверенно определил начинающий маг. – Весьма дорогая и полезная вещь. Сильное заклинание, раздел в специализации «алхимия» на четвертом курсе высшего колледжа преподают, как я понимаю. Если не позже: оно не разовое, перезаряжаемое. Надо использовать и потом выкладывать на солнечное место на три-четыре часа.

– А как использовать, ты забыл рассказать, – вздохнула Лена, гордо поправляя кудрявые волосы «мага».

– Я покажу, – прищурился Саня, ничуть не утративший привычку копировать поведение отца.

Он прошел к печке, достал из угла еще не отчищенную сковороду и коротко буркнул:

– Палочка работает на поверхностях малой и средней площади, большую кастрюлю общей кухни, что готовит для папиной бригады, не потянет. – И веско добавил: – Важно прицелиться и указать острием по возможности точно в центр круга донышка, наклонив посуду и подставив емкость.

Проделав все перечисленное, Саня коснулся сковороды узким медным наконечником, одновременно нажав пальцем на одну из бусин в вензеле. Все собравшиеся за столом расслышали отчетливые хруст и шипение и увидели, как нагар, корочки каши и масло сбегают в подставленную емкость, оставляя посуду неправдоподобно чистой…

Лена охнула, недоверчиво потерла пальцем переданную сыном сковородку – лоснящуюся, чуть маслянистую, словно ее смазали после чистки, выглядящую лучше новой! И сама Лена засветилась счастливой улыбкой.

– Умеет Рена выбрать подарок, – гордо признала Лена, пытаясь рассмотреть свое отражение в любимой сковороде, как будто в темном ноздреватом чугуне можно было обнаружить зеркало. – Часа два каторжного труда… или одно касание палочкой. Неужто их на севере не продают? Я никогда подобного не видела.

– Их нигде не продают, – отозвался Король, в очередной раз выдавая свою способность знать все. – Их заказывают штучно у дипломированных магов. Поскольку это блажь, а не великая польза для страны, то производится бытовая предметная магия исключительно по знакомству. Какой там радиус действия, Саня?

– Тридцать сантиметров.

– Минимум пятьдесят золотых рублей за однозарядную, в простейшем исполнении, – задумчиво сказал Король, порывшись в своей странной памяти. И, дождавшись, пока жена прекратит охать и вздыхать, пораженная непомерной ценой, добавил: – Если учесть, что билет на поезд отсюда до столицы обойдется в пять рублей, а Корней получает девять в месяц, правда без премиальных… Все больше хочется выяснить, во что эта хулиганка там играет! Палочка трехзарядная, что зверски сложно и дорого.

Лена настороженно встрепенулась, изучая удивительную вещицу. Погладила вензель «АБ», подозрительно щелкнула ногтем по его кромке.

– Какая была фамилия у любимчика ректора Юнца? – Голос жены Короля прозвучал обличающе. – Саня! Ты ведь знаешь. Прекрати пялиться в текст.

– Бризов.

– То есть, по-людски говоря, – немедленно перевела Лена, – прямо фамилией его и указано: ветреный тип и пройдоха. Нет, ну это уж никуда не годится. Что творится в их пансионе? Саня, пиши второе письмо, директрисе. Никаких магов на порог не пускать. Девочек за порог не выпускать.

Король от души забавлялся, наблюдая за суетливым беспокойством жены, таким непривычным и новым. Здесь, в поезде, она бы все выяснила и с любой бедой постаралась разобраться. А как уберечь любимое дитя от невзгод, если это самое дитя далеко? Как вообще разобраться, велика ли беда?

– Леночка, там ничего плохого не происходит, – попробовал утешить жену Король. – Юнц за своим любимчиком приглядывает. Наверняка он же и велел парню опекать Рену, присматривать за ней. А наша девочка хулиганит и выпрашивает подарки, пользуясь расположением ректора. Самое время жалеть мага, он от службы по охране Береники не может сбежать или увернуться.

– Точно?

– Уверен. Рена еще ребенок, она по крови северянка, это заметно: худенькая, нескладная и в настоящую девушку вырастет никак не ранее чем через год-другой, а то и позже. Живи спокойно… пока.

– Убить тебя мало за такое странное утешение, – вздохнула Лена, неуверенно улыбаясь. Погладила палочку и нашла взглядом соседку Пелагею, жену Саши. – Пошли твою сковороду чистить. У нас еще два заряда, как я понимаю.

– А потом к Тоське, – благодарно кивнула соседка. – Она с ума сойдет от радости.

Пока женщины охали и хихикали за стенкой, Король самолично вымыл кружки, отстранив от помощи маме Саню, охотно берущегося за любое дело, поскольку новые темы уроков трудны и, хуже того, нудны. Прежде мальчику в голову не приходило, что магия требует столь основательной усидчивости и не обещает ни мгновенных чудес по мановению руки, ни дивной по силе и невыявляемости подмоги в мелком детском хулиганстве. Уже год он гнется над книгами. Извел несметное число листков драгоценной бумаги, впихнул в гудящую от утомления голову основы механики, элементарную математику, общую теорию магических потоков в природе… И что? До практики невероятно далеко. Спасибо, хоть отец знает столько всего полезного. Заметил утрату азарта и тяги к учебе, порылся в памяти, накрытой тенью проклятия, выудил оттуда практические основы построения простейших иллюзий – самый аппетитный кусочек магической оптики. Благодаря ей камышовые копья играющих в войнушку мальчишек с самой осени начали оставлять в воздухе светящийся след. А в течение зимы у каждого появился огарок свечи, мерцающий слабым рыжим огоньком. Не так уж много волшебства, но зато оно зримое, сделанное своими силами. Помогает верить, что в теории есть польза и он, Саня, однажды освоит и практику.

На пороге затоптался Олег. Он, как обычно, разулся в коридоре, стесняясь уникальной чистоты полов в комнате друга. Король возмущенно хмыкнул, нагнулся и подал мальчику дедовы огромные войлочные тапки. Провел к столу, усадил на светлое место близ лампы, загремел кастрюлями, наполнил тарелку и поставил перед будущим врачом. Тот покраснел до самой шеи, буркнул неизменное: «Я сыт». И вцепился в ложку. Зимой он опять болел, до сих пор толком не оправился. Но гордо уверял, что он теперь знает, чем был болен, и использовал свой недуг для наблюдения. Это полезно и поучительно – самому быть пациентом.

Олег быстро опустошил тарелку, сыто и блаженно вздохнул, украдкой еще разок облизал ложку и ушел в угол – мыть над ведром посуду. Саня юркнул в свой закуток, принес зашитый в мешковину сверток, положил на стол, навел другу чай с медом. Тот сел на прежнее место и удивленно захлопал светлыми ресницами.

– Это тебе Рена велела передать, – гордо сообщил Саня. – Что внутри – не знаю. Однако она нас всех задарила до ужаса дорого и ловко.

Олег еще усерднее заморгал, не веря в чудо. Ему прежде никто не присылал подарков. Тем более из столицы! Мешковину приятели вспороли бережно, она еще новая и годится в дело. Затем Олег развернул внутреннюю ткань, более мягкую, и охнул. Кожаный футляр, похожий мальчик видел на рисунке в учебнике, а внутри – самый настоящий скальпель, хирургические иглы, малые ножницы, специальная нитка…

Король улыбнулся немоте полного, едва посильного для осознания счастья Олега, натянул сапоги и покинул комнату. Пройдясь по коридору, миновал дверь и сел на вагонных сходнях. От леса тянуло влагой и свежестью, реденький туман питал молодую листву лучше дождя. Пернатые кавалеры усердно расхваливали перед подругами себя, добиваясь благосклонности и предлагая изучить жилищные условия: гнезда уже готовы, пора заселяться.

На душе было туманно и темно. Словно беспамятство воровало половину радости такой славной, вполне сложившейся жизни… Иногда ему приходилось тяжело, вдруг исчезала ясность и выпуклость мира, его реальность. До головокружения и озноба хотелось вспомнить, кем он был прежде, в иной жизни, до поезда. Обрывки былого, несколько лет назад казавшиеся настоящими, все более размывались и бледнели. Вроде бы виделась внятная картина: он крадется по ночному дворцу и наступает на темную половицу, скрипнувшую зло и холодно, наславшую проклятие. Чудилось некое золото, за которым он шел. Додумывалось без труда, что это была обыкновенная кража.

А так ли? Сомнения грызли все сильнее. Особенно с тех пор, как он повторно побывал на болоте, из омута которого вытащил Беренику, внезапно осознав себя магом и дав приемной дочери новое имя. Привычная память казалась чужой ровно настолько, насколько для инвалида не живая и не своя деревянная рука. Формой издалека и при беглом взгляде вроде бы похожа, но не более того… Во дворце он ночью и без приглашения однажды оказался, нет сомнений, взял там нечто тайком – или желал взять. Не золото и не камни, точно. Простая логика подсказывает: за такую мелочь его бы не прокляли, целиком отняв прошлое и сверх того всю удачу оставшейся жизни. Шрам – это куда больше чем казнь. Он и месть, и наказание, и предосторожность. Может, искомое удалось унести и спрятать? Может, маги так и не нашли это нечто – опасное и ценное настолько, что о самом факте его существования постороннему следует накрепко забыть…

Первым настоящим, неоспоримым и живым воспоминанием была Ленка. Он лежал, дрожа от слабости. Боль рвала и грызла тело, как голодный зверь. Сама смерть хищно скалилась и точила косу где-то рядом. И вдруг, вопреки предначертанному Вдовой, сквозь темный ужас небытия прорвался голос, насмешливый и сочувствующий:

– Бисово отродье, чертеняка дохлый, сколько можно меня изводить, скрипя зубами? А ну раззявывай рот и пей!

Он послушался. Глотать горячее и жирное было мучительно. Желудок сводила судорога непрестанной боли, переходящей в рвотные спазмы. Но голос был благом, светом и вообще единственным настоящим и осязаемым явлением в вязкой дурноте обморочного кошмара. Выпитое неведомым чудом прижилось, осталось внутри, медленно согревая и питая. Он заснул мирно и обыкновенно, как подобает преодолевшему кризис больному. Очнувшись, смог приоткрыть глаза. И увидел ее, самую рыжую и красивую девушку на всем свете, ругающуюся страшно и в то же время смешно, коверкающую слова с прорывающимся порой в обычную речь южным акцентом, сердитую и сосредоточенную, – а чего ей плакать над чужим, незнакомым человеком? От жалости? Да нужен он ей, «бисово отродье». Такому набору сухих костей и собаки не особо обрадуются!

Ленка ругалась и шумела, отгоняя свой страх. Безымянный, едва живой человек смотрел на нее и радовался, что смог отыскать столь безупречную причину задержаться на этом свете. А проклятие, которому полагалось извести его немедленно и окончательно, ничего не могло поделать со скандальностью рыжей дочки машиниста, которая об этом смертоносном проклятии не имела ровно никакого понятия. Десять с лишним лет назад…

За спиной едва слышно скрипнула дверь. Жена спустилась и села рядом, локотком шутливо толкнула в бок. Король от этого слабого толчка послушно свалился вниз, повернулся, встал на колени и обнял ноги Ленки, весьма симпатичные даже теперь, в старых, грубых ботинках. Расправил складочки на платье, сперва у коленей, а потом и выше.

– Ой, какой же ты кобеляка, – заподозрила Лена неладное в избытке старательности. – Безнадежный! И чего я тебя не прогоню…

Любимая тема, дающая возможность долго и красноречиво отстаивать свою полезность. Король прищурился и приступил к делу. Однако осекся, удивленно изучая лицо жены, грустное и вроде бы даже виноватое.

– Лен, ты что, наконец-то вздумала посмотреть на сторону? – искренне поразился Король. – Ты чего взглядом костыль в шпалу загоняешь?

– Вот дурной, – обиженно фыркнула Ленка и тяжело вздохнула, по привычке теребя воротник. – Пока начпоезда не прибыл, надо мне на станцию попасть. Большую. Устроишь?

– К Ренке сбежать надумала? – окончательно запутался Король. – Да не переживай, у нее все хорошо!

Воротник оказался поправлен, рыжие кудри дрогнули, выпрямляясь под суетливо прочесавшими их пальцами. Снова скрутились в витой локон. Стало по-настоящему тревожно и даже холодно от дурного предчувствия.

– Говори толком!

– К врачу мне надо, – кое-как призналась жена и быстро, невнятно заговорила: – Как младшую похоронили, так и нет деток. Который год уже… да седьмой, Коля, точно! Один Саня у нас, разве это нормально? Может, ты потому и бегаешь невесть к кому.

Король рассмеялся, вздохнул с немалым облегчением, пересел к жене ближе и обнял ее плечи:

– Бегаю, потому что дурной. И вообще, Лен, уже давно не бегаю, ну ты что! А детки… Видишь ли, это моя вина. Мы девочку похоронили, ты плакала, убивалась, была совсем слабенькая. Потом кашлять начала. После, под зиму, снова занемогла. Помнишь? Михаил Семенович врача звал к тебе дважды. Тот сказал: нельзя никаких нагрузок и тем более…

В сумерках зеленые глаза Лены, как показалось Королю, стали опасно светиться. Жена уже догадалась, что очередная беда, выдуманная ею, имеет все то же название.

– Бисово отродье, что ты учудил?

Король замотал головой, пытаясь освободить волосы из цепкого захвата. Ойкнул – теперь уже и ухо под угрозой. Ругаться с Леной ему всегда нравилось, хотя ее гнев и угрожал здоровью самым серьезным образом.

– Понятия не имею, что я сделал, – признался он, пытаясь вывернуть шею поудобнее, чтобы не утратить выкручиваемое ухо. Зашипел, привстав, и заспешил оправдаться: – Лен, я явно когда-то давно разбирался в магии. Она раз – и вырвалась ненароком.

– Так ты, паразит, жену проклял? – тихо ужаснулась Лена, привычно пряча облегчение за руганью.

– Себя, – гордо сообщил Король. От изумления Лена выпустила ухо. – Только с памятью у меня… сама знаешь. Что сказал, как оно подействовало, понятия не имею. Вроде должно было через полгода сойти. А оно только теперь помаленьку растворяется. Так что не думай ничего дурного. Через полгодика или попозже…

Жена возмущенно хмыкнула. Покрутила на пальце медное кольцо с ключом, притворно вздохнула, погрозила кулаком. Потерлась щекой о плечо Короля. Хмыкнула, пытаясь наспех сообразить, кто же тогда приходится отцом Митьке, полуторагодовалому пацаненку, которого молва приписывала к королевским «заслугам». Ну и спросила прямо – с дипломатией у нее никогда особо не ладилось… Ах, примерный семьянин Михей не зря сбежал на юга? Новость выглядела занятной и достойной обсуждения. Например, с нынешней соседкой, которая и подружка, и язык за зубами держать умеет. Или с Тоськой, близкой приятельницей жены Михея.

– Тогда пошли домой, – предложила Лена, выходя из раздумий. – Я-то думала было проверить порядок в гостевом купе «семерки»… но пользы в том нет, как теперь понимаю.

Король подавился от возмущения. Как это – нет пользы? Планы надо исполнять, тем более столь важные. В кои-то веки жена сама предложила устроить ночную ревизию пустого вагона! Он отобрал ключ и потащил свое рыжее сокровище в купе, нуждающееся в немедленном осмотре. За кромкой опушки, в темном ночном лесу, грустная одинокая кукушка тревожно считала дни короткого беззаботного счастья, отпущенного ремпоезду. Ку-ку… и тишина. Но, как часто бывает, ее намеков заранее никто не желал слышать и понимать.

Утром, едва на черном масляном глянце рельса появился бледный блик, позволяющий что-то видеть в серости полумрака, бригада начала работу. Две нитки рельсов на широкой сложной дуге выложили и приготовили к креплению. Только далекие от ремонта железной дороги люди полагают, что рельс достаточно жесткий, чтобы самостоятельно лечь на шпалы правильно. Он ведь очень длинный! И потому слегка изгибается, едва приметно для опытного глаза, однако достаточно, чтобы вагон подпрыгивал и раскачивался. А на большой скорости, да еще если между правым и левым рельсами расстояние не везде одинаковое, что случается при неграмотной укладке, поезд и вовсе стремится сойти с путей. Который год инженеры придумывают все новые сложные приспособления для промера укладки рельсов. Пока получается нечто столь неудобное по размеру, весу и принципу действия, что на практике этим никто не пользуется. Да и цена чудес техники непосильна даже для весьма богатого дорожного ведомства. Близ столицы к делу привлекают магов. На окраинах полагаются на мастерство опытных бригадиров, которое потом проверяют прибором, установленным на дрезине приемщика участка.

Уже рассвело, тени укоротились, выпуская солнышко из-за кромки леса. Блик на старых рельсах стал золотым и ярким. Только новые смотрелись неопрятно – рыжеватые, не прокатанные колесами, не отполированные до ледяного глянца.

Король бодро пробежался по шпалам, расставил подходящих людей вдоль рельса, примерился и проверил, кто где стоит. Он в приборах не нуждался. То ли глаз особенно хорош, то ли магическое чутье прежней жизни просыпается в нужный момент. Надо только лечь щекой на еще свободный рельс и внимательно проследить его длинную ровную – точнее, неровную – линию. Кажется, так точно и быстро это мог делать вообще он один на всем северном пути. Он же додумался цифрами обозначать меру искажения, и оттого Егор или Саша, привычные к командам, правили ломами путь рельса сразу и безошибочно.

– Саша, право два! – говорил Король.

Лом упирался под рельс и чуть смещал его. Бригадир снова смотрел, щурился, задумчиво кривил губы:

– Петр, влево на единичку, не перестарайся.

Петр, стоящий в понятном Королю месте, близком к искажению прописанной в его сознании идеальной дуги рельса, выполнял требуемое. Какие-то минуты – и Король выпрямлялся, уверенно отряхивал брюки, подмигивал Саше, давая команду к началу крепления рельса.

К полудню последняя плеть была уложена. Длинные железнодорожные молотки зазвенели, глубоко и надежно забивая костыли своими узкими жалами. На дрезине закрепили прибор и проверили расстояние между рельсами. Отсмотрели еще раз профиль пути – все отлично. Путейцы загомонили, довольные собой и своим бригадиром. Ленка, ради праздника окончания ремонта участка вставшая с утра к большому общему котлу готовить свой бесподобный борщ, ударила в обрубок рельса, собирая людей обедать. А потом «Букаш» вздохнул и загудел, отмечая отбытие. Паровоз первым опробовал новый путь, ведущий его к югу, к большой станции.

Фрол Кузьмич Сушков заселился в седьмой вагон как-то неприметно. Подсел на станции, ни с кем не перемолвившись лишним словом. По-настоящему его присутствие первым осознал Корней. Шел себе от паровоза домой – и наткнулся на запертую дверь «семерки». Постучал, удивленно хмурясь. В поезде отродясь не слыхивали и не видывали такого! Запертая дверь… А как позвать сменщика? Как принести обед или ужин? Наконец, что это за тайны завелись у начпоезда? Все перечисленные вопросы дед и изложил новому начальнику, пробившись-таки со скандалом в его вагон.

Начпоезда выслушал молча, не поднимаясь из-за стола и не предлагая сесть. Задумчиво пожевал губами, пару раз сморгнул маслянистыми темными глазками, покивал мелко и вроде бы осмысленно… и предложил изложить претензии письменно, оформить их надлежащим образом и подать помощнику. Приемные часы с полудня и до трех… Корней потрясенно смолк. Еще раз оглядел инженера с головы до носков сапог и задумался. Откуда вытащили эдакую канцелярскую крысу и как может подобное существо управлять составом? Как станет перемещаться по ремонтному участку в своих светлых ботинках, в серых брюках из достаточно дорогого сукна? Фрол Кузьмич между тем посоветовал машинисту прочесть приказ и ознакомить с ним весь контингент поезда. Приказ, само собой, тоже был у помощника. Значилось в нем, что ответственным за работы следует собраться на совещание к пяти часам вечера для полного отчета.

– Ага, – задумчиво кивнул Корней. – А паровоз кто будет вести, уважаемый? Нам ведь приказано следовать на новый участок, и наше право двигаться по магистрали действительно до семи вечера. Может, вы совещание в тендере проведете?

– Не паясничайте, – неожиданно резким и высоким голосом вскрикнул начпоезда. – Я наведу тут дисциплину-с. Вы узнаете, что мое слово выше иных приказов для каждого из вас. Прямая субординация – вот чему я вас стану учить-с.

– Ага, – вторично кивнул Корней, запоминая интересное слово. – Тогда в пять. Только я уж сразу занесу свое мнение в журнал. Стоять-то будем на путях, а к восьми на нас накатится скорый. Мне-то что, прямой приказ…

Дед развернулся и молча ушел в свой вагон. Пообедал тоже молча. Вытребовал у Сани вечное перо и лист бумаги и при общем немалом внимании нанес на листок короткую запись о происшествии. Король хохотнул и посоветовал никому о листке не рассказывать. Корней согласился и убрал бумагу в свой ящик.

– Через месячишко накоплю на донос, – спокойно предположил он. – Один раз меня услышали и во второй не обойдут вниманием. Не ужиться нам с эдакой молью, зять. Двери запирают только законченные воры, знавал я похожих. Сейчас он склад опечатает, уголь возьмется учитывать, поставщиков съестного сменит, а к осени мы будем голодными и оборванными, как последнее отребье.

По доскам пола мягко прокрался помощник Фрола Кузьмича. Поскребся в дверь, вызывая машиниста за порог, и передал новый приказ, исправленный. Строго уточнил: ошибка со временем возникла при переписывании, совещание намечено на девять вечера. Дед солидно прокашлялся, взял приказ и написал на обороте, едва не доведя усердного переписчика до обморока: «Отработав восемь часов у котла, совещаться ночами не в силах. Неурочное время и неполезное дело. Утром же следует на дрезине осмотреть участок и лишь затем тратить силы на начальственную суету, обеспечив работой ремонтную бригаду».

– Вы совершенно испортили официальную бумагу, – ужаснулся помощник.

– Наоборот, довел до ума, – резковато уточнил дед. – Иди передай. Заодно скажи, что пока тут начпоезда я. Дела не переданы, вы шибко любите дверь запирать, и некстати.

Когда шаги по коридору удалились и скрипнула дверь тамбура, Корней ссутулился, вернулся на свою лавку. Мрачно усмехнулся, глядя на Короля.

– Последнюю ночь живем спокойно, – отметил он.

– Удача – кошка полосатая и когтистая, – зевнул Король в ответ. – Перетерпим и этот изгиб ее характера. Ты не переживай заранее, дед. И не зли нашего начпоезда прежде срока, просто пиши важное в свой листок. Поводов для заметок, как я понимаю, он даст немало.

Корней согласно вздохнул и стал разбирать постель. После длинного перегона, пройденного полным ходом, он устал. Признаваться в этом не желал, полагая утомление признаком старости. Король о дедовых страданиях догадывался и потому сам вмешиваться не стал, позвал Олега, тихо пристроившегося у синей холодной вечной свечи в закутке сына.

– Займись-ка практикой, – шепнул он. – Поставь деду диагноз и назначь лечение. Я пока пройдусь.

Олег кивнул, принес свою холщовую сумку и порылся в ней, присев на край дедовой лежанки.

– Поясничные боли есть итог долгого сидения в неудобной позе, – важно начал вещать мальчик, откупорив баночку с перечной мазью. – Они бывают у всякого, даже у малых детей. У вашего Сани тоже, когда он усердствует в занятиях.

– И у тебя? – понадеялся дед. Страдать болями в столь юной компании ему показалось не зазорным.

– Вчера я едва разогнулся, – шмыгнул носом Олег. – Давайте лечиться, дед Корней. Я вам прописываю перечные растирки, а затем аппликацию меха либо войлока на больной участок.

– Эк ты умно завернул про овчину, – поразился дед, прикрывая глаза и расслабляясь. – Ну а, положим, ежели не полегчает?

– Воспользуемся более действенными методами, – не смутился Олег. – Я как раз учу уколы иголками. Способ пока применяется ограниченно, он не из наших мест происходит. Но ректор Юнц прислал мне наилучшее пособие с полной картой точек.

– Знаешь, покуда остановимся-ка мы на этой… аппликации, – попросил Корней.

Перечная растирка уже грела. Пальцы у щупленького Олега оказались на удивление крепкими и ловкими. Они разминали поясницу, мелко разбирали мышцы по волоконцу, гладили, мяли, теребили, похлопывали. Корней еще раз вздохнул, полностью расслабляясь, и, к собственному удивлению, немедленно заснул. Утром он очнулся до зари, бодрый и отдохнувший. Овчина давно сбилась в сторону, а тепло и легкость в пояснице остались. Дед потянулся, чувствуя себя совсем еще не старым. По комнате тихо, как тень, сновала Лена, собирала на стол ранний завтрак. Улыбнулась отцу, подставила таз, подала полотенце, набрала в ковшик воды:

– Вставай. Король сказал, надо людей собрать и по-человечески встретить начальника. Чтобы его сразу увидели, каков есть. И чтобы он знал, куда пришел работать. Он ведь, судя по всему, из станционных, настоящего ремпоезда не видел иначе как через окошко своего домика…

– Защищаешь? – удивился Корней.

– Нет. Ты меня знаешь, тятя. Я сперва объясняю, за что накопила обиду, а уж после и бой могу дать.

– Оно да, оно разумно, – вздохнул дед, умывшись.

Вернув полотенце, Корней натянул чистую рубашку и одобрительно глянул на лавку, где уже были выложены его фуражка, куртка, наглаженные брюки. Сапоги жирно и ровно блестели: их начистил Саня. Дед оделся, быстро опустошил тарелку, выпил обжигающе горячий чай и вышел из комнаты.

У насыпи тупиковой ветки путей вдоль состава стояли едва ли не все обитатели поезда. Ближе к голове состава – мастер-ремонтник по паровозу и пара его помощников, затем подручные самого Корнея. Далее Король – бригадир ремонтников – и его старшие по всем трем малым бригадам. Люди переговаривались и выглядели обеспокоенными. Дружно закивали, поклонились, приветствуя Корнея и признавая его право старшего. С надеждой проводили взглядами: этот начальник свой, понятный и привычный. Может, он и новому растолкует, как следует дело вести, не ломая устоявшийся порядок.

Фролу Кузьмичу о собрании сообщил посыльный, совсем недавно. И начпоезда едва успел спуститься по сходням своего вагона, озираясь с немалым удивлением. Кажется, он лишь теперь осознал: под его рукой две сотни душ. Это лишь взрослые! А еще есть дети, вон их сколько – только что под колесами не ползают. Магистральный ремпоезд – большая структура. Самодостаточная, как порой говорил Михаил Семенович. Дед Корней подошел к новому начальнику, поправил фуражку – то ли поздоровался, то ли приложил пальцы к околышу, приветствуя совсем уж официально, даже по-военному.

– Принимайте ремпоезд, Фрол Кузьмич. Я вас проведу и со всеми тут познакомлю. Люди у нас толковые, грамотные и работящие. Мы на хорошем счету, всегда сдаем участки без недочетов, на «отлично». Я был заместителем начальника, покуда не прислали инженера, а теперь вернусь к основному делу, стану работать исключительно как машинист. Это вот мой помощник, кочегары, мастер-ремонтник нашего паровоза и всего состава, его подручные. Далее… Вот начальник объединенной ремонтной бригады. Его первый помощник, старшие малых бригад.

Корней указывал на людей, они называли свои имена, иногда добавляли пару-тройку фраз по поводу дела или просто приветствовали Фрола Кузьмича. Тот кивал, неуверенно улыбался, часто оборачивался к помощнику, проверяя, записываются ли имена и ведется ли протокол. Очень хотелось новому начальнику внедрить свой, нелепый для поезда, порядок… А пока приходилось идти на поводу у Корнея, ловко подстроившего знакомство вне планов и расчетов. Все проходило неплохо, даже складно, пока не назвал себя Король. Он еще говорил, представляя Сашу и остальных, а начпоезда уже не слушал, с нескрываемым, прямо-таки суеверным ужасом глядя на страшного человека. Проклятого! Безымянного! Отмеченного шрамом черной, как смоль, смертельной ночной удачи…

От эдакого ужаса Фрол Кузьмич сразу и решительно отвернулся, желая видеть перед глазами нечто более понятное и простое. Например, Корнея. Ершистого, ворчливого, но имеющего фамилию, не состоящего под судом и работающего в поезде добровольно, за жалованье.

– Пройдемте-с в мой вагон, – тихо предложил Фрол Кузьмич. – Важно решить многие вопросы сразу. В том числе оформить передачу дел. Опять же я человек одинокий-с, мне потребуется экономка.

– Так ведь как с осмотром участка-то? – Брови деда поползли вверх, глубже сминая лоб морщинками.

– Пусть этот… – Фрол Кузьмич не решился обернуться или назвать Короля по прозвищу, только дернул подбородком. – Пусть сам покуда осмотрит.

Корней вздохнул с некоторым облегчением. Ему показалось, что глянцевая начальственность господина Сушкова дала первую тоненькую трещину, пока незначительную. Прямо восстать против Короля не рискнул, от работы не отстранил. Уже вроде бы неплохо. Пожилой машинист позволил себе слегка улыбнуться, кивнул Королю, соглашаясь с планом дня. На дрезину, к приводу, тотчас встали двое. Сам зять с тетрадью в жестком переплете уселся на переднюю скамью, дал команду к отправлению и взялся за привычное дело – осмотр участка и обозначение перечня и сложности предстоящих работ.

Плотно прикрыв дверь купе-кабинета, Фрол Кузьмич уселся в кресло, указал Корнею на место напротив и деловито развернул подробную карту участка, непрерывно теребя и даже заминая бумагу пальцами. Помощник внес два стакана с чаем. Начпоезда быстро хлебнул горячего, поморщился:

– Корней Семенович, давайте исключим вчерашнее недоразумение-с… По поводу запертой двери, да. Попробуем разобраться во всем, так сказать, с чистого листа-с. Вы человек опытный, разумный и уважаемый.

Дед согласно кивнул, отхлебнул чай. Начало беседы ему вполне понравилось. Фрол Кузьмич судорожно вздохнул, изображая раскаяние. Выложил на стол отчет в кожаных корочках:

– И дело вы вели безупречно-с. Все оприходовано, учтено, все в соответствии с нормами-с. Но этот… Как вы его допускаете до начальственного места? Как вообще такое проходит мимо взоров главного управления? Скандал-с. Да ни один ремонт не примут, если прямо указать, каков приговор у бригадира. Один его шрам, – последнее слово Фрол Кузьмич произнес шепотом, – способен загустить темную удачу до совершенной беспросветности!

– Шрам несет беду ему одному, – возразил Корней. – Король – лучший бригадир из всех, кого я знал за свою жизнь.

– Давайте сделаем пока что так-с, – поморщился начпоезда. – Официально это место я перепишу на его помощника, человека с именем и фамилией. А неофициально… не знаю. Будем смотреть и думать. Смотреть и думать-с!

Во второй раз свои умные слова Фрол Кузьмич повторил с нажимом, тихо и твердо. Прикрыл веки, наблюдая за реакцией деда, чуть усмехнулся. Здешние люди наивны, их не сложно будет держать в узде. Одному пообещать понимание, второму – поддержку, третьему – повышение… Он умеет находить сторонников. Надо лишь не спешить, раз не вышло поставить себя с первого дня, наскоком… Так думал новый начпоезда, но его мысли оставались незаметны для пожилого машиниста.

– Вот и думайте, – предсказуемо уперся Корней.

– Именно так-с, – гораздо слаще улыбнулся начпоезда, щуря мелкие глазки. – Завтра заходите, не жизнь мне без ваших советов, так сказать-с… И очень прошу, не в службу-с: укажите мне, кто здесь готовит наилучшим образом? Я, знаете ли, порой жестоко страдаю язвой, оттого в пище разборчив. Хоть на первое время посодействуйте-с.

– На первое… – Польщенный словами о своей полезности, дед чуть обмяк. – Так ить, Фрол Кузьмич, на первое время поможем. Я вернусь к себе, попрошу дочку пособить, потолкую с ней об экономке-то. Она и человека подберет, и обедом сегодня снабдит наилучшим. Уважают мою Леночку в поезде.

– Прямо теплая забота видна в вас, к делу явные рвение и неравнодушие-с, – охотно добавил начпоезда масла в огонь дедова самолюбия. – Благодарствую. Жду-с… А двери вагона более не будут запираться. Это было чистое недоразумение, уверяю вас.

Корней неторопливо допил чай, сделал несколько замечаний по предстоящему ремонту. Обсудил с начпоезда график на магистрали в летний сезон, столь неприятно, прямо-таки удручающе плотный. Посетовал на дороговизну угля и ухудшившееся снабжение настоящим баскольским антрацитом, а не местной бурой гадостью, годной лишь для жидкого чадящего обогрева, но никак не для топки паровозного котла. И пошел себе домой в самом приятном настроении.

– Лена, надобно подобрать Фролу Кузьмичу экономку, – бодро велел он дочери, едва переступив порог.

– Уже сразу «Фролу Кузьмичу». – Ленкин взгляд полыхнул злостью. – Этот обмылок тебе заполз глубоко в глотку. Эк пузыри пускаешь!

– Не груби отцу, – возмутился Корней. – Человек, может статься, еще одумается.

– Не верится, – тихо буркнула Лена, но в «семерку» пошла.

Было ей грустно и нехорошо. Новый начпоезда, как и иные людишки до него, сразу рассмотрел слабину в характере отца. Это его сельское, врожденное и неистребимое желание быть значимым, уважаемым. Охотно обманываться, доверяя льстивым словам. Пару раз назвали умным, похвалили за грамотную работу, пообещали и впредь считаться с мнением – и он уже вздыхает, украдкой обдумывает, верное ли затеял дело с доносом на такого тактичного и вежливого Фрола Кузьмича… Лена застала начпоезда все в том же купе-кабинете. Тот мурлыкал под нос нечто режущее слух неумелостью исполнения, листал тетрадь складского учета и делал пометки в записной книжке. Новый стакан крепкого чая исходил горячим паром, кусковой сахар, который помощник выставил на стол теперь, когда никчемный машинист ушел, щедро выпирал горкой крупных обломков над бортиком узорной мисочки.

Карие мелкие глазки Фрола Кузьмича нацелились на дверной проем без малейшей приязни, даже раздраженно. Дочку машиниста он ожидал увидеть позднее, через час-другой, а еще полагал, что она окажется похожа на отца, сварлива, немолода и коренаста. Внешность Лены поразила начпоезда. Иначе и не сказать: он даже привстал. Шумно вздохнул, глазки заблестели иначе, заинтересованно. Стоящую в дверях женщину Фрол Кузьмич с трудом мог представить здесь, в убогом поезде, и это удивление читалось в его взгляде, буквально ощупывающем Ленку. Такую красивую, с гордой осанкой, с густыми, естественно вьющимися волосами, которые по утрам несколькими движениями влажных ладоней Лена приводила к виду, способному вызывать закономерное возмущение любого парикмахера: если все столь просто – зачем платить за его искусство? Впрочем, рядом мог бы страдать и портной. Она умудрялась всегда безупречно подгонять по фигуре свое простенькое опрятное платье и смотреться в нем настоящей королевой. И, кстати уж, не зря желающим глянуть жене вслед так часто доставалось от Короля. Жена его была статной, легкой, но уж никак не худенькой…

– Экономка-с? – мягко, едва не шепотом, даже мечтательно выдохнул инженер. – Сядь сюда, душечка. Расскажи толком, откуда ты, семейная ли, как в поезд наш попала-с, уж не по суду ли? Уж не за грехи ли?

Предположений у начпоезда было немало, и свои «ли» он не говорил даже – выпевал, выводил на каждом выдохе, все более воодушевляясь. Лена хмыкнула, слушая знакомые речи. Не он первый, не он последний… Кто пустил глупую сплетню, будто рыжие как-то особенно покладисты и просты в обхождении?

– Нет, не экономка, – оборвала Лена складное бормотание Фрола Кузьмича. – Я Королю прихожусь женой. Меня отец прислал к вам по поводу обеда.

Начпоезда сморгнул, нехотя оставляя уже вполне сложившиеся и такие сладкие планы на вечер. Взгляд снова обрел неприятную колкость: в словах и тоне пришедшей не было теплоты, столь желанной и обнадеживающей. Понять, отчего редкостно красивая женщина благоволит нищему, безродному преступнику, да еще и проклятому, оказалось сложно. Сперва даже невозможно, но затем Фрол Кузьмич выбрал понятное для себя, простое предположение. За Королем сила начальника, да и сам он недурен собой, в лучшем возрасте. А вот если его всего перечисленного лишить? Начиная с законности положения в поезде и уважения.

– Женой можно быть кому угодно-с, но не проклятому, – тихо и гаденько рассмеялся начпоезда. – Такому ты, душечка, просто сожительница-с. Полюбовница. Фамилии у него нет, имени нет. И самого его, если разобраться толком, тоже нет-с. И выходишь ты, душечка, вся такая гладкая-сладкая, ничейной бабой. Хорошо я рифмую слова? Доходчиво?

– Доходчиво, – отозвалась Лена без удивления, попробовав обойти обиду. Ради спокойствия жизни мужа… – Значит, экономка вам годится не всякая. Ладно, поговорю с Люськой из девятого. Готовит она неплохо, да и прочее устроится наилучшим образом, молодая она, вдовая, едва концы с концами сводит, а для путейской работы негодна.

Фрол Кузьмич огорченно поморщился. В ответе рыжей ему послышались не отказ и даже не наглость, а обыкновенная глупость, простительная и даже желательная для красивой бабы. Не поняла намека, слишком тонкого для деревенщины.

– Я и другие рифмы знаю-с, и новые сочиняю-с, – улыбнулся начпоезда, снова приглашая сесть. – Вот в одной песенке, что путейцы пели на станции, слышал: рыжая – бесстыжая. Иначе ведь и не сказать-с. А я бы законно все уладил. Как тебе, душечка, понравится быть сударыней Сушковой? Ты не охай, ясное дело-с, удивительно сразу такое услышать. Но только глаз у меня остер, и своего я умею добиться.

– Как бы вам и впрямь не оказаться битым, – задумалась Лена. – Быстрый вы, да неумный. То двери запираете, то приказы нелепые раздаете, то к чужим женам с хамством, которое и пьяному непростительно, лезете. Пойду я. Не будет вам обеда.

Фрол Кузьмич насторожился, поморщился от огорчения. Глупой он рыжую красавицу счесть поторопился. И снова, уже во второй раз, начал дело неудачно и неловко. Даже странно – место, что ли, несчастливое? А каким ему еще быть, когда в составе проклятый всем заправляет… Лена отвернулась, не желая читать гаденькие мыслишки во взгляде начпоезда, шагнула в коридор. Голос Фрола Кузьмича догнал ее и там:

– Зря упираешься. Я ведь здесь распоряжаюсь людьми. Детей, без законного мужа прижитых, могу и в приют сдать-с. У тебя есть дети?

– Сдавайте. – Лена вернулась в купе и плотно прикрыла дверь. – Только сперва отпишите о том в столицу, ректору высшего колледжа магии господину Юнцу. Потому что мой сын туда уже зачислен. А чтоб писалось и думалось легче, я вам устрою жизнь сладкую и жаркую.

Почти сразу дверь снова хлопнула, резко и зло, выпуская жену Короля. Начпоезда остался в купе один, тихо воя, промакивая кипяток с дорогого брючного сукна и обреченно рассматривая засыпавший пол колотый сахар. Ленка, шагая по коридору, едва расслышала шепот начпоезда:

– Кажется, это была дочка машиниста. – Последовал вздох. – До чего густа темная удача в этом поезде! Не продохнуть-с. Ну ничего. Они резкие да шумные, а я тихо да без спешки за дело примусь. Мы еще посмотрим, как эта душечка по осени запоет-с.

Глава 4 Игры с удачей на зеленом поле

Ловля удачи занимательна, как охота за радужно прекрасными мыльными пузырями. Результаты, отмечу, также обыкновенно одинаковы по своей полезности, то есть ничтожны в самом лучшем случае.

Профессор Дорфуртского университетаИоганн фон Нардлих

Столица – удивительное место, а ее центральный вокзал – это вообще чудо. Особенно сейчас, весной. Высокие витражные стрельчатые окна так и брызжут многоцветьем солнечных зайчиков. Огромный купол-фонарь из ячеистого стекла позволяет видеть синеву весеннего дня во всей красе. Солнце, ошалевшее от радости победы над стужей и снегом, выливает на мрамор полов потоки золота. И мы идем по этой роскоши, попирая свои короткие тени. Алексей и Тома – чинно, под ручку. Сзади то бегу, то топчусь я, норовя нагло втереться между ними на правах бдительной и вредной подружки. Но, увы, то и дело отстаю… Рано или поздно разозлюсь всерьез и пожалуюсь Марку Юнцу. Это же свинство использовать магию для шалостей и хулиганства. То есть чтобы меня тормозить и спотыкать. Тоже мне, охранничек. На меня ноль внимания, словно и не получал строгого наказа от ректора беречь и защищать «ценную птичку Береничку». Потеет в черной кожанке, парадно застегнутой ради красоты и лихого вида, тащит Томин саквояж, чтобы я не смогла вцепиться во вторую его руку, и пытается мило беседовать, не слыша моих жалоб. Интересно, когда и как он умудряется активировать заклятия? В речи их не слышно, жестикулировать с саквояжем в руке затруднительно. Видимо, одолел-таки, на мою беду, полный курс «Слабых управляющих воздействий», пороговый при переходе мага на уровень пси. Я снова споткнулась об веревку-невидимку, ловко вцепилась в драгоценную куртку Алексея, мстительно дергая ворот. Он смолчал, по-прежнему улыбается Томе, хотя теперь больше похоже, что скалится – сильно я его донимаю. Вот и месть: мрамор для меня, гад, сделал скользким. Ну я ему…

Я посмотрела на подругу и сдалась. Пусть идут под ручку, и чего я взъелась? Красивая пара. Тома сегодня в новой атласной жилеточке. К ее каштановым волосам зелень всех оттенков идет безупречно. Беретик с пером – выше всяческих похвал. Но еще больше ей идет это выражение тихой радости на лице. Тома слушает Алексея и светится, словно все солнышко вокзала достается ей одной. По мне, так Лешка на полноценное солнце не тянет, слишком он послушный. Любое слово Юнца исполняет, не давая себе и мгновения на раздумье. Если ректор возникнет прямо здесь и прикажет: «Ложись на рельсы!» – прыгнет с платформы, бросив Тому и не оглянувшись. Она прощает ему это. Я – нет. Я, наверное, в целом не особенно добра к магам. Зима выдалась непростой, пришлось много учиться. Также пришлось узнать немало странного и неоднозначного. Особенно о магах и магии. Лешка не виноват в том, что натворили другие. Но все же он маг, талантливый, молодой и жадный до знаний. Значит, опасный. Дергаю его за ворот – и злюсь на себя и на него, потому что не смею подкараулить и спросить вслух, правда ли он так хорошо относится к Томе или это очередной приказ Юнца: охранять меня, не привлекая внимания загадочных агентов полумифической тайной магической полиции. По моему мнению, есть немалая вероятность того, что он ухаживает за моей подругой неискренне… А она что, не человек? Или чуть позже любимчик ректора предполагает на ней отработать технику пси-манипулирования сознанием, охлаждая привязанность?

Гнусная штука – мысли и догадки. Без них я бы наслаждалась красотой весеннего дня, заново изучая замечательный вокзал. Здание построено одним из лучших архитекторов Ликры двадцать лет назад, с размахом, на перспективу. В нем и теперь просторно, и, даже когда поток пассажиров вырастет втрое-вчетверо, все равно всем хватит места. Стрельчатые окна по десять метров высотой позволяют видеть справа площадь с личными и наемными экипажами, конками и пригородными рейсовыми паровиками, а слева – небольшой парк, отделяющий общие перроны от специальных, предназначенных для магов и иных государственных служб. Магические мембраны гасят шум депо и осаждают копоть.

Смешно вспомнить: впервые попав сюда, я ненавидела всей душой столицу и даже этот прекрасный вокзал. Мне был противен вид шпилей дворца, на которые Алексей указал с платформы магического депо, едва мы досюда добрались. Там, на малом перроне, в стороне от суеты и лишних глаз, мы покинули «Зеленую стрелу». Перепуганный машинист, у которого и через пять дней после папиного воспитания синяки толком не утратили яркости, поклонился нам раз десять и с тоской обернулся к новым пассажирам, бесцеремонно заселяющимся в вагоны. Им ли привыкать к беспрекословному подчинению? Маги пси и дознаватели – всем необходимо спешно попасть на место аварии. Никто не желает слышать, что «Стрела» имеет некое расписание, что пассажирский состав десятый день в тупике, что движение на северной и западной ветке парализовано и пассажиры демонстрируют всю гамму чувств, изучаемых в курсе пси, – от ступора до черного бешенства…

Лешка тогда бодрой рысью проволок меня через парк к главному зданию вокзала. Наш поезд на юго-запад, к Томиному прежнему пансиону, где мы должны были встретиться в первый раз, отходил через десять минут. Бризов тащил меня за руку, ругался и торопил. А я не могла оторвать взгляд от шпилей дворца, сразу их приметив. Черные, тонкие и хищные – моему зрению они представлялись жадной пятерней, загребающей жар светлой дневной удачи. Она текла жидким огнем по рельсам совсем рядом, такая могучая, что становилось не по себе от близости силы, от соблазна зачерпнуть и воспользоваться доступным. Спасибо ректору Юнцу: предупредил заранее, да еще и своему Лешеньке велел за мной присматривать.

Теперь я уже привыкла. Раз двадцать мы с Томой посещали вокзал, выбираясь из пансиона «Белая роза» в выходные. Прямо заправские горожанки…

Лешка остановился резко, и я уткнулась в его кожанку носом. Виновато глянула снизу вверх на мага, обернувшегося ко мне лицом. Точно – оскаленным и недружелюбным. Достала я его, как пить дать достала…

– Рена, до поезда четыре часа, – с отчаянием сообщил Алексей. – Я точно или убью тебя, или разнесу вокзал. Уймись. Можно подумать, я серый волк и собираюсь скушать Тому без соли, сырьем.

– Кто ж тебя знает, – не унялась я.

Год назад я была куда как тише в поведении. Но без мамы-папы, с подругой, слишком деликатной, чтобы постоять за себя… Да еще без денег! Мы были самыми нищими в пансионе. Две серенькие мышки, при виде которых шикарно одетые барышни фыркали до смешного демонстративно. Тома не замечала и держалась молодцом, но давалось ей это тяжело. А я решила, что фыркать к осени станем мы, и ходить по центру коридора – тоже. Пусть жмутся к стенам и шипят без звука. Я Ленкина дочка. И без синяков их построю во фрунт! Действовала по маминому методу: «Я им «только правду» говорю». Громко, вежливо, внятно и изобретательно. Вот так оно и получилось: сперва им, а после – всем прочим, в привычку вошло…

– Реночка, а хочешь, – решился на крайний шаг Лешка, – я тебя к начальнику вокзала отведу? Он обрадуется, он бы и сам за тобой прислал попозже, наверняка. Мы с Томой будем чинно пить кофе здесь, вон за тем столиком. Ты сможешь следить за соблюдением приличий из оконца, как настоящая монстра.

– Я не монстра!

– Бэкки, иногда, знаешь ли, – жалко покраснела Тома, – ты бываешь… несколько чересчур настойчива.

– Кофе, значит, – сдалась я, заинтересованно изучая «оконце» на уровне третьего этажа. Огромное, метров десять в ширину. Оно находится в «рубке» управления вокзалом. Отличное место. Я туда каждый раз смотрю с тоской и надеждой. Но без Лешки к начальнику пробиться весьма непросто, даже невозможно, он ведь понятия не имеет, что я тут. Да и не особенно хорошо мы знакомы…

– Тома, занимай столик, – улыбнулся Лешка, тряхнув своей линялой и вечно нечесаной челкой. – Монстра попалась на крючок.

– Потом тебе же ее оттуда вытаскивать, – предупредила мага мудрая Тома.

Алексей тяжело вздохнул и поставил саквояж на подставку, принесенную расторопной служаночкой кафе. Магов даже в столице не особенно много. Лешка – человек уважаемый вопреки своему ужасному, как он надеется, характеру. Ему нет еще двадцати, однако любимчик Юнца уже дипломированный маг-стихийщик и дипломированный же инженер. По слухам, в зиму господина Бризова пытались переманить и перекупить представители военного ведомства. Обещали место штатного боевого мага в чине первого помощника начпоезда на «Черном рыцаре». Юнц был решительно против, Лешка тоже – он учителю не возражает. Но военные старались, писали и обхаживали. Как уверяет сам Лешка, последний разговор состоялся в зале отдыха студентов при колледже, и прервался он самым трагикомическим образом. Ректор Юнц натравил на военных призрака ректора фон Гесса. Теперь потрясенная армия считает сурового призрака новым и страшным секретным оружием родины…

Лешка усадил Тому в кресло, строго нахмурился в сторону официантов, требуя обеспечить его даму полнейшим и немедленным вниманием, с вымученной улыбкой обернулся ко мне и оттопырил локоть. Я просунула ему под мышку свою лапку – а как еще назвать мою тощую руку в длинной замшевой черной перчатке, – и мы пошли к заветной двери с грозной надписью «Посторонним вход строго воспрещен». Алексей позвонил, зверски зыркнул на привратника, шевельнув плечом с нашивкой машиниста магического депо, и нас пропустили. Замок щелкнул за спиной, мы стали подниматься по узкой винтовой лестнице.

– Рена, почему ты меня так тяжело изводишь? – не выдержал молчанки Лешка. – С осени мы просто враги.

– Потому что ты, как мне кажется, врешь Томе. Ты за ней ухаживаешь, а сам…

– Дурацкая идея, – поразился маг, спотыкаясь и останавливаясь, так что я снова въехала носом ему в куртку. Спина судорожно дернулась. – Вот если бы я ухаживал за тобой ради Томы… нет, это слишком страшно даже в теории.

– Юнц прикажет – и не пикнешь, – упрямо заверила я, хотя внутренне успокоилась за подругу.

– Все имеет свои пределы. Даже мое уважение к учителю, – отозвался маг, ускоряя шаг. – Не представляю, как ты найдешь себе кавалера баз жесткой обработки последнего магом-пси на полное подчинение. Ты же монстра! Прости, но это так. Кроме Томы с ее ангельским терпением, тебя никто не выдерживает дольше получаса. Сколько можно всем по поводу и без повода правду резать?

Последний виток лестницы закончился, Алексей обернулся и подал мне руку. Вежливый он. Мальчик из хорошей семьи, хоть и небогатой. Точнее, совсем бедной: папа у нашего Бризова – сельский врач, мама – учительница. Чистенькая такая и аккуратненькая нищета… обычная плата за чрезмерное человеколюбие. Их уважают, им говорят спасибо со слезами на глазах. Они чужих детей выхаживают и в люди выводят, и ни один из выздоровевших больных не торопится заняться бесплатным ремонтом у благодетелей, которые ютятся в лачуге с протекающей крышей. Точнее, ютились, пока Лешка не доучился до третьего курса и не стал зарабатывать достойные деньги. Он молодец, ни рубля отцу не переслал. Тот извел бы на больных. Лешка сам приезжает, заказывает работы, мебель, посуду – и сам оплачивает.

– Ты правда Тому не обидишь? – уточнила я еще раз. – И все всерьез?

– Правда, – вздохнул он и смутился. – Летом нет, летом я заслужил все твои выходки. А потом как-то постепенно поумнел и рассмотрел. Да и она повзрослела, такая стала красавица… Опять же, Рена, кому я еще нужен сам по себе, без магии и связей Юнца? Вот провожу вас на юг, познакомлюсь с Михаилом Семеновичем Доновым. Не порть ему первого впечатления обо мне. Пожалуйста.

– Ладно, – великодушно согласилась я. Почувствовала себя непоправимо маленькой и глупой, но от продолжения фразы не удержалась: – Три порции мороженого в день – и я на твоей стороне.

Лешка рассмеялся, стукнул меня пальцем по носу и пошел себе коридором. Выпрямился, словно тяжесть с плеч сбросил. Неужели я такая, как он говорит, монстра? Тогда надо было просить пять порций. Никто во всем колледже не умеет так тонко и ловко поддерживать температурный режим. Опять же пломбир он делает волшебный. Во всех смыслах. И вафли умеет запекать. Толковый муж будет у Томы.

Я глянула вверх и задумчиво подвигала бровями. Что есть толковый муж? Мне уже почти пятнадцать. Надо как-то взрослеть, браться за ум и начинать формировать перечень полезных качеств. Нынешний никуда не годится, он состоит – а я умею в себе копаться – из восхищения перед папой, обожания брата и уважения к Михаилу Семеновичу. Получается в итоге нечто несусветное. Средних лет драчливый инженер с амнезией? Удачливый вор и ловелас со знанием основ магии и собственной бандой пацанов типа Васьки? Бр-р-р…

Лешка прошел в приемную начальника вокзала. Я побежала следом.

– Не велено пускать, – лениво, не поднимая головы от бумаг, буркнул незнакомый помощник Платона Потаповича. – Подите прочь.

Сюда ведь чаще всего приходят те, кому срочно нужны билеты на юг, – весна в разгаре. Или те, чей поезд задержался, а они люди важные до надутых щек, ждать не могут. Вот их и остужает серым, сухим и ровным безразличием помощник. Впрочем, прежний знал, кого и как принимать, а этот вряд ли задержится у Потапыча и на пару дней. И нас ему не остановить, мы упрямые, мы его протараним. Я уже набрала воздуха, чтобы пошуметь и вызвать Потапыча…

Но тут Лешка, заведенный мною с утра и едва сдерживающий себя, наконец разрядился, найдя достойный объект. Как-никак он маг и имеет право на некоторое уважение. Впрочем, любой иной посетитель – тоже, просто остальным приходится мириться с всесилием ведомства.

Бумаги на столе шевельнула короткая дрожь, вечное перо в руке помощника испустило тонкую молнию, укусившую хама за палец. Стеклышки его модного пенсне покрыл равномерный белесый туман. Обычная шутка обиженных магов: ты ко мне с холодком – я к тебе с тем же, но уже в буквальном смысле. Серенький человек за столом взвизгнул, вскочил, опрокинув тяжелый стул, отшвырнул перо в дальний угол и замахал руками, стараясь загасить боль и одновременно сорвать заиндевевшее пенсне, чтобы снова обрести зрение.

Тяжелые шаги сотрясли паркет. Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник мой обожаемый Потапыч. Он опознал гнев мага и вышел полюбоваться последствиями, а заодно на гостей глянуть. Я тоже стала тихо и счастливо за ним наблюдать. Платон огромен, в нем без малого два метра роста, он широк и тяжел. Он величав, и его окладистая бурая с проседью борода старорежимного купца на удивление уместно смотрится при такой внешности. Форму не носит, предпочитая ей дорогой костюм. В статусе заместителя начальника главного управления путей можно себе позволить некоторые вольности, а если учесть, что министром он не является исключительно по собственной прихоти и своего номинального начальника вызывает в кабинет одним щелчком пальцев, то станет понятно окончательно, как возникли прозвища Платона Потаповича. Наиболее простое – Потапыч, производное от его отчества и родственное со вторым – Большой Мих. Потому что огромен, непредсказуем и страшен в гневе, как медведь. Есть еще одно определение для подчиненных – Сам, оно тем более очевидно. Произносится чаще всего шепотом, с поклоном и робким указанием пальчиком в потолок… Вокзал – это любимая игрушка Потапыча, как я понимаю. Ему нравится иметь «берлогу» здесь, вдали от министерства с его канцелярскими людишками и бумажной волокитой. Ему приятен вид паровозов и гомон живой толпы внизу, под окнами «рубки», откуда прекрасно просматриваются все перроны. Он здесь полновластный хозяин. Опять же расписание соблюдается свято и контролировать его соблюдение с центрального вокзала весьма удобно. Сюда стекаются все телеграфные сообщения для Самого. Сюда же прибывают уездные начальники путейских ведомств и стучатся в дверь с надписью «Посторонним вход строго воспрещен», потея и охая. А еще тайком похваливая Потапыча за его некичливость, ведь в министерских коридорах куда противнее. Потапыч же своих не обижает, прямо от вокзала людей подбирают экипажи, везут в хорошие гостевые дома, селят и кормят. Может, Большой Мих в гневе и страшен, зато и на милости щедр.

А еще на главном вокзале находится основная работа, дело жизни и главная страсть большого сердца Потапыча – экспериментальное депо.

– Ренка! – счастливо проревел Большой Мих. Нехотя кивнул Алексею, отмечая его присутствие. Отношения у них сложные… – Надолго ее отдаешь мне?

– Уезжаем вечерним на скором.

– «Южный ветер», – обозначил начальник вокзала, который паровозы знает поименно. Собственно, благодаря ему для лучших до сих пор используется двойное обозначение, номер и личное имя. – К Донову везешь дочку, заодно сам спешишь познакомиться? Ох смотри, маг-недоучка, еще годик потянешь с помолвкой, будет тебе от ворот поворот. На повышение человек идет, имей в виду. А я не люблю тех, кому тощий Юнц дороже первого паровоза в моем депо.

Потапыч разразился низким, ревущим смехом. Лешка слегка смутился, кивнул и пошел прочь. Начальник вокзала заграбастал меня, как ценную добычу, под свою огромную лапу и хмуро насупился в сторону помощника:

– Вас с линейных участков гонят в столицу, чтоб хоть такой ценой избавиться. Тараканы! Живучие, жручие и гнусные… плодитесь не от баб, а от доносов. Я уверен, метод повышения для укорота хамов не годится. Ищи перо и пиши: отставка тебе. Полная отставка. Замечу на вокзале через полчаса – отдам под суд. Полагаю, не воровать ты не мог.

Самодурство Потапыча – это легенда столицы. Может уволить в одну минуту, а может так же мгновенно принять назад на службу. Врагов у него немало, чем он громко и звучно гордится, потому что одолеть этого дикого человека едва ли возможно. Он богат до умопомрачения, влюблен в паровозы ровно настолько же, непомерно деловит и весьма жесток. К тому же наша бессменная и, как полагают многие, бессмертная правительница Дивана считает его полезным. «Черный рыцарь», наш лучший бронепоезд, создан инженерами экспериментального депо, и личных средств на это Потапыч затратил не меньше, чем само ведомство. Алексей в «рубке» не самый желанный гость, с тех пор как отказался от места на «Черном рыцаре». А вот я…

У нас общая с Потапычем слабость – мы любим играть. Три месяца назад я вломилась в заведение, куда женщин вообще-то не пускают, клуб закрытый. Но зеленое сукно для меня, как выяснилось, слишком притягательно. Наверное, я училась играть с младенчества, потому что навыки вспомнились сразу. И потянуло меня к игре при одном взгляде на вывеску так, что бедняга привратник не смог остановить. Я, пигалица, снесла его своей целеустремленностью, как паровоз – невесомую сухую ветку. И тотчас попала под эту вот лапу.

– Капризничаем или взаправду хоть что-то понимаем? – прогудел Потапыч, стряхивая свою гигантскую волчью шубу на сбежавшихся помощников возмущенного привратника.

И, пока они искали выход из мехового плена, я уже миновала коридор и попала в большой зал. На нас посмотрели без удивления. Почти. А кому захочется внести свое имя в список врагов Потапыча одним неосторожным словом или взглядом? Поди потом объясни ему, что пошутил. Он в ответ тоже… пошутит. И будешь на год отлучен от железнодорожного сообщения.

– Кыш! – рявкнул Сам, разгоняя случайных игроков от своего любимого стола. – Мы с пигалицей желаем играть на конфеты. Эдакая упрямая, аж радостно…

Он проиграл мне две горки конфет, табакерку и запонки. Я проиграла ему две заколки, перчатки, бусы, шапочку и брошь. Потом я отыграла шапочку и перчатки, а он – запонки. Все складывалось здорово… пока меня не нашли Алексей и Тома. Вид у любимчика Юнца, озверевшего после преодоления заслона на входе, был такой, что Потапыч его зауважал. Простил предательство «Черного рыцаря» и допустил снова в магическое депо, куда зимой личным приказом закрыл вход для Бризова – «никчемного колдунишки арьянской выделки».

– Ренка, полчаса тебе на разминку, – пробасил Потапыч, проведя меня через гигантский кабинет, заполненный важными людьми. – Потом сыграем хоть одну нормальную партию.

Потапыч замер, тяжело охнул, взревел в огорчении:

– Ренка, конфет нет… как будем воевать? Помощника-то я уволил, уже второго за неделю, а новому объяснить, которые тебе нравятся…

– Я сама сбегаю, – успокоила я партнера по игре. – На площади слева от входа, правильно?

– Яшка! – рявкнул начальник вокзала и толкнул меня к своему новому, я так полагаю, помощнику. – Проводи туда и обратно, оплати конфеты. Запомни накрепко, какие выберет. Потом устрой моей пигалице обед, чай и все такое.

Мы с молодым посыльным – и даже, судя по куртке и нашивкам, помощником курьера – спустились из владений Потапыча по широкой главной лестнице прямо в зал с информационными досками прибытия и отправления поездов. Двое железнодорожников как раз устанавливали в верхнее окошко надпись: «Южный ветер», экспресс до таврского побережья, отправление в 19.00». Я мельком отметила, что поезд пришел и стоит у пятого перрона, все штатно.

Мы прошли зал насквозь и выбрались на площадь. Двинулись вправо по булыжному тротуару, Яшка усердно оберегал меня, шагая по краю, чтоб случайная конка не натворила неких непонятных бед. Дорогая конфетная лавка сияла сплошным стеклом витрины все ближе. Стекла левее уже два месяца оставались мутными – сменился владелец и шел ремонт. Сегодня они, к моему удивлению, заиграли бликами на солнце, будучи идеально чистыми. Я охнула, замерев на месте.

Если вы думаете, что тощая чернолапая Ренка не имеет своей мечты о платье, вы меня не знаете. Я еще осенью обнаружила, что лучшее на свете платье существует в реальности и даже прямо тут, в столице. Всего одно оно такое, ни на что более не похожее. Оно надето на манекен и сияет неземной красотой в витрине ателье сударыни Валентины Ушковой. В самом центре, на дорогущей торговой улице, куда нас разок сводил Лешка. Он присмотрел для Томы берет. Полагаю, тогда он и сдался, признав серьезность своего к ней отношения… Как мне прежде это в голову не пришло?

Так вот, платье. Не для продажи, поскольку оно чересчур странное, как нам пояснили портнихи, – я ведь ворвалась в зал и все выяснила… Серебристо-серое, с немыслимой для дамского наряда отделкой из достаточно грубой фактурной кожи. С вышивкой, выполненной толстой нитью и кожаным шнуром. А, чего объяснять! Его надо видеть. Оно не пошлое, не откровенное и не грубоватое. Оно стильное. И вообще – мое.

И вот я стою на краю тротуара, а оно висит там, напротив, в витрине нового ателье. Обновленное, в несколько ином тоне, с шикарными перчатками в комплекте и убийственно очаровательной сумочкой. Висит – и нельзя его ни купить, ни украсть. На первое нет денег, а второе… ну сами понимаете. Я же воспитанница приличного пансиона, я обещала папе не делать глупостей. Но посмотреть-то можно! Яша что-то спросил у меня про конфеты, я вяло ткнула в сторону соседней витрины, не поворачивая головы. Посыльный перебежал мостовую и скрылся в лавке, а я все стояла и смотрела. И ничто не могло меня отвлечь…

Пока лужа не выплеснулась из колеи целиком, чтобы без потерь осесть на моем нынешнем наряде. Одна лужа на всю площадь. На одну меня. Если вы еще верите, что я птица удачи, то у меня самой возникли по этому поводу серьезные сомнения. Так везет и правда немногим. Грязь оказалась отменная, жидкая и скользкая, с запахом машинного масла. Я кое-как размазала ее по лицу и обернулась, высматривая мерзкого типа, не пожелавшего обогнуть лужу.

Ну ничего себе… У экипажа имелось всего два колеса. Он резко и шумно рокотал, извергая клубы сизого дыма. А подлец, сидящий верхом на чудовищной машине, нагло помахал мне рукой, то ли извиняясь, то ли признавая растяпой, не достойной ничего иного, кроме грязи, капающей с одежды и волос… Рыжий, криворожий, уродливый, гнусный хам… Я уже набрала воздуха, чтобы нашуметь на него, а то и, забыв осторожность, зачерпнуть удачу почернее да выплеснуть под колеса грохочущего экипажа. Пусть носом проедет по камням! Пусть… Я присмотрелась и виновато промолчала. Он, ненаказанный, скрылся за углом. Ему и без моих пожеланий, судя по всему, в этой жизни уже изрядно досталось.

Рядом охнул Яша.

– Да как же это? – запричитал он, едва не роняя конфеты. – Да в полицию подлеца!

– Вы его знаете?

– Известный тип, – скривился посыльный. – По имени не назову, но ездит он здесь часто.

– Не надо полиции, – попросила я. – Лучше разыщите Алексея Бризова, он пьет кофе в «Свистке». Попросите принести мой багаж, а я пока уговорю девушек в ателье помочь мне отмыться. Не стоит ставить в известность Потапыча, у вас первый день на новом месте.

– Благодарствую. – В голосе посыльного звучало искреннее облегчение. – Давайте до ателье провожу, чтоб уж наверняка. Я быстро обернусь, в пять минут.

Пять не пять, но и правда отмыться и переодеться удалось быстро. Портнихи мою беду видели. Пожалели, помогли, даже разрешили потискать и погладить сумочку с витрины. Вблизи она была еще лучше, чем издалека, из-за стекла. Защелкивалась, как кошелек, с резким коротким звуком. Очень даже славным для демонстрации настроения. Я пощелкала, вздохнула. Семьдесят пять рублей золотом. За что? За имя. Сударыня Ушкова шьет для дворца. Я спросила, кто заказал дивное платье. Из недр ателье вынырнула тощая и верткая пожилая женщина, с интересом меня рассмотрела.

– Дивное? – уточнила она, сомневаясь в услышанном.

– Именно так.

– Деточка, а ты знаешь, что девять из десяти моих клиенток требуют его снять и даже сжечь? Им лишь бы франконские кружева, а еще вернее – «как при дворе Пруста» или какого иного иноземца. Я уже отчаялась, хотела и правда снять…

– Ни в коем случае! – возмутилась я. – Вы уж мне поверьте, вот и в ремпоезде так было: то, что ругают, на самом деле ценят. Просто никто первым его не надел, не решился. А это должна быть очень знатная особа. И повод нужен исключительный.

Мой язык не просто враг, он хуже врага. Я могу контролировать себя, не черпать удачу и не ругаться мамиными южными звонкими словами. Но если разойдусь – все, дело пропащее. С зимы приметила: удача сама плетется нитью, толкает речь. Как теперь. Я уставилась на сумочку, щелкнула еще раз резким, как движение револьверного барабана, замком. Серое платье с кожаными вставками. Куда такое можно надеть важной даме?

– Через три недели будет открытие прогулочной дороги, – прикинула я. – Знаете наверняка, сорок километров, от столицы до Златолесья.

– У меня уже шьют наряды, – заинтересованно кивнула лучшая столичная портниха. – Загородный пикник на траве… – Она осеклась и улыбнулась. Глянула на платье, на меня: – Деточка, у тебя есть хватка. Вещь сшили по эскизам моей дочки, это первая ее большая работа, я сомневалась… но пока ждала и собирала мнения. Ты натолкнула меня на верную идею: подарю его дочке Потапыча от имени своей девочки.

Идея была безупречна, как выверенная отцом дуга рельсового пути. Я кивнула. Сударыня Ушкова – а я не сомневаюсь, мне повезло увидеть именно ее – снова улыбнулась, мягче и теплее:

– Вот там, на столике, лежит книга. Запиши адрес своего пансиона и имя. Платье я тебе не пришлю, не рассчитывай. Но сумочку моя Аня соорудит. Само собой, в случае успеха нашей затеи. Анна, иди сюда!

Младшая портниха семьи Ушковых была так же худа и легка, как и ее мать. Она ощупала меня одним опытным взглядом. Кивнула. Я поняла, что женщина слышала разговор и восторженная оценка ее платья была очень для нее важна.

– Сделаю, – отрывисто бросила портниха. – Но не такую, я вещи не повторяю. Тебе надо будет подобрать нечто свежее. Ты сама решаешь, что красиво и что достойно внимания. Редкая способность в столь юном возрасте.

Она развернулась и ушла. Ее мама тоже. Я в последний раз щелкнула замком и вернула сумку одной из работниц ателье. Проследила, как вещица занимает место в витрине. Что же теперь думать? Меня удачно облили грязью… Ничего себе везение! Благодаря неприятности я потрогала сумку и даже обзавелась надеждой на иную, еще лучшую и сделанную лично для меня. Грязь в плохо промытых, прилизанных волосах отвратно чесалась. Запах машинного масла не желал исчезать с кожи. Ну и пусть. Я миновала улицу под бдительным присмотром Яши и зашагала к владениям Потапыча. У меня в запасе еще два с половиной часа до отправления поезда. Успею сыграть партию-другую.

У Потапыча в зале за кабинетом стоит лучший стол в городе. Дорогое зеленое сукно. Резное дерево. Поверхность ровная, ее выверяли и доводили до идеального состояния здесь же, в депо. Ножки сразу отрегулировали по большому инженерному уровню, к тому же проверяют горизонтальность стола с завидной регулярностью. Шары из слоновой кости и рога мамонта тоже безупречные, выточенные в ведомстве по строжайшим допускам геометрии. В общем, если меня ждут, а я опаздываю, это беда…

– Потапыч уже закончил совещание?

– Нет, благодарение Богу, – отозвался Яша, распахивая дверь зала отдыха. – Задерживаются они. Уже велели, ежели что, поезд ваш с расписания снять до специального распоряжения.

– Ужас.

– Ничего, нам настроение Самого важнее графика, – усмехнулся посыльный. – Обед изволите? Велено легкий. Суп куропаточий, трюфели, печень гусиная, икорка. Все установим удобно, чтоб вы могли не отвлекаться.

Я благодарно кивнула, посыльный удалился исполнять поручение. Вот и шкаф. Потапыч – солидный человек, до ужаса солидный. У меня свой набор «оружия», все заказано еще в зиму. Оно и понятно, играть с всесильным начальником всерьез и с азартом, да еще безнаказанно ругаться при этом, – такое дозволено только «пигалице». Мы настолько разные, что врагами быть не можем. Друзьями, наверное, тоже. Зато мы мило воюем – на конфеты и прочие мелочи. У Потапыча, кстати, я выиграла табакерку для деда. Точнее сказать, он мне проиграл эту вещицу, и со значением проиграл.

Поле стола ровное, зеленое и бархатистое. Само по себе оно не содержит никакой странности, магии, уклона или иной провокации движения. Оно – покой. Шары на нем лежат неподвижно. Как судьбы, которых не коснулись внешние обстоятельства. Всю жизнь так и не шелохнутся, ограниченные рамкой треугольника. Игра сосредоточена на движении и смещении обстоятельств, и в пределах этого стола мне подвластно и то и другое. Занятное состояние. Наверное, для меня более полное и сложное, чем для любого иного игрока. Прочие толкают шары и надеются на выигрыш – деньги, престиж, азарт… А я тренируюсь и размышляю. Для меня сложные соударения шаров – сама судьба, сплетенная с удачей и характером. И без партнеров я играю в странную, никому не понятную игру. Сегодня вот хочу вспомнить ту сказку, что рассказал мне Марк Юнц год назад, в нашу первую встречу. Я много раз над ней билась. И пока не в состоянии отделить правду от домыслов, удачу от судьбы и расчета, реальные обстоятельства от подстроенных. Но здесь, в столице, близ рельсов, в здании главного вокзала, где удача гудит и звенит от своей густоты, думать и искать проще.

Я взяла кий и небрежно, не глядя и не примеряясь – а так оно и было, ведь разве кто помнит начало этой истории? – разбила шары.

Жила-была на юге Ликры девочка по имени Леся. Алеся? Люся? Или леди Алиса? Не знаю. И Юнц не помнит точно. Зато он сказал, что Леся родилась птицей, как и я. Только у меня папа – Король, мама – бесподобная Ленка. На удачу мне чихать, а вот Леся на трещины не наступала. Берегла свет самых малых успехов и опасалась тьмы ничтожных неудач. Мечтала о великом будущем. Впустую мечтала, сидя на крылечке дома и глядя вдаль.

Шары закончили движение, разбежавшись вяло и неохотно. Не было в жизни Леси ничего, готовящего перемены. Не было до тех пор, пока младший сын императора Угорова – а тогда Ликрой правил император, и без всяких там рельсов у нас было то еще застойное, гнилое болото – не возжелал власти.

Я выбрала темный шар и поместила его у бортика, далеко от прочих. Шансов у его высочества Василия Третьего было ничтожно мало, и он поставил на удачу. Все поставил, без остатка. Сошелся с канцлером Арьи своего времени и вытребовал у того магов-пси для дела. Нашел трех девушек на роль личной счастливой птицы. Выбрал самую никчемную – эту вот Лесю. Я осмотрела шары вблизи от назначенного «птицей». Хорошо играется. Магов было, как помнит Юнц – а точнее, его предшественник, ректор фон Гесс, – четверо. Они поселились недалеко от жилища Леси, и скоро ей стали сниться красивые цветные сны. Да и наяву грезы были яркими, живыми. Высокая задача спасения мира. Богоизбранность. Уникальность силы удачи. Да мало ли что! Теперь уже не скажешь точно. Собственные фантазии переплелись с привнесенными. Девочка начала прорицать везение и одаривать успехом. Сперва по соседям прошлась, потом весь Таврский уезд о ней заговорил.

Когда Лесе исполнилось восемнадцать, она прославилась на всю страну. Спасла от неминуемой смерти сына императора. Рассмотрела черноту удачи в подточенном врагами перекрытии моста, остановила карету и уехала на ней же объездным путем в столицу – уже как невеста Василия Угорова. Одного из магов его высочество тогда же и сдал, вывел из игры, как опасного и знающего слишком много. У агента Арьи был найден подробный план обрушения злосчастного моста. Казнили мерзавца, а как иначе?

Я прицелилась темным шаром по «магам». Выбив крайнего, мой «принц» прокатился и затих возле «птицы Леси», в самом центре группы. Поди его там достань. Девушка искренне верила в свою избранность и удачу. Но Юнц полагал, что везение ее было ненатуральным. Что это означает? Да ровно то, что в Лесю верила вся страна. Их вера трансформировалась, не без помощи магов, в удачу и окрыляла никчемную птицу. Эту страусиху, не умеющую летать и готовую при первой угрозе сунуть голову в песок, сочли журавлем. Я быстро убрала еще три шара. Брат Василия впал в немилость и заболел. Странно заболел, непонятно. И умер он слишком уж быстро. Жена его удалилась от тягот мира в монастырь. Император переехал в южную резиденцию, доверив правление новому наследнику.

Партия моя двигалась ни шатко ни валко. То есть ровно так, как жил и правил Василий Третий. Ликра потихоньку нищала, родовитая знать пировала и танцевала, не замечая перемен. Окраины то голодали, то мерзли, то страдали от болезней. Потом случилась война с Франконий, не верившей в Лесину удачу. Трудно война далась Ликре… И вера в чудесную диву постепенно сошла на нет, не помогла и победа. Местами вера перерастала в новое качество, Лесю уже звали темной, а ее удачу – ночной…

И тогда, повременив, уже Арья, ждавшая своего часа с достойным истинного стратега терпением, объявила нам войну. Агенты знали твердо: птицы удачи, настоящей, у императора нет! Обучение магии в стране пребывает в небрежении, на него не выделяют никаких средств, а Василию присоветовали что следует его «надежные» друзья. К тому же единственный деятельный, здравствующий в то время высший маг обосновался в Арье. Жил тихо, писал мемуары, похоронив жену и переживая эту утрату тяжело, но стойко. Лет ему самому было немерено – за сто…

Я нашла взглядом пару самых дальних шаров. Говорят, высший маг создал некий трактат о птицах. Обосновал и систематизировал принцип нашего воспитания. Разделил и разобрал то, что дает цвет удаче. А еще наотрез отказался участвовать в войне и поступил того хуже: сбежал из Арьи в Ликру, к врагу. По мнению Юнца, он пытался остановить нашего императора, подозревая, что маги-пси загадили мозги не только Лесе, но и ему. Может быть, не успел. Или его не услышали, или судьбу страны не всегда посильно перевернуть одному магу, даже великому, или эта версия истории поддельная… Я прицелилась по «магу», и он странно и сложно срикошетил от бортика, чуть сместил другой шар, снова сменил направление и ушел с поля. По воле отца Фридрих фон Гесс стал ректором нашего, созданного на пустом месте, нищего колледжа. Его университетом-то назвать постеснялись…

Шаров на поле осталось очень мало. Пришло время уходить «императору». Эту часть сказки я считаю правдивой. Марк Юнц излагал ее живо и образно, прямо-таки в лицах.

Василий Третий решил сменить жену на новую птицу, уже подобранную магами. И, как он верил, настоящую. Осталось лишь избавиться от прежней. Попытка вышла грубой и гнусной… Как рассказывал Юнц?

В коридоре раздались звучные шаги. Стража. Кованые латы, звонкие пряжки – так сообщает о себе подданным император, давая им время согнуть спины достаточно основательно. Дверь нараспашку – и вот он. Обрюзгший к пятидесяти, с нездоровой зеленоватой бледностью неотступной злобы, со взором, полным алчной жадности ко всему чужому, еще не присвоенному, – качествами удушающими и душу, и тело… Он полагал войну с Арьей благом. Войну – победоносную.

– Ты, старая курица, вставай, – презрительно бросил правитель жене. – Пришло время поселить здесь птичку помоложе, и я уже нашел такую.

– Нельзя изменить одной удаче ради другой, – отозвалась Леся. – Утратишь все. Я бы ушла, но ты правитель, отблеск твоей удачи лежит на всей стране. Если…

– Маги посоветовали мне проверить, жива ли удача, – резко перебил император. – По древнему обычаю. Стража!

Леся охнула, когда ей грубо заломили руки за спину. Это оказалось так невыносимо больно, что в глазах потемнело. Когда дурнота отступила, рядом уже стоял главный маг страны, назначенный в советники самим императором. В столице поговаривали, что он служит канцлеру Фальку. Маг коротко ударил женщину по губам, и мысли отказались становиться словами…

Еще минуту назад императрица, а теперь жалкая пленница, бессильная хоть что-то изменить. Маги-пси давно прекратили ее обхаживать, женщина прекрасно знала, что ее умение создавать и менять удачу фактически иссякло, даже если и было когда-то настоящим. Ее вели, а скорее тащили, без малейшего уважения и почтения. Люди мужа знали, как обращается с законной женой их господин. О его молодых подружках ведали и о том, что утратившая везение – беззащитна… День опалил солнечным огнем глаза, привыкшие к полумраку. Широкая внутренняя стена, внизу – каменный мешок малого двора. Императрицу небрежно толкнули к чугунной ограде:

– Сегодня его величество желает проверить слова первого мага, утверждающего, что удача покинула вас по вашей же вине. В подтверждение или опровержение тяжкого обвинения правитель повелевает женщине, заявляющей, что она и есть белая дива, а удача ее крылата и велика, избрать хранителя и совершить полет.

Женщина молчала и смотрела вниз, на ровную чешую брусчатки двора. Светлую, розовато-песочную. Скоро ее толкнут – и камни метнутся навстречу, чтобы свершить страшное. Если бы маг не лишил ее дара речи, то, может, был бы ничтожный шанс объяснить, что на самом деле творится. Господин фон Гесс не зря приходил на прием и пытался объяснить. Она не слушала, упиваясь кажущейся полнотой власти…

Солнце достигло зенита, высветив двор внизу до последнего камешка. Особый двор, созданный в незапамятные времена для таких испытаний. Правда, древние были не столь жестоки, если разобраться. Они вроде бы вынуждали к полету диву и ее нареченного до признания их брака и тем исключали любые возможности ловцов ухватить удачу за хвост. Лишенные единства душ падали. Познавшие его… Впрочем, ей второе не дано, к чему бередить сердце? Император оттолкнул стража и сам встал за спиной.

– Ну что, птичка, насмотрелась? – насмешливо уточнил он и толкнул вперед, к краю. – Ты старая, бездетная уродина, не обеспечившая меня сыном! Как я ждал этого дня, глупая курица. Завтра начну готовить новую сетку для птицы. Она куда красивее тебя, ей всего девятнадцать. Как ты, конечно, знаешь, я обожаю наивных девчушек.

Птица прикрыла глаза, новый толчок в спину качнул ее вперед. Розовато-песочные камни приблизились, даже из-под плотно закрытых век была видна каждая трещинка, каждая пылинка на дне глубокого колодца двора. И в каждой трещине копилась тьма. Та, которой пугал Фридрих фон Гесс, – проклятая и проклинающая всю страну. А что теперь страна, если жизнь исчерпана? Что теперь проклятие, если отвернулись те, кто вчера кланялся? Достойная месть, и всего-то. Она вытянула руки вперед, пальцами ловя узор тьмы. В нее не верят более, как в белую диву. Так получат черную! Сила общего убеждения велика, так сказал и глупец фон Гесс. Сам не понял, что дал ключ к решению.

Женщина упала без звука, по странному стечению обстоятельств ни единый взор не сопровождал ее последний полет: все склонились перед императором. Снизу, из колодца двора, потянуло холодом. Василий Третий, уже готовый покинуть узкую дорожку над пропастью, обернулся и охнул. Он успел только это – охнуть… Птица уже стояла рядом. Черная, как сама тьма. Вокруг нее день утрачивал яркость и теплоту. Птица была совсем иной, нежели «курица» Леся. Темные прямые волосы, узкое молодое лицо без единой морщинки. Пустые черные глаза.

– Шаг в бездну делают вместе, – прошелестел насмешливый голос.

Тонкая рука птицы едва приметно шевельнулась, отсылая со стены вниз тело бывшего мужа и императора… уже вполне бывшего. Покойного.

– Стать вдовой не так уж и печально, – усмехнулась черная птица. – Соберите совет, я намерена сегодня же вступить в законные права. Не будет больше ни империи, ни иных глупостей. Надо многое менять. Мы отстали от жизни, мы слабы. А я хочу стать сильной. Очень сильной. Непобедимой. Имя мое отныне будет тоже новым, ибо я единственная взлетевшая и доказавшая свою состоятельность дива этой страны. Дивана.

Я заинтересованно рассмотрела последний шар на поле. Бывшую Лесю, нынешнюю Дивану. Партия окончена, а она осталась здесь. Правит и чувствует себя окрепшей, даже непобедимой. Научилась многому, повзрослела, поумнела, накопила прорву пустой, обесцвеченной удачи на чужих несостоявшихся судьбах… так я полагаю. Течет удача по рельсам, ведь да? И течет она во дворец. Все логично.

– Ренка, ты готова к бою? – пробасил Потапыч, шагая через зал.

– Пока нет… – задумчиво шепнула я. Вздрогнула, возвращаясь к реальности. – Конечно, о мой самый щедрый враг.

– За час щедрость особо не выказать даже в конфетах, – вздохнул Потапыч. – А расписание… Неловко мне у тебя же воровать лето. Давай так, партию по-быстрому – и остаемся в графике.

– Я вас в пух и прах, – пообещала я.

Большой Мих восторженно взревел, ниже и гуще чем «Черный рыцарь». Кто еще рискнет так угрожать ему, опасному воистину смертельно? Только я – пигалица… такая мелкая и ничтожная, что мне любую обиду можно простить просто так, без учета. Впрочем, я его ни о чем ни разу не просила. И это он тоже ценит.

– К Донову едешь? – уточнил Потапыч, собирая шары.

– С Тамарой. На все лето.

– Хорошо у них, – заверил меня этот всезнающий человек. – Дом на берегу залива. Я Михаилу Семеновичу своего врача отослал. Толковый он мужик, беречь его следует, у меня во всем ведомстве не желают воровать от силы человека три! Подлечу да поставлю повыше. У арьянской отрыжки, Юнца, колледж имеется. А дорожных инженеров в общем заведении готовим. Надобно высшую школу открыть. Опять же – Потапыч хищно прищурился, – автомобили. Есть в них толк. Пока Дивана не желает видеть Юнца, я хочу их под свою руку взять. Ренка, ты уж никому!

– Ой, испугали. Ладно, на площади кричать не стану. Хотя… Я сегодня видела такую штуковину непонятную: у нее два колеса. Рычит, дымом пыхает и едет.

– Это псих городской, Юрка, – сообщил Потапыч, оживляясь. – Боевитый парень, с первой своей идеей он сам ко мне в приемную прорвался. Оказалось – умное изобретение. Я его три раза в депо приманивал на инженерные должности. Потом ругался и выгонял. Характер у парня хуже твоего. А сверх того, непонятный он. Одни говорят, на тайную полицию работает, иные – что у арьянцев самый первый шпион. Но вранье и то и другое. Люди одаренные всегда не без чуди, он же дурью мается за троих.

– А в депо что делал?

– В последний раз привод «Рыцаря» пересчитывал и выверял, – громогласным шепотом поведал мне тайну Потапыч. – Исключительно грамотный инженер. На полтонны паровоз облегчил помимо прочих доработок. Потом сказал мне, что воевать с Арьей глупо. Я ему тоже кой-чего ответил.

– Вы можете.

– Забирай конфетку, партия твоя. Ну еще одну – и я провожаю до вагона.

Я кивнула. Яшка принес чай и мелкие, на один зуб, прянички, столь любимые Потапычем. Для меня добыл две порции мороженого. Впереди уже виделось интересное путешествие, звало и сияло теплом южного лета. А на душе было темно и страшно. Шары судеб моих близких пребывали в движении. И тот, кто сейчас разыгрывал партию, не отличался ни добротой, ни порядочностью. Как узнать, если беда велика? Письма будут ждать меня в пансионе. Да и опаздывают они, письма.

Зато не отстает от жизни чутье. Я буду думать о них – о моей маме, отце, Сане, дедушке. Стану слушать соударение и движение обстоятельств и, если что, пытаться успеть. Вмешаться, хотя Юнц строго запретил мне это делать.

Я ведь потихоньку начинаю соображать, как двигаются и взаимодействуют случайности. Толкнула шарик, тогда еще именуя его по наивности камнем, – и вместо скорой смерти в нищете и унижении нашего начпоезда ждет долгая и достаточно интересная жизнь. Одна беда, это изменение затронуло слишком уж многих, в том числе моих близких. Не сомневаюсь, что уже катится темный шар, готовясь цокнуть по белым – по моим родным. Норовит снять их с поля. Только кто ему позволит это сделать в полную силу и успешно?

Потапыч сдержал слово, он всегда исполняет обещанное. Проводил до самого вагона, взглядом, как вилами, пару раз ткнул туда-сюда, проверяя порядок и вороша страхи в душах проводников. Забегали, постанывая от неподдельного усердия. Сам их посетил! Сам пришел с девочкой и, страшно сказать, мило улыбался, гладил по голове и конфетами потчевал. Удалился, шагая на удивление легко при его-то массивности, а я осталась стоять в тамбуре и махать вслед своему партнеру по бильярдному столу.

Когда поезд выполз из недр стеклянного перрона и привычный, родной моему сердцу стук колес выровнял ритм, я прошла в наше с Томой купе. Нимб железнодорожной святой был настолько ярким и зримым, что я его ощущала, даже голову нагибала от тяжести: у дверей строем, навытяжку, замерли два официанта, спешно вызванные из ресторана. Рядом с ними едва дышала проводница. И все ели меня глазами, как и подобает кушать наилюбимейшее и высочайшее начальство.

– Чего изволите-с? – выдохнул старший официант. – Любое ваше пожелание-с, у нас образцовый поезд, никаких сомнений даже не может быть-с.

– Фисташковое мороженое, – заказала я себе. Подумала о ближних и добавила: – Кусочек сырного пирога моей подруге, пирожки с повидлом для мага Бризова. Им полезно есть сладкое. Итого?

– Как можно-с, – ужаснулся официант, бледнея и вздрагивая. – Подарок от нашего состава гостям-с…

Ну и стоит ли сомневаться в причинах непомерной любви Потапыча к отцу Тамары? Донов подарков попусту не делает и нимбов над головой приятелей начальства не наблюдает. Потому что не ворует, неучтенных пассажиров в поезд за мзду не принимает. И бурый уголь в антрацит не подмешивает для удешевления. Я пожала плечами и шагнула в свое купе. От меня честно откупились едой, стоит ли требовать большего? Зачем мне превращаться в ревизора? Я монстра на отдыхе…

– Бэкки, тебя пытались убить? – ужаснулась Тома, судорожно сжимая ладошки на груди. Она резко дернула шнурок колокольчика, и проводница возникла в дверях мгновенно, как неутомимое и вездесущее привидение магического колледжа. – Моей подруге плохо, разве вы не видите? Немедленно воду, полотенца, мыло… Бэкки, ты точно цела?

– Вполне.

Я упала на диван и запоздало сообразила, на что сейчас, когда я сняла шляпку, похожа моя, так сказать, прическа. И как моя шея подобна трубе паровоза – есть такая шутка. В смысле, шея и черная, и жирная, и вонючая. Тамара отдышалась и стукнула костяшками пальцев в стенку купе. Лешка тотчас явился из соседнего и принялся рассматривать меня с немалым интересом.

– Рена, тебя нельзя выпустить из виду даже на две минуты, – удивился он. – Неужели ты кого-то утопила в грязи?

– Алексей, ты ей не сочувствуешь, – насторожилась Тома. – Человеку плохо!

– Томочка, посмотри внимательнее: она сыта, она объелась любимыми конфетами у Потапыча, она обставила Большого Миха в бильярд. А прочее… Пойду, приведите в порядок ее голову хотя бы снаружи.

– Невыносимый. Ты невыносимый! – расстроилась Тома.

– Рена, спасибо за пирожки, – подмигнул мне маг и скрылся в коридоре.

Проводники уже волокли огромный таз, подносили новенькие узорчатые полотенца в количествах, намекающих на ревизию всего бельевого запаса состава. Тома распоряжалась тихо, но решительно. А я сидела закусив губу и тупо смотрела в стену. Или я уже поглупела до предела, или Лешка ничуть не удивился моему виду. Он же не приносил саквояж, просто передал квитанцию Яше, а тот получил и доставил. Кто сообщил Бризову о случившемся? Когда? Насколько подробно? Как понимать происходящее? Он не спросил, как я пострадала, где и при каких обстоятельствах…

– Тома, а Лешка все время был с тобой в кафе?

– Да, мы обсуждали новый метод укладки путей, – вздохнула подруга. – Приходил посыльный, Лешенька дал ему квитанцию багажа. Потом сам сбегал за цветами, это тоже рядом, пара минут. А что?

Фиалки на столе я рассмотрела сразу. Их продают прямо на вокзале… Полнейшая глупость получается. Тот, кому поручено меня охранять, меня не охранял, но выглядит спокойным и довольным. Так кто же меня оберегал на площади и почему не уберег?

– Я заказала тебе сырный пирог, – припомнила я.

– Как хорошо! – Тома умеет радоваться мелочам. – А себя не обидела? Ты такая хрупкая, Бэкки. Ты не умеешь о себе помнить, все время уходит на войну с чужими бедами.

– Тома, как хорошо, что ты есть на свете. Возле тебя я спокойна, в точности как дома.

– Спасибо.

Пять сортов мыла прибыли вместе с тремя ведерными чайниками кипятка. И мы взялись вымывать грязь из моих волос, попутно обсуждая свежайшую секретную сплетню, добытую у Потапыча. То есть готовящийся к открытию колледж инженеров путейцев и место ректора, а почему бы нет, для Михаила Семеновича.

Глава 5 Ночная удача Короля

Птицу удачи не стоит ловить за хвост. Сверните шею этой твари, для трофейной охоты довольно сохранности оперения. А для варки супа нам надо и того меньше.

Первый маг тайной магической полиции Ликры

Лето – любимое время года, спросите каждого путейского пацана, он так ответит. Саня и сам полагал, что лучшего сезона не существует. Тепло, сытно, интересно. График на магистрали строгий и плотный, но отец иногда умудряется выкроить свободное время, чтобы вместе обсуждать важные вопросы, мастерить игрушки или ходить в лес по грибы-ягоды, на рыбалку. День длинный, его хватает и на игры, и на занятия с учебниками. Да решительно на все!

В этот год привычное мнение изменилось у многих. Каждый новый день пребывания в ремпоезде Фрола Кузьмича добавлял кому-то бед и неприятностей, примитивных, убогих, унизительных. Получить со склада продукты? Для этого теперь имеется особый человек. Надо искать его, кланяться и просить, писать бумагу. В начале лета при съестном состоял бывший вор, и его ухватки довели людей до настоящего бешенства. Настолько окончательного, что выжил кладовщик чудом. Его отбил у разъяренных женщин Король. Долго и упорно обсуждал сложившееся положение с самим перепуганным уголовничком, его приятелями и представителями вагонов. Наконец разобрались. Сменили человека по общему согласию, даже начпоезда с перепуга не уперся, и с продуктами стало попроще.

Потом оказалось, что отходить от состава на километр – это нарушение устава и даже преступление, а за сообщение о нарушении выдается премия от начальника. К ней, а как иначе, немедленно добавляются синяки от соседей и общее презрение. Корней, долго сомневавшийся в зловредности Фрола Кузьмича, и тот не выдержал, приложил свою тяжелую руку к воспитанию собственного помощника и взялся с обновленным усердием за пополнение записей для доноса.

Поводов начпоезда давал много. Материалы он закупал сам, сменив прежних подрядчиков сперва частично, а к концу лета – полностью. Проверяя щебень, песок и шпалы, работники мрачнели и кривили губы. Шли к Сане или Олегу – диктовать грамотным пацанам отчеты. Потому что материал негодный и отвечать головой за возможное крушение на отремонтированном участке никому не хотелось.

То, что делал начпоезда по инженерной части, тоже выглядело как минимум убого. До поры до времени спасали усердие людей и доработка планов Королем. Но потом, в начале августа, Фрол Кузьмич решился-таки на обострение отношений с проклятым. Каждое слово обладателя черного шрама неудачи считалось ложью, требовало проверки и подтверждения. Каждое решение оспаривалось. Ремонты двигались все медленнее, план работ трещал по швам. Оплата труда людей, служащих в поезде сдельно, за жалованье, сократилась до наименьшей возможной.

Саня помнил тот день, когда отца окончательно отстранили от дел. Король осмотрел шпалы, зло и коротко хохотнул и пошел к седьмому вагону. Там, возле тамбура, уже стоял Фрол Кузьмич. Ждал.

– Я не стану укладывать эти шпалы. – Отец говорил спокойно и внятно, со своим обычным прищуром глядя на начпоезда. – Они в растопку и то гниловаты и сыроваты.

Фрол Кузьмич как-то странно и неловко повел ноющим плечом. За лето он «падал» дважды. То есть вечером был человек как человек. Но поутру – уже примечательное зрелище. По словам начпоезда, он с трудом привыкал пользоваться крутыми сходнями из вагона, особенно в темноте. Однако цвет, стойкость и форма синяков выглядели до странности знакомыми. Да и Лена после всякого «падения» улыбалась начальству как-то слишком многообещающе и даже ласково, а сам Кузьмич испуганно вздрагивал и отворачивался, стараясь не замечать непомерно красивую чужую жену. И на Короля не смотрел… Но, само собой, впечатления копил – так определил неизбежную злость Фрола машинист. Оформились эти впечатления достаточно внезапно и заметно для каждого. А именно: выслушав заявление Короля, что шпалы плохи, начпоезда повел себя необычно. Кивнул, словно иного и не ждал.

– Темная удача портит материал-с, – громко заверил Фрол Кузьмич. – Но если сменить бригадира, дело пойдет успешно и быстро. Я поговорил с людьми. Федор Буев им по душе-с. В его удаче имеется свет, а в характере – деловитость и такт. Сдавай полномочия, проклятый.

Король без малейшего удивления принял новый поворот своей судьбы. Он передал рослому глуповатому Федору ключ от маленькой каморки, где хранил приборы и книги учета, пошел сделал запись о своей отставке в журнале у помощника начпоезда, туда же вписал: «Шпалы негодные, такие не исправят ни удача, ни даже великое чудо и могучая магия». Взяв в руки остроносый молоток на длинной ручке, заинтересованно прищурился, глядя на недоделанный за смену путь.

– Приступайте, – кивнул начпоезда, празднуя победу.

Федор затоптался, озираясь по сторонам и сопя. Показал на шпалы:

– Надобно класть!

– Смена закончилась, – задумчиво отметил Саша, сдавший дела вместе с Королем. – И так полторы нормы люди отработали вчистую. Устали.

– Надобно поднажать, – попробовал напирать Федор.

Однако поддержки не встретил и снова засопел, обернувшись к Фролу Кузьмичу. Тот поморщился, оглядел путейцев. Он понимал, что за победу над Королем придется заплатить, но не ожидал, что средства потребуются сразу и немалые.

– Сверхурочные двойные, – выдавил начпоезда фразу, которую не произносили в составе с весны.

Народ зашевелился, одобрительно загудел. Работа пошла споро, с огоньком. Правда, к некоторому удивлению Фрола Кузьмича, его денежная щедрость оказалась приписана к числу заслуг Короля и Саши. Но в целом сознание путейской массы сместилось в нужную сторону. Люди стали привыкать: начальником может быть даже туповатый и исполнительный Федор. Дня три и точно мог, вполне успешно. А потом потребовалось менять рельсы и выравнивать новые…

Федор делал все точно так, как и Король. С бычьей твердолобостью копировал и движения, и манеры, и даже слова. Ложился на рельс левой щекой. Щурил глаз, чуть присвистывал, задорно улыбаясь. Невнятно и едва приметно кивал, вроде бы нащупав неправильность в кривизне дуги рельса. Кричал разборчиво и четко: «Саша, лево два» – и так далее. Фрол смотрел и мрачнел. Рельс, даже его неопытному глазу видно, изгибался самым причудливым и опасным зигзагом, готовым выбросить вагон с насыпи. Путь получался неровным, совершенно несовместимым с ничтожной допустимой погрешностью в промере точности дуги и постоянства расстояния между рельсами.

– Поскольку дела переданы вам, господин Буев, в спешке, – предложил начпоезда, – вы вправе настаивать на обучении данному тонкому и сложному навыку.

– Король! – взмолился Федор.

– За обучение будет заплачено, – сморщился начпоезда.

Король нехотя кивнул. Ему совершенно не нравилось происходящее, за кажущейся простотой смещения проклятого мнилась более сложная игра, непонятная и оттого опасная. Ему-то что, он выкрутится и осилит, а если беда коснется Лены, Сани, Корнея? Как защитить их, как отвести незримую угрозу? Не он один ждал дурного, недосказанность и смутные предчувствия висели над поездом как темная туча… Саня видел настроение отца и тоже хмурился.

Только Лена не разделяла общего тяжелого и мрачного настроя. Она верила, что начпоезда скоро сгинет, а зло, причиненное им, рассеется. Зато о замечательном, погожем и теплом лете останется память. Будет у Сани братик. Или сестренка. Лучше бы, само собой, девочка, о чем Лена повторяла по сто раз на дню, придирчиво выкраивая и украшая распашонки. Хватит в ее нелепой семье беспамятных магов и отъявленных драчунов. Надо вырастить еще одну милую певунью – Беренике в пару.

Король, возвращавшийся с работы мрачнее тучи, слушал, улыбался и начинал мастерить игрушки. Постепенно увлекался, вроде бы успокаивался. Однако стоило Лене отвернуться – смотрел на нее с затаенной болью. Чутье не обещало хорошего, здравый смысл ему вторил. Увы, нынешнее состояние жены делало ее вдвое более беззащитной, и это Король тоже понимал…

Корней дописал и отправил свое письмо в главное управление путей на исходе второй недели сентября и стал ежедневно высматривать паровую дрезину большой столичной проверки. Он до смешного свято верил, что для него удача в конвертах густа и светла.

Меж тем небо затянули низкие осенние тучи. Ветер с севера усердно гнал и намывал их, как илистый тяжелый песок на отмель, – темные, наполненные влагой. Сперва ползущие быстро и заметно, затем все медленнее, тучи перегородили течение воздушной реки и сплошной низкой хмарью стали копиться, напирать, тесниться в русле большого осеннего ветра, влажными пологами ложиться на деревья, вымачивать лист, гноить траву и превращать короткое, как один счастливый вздох, бабье лето в предзимье – раннее, унылое и затяжное. Дни сделались смутными и недолгими, сумерки загустились серым, низким небом без просветов. Состав откочевал с магистральных путей на боковую дугу и там увяз в нудном длинном ремонте всего полотна и насыпи…

Саня сидел теперь над учебниками с утра и до сумерек. В школе столичного колледжа его ждали зимой, после окончания празднования Нового года. Времени оставалось удручающе мало, толщина же малопонятных книг, изученных лишь частично, давила одним своим видом… Конечно, ректор не настаивал на полном освоении того или иного курса, только разве можно остановиться и успокоиться, позволить себе оказаться на экзамене хуже неизвестных «других учеников»? У них-то и учеба идет давно, лет с пяти, пожалуй, и родители состоятельные, и наемные наставники в наличии – репетиторы. И стипендия этим детям не требуется так отчаянно.

– «…Стихийная магия есть способ овладения сокрытыми ресурсами собственного существа человека, – бубнил Саня, бессмысленно глядя в стену и не видя ее. – Основывается она на таланте, упорстве и расчете. Первым этапом овладения этой простейшей, в сравнении с иными, техникой следует считать восприятие базовых стихий, то есть состояний вещества и энергии – тверди, огня, воды, воздуха. За восприятием идет понимание их связей, которое создает возможность исследования магической механики природных явлений. Третьим шагом должно стать постижение допустимых и посильных магу воздействий, формирующих, направляющих, возбуждающих или угнетающих различные потоки стихий…»

Саня встряхнулся, потер гудящую голову обеими ладонями, энергично взъерошив короткий ежик остриженных летом волос. Он ненавидел определения так же отчаянно, как ценил саму возможность учиться и узнавать новое. Течение базовых стихий! Надо же нанизать подряд столько слов. Бессмысленных… Сколько ни учи определения – магом не станешь. В них мертвая теория, высушенная до трухи. А тучи – вот они, над головой. Давят, гнут, неодолимой массой прут со стороны моря. В них так просто ощутить ток темного нисходящего ветра, именуемый магами «нагнетенным фоном стихии воды». Несложно посчитать силу «динамического напряжения потока» и прийти к закономерному выводу: ни стихийный маг-одиночка, ни все маги Ликры, вместе взятые, не одолеют природу, озабоченную немедленной и даже преждевременной сменой сезона. Погода осени предрешена и совершается столь могучей и древней машиной мира, что преодолеть ее силой не сумеет никто. Не поможет и опыт более тонкого воздействия мага-пси, способного убедить население города или ремпоезда, что зима прекрасна, а промозглая осень полна романтики. Людьми манипулировать проще, чем природой.

Остаются за гранью понимания лишь единицы, избранные, те, кто распоряжается удачей… Об их способностях Саня не знал практически ничего, но втайне предполагал, что Марк Юнц может уговорить тучи если не остановить свой бег, то обогнуть важный для ректора район. И там, локально и вполне случайно, благодаря удачному стечению обстоятельств еще месяц-другой простоит великолепно теплая сухая погода. Золотая осень будет отгорать медленно, красиво. Иней станет серебрить багрянец листьев по утрам, наполняя его яркостью оттенков, но не нарушая великолепия цвета и не оголяя кроны прежде срока.

Еще, Саня не сомневался, маг удачи способен развести пути ремонтного поезда и его начальника так ловко и решительно, что ни единый человек не пострадает. Одна беда: нет поблизости подходящего мага! Зато есть тоненькая брошюрка «Течение удачи и опознание ее пиков и провалов». Сам ректор велел беречь ее, листать исключительно аккуратно, сдувая страницы простейшей магией ветра. Редкое издание, номерное – так и указано на обложке. Читать его содержимое разрешается лишь ученикам столичного колледжа. Экземпляров во всей Ликре семьдесят пять, и этот – тридцатый. Получен у курьера под роспись. Почему тонкая книжечка так ценна, Саня не смог понять. В ней нет конкретных указаний по работе с удачей и тем более нет заклинаний либо практических упражнений. Но сам факт важности передачи тонкой брошюры впечатлил будущего ученика Юнца. И он перечитал «Течение удачи» раз двадцать, выучив практически наизусть. Но ничего не понял!

Да, потоки света и тьмы на рельсах – они есть, опознаются и без заумных определений, горохом рассыпанных по страницам. Имеется в книге занятная идея, а точнее вялый и глубоко припрятанный намек на связь густоты и знака удачи с рельефом и типом местности, положением на ней объекта и направлением движения. А толку? Разве что одна мысль: рельсовые магистральные пути в Ликре проложены с учетом рельефа удачи.

Саня бережно погладил обложку и убрал книжечку в кофр. Сам ректор прислал это массивное и удобное книжное хранилище. Спрятанным в нем наиболее ценным записям не угрожали ни сырость, ни замины, ни потертость обложки.

Дверь вагона скрипнула, по коридору простучали быстрые шаги отца. Давно пора! День угас, обрубок рельса прогудел еще два часа назад, в сумерках, отмечая окончание смены. Сейчас за дощатыми стенами царила ночь, беспросветная и холодная. Мама уже дважды разогревала ужин и гремела посудой, ругаясь вполголоса.

– Явился, бисово отродье! – заявила Ленка с облегчением в окрепшем и зазвеневшем радостью голосе. – И чего я душу себе точу? Жрать ты горазд, уж борщом тебя отколь угодно можно выманить.

Король согласно хохотнул и зашуршал бумагой, что-то выкладывая на стол. Звякнули бутыли. Лена больше не шумела и не ругалась. Значит, отец добыл важную и полезную вещь. Саня закрыл кофр на замочек, сдул со свечного огарка магию огня, давая ей отдых, и выбрался в общую комнату, за тканевый полог.

На столе стояли две бутыли. В одной было налито нечто странное, с большим количеством белесого осадка. Другая содержала более понятное и знакомое – рыбий жир. Имелась на стекле даже заводская этикетка. Значит, не техническое, тайком слитое из цистерны. В свертках, высокой горкой сваленных на столе, оказались редкие для севера сухофрукты: изюм, урюк, инжир. Отдельно отец выложил здоровенный окорок и пару довольно емких мешочков с крупами.

– На станцию бегал? Да нет же, в поселок за лесом, – ужаснулась Лена. – А ну как прознает наш вимпирь?

Кровопийцей и вимпирем с легкой руки Лены едва не все бабы в поезде звали понятно кого – начальника. Король отмахнулся, сел, быстро разгреб добытые в поселке богатства и придвинул к себе миску с борщом.

– Ты, главное, кушай как следует, – улыбнулся Король жене, ополовинив миску и чуть замедлив темп поглощения горячего борща. – Тебе без толковой еды теперь никак нельзя.

– Заботливый, – со смесью насмешки и благодарности фыркнула Лена и стала убирать добычу. – Коля, а ты ведь немножко маг. Кого нам ждать – пацана или девочку?

– Не знаю и знать не хочу. Как будто это что-то изменит! – вроде бы слегка возмутился отец. – Главное – кушай, не перегружай себя работой и не волнуйся.

– Тогда сами тут и убирайтесь. – Лена сделала широкий жест над столом. – А я пойду отдыхать. Прямо сейчас.

К ее удивлению, возражений не последовало. Саня достал магическую палочку и ушел чистить сковороду, перегрузив солянку в отцову тарелку. Забрал он и кастрюлю, и ложки, и все прочее. Когда вернулся, мама уже спала, а отец старательно протирал стол.

– Саня, у тебя есть вопросы? – оживился он, глянув на сына мельком. – Прежде умела спрашивать только Рена. Растешь!

– Есть, – гордо кивнул Саня. – Я так понимаю, что магов удачи никто не способен выучивать по-настоящему. Нет даже нормальных книжек. Одну мне прислали, и та тоньше мизинца, вся из сплошных невнятностей. Словно Вдова боится этого знания. Откуда же они берутся, что могут и как их определяют?

– Ничего себе вопрос, основательный, – похвалил отец. – Ты почти что в точку попал. Не исключено, что сама Вдова опасается магов. Но куда вернее и важнее, я бы сказал, то, что маги тайной полиции боятся распространения этого знания.

Отец улегся на дедову лавку – Корней сегодня дежурил при паровозе, приглядывал за профилактикой. Раньше утра его дома не ждали, потому и пользовались местом свободно. Прикрыв глаза, Король чуть помолчал.

– Не помню всего и точно, – вздохнул он наконец. – Однако кое-что я тебе могу сказать. Очень важно само отношение мага к удаче. Для одних она вроде камня, который можно бросить во врага с непреодолимой меткостью. А еще она средство для самовозвышения, осознания своей уникальности.

– Так это же черные маги получатся, – ужаснулся Саня. – Совершенно черные! Ну если по науке, то управляющие потоком отрицательной удачи.

– Именно так, отрицательной, – согласился отец и даже сел, оживляясь. – Их проще воспитать. Юнц таких не ценит и не учит, это помню безусловно и наверняка: отбраковывает и отсылает с третьего курса в особое заведение, действующее под контролем дворца, а того точнее, под управлением первого мага, начальника тайной магической полиции. Бестолковые людишки оттуда выпускаются во взрослую жизнь. Однако власти им достается немало, такова наша действительность.

– А белые маги?

– Саня, да не бывает их вообще, белых или черных, имеются недоученные и полноценные, – усмехнулся Король. – Все внутри человека. Магия удачи – она лишь нить знаний, опыта и таланта на стержне. А стержень – это ты сам. Твой характер, твое представление о добре и зле, о допустимом и запретном. Твоя вера в себя, в судьбу… я бы больше сказал, но не помню!

Король расстроенно потер ладонью лоб, пару раз стукнул себя кулаком в переносицу. Рассмеялся, порылся в карманах, сходил в Санин закут и пошуршал там. После этого снова лег, подбросил и ловко поймал черный кремень, добытый из знаменитой банки, подаренной давно еще самим Михаилом Семеновичем. Шевельнул пальцами, и в них мелькнула тонкая сухая палочка.

– Допустим, темная удача – камень. А вот – человек. Средний, обычный. Жизнь его пообломала, высушила детскую влюбленность в мир и веру в свои силы. Стукни его настоящей бедой – сломается, рассыплется в труху. Таковы жители хвостовых вагонов. Ничего не помнят и не желают помнить. Жить, не отвечая даже за самого себя, просто.

Саня отобрал у отца сломанную палочку. Бережно положил ее на стол, словно и правда имел дело с больным, слабым человеком. Король хохотнул, опять шевельнул пальцами, вышло у него ничуть не хуже, чем у настоящего фокусника. Теперь между большим и указательным блеснул тонкий прочный гвоздь.

– Другой человек. Крепкий, как ему мнится. Удары его, однако же, меняют не меньше, чем сухую палку. Гнут. – Король поманил сына пальцем и виновато шепнул в самое ухо: – Таков в некотором отношении наш дед Корней. Человек замечательный, но лестью его пронять легко. Да и на звания-похвалы отзывается, гнется. Однако же есть у него стержень.

– Деда запросто не согнуть, – вступился Саня за Корнея, укладывая гвоздь возле палочки.

Король кивнул, не пытаясь спорить. В третий раз раскрыл ладонь. На ней лежала упругая черная масса, названия которой Саня не знал. Зато сейчас он сам и без слов понял, что таким веществом отец отмечает совсем иных людей. Сколько ни бей камнем – пружинит масса и возвращает себе прежнюю форму. Зато в руку держащего камень отдает силу удара, словно мстит за грубость.

– Это мы с тобой. Еще не маги удачи, но изменить нас трудно. Упрямые мы, Саня. И сами решаем, что в жизни хорошо и что дурно. В удачу же не верим, ударов ее не страшимся. Пусть себе трудится, таков ее удел. Главное – не поддаваться. Не терять себя.

– А кто же маги? – окончательно запутался Саня, отбирая темный кусочек упругого вещества и укладывая в рядок, после гвоздя.

Трудно представить себе, что именно может продолжить ряд на столе. Даже, пожалуй, невозможно.

– Чем плох последний вариант? Упругая штуковина.

– Маги не только остаются собой, они меняют окружающее, – назидательно молвил отец. – Эта штуковина, как мне помнится, называется каучуковой смолой. В нее добавлена сажа, оттого она и черна. Но для нас сейчас это неважно. Смола хороша. Но есть кое-что поинтереснее. Сейчас припомню, как оно заклинается. Я же знал…

Король снова стукнул себя кулаком по лбу, смешно сморщился и зашипел – перестарался, выбивая память. Хмыкнул, шепнул неразборчиво пару слов. Теперь на руке лежала упругая стальная пластинка, усиленная незнакомым Сане заклинанием.

– Ударь ее камнем, – велел отец, укрепив пластину вертикально в малой щелке досок. – Мама нам здорово ввалит за царапину на столе, но вопрос-то важный. Так что бей, не сомневайся.

Саня кивнул. Примерился, пару раз вскинул кремень на ладони. Сжал его поудобнее и изо всей силы опустил на тонкое ребро пластины. Результат он знал заранее: железка согнется, жалко звякнет – и распадется надвое… Но вышло иначе. Пластина зло взвизгнула по кремню, высекла искру, царапая камень и отбрасывая вверх. Даже руке стало больно от резкой отдачи. Саня заинтересованно рассмотрел царапину на тяжелом камне – и ударил снова. Кремень щелкнул, от него откололся изрядный кусок.

– Вот это, – гордо сообщил отец, укладывая пластинку в общий ряд «людей», – наша мама. Она меня с того света вытащила, переупрямила темную удачу. Проклятые долго не живут, а я двенадцатый год вполне здоров и даже счастлив. Чем не магия? Наша мама умеет не просто быть собой вопреки всему. Она борется за свое самое дорогое и меняет тяжесть камня темной удачи. Даже уничтожить его способна. Ты, Саня, если поймешь ее силу и будешь хорошо учиться, сможешь стать настоящим последователем ректора Юнца. Как мне думается, я в свое время не справился. Так что старайся за двоих!

Отец виновато вздохнул, сгреб со стола все предметы и ссыпал сыну в ладошку. Придирчиво потер ногтем вмятину на том месте, где крепил пластинку. Вроде бы она едва приметна. Может, Лена и не будет их ругать.

– Папа, а дорожницы и дорожники, которые торговые караваны через рельсы переводят, они не маги?

– Недоученные. Самородные, случайные, с низким уровнем таланта, – зевнул Король, кутаясь в одеяло. – Обычно «зародыши» темного мага удачи. Используют силу ради личного обогащения. Рано или поздно их ловят и доставляют в столицу. Кого-то проклинают, кого-то доучивают, пристраивая дознавателями и иными, более мелкими чинами в тайную магическую полицию. Саня, на сегодня все. Вам с Олегом еще учить свои уроки, а я так набегался – веки сами слипаются.

Утром отец ушел на работу до зари. Рассвет, как показалось Сане, вовсе не наступил. Серые сумерки повисли, не желая бледнеть. Тучи хмурились, истекали пасмурным, мелким и холодным дождем. Ветер то стихал, то порывами норовил забить сырость в каждую щель рассохшихся за лето вагонных досок. Мама сердито фыркала, перебирая и пряча поглубже в сундук последние летние вещи, встряхивала и развешивала зимние, недовольно поглядывала в угол, на жидкие и тонкие бревнышки поленницы. Деду некогда, Король устает. Дров маловато. Но их можно и теперь набрать, и ближе к зиме. А вот настоящих, сухих растопочных, ровно столько, сколько есть, и ни веточкой более.

Грустные мысли не отпускали. Саня вздыхал, он ощущал в тучах давящее зло темной удачи, копящейся над поездом. Нечто тайное ворочалось, разбухало и угрожало. Крупное, тяжелое. Мама, на которую Саня теперь поглядывал с новым удивленным уважением – как же, она умеет переупрямить зло! – тоже ощущала беду и оттого пуще обычного ругалась и суетилась. Выдала подзатыльник Олегу, по обыкновению постеснявшемуся сразу сесть к общему столу. Мстительно влила в его миску двойную порцию и заставила выхлебать до самого донышка. Отрезала изрядный кусок от окорока и завернула в бумагу – для стариков Олега. Им в поезде при новом начальнике жить тяжело. Работы много, но денег за нее почему-то выдают в обрез, только-только на прожитие.

День прошел, темнота копящейся беды не прорвалась событиями. Вернулся с ремонта дед, долго вздыхал и сетовал на погоду. Еще бы! Вороватый до одури начпоезда, Корней так и сказал, распорядился пробные прогревы котла после профилактики делать на дровах. Да и уголь в нынешнем сезоне на смех селянам. Такой при Михаиле Семеновиче с руганью возвращали поставщикам, угрожая судом. А теперь молча принимали и сыпали в тендер.

Корней поужинал, еще разок спросил у Сани, не было ли почты из столицы, и стал укладываться. Скоро дед сопел во сне, вздыхал как-то на редкость обиженно и простуженно…

– Изведется он со своей почтой, – вздохнула Лена, принюхиваясь к густому настою заваренного кипятком инжира. – Вкусно-то как! Саня, давай жуй, не могу я одна. Что я, больная?

– Папа тебе принес, – прищурился Саня, выбрав самый тощий кусочек. – А почта… Так вроде есть основания надеяться на удачу.

– Для деда есть, – отмахнулась мама. – Для нас – именно «вроде».

Саня кивнул, с тяжелым вздохом встал и пошел собирать книги для вечерних занятий. Про дедову шальную удачу в ремпоезде судачили год. С недавних пор шепот возобновился. Фрол Кузьмич извел всех, и единственная надежда на избавление от него была в дедовых письмах… Но время шло, а ни малейшего улучшения не отмечалось. Не было даже намека на проверку, способную поймать изворовавшегося господина Сушкова за его цепкую тощенькую руку, гребущую от средств поезда все злее и увереннее.

Утром дощатые стены вагона покрыла тонкая глянцевая корочка льда. Насыпь стала скользкой, а серая смесь снега и дождя все валилась из прохудившейся тучи. Люди на путях работали неохотно, озябшими руками ворочая шпалы – гниловатые, это видели все. Шепотом ругались и озирались на Федора, который столь рьяно гордился местом, что материал не проверял. От усердного контроля недалеко до ссоры с начпоезда! И станет он снова Федькой Буйком, в лучшем случае – сударем Буевым, как уважительно именуют приятелей или знакомых. Но никак не «господином». Это прозвание иноземное, вошедшее в обиход в Ликре за последние лет сорок, а то и меньше. Используется лишь в сочетании с названием официальной должности. Вот он – господин бригадир ремпоезда Буев. Высокого полета птица! Сам выбился в люди, сам всего достиг. Саня смотрел на нового начальника, сидя на пороге двери хвостового вагона. И припоминал человека-гвоздя из отцовых рассуждений. Таков был Буев. Крепкий, сильный, мастеровитый, не особенно умный, но порядочный и совестливый. Один удар по «шляпке» неожиданной удачей – и согнулся человек. Себя потерял. Перед Фролом стелется, научился тихо и подобострастно хихикать. Услышав «господин Буев», светлеет лицом и поправляет куртку. А еще отцову работу принимает вдвое злее, чем задания прочих путейцев. За обучение укладке и выравниванию рельса ни разу простого «спасибо» не сказал.

– Ой, гляньте, господин Буев! – громко крикнула одна из женщин, работающих на подаче шпал. – Сам идет и имя свое несет! Тяжело ему, оттого молоток в руках и не поместился.

– Начальник, – согласно подхватила вторая. – Большой человек. Такие носом в грязь особенно больно падают. И, смешно сказать, не умнеют.

– Разговорчики! – потемнел лицом Федор.

Женщины рассмеялись хором, замахали руками, дружно и весьма ехидно извиняясь за слова. Зашептались ненамного тише. Теперь Федьку Буйка обсуждали уже детально, от портянок и до коренных зубов… Слов он не разбирал, но мучился страшно, вполне точно представляя себе изобретательность бабских сплетен и их злость. Лена, споро стучащая ножом по разделочной доске, готовя общий обед, сжалилась над «господином», тряхнула рыжими волосами и завела песню. Нескончаемую, неторопливую, удобно раскладываемую на голоса. Люди охотно подхватили. Саня удивленно глянул вверх. Похожее серостью и гниловатой сыростью на старую мешковину небо вроде чуть приподнялось, уступив неиссякаемому жизнелюбию мамы. Даже тень беды дернулась, отползая… но тотчас вернулась, клубясь темным пятном в одном месте. Так вещало чутье мага. Конечно, пока он не маг и даже не ученик колледжа, но прочел немало, да и отец не зря тратит на его обучение все свободное время. Кое-что за год стало гораздо заметнее – незримое иным, но реальное.

Саня обернулся, глянул в хвостовой вагон, заваленный малоценным имуществом. Пусто. Спрыгнул на рельс, шагнул правее, чтобы изучить насыпь вдоль состава… и наткнулся на Фрола Кузьмича. Начпоезда слушал Ленкино пение и смотрел на нее так странно и пристально, что Сане стало не по себе. Впрочем, Сушков тотчас развернулся и пошел к своему вагону. Темное пятно беды висело над его головой. Пока лишь копилось.

Первый снег выпал через три дня. Лена напекла блинов и устроила праздник проводов осени, ей не нравилось общее уныние. Люди снова пели, живущая в седьмом вагоне на смутных правах экономки Люся пришла к общему угощению. Молча, вроде даже виновато, выставила две банки меда, выложила сахар.

– Тошно тебе у вимпиря, – посочувствовала Лена. – Да брось его! Было бы о ком жалеть. Не мужик, а сплошная гниль. Ты ж не муха, чтоб в эдаком копаться.

– Обещал жениться в зиму, – вздохнула Люся, комкая подол платья. – Сказывал, уедем на станцию и станем жить своим домом.

В темных крупных глазах билось отчаяние. Своим собственным надеждам Люся не верила, словам Фрола Кузьмича – тем более. Однако к жизни в лучшем вагоне она привыкла и находила в ней немало хорошего. Саня обмакнул блин в мед, съел, облизнулся и сочувственно глянул на женщину. По отцовой классификации, эта – сухая палочка. И себя ей жаль, и несбывшегося, и ничтожной толики полученных благ. А еще ей совестно и больно: всем вредит Фрол, но тень его мерзости падает и на нее.

– Люська, брось поганца! – еще раз сказала Лена, уже требовательно и жестко. – Он тебя со свету сживет. Ну прости меня, я виновата в первую голову. Я тебя к нему повела знакомить и устраивать, думала – не согласишься. Еще думала – просто возьмешь что можно и поживешь немного себе в удовольствие. А вышло иначе. Перебирайся к нам, у тяти есть комната, я с ним поговорила. Он тебе отдаст ключ, документ составит. Он машинист, вольнонаемный. Это его собственная комната, которую можно поменять на жилье на станции. Понимаешь? Пошли вимпиря куда следует. Не хозяин он тебе. И ты не вещь.

– Я не умею так, – вздохнула Люся, но глаза ее были полны удивления.

– Адреса не знаешь, куда послать? – громким шепотом предположила Ленка. – Слушай, подруга, тут я могу тебе помочь как никто другой.

Кругом оживились, зашевелились, переговариваясь и ожидая продолжения. Самая рыжая и красивая женщина поезда передала сменившей ее у сковородок приятельнице лопатку для переворачивания блинов и половник для заливки жидкого теста. Вздохнула, разгибаясь, пошевелила плечами, взглядом нашла начпоезда, тотчас нырнувшего за угол дальнего вагона, – Сушков снова тайком приглядывал за общим неожиданным оживлением – и стала громко и внятно излагать маршрут движения Фрола Кузьмича, ведущий все дальше от поезда, частым ельником, в непролазную глушь. Черных слов Лена не использовала, но и без того получалось ловко и звучно. Люся слушала, то и дело прикрывая губы ладонью, словно пыталась удержать себя от высказывания любых подобных слов. Да разве такое может выговорить кто-то, кроме Лены?

Саня ловко выхватил только что шлепнувшийся на макушку стопки горячий ноздреватый блин, макнул в мед. Теперь он сполна видел то, что пытался ему объяснить отец. Мама не просто шумела и ругалась. Она меняла удачу. Более того, перекраивала всю судьбу Люси, только что раздавленной и жалкой, согласной до бесконечности терпеть брезгливое, презрительно-насмешливое безразличие Фрола, тихо плакать и рассыпаться в труху… А после маминых слов – уже иной: решившейся попробовать изменить то, что минуту назад выглядело незыблемым.

– Ты иди, не мерзни. – Лена приобняла приятельницу за плечи, поправила ее тонкую кофту. – Я от сказанного не отрекаюсь, ты меня знаешь. Ключ твой. Не спеши сразу все менять. Такое требует обстоятельности.

– Спасибо, – тихо шепнула Люся.

– Тятю благодари, – фыркнула Лена. – Он не всякой станет помогать, отец у меня человек жесткий, но справедливый.

На том разговор и закончился. В сумерках праздник отшумел, люди стали расходиться по вагонам.

Утром иней высеребрил пути. Серость неба подалась вверх, проредилась. Дыхание теперь висело белесыми облаками мерзлого пара, долго копившаяся сырость из воздуха выпадала в болотистую низину близ путей редкими мелкими снежинками, высветляя жухлую траву и намечая узор для зимней росписи. Звуки разносились далеко, лес окончательно оголился, обрел прозрачность, прорисовался четче и ярче по седине первого зазимка.

Надеясь на улучшение погоды и радуясь бодрому морозцу, люди работали споро. Ободряло и то, что затянувшийся ремонт участка близился к завершению, не сегодня завтра сходни будут втянуты в вагоны, «Букашка» привычно загудит, собирая свое население, и отправится на новое место. Значит, будет отдых во время переезда, а перед этим сдельщики получат кровные за исполненную работу. Пусть шпалы гниловаты, костыли изготовлены сомнительными производителями, а рельсы уложены гораздо хуже, чем при бригадирстве Короля, однако близость денежного расчета сделала людей сговорчивыми. Народ судачил, что, если случится авария, отвечать за нее Фролу и новому бригадиру. А они люди маленькие, с них и спрос невелик. Корней заново осматривал паровоз, слушал общий гомон и все сильнее злился. В нем кипела и бурлила иная правда. Он, машинист, лучше прочих понимает, как страшна авария и что это такое – сход поезда с рельсов. Разве можно допустить подобное, даже простым молчанием? Разве посильно чужую смерть, твоими руками уготованную, списать на Сушкова и объяснить его жадностью? Но вот беда: из столицы не шлют ни ответа на письмо, ни проверки… Конечно, в прошлый раз тоже не особенно быстро откликнулись. Без малого год думали, примерялись, ждали случая. Так ведь с наградой и переводом можно погодить. А вот с гнилыми шпалами – совершенно нельзя.

Саня слушал дедово бормотание с самого рассвета: он пошел с Корнеем к паровозу, забросив уроки. В пробуждении машины от долгой спячки ему виделось некое чудо. Холодный, заиндевелый и темный паровоз медленно прогревался, оттаивал, наполняясь кипящей и шумной жизнью большого котла. Обретал голос, раздышивался – любимое дедово словцо в отношении пуска машины – на морозце, выбрасывал пар высокими острыми струями. Протертая заново медь отделки, казалось, теплела, словно в ней копились солнечные блики. Резкий дух угля мешался с иными дорожными запахами, знакомыми и притягательными. Паровоз копил силы, чтобы в первый раз прокрутить колеса, поднатужиться и нарушить сонный покой состава. Тягучим хрустом катилась волна звуков по сцепкам как по позвоночнику. Дед улыбался, гордый любимым стареньким «Букашем», безотказным и неприхотливым, бормотал одобрительно, что иные современные на таком дрянном угле и не раздышались бы, а этот паровоз притерпелся, освоился, сдюжил, уверенно набирает рабочее давление. Саня слушал и кивал, полируя поручни и медный номер «БуСт-1456» – полное официальное имя паровоза. Он знал, пока дед лишь проверяет любимца. Вот уже и закончили бросать уголь, и котел более не греется… Сигнала к отправке нет, и поступит он в сумерках, никак не ранее. Завершив полировку, Саня спрыгнул на шпалы и огляделся: деда нигде поблизости не оказалось. Решив, что Корней ушел к отцу, мальчик неспешно зашагал к своему вагону, пиная мелкие камешки и пробуя высвистывать сложную мелодию, которую старался перенять у Васьки еще прошлым летом.

Возле «семерки» Саня споткнулся, подозрительно изучил невидимое прочим темное пятно беды, сегодня уже вовсе густое и страшное, юркнул под вагон, выбрался с другой стороны и прижался ухом к щели. О ней знали немногие даже среди ушлых мальчишек. Мала, звука настоящего не дает, хоть и позволяет проникнуть в тайны господина Сушкова, поскольку находится в доске стены его купе-кабинета. Но если прислушаться и добавить чуток магии…

– Фрол, он точно решил дать телеграмму, зуб даю, – буркнул голос кладовщика Ефима. – Говорил я тебе: не мудри, доиграемся.

– Часы у тебя? – коротко уточнил начпоезда.

– Да, Король их даже не хватился пока что.

– Ладно, делай как решил, твоя правда-с. Люди как раз к ночи явятся, нужные. Однако же учти, я знать ничего не знаю-с. Если все пойдет криво, сам тебя и…

– Не советую. – Голос кладовщика прозвучал спокойно и даже мягко. – Ты все знаешь и ты в деле. Больше скажу: сам ручки запачкаешь. Баба твоя письмо видела. Я на сходнях с ней столкнулся. Белее мела, налетела слепо и понеслась по шпалам – только подол замелькал. Уйми ее, Фрол. Хоть язык вырви, хоть вовсе удави, а молчать она должна накрепко.

– Выбей дурь из нее. Дело несложное, это ж не рыжая Ленка, которая и Михею не испугалась бы зубы пересчитать или челюсть сковородкой выправить, – хмыкнул третий голос. – Эй, Фрол, зря ты на нее пялишься. Не про тебя баба.

Начпоезда отозвался, но его слов Саня уже не стал слушать. Он закусил губу и огляделся. Никого… Хоть бы Олег рядом был! Надо и отца предупредить, и деда, и маму, и тетю Люсю. Всех сразу! Но сперва следует убраться от опасного вагона. Пробежав по шпалам мимо «семерки» и следующего за ним девятого, Саня нырнул под вагон и оказался у переднего тамбура родного пятого. Прыгнул на ступеньки, оглянулся, стараясь не высовываться и не показывать любопытства. От «семерки» спустились по насыпи трое, у кромки леса их поджидал еще один бездельник. А как еще можно назвать путейца, не занятого работой в середине дня? Карман Ефимовой стеганки странно топорщился, скрывая нечто тяжелое и крупное, и Сане стало окончательно не по себе. Люди огляделись – и сгинули в болотистой лощине. Мимо сходней, спотыкаясь, прошла Люся. Она всхлипывала, куталась в платок и явно ничего вокруг не видела и не слышала. Саня попробовал окликнуть – бесполезно…

Сзади за рукав требовательно дернули, и Саня вздрогнул.

– Жду тебя уже час, – вслух пожаловался Олег. – У нас уроки…

– Хирургический набор с тобой?

– Тут. – Олег хлопнул ладонью по холщовой сумке и удивленно сморгнул. – Сань, что случилось?

– Где сегодня работает бригада?

– Ну часть людей проверяет склад, крепит неиспользованные рельсы, иные…

Дослушивать Саня не стал: судя по обстоятельности начала, Олег знает, где искать Короля. Пробежав по коридору, Саня заглянул в свою комнату, кивнул маме, которая сосредоточенно наблюдала за не теряющим привлекательности чудом очистки сковороды от жира, проглотил комок азартного колючего беспокойства.

– Начпоезда собирается тетю Люсю прибить, – бросил он с ходу. – Ты позови кого-нибудь и туда сходи, к «семерке», а я побегу деда искать. Неспокойно сегодня.

Лена поставила сковороду на стол и кивнула, не задавая никаких вопросов. Саня уже бежал назад и думал о том, что у него лучшая мама на свете. Кто еще из пацанов может вот так сказать пару слов – и не сомневаться, что понят взрослыми до конца и, более того, сразу же воспринят всерьез? Олег ждал на шпалах.

– Тебе ведь Король нужен? Там, – указал он в сторону хвостового вагона.

Добежать до хвостового вагона – дело двух минут. Нашептать отцу на ухо все подслушанное – вообще несколько мгновений. Вот теперь можно передохнуть и чуть успокоиться. Потому что Король обязательно во всем разберется и не допустит беды.

– В лощинку пошли, – прищурился Король, щупая карман и убеждаясь в пропаже подаренного Береникой хронометра. – И деда дома нет. Вот старый упрямец! Точно, сунулся обойти поезд лесом. Он еще третьего дня грозился прицепиться к телеграфу и дать срочную, да по своей привычке – шумно, Ефим наверняка разобрал, стал приглядывать…

Рядом спрыгнул на рельс из вагона Саша, вопросительно глянул на Короля. Подтянулся Федор Буев, начальственно огляделся:

– Чего не работаем? Все заняты, а вам…

– И верно, все заняты не тем. Шабаш! – рявкнул Король, не слушая насупившегося от важности бригадира. Люди стали удивленно оборачиваться, и Король громко пояснил: – Корней пропал! Не найдем сейчас, в живых ему не остаться. Я полагаю, он там, за первым поворотом, туда и побегу с Сашей. Вы ищите двумя группами вдоль путей. Заморозок нам на руку, любой след виден.

– А я… – охнул Буев. Затоптался, озираясь. Люди привычно послушались Короля, стоило ему возвысить голос. – Эй, так и я с вами!

– Федька очнулся, – рассмеялся один из путейцев. – Не спешит Фролке докладывать, вот чудо.

Король и Саша уже бежали по шпалам, Саня припустился следом. В затылок дышал Олег, немного окрепший за лето на Лениных борщах. Бежать было страшно. Очнувшееся впервые по-настоящему чутье Сани, не желавшее ничего замечать во время практических занятий, теперь вещало вовсю. Виделось темное облако впереди и левее, за путями. Второе ощущалось позади, над поездом. И оба были в движении, оба разбухали и готовились пролиться большой бедой. А еще из неоглядной дали спешило, гонимое темным ветром, третье, совсем чужое и тоже опасное…

Король первым приметил фигуру деда в прогале безлиственного кустарника у телеграфной линии. Одним длинным прыжком одолел насыпь и помчался напролом. Саша ругнулся, споткнувшись, неловко скатился вниз и тоже заспешил по болотистой низинке, пару раз оглянувшись влево. Саня никуда не глядел, просто старался по мере сил не отставать слишком уж крепко от взрослых. Однако он едва миновал сырые, чавкающие камыши топкой болотины близ насыпи, когда отец и его напарник уже скрылись далеко впереди. Жидкая ледяная грязь налипла на штаны, сделала ботинки пудовыми и неподъемными, связала ноги, подсекая их при каждом шаге, словно и в ней копилась злая темная удача. «Сегодня целиком ее день», – запоздало сообразил Саня, подал руку отставшему Олегу и принялся тянуть его, ускоряя бег. Черный день. Оттого все дела шли криво, а решения запаздывали.

За густой черной сеткой кустарника крикнули, то ли командуя, то ли ругаясь. Сухо хрустнул выстрел, потом второй, третий. Лес вздрогнул от резкого звука и замер. Кто-то упал и покатился, взвизгнул шало, тонко – и смолк. В липкой тишине Саня выпустил руку приятеля, продрался через кусты и увидел полянку. Взгляд сразу и страшно наткнулся на лежащего ничком деда. Саня мельком отметил, как отец вминает сапог в ребра Ефима, рубит ладонью его затылок. Не успели? В голове стало пусто, эта мысль не желала там утверждаться, слишком она была темна и ужасна. Но и света вроде неоткуда больше ждать. Мимо протопал задыхающийся Олег, упал на колени возле Корнея и стал усердно пытаться его перевернуть. Саша помог и замер, кривясь и мрачно сопя.

Сразу стали видны три дырочки в любимой старой кожанке машиниста, две кучно, рядом, на груди, третья ближе к рукаву. А еще Саня с замиранием сердца встряхнулся, разобрав тот самый свет, которого уже и не ждал в этот день. Блестело нечто маленькое, но яркое. Олег всмотрелся, достал из сумки свой набор в кожаном футляре, судорожно вздохнул, ощупал грудь деда под курткой, залез глубже, тронул плечо. Размазал по лицу грязь пополам со слезами и обернулся к Королю:

– Он жив.

Король присел рядом и неуверенно похлопал по дедовой куртке. Тихонько рассмеялся, извлекая из внутреннего нагрудного кармана табакерку.

– Саня, ты видел хоть раз такую странную, неявную и в то же время плотно упакованную удачу? – спросил он, изучая серебряную безделушку. – Ренка такие вещицы не дарит зря.

Лицевая часть толстого серебряного узора крышки была в одном месте прорвана насквозь, табак свободно сыпался наружу. Рядом узор вмялся до самого донышка. Но серебро по-прежнему лучилось светом, не различимым обычным глазом, и цепко хранило две пули из трех.

– Помогите снять куртку, – прервал общее оцепенение Олег. – Плечо у него задето. Но, как мне думается, ничего опасного, мягкие ткани. Только крови теряет много, надо срочно остановить.

– Саша, делай в точности, что прикажет доктор, – велел Король.

Он выпрямился, расправил плечи. Глянул вверх. Саня тоже посмотрел. Тень над головами таяла. От путей уже спешили люди, кричали на бегу, спрашивали, цел ли Корней. А над поездом темное пятно все еще висело, это видел сам Саня и, теперь у него не осталось сомнений, нечто подобное различал отец.

– Пошли выручать маму. – Король помрачнел и зашагал через кустарник, больше не оборачиваясь в сторону деда. – Плохо, когда беда приходит не одна, Саня. Как бы не опоздали мы. Надо было мне Сашку к «семерке» отослать. Впрочем, от «бы» пользы мало. О сделанном жалеть поздно, о несделанном – тоже.

– Один ты бы их не сумел так быстро одолеть, – утешил Саня, изо всех сил стараясь не отставать. – Папа, а дед успел отбить телеграмму?

– Полагаю, что нет, – сразу отозвался Король. – И это плохо.

Он выбрался к самой насыпи, подал сыну руку и зашагал вверх быстро и уверенно, чуть не волоком втаскивая на крутой подъем Саню. Люди спешили навстречу, кивали, а услышав, что дед жив, светлели лицами. Кто-то додумался, что нужны носилки, в орешнике застучал топорик.

У поезда было тихо и пусто. Король шел не задерживаясь и не оборачиваясь. Добрался до «семерки», глянул на Саню:

– Стой тут. Если кого-то или что-то важное увидишь, крикни мне. Понял?

– Да.

Саня сгорбился и вздохнул. Напряжение короткого и страшного бега покинуло его, а тревога осталась. Стоять и ждать невесть чего оказалось труднее, чем мчаться опрометью по путям. Олегу – и то проще. Он, оказывается, настоящий врач, он теперь оперирует деда! И надо же, ничуть не сомневается. Казался таким тихим, в себе копался. Над лягушками иногда плакал: жалко, видите ли, их, здоровых и живых, резать…

За спиной хлопнула дверь вагона. Король силой стащил по сходням Люсю, едва способную стоять на ногах, помятую и какую-то перекошенную. Следом виновато и тихо спустилась мама.

– Обе – в нашу комнату и не высовываться, – резко распорядился Король. Дернул жену за плечо, разворачивая к себе: – Лена, ты меня знаешь. Никаких споров. Как скажу, так и будет правильно.

Мама молча кивнула, она выглядела непривычно бледной, до синевы.

– Собирай вещи. Найди Санькин пропуск в столицу, ректором выписанный, мало ли как сложится. Иди.

Лена снова кивнула, обняла за плечи и повела прочь бессмысленно постанывающую экономку Фрола Кузьмича. Люся все время оттягивала с шеи платок и надрывно кашляла. Король звучно вздохнул, сел на ступеньки и задумался. Похлопал по деревяшке, приглашая устроиться рядом Саню:

– Верно я понимаю, что до сумерек сюда должны прибыть некие люди, вызванные Фролом со станции?

– Я так слышал.

– Ясно. Дед не успел отбить телеграмму, события же вышли из-под контроля. Так что виновного им надо найти срочно, пока дело не достигло внимания начальства, а то и до столицы не добралось… и они не уймутся, пока не спихнут вину на этого самого крайнего. Чтобы закрыть вопрос тихо и быстро. – Король снова вздохнул. – Саня, слушай меня внимательно. Мы с тобой ведь должны оберегать маму, так?

– Конечно.

– Вот твоя часть работы. Сейчас Сашка снарядит дрезину. Деда надо срочно везти отсюда прочь, в надежное место. Вы поедете с ним. Станция, ближняя к нам, ненадежная и плохая, оттуда Фрол получал шпалы. И оттуда же к нам едут теперь его… знакомые. Понимаешь?

Саня кивнул. Еще бы не понять! Одни воры прикрывают других. Как прорваться через эдакое кольцо? Вот в чем загвоздка. Отец достал из кармана дедову табакерку и перевернул ее донышком вверх:

– Красивый узор, правда?

– И что?

– Я сам понял недавно, хотя Рена намекала в письме. Мол, не всем подарки одинаковые и достойные… Эту вещь она не по-настоящему выиграла. Скорее получила как особую охранную грамоту. К нашей Беренике весьма тепло относится Платон Потапович. Слышал про такого?

Саня ошарашенно кивнул. Странно было бы прожить на рельсах весь свой недолгий век и не знать о наиболее могущественном человеке в железнодорожном ведомстве. Одни уважительно зовут его Большим Михом, иные робко кланяются и именуют по имени-отчеству, третьи вообще теряют дар речи, едва разговор касается Самого – так его тоже величают. Все знают, что власть Миха огромна и неоспорима. Попытаться ослушаться любого его прямого приказа не просто смерть, но смерть медленная и трудная.

– Ты на станции сразу пойдешь к телеграфисту. Закроешь дверь на запор и стукнешь этим вот узором по столешнице. Понял?

– Магический знак? – охнул Саня, рассматривая табакерку заново, с растущим изумлением.

– Полагаю, что так, хотя полной уверенности нет, – вздохнул Король. – Он незаметен до активации и неустраним после, ты читал в учебнике.

– Это точно знак, – уверенно кивнул Саня, гладя пальцами узор вензеля.

– Слушай дальше. Прикажешь отбить телеграмму Большому Миху, вот текст. После прикажешь телеграфисту сидеть запершись до конца смены. – Король тяжело нахмурился. – Должно сработать. Деда разместите в больнице или ином надежном месте, при нем останутся Олег и Люся. Вы с мамой обязаны исчезнуть со станции прежде, чем там разберутся, что происходит. Понял?

– Не совсем.

– Чего тут не понять… Фрол душил Люсю, а наша мама его урезонила. Крепко урезонила, едва жив остался и выживет ли еще… Так что увози ее отсюда. Ясно?

– Да. А ты…

– Саня, не трать время впустую, – строго велел Король.

По шпалам вдоль вагонов уже бежал Сашка. Он глянул на своего обожаемого бригадира, пусть и смещенного, нахмурился и молча замер рядом.

– Грузи на дрезину деда, Ленку, Саню, Олега и Люську. Довези до тупика у станции по старой ремонтной ветке. Понял? Прямо сейчас. Саня, не стой. Время утекает, и оно против нас.

Пришлось кивать и шагать за Сашкой. Тот обнял мальчика за плечи и уже толкал к родному вагону. Оборачиваться и оглядываться помощник Короля не позволял. Он всегда исполнял поручения в точности, не сомневаясь в том, что они мудры и верны. Подсадил в вагон, дал на сборы две минуты, а сам умчался снаряжать дрезину. Мама выглядела неузнаваемой, серой и усталой. Губы ее сошлись в строгую линию. Руки же уверенно и споро паковали вещи в маленький дедов саквояж. Люська сидела на лавке и тихо выла на одной ноте, порой переходя на хрип и задыхаясь. От ее невменяемости становилось по-настоящему страшно. Саня решительно вытряхнул на пол книги, не думая об их сохранности. Сунул в кофр три ценные – номерную про удачу и еще две личные, из библиотеки Юнца. Добавил смену белья, теплые носки, другие важные вещи, удачно подвернувшиеся под руку. Всхлипывающий стон Люси уже удалялся по коридору, и Саня побежал следом, по сходням из вагона и далее вдоль поезда, краем глаза отмечая испуганные лица людей и их неуверенные движения. Он остановился у дрезины, на задней скамье которой был устроен дед Корней, надежно усаженный вплотную к спинке, наспех наращенной досками.

Загрузились все перечисленные Королем люди тесно и неудобно. Сашка встал к приводу, и хвостовой вагон знакомого поезда – основы всей жизни Сани, единственного его родного дома – стал удаляться. Редкие снежинки сеялись, делали даль нечеткой и блеклой. Дрезина поскрипывала. А вот судьба, вздумавшая так резко, в одночасье, сделать крутой поворот, совершала его в полной тишине большого и трудного непонимания происходящего.

Дед очнулся скоро, завозился, ругаясь и обзывая себя дурнем. Выслушал короткий отчет Саши о там, как его нашли, как Король разметал троих негодных людишек Фрола и сам он, Саша, приложил четвертого.

– Ты телеграмму отбил, Михалыч? – с надеждой уточнил помощник Короля.

– Нет, – подтвердил худшие подозрения дед.

Снова повисла тишина. Лена попыталась поправить кофту, ощупала ватник и сгорбилась. Зато Люся перестала выть: Олег ей что-то нашептал в ухо, дал разведенные водой капли и принялся тереть руки, явно используя знания из странной книги о важных точках, управляющих болью душевной и телесной…

– Мой Колька сильно помял тех, на поляне? – прервала молчание Лена.

– Двоих не особенно, – дернул плечом Саша и отвернулся.

– Ясно, – поникла мама, и Саня запоздало сообразил: он ведь не видел драки и не знает ее последствий. – Саша, тормози. Не поеду я никуда.

– В твоей семье дела решает Король, – уперся Саша. – Он велел везти вас до самого тупика и тащить деда в больницу или в избушку путевого обходчика возле станции. Так и будет.

– Дознаватели приедут. – Теперь на лице Лены отчетливо читалось отчаяние. – Понимаешь? Его во всем обвинят. Он, дурень бисов, на то и нарывается. С его шрамом и разбираться не станут, под арест в лучшем случае. Нельзя нам уезжать. И как я согласилась?

– У тебя дите, – буркнул дед, норовя обернуться и морщась от боли. – И к тому же, дочь, делай, что муж велел. Сама его выбрала, сама поперек моего решения в дом притащила, сама теперь и слушайся. Должна же ты хоть кого-то без оговорок признавать главным.

– Изведут моего Кольку, – вздохнула Лена и сжалась еще сильнее. Фыркнула, поправила волосы, разогнулась и глянула на Саню. – Хотя это мы еще посмотрим. Он прав, в поезде нам правды не найти. В столицу ехать надобно. Срочно!

В маминых глазах Саня заметил знакомый огонек бешеного и неодолимого упорства, приугасший ненадолго и теперь быстро восстанавливающий яркость. Несколько минут спустя Лена уже уверенно раздавала указания. В местную больницу велела деда даже на осмотр не показывать: там из лекарств самое действенное – молитвенник, а такое целебное средство имеется и у обходчика. Зато у него нет лишних глаз, уютно, сам он человек положительный и деда уважает. Опять же добро помнит, Корней не раз подбрасывал приятелю уголь в трудные зимы.

На поезд следует подсесть возле вокзала, где паровоз пополняет запас воды и угля. Первая треть состава недоступна: там вагоны богатые, их подгоняют к платформе больших станций, оттого и дверь тамбура делают высокой, на уровне пола вагона, и не углубляют ее внутрь на ширину трех-четырех ступеней лестницы, обычной для задних вагонов, откуда пассажиры спускаются прямо на насыпь, спрыгивают или пользуются сходнями.

– Мам, мы купим билет, – возмутился Саня, слушая эти дикие планы.

– Нам велено не показываться на станции лишний раз, – снова фыркнула Лена. – К тому же денег у нас очень мало.

Старая ветка путей закончилась тупиком, Саша подставил плечо бледному и решительному Корнею. Люся подхватила саквояж деда, вцепившись в него как в самую понятную и ценную вещь. Олег пошел налегке. Саня с матерью сразу свернули на узкую тропку к станции, коротко простившись с дедом и остальными. Следовало спешить. Отправка телеграммы займет некоторое время, а скорый на столицу, дед это помнил, пройдет станцию через час, задержавшись лишь для пополнения запаса воды своего паровоза.

Пробраться в помещение станции Сане удалось сразу. Найти комнату телеграфиста тоже было несложно. А уж стукнуть донышком табакерки оказалось проще простого. Вензель исправно оставил на столешнице серебряный след, быстро растекшийся в ровный яркий узор оскаленной медвежьей пасти. Худой, невзрачный служащий за аппаратом подпрыгнул как укушенный. И сесть на свой стул более не рискнул. Он никогда прежде не исполнял прямого приказа Самого! Вздыхая и кланяясь, принял четверть листка бумаги, на котором ровным почерком Короля был написан текст сообщения. Дрожащей от важности и ответственности момента рукой отбил адрес, известный каждому и никогда прежде не использованный здесь. И затем – текст.

«Связи безмерным воровством ремонты путях проведены ненадлежащим образом тчк Пытаясь избежать наказания начпоезда изъял мое письмо столицу зпт попытке отсыла телеграммы получил ранение тчк Ремпоездом сейчас управляют воры зпт находящиеся под судом тчк Требую провести полное расследование зпт временно запретить движение тяжелых составов зпт бронепоездов тчк

Машинист Суровкин»

– Бред какой-то, – всхлипнул телеграфист, сжег листок с текстом, затем послушно запер дверь и придвинул к ней тяжелый стол. – Полный бред, не иначе! Машинист приказывает Самому. Наверное, скоро свету конец… бежать надо. Домой, в село. Там хоть репой, а прокормлюсь, а тут быстро на баланду переведут. И меня, и прочих. Бежать… Ох и темна удача на станции!

Он ныл и торопливо собирал свое невеликое имущество: карандаши, отличную точилку, писчую бумагу и прочие мелочи. Мера густоты и опасности удачи и неудачи для каждого своя, в значительной степени им лично определяемая…

Саня, думая о телеграфисте, миновал богатую высокую платформу, спрыгнул в хрустящую изморозь покрытой тонким слоем снежка травы и помчался по шпалам.

На скорый удалось подсесть ловко и незаметно. Правда, дверь тамбура была заперта. Ехать снаружи, держась за стылые поручни и стоя на ступеньке, оказалось страшно и невыносимо холодно. Вдвойне ужасно оттого, что сам он был прижат к двери – запрятан в самое тихое и теплое место. А вот мама, которую следовало беречь, стояла внизу, упрямо закусив выбившуюся прядь рыжих волос. Смотреть на ее синие, застывшие руки делалось все тяжелее.

«Зайцев» ссадили возле следующей станции, безжалостно и безразлично, среди ночи, в безлюдном, глухом месте. Пришлось идти пешком, а потом ехать на другой подножке. И снова их заметили и ссадили. В третий раз повезло: пассажиры оказались людьми душевными, заступились, оттеснили хмурого проводника и втащили окончательно окоченевшую Лену в вагон отогреваться. Накормили пресной кашей, напоили горячим чаем. Само собой, на станции вреднющий проводник сбегал и вызвал полицию… представители которой немедленно явились, подобострастно кланяясь, и вручили ошарашенной Лене и ее сыну билеты в первый класс. Там, в тепле, под присмотром вышколенных проводников, удалось по-настоящему согреться, отдохнуть и отоспаться, подлечить растрескавшуюся кожу рук, а также за три оставшиеся дня пути к столице исчерпать все домыслы по поводу столь странных перемен в комфорте передвижения.

Общее направление мыслей не могло быть ошибочным: телеграмму на главном вокзале получили. Легла она, ввиду странности текста и указания на магическую метку, прямиком на стол Яши, благополучно прижившегося в приемной Потапыча и прекрасно усвоившего, когда следует беспокоить Самого даже и внеурочно, во время совещаний.

Платон Потапович прочел текст, задумчиво пришпилил взглядом к стулу начальника восточной ветки путей, держащего отчет и тотчас поперхнувшегося словом.

– Иди, не у тебя пока что беда стряслась, – милостиво пророкотал Большой Мих.

Чиновник сгинул, мысленно благословляя светлоту своей сегодняшней удачи, а заодно обещая сразу и ангелам, и чертям больше никогда не брать лишнего. И вообще не брать! Судорога запоздалого ужаса свела желудок, выворачивая наизнанку все естество. Говорят, и не напрасно, что прежний начальник главного управления путей сообщения в ранге министра крепко воровал. Рискнул разок даже на святое покуситься: позаимствовать часть средств экспериментального депо. И на следующий день был подан к столу Потапыча на большом блюде с яблоком в зубах. Живой, хотя в последнем сильно сомневался даже он сам. Вроде бы Большой Мих сказал: «Уберите эту старую свинью, она протухла», и министр плакал, хрюкал и дрожал. Чудачества Потапыча порой бывают ужасны. На сладкое министр, прямо лежа на блюде, подписал прошение об отставке и добровольно уехал надзирать за установкой телеграфных столбов на крайний север, в тундру…

– Яша… – Голос Самого звучал спокойно, и оттого в его ведомстве притихли все, ожидая большой бури.

– Весь внимание! – Бывший посыльный возник в дверях с вечным пером и жестким планшетом, на котором укрепил лист для записей.

– Суровкин – это ж машинист с прежнего ремпоезда Донова? – спросил Потапыч, хотя помнил всех людей, хоть раз попавших в поле его зрения.

– Точно так. И дед сударыни Береники.

– Ясное дело, иначе откуда еще он мог взять мою личную метку, – буркнул Потапыч. Он тяжело вздохнул и похрустел пальцами, словно кого-то душил. – Министра нашего нового спешно найти. Ребят кликни, пусть волокут хоть откуда, час им на все про все, это самое большее. Магистральные поезда далее первой дуги на север не пускать, спешно организовать проверку путей повсеместно. Начальника тайной полиции пусть парни тоже подтаскивают. И отыщи этого арьянца гнусного… куда я его загнал от расстройства?

– Если вы имеете в виду Отто Мессера, то в прошлый раз вы разложили на столе карту Ликры и кинули шар, – напомнил Яша, делая пометки на листке. Он знал, что Потапыч сейчас думает и нуждается в напоминаниях бессмысленных, но точных и забавляющих его. – Шар докатился до второй дуги северной ветки путей. Туда и отправили. Чтобы знал, каких воров можно ловить, а каких нельзя.

– Памятливый ты и бойкий, – похвалил Потапыч. – Отправь ему телеграмму, этому циркулю ходячему. Восстанавливаю в должности генерального инспектора. Пусть подавится, исполню что обещал, раз он мне надобен. Ну не сидят министры на месте больше года. Яш, может, тебя туда задвинуть, в главное кресло ведомства?

– Обижаете, – расстроился Яша. – Чем я провинился?

– Пока ничем, а то бы сослал на повышение. Да, обычную полицию за шкирку – и в приемную. Пусть потеют. Телеграфируй Отто, что он должен немедленно извести всякое воровство на ветке. Чтобы на каждом столбе жулик висел, так ему и укажи. Меня повесит – и то смолчу… наверное.

Министра доставили первым и очень быстро, прямиком из бани, в одной махровой простыне. Вид толстого, розового, перепуганного до полусмерти чиновника умилил Потапыча.

– Слышал я, – сообщил он, тыча пером в чернильницу, – что ты похвалялся, будто приручил Большого Миха. И что ежели ты мне двоюродный зять, то в любых делах неподсуден.

– Спьяну, – всхлипнул министр, кутаясь в простыню и теряя яркость распаренной красноты кожи.

– Тебе кто сказал, дурья башка, что ты имеешь право назначать начальников ремпоездов? – ласково уточнил Потапыч, проверяя перо. – Это мое дело! Мое!

Бас прокатился по кабинету, стекла отзвенели и замерли, министр же стал подергиваться – непрерывно и как-то желеобразно, всей своей тушей.

– Я тебе дозволил людей на станциях расставлять кое-где, – продолжил Потапыч, отдышавшись. – Но не в ремонте. Потому как воры, на билетах наживающиеся, неопасны. А по гнилым шпалам сама смертушка бродит, нечего ей жатву облегчать. Ну чего встал? Античный герой, тогой жир прикрывший…

Потапыч басовито рассмеялся и толкнул в сторону министра чернильницу:

– Пей. Весь ты черный изнутри, пусть это заметным сделается. Жаль, что чернила не ядовитые, вот была бы польза от них, а? Ты простынку не одергивай, стесняться нам нечего. Ты пей и пиши туточки: в отставку, мол, желаю всей душой. На юг, песок сгребать и неустанно грузить в составы. Ибо баню ценю и пар мне костей не ломит. Всё не север… Это я тебе по большой дружбе одолжение делаю, зятек.

Бывший министр еще послушно давился чернилами, когда в кабинет ворвался оскаленный от злости начальник чужого для Потапыча ведомства – тайной полиции. Человек сложного характера и немалых возможностей, одетый по полной форме и явившийся самостоятельно, при личной охране.

– Ты что, озверел? – сухо отчеканил он с порога. – Медведь, да я тебя заломаю! Ты на кого руку поднял?

– Садись и слушай, во что мы с тобой влипли, – набычился Потапыч, мрачным взглядом провожая и подталкивая пятящегося к дверям бывшего министра. – А потом и решай сам, кого ломать и как. Ты, арьянец половинчатый, господин Евсей Оттович, куда желал моего обожаемого «Черного рыцаря» для маневров сослать? На север? Тюленей в дрожь вгонять?

– Уймись, – поморщился начальник полиции, озираясь на закрытую дверь. – Это дело большой секретности.

– И для того ты подсадил мне своих уток на разбор доносов и жалоб, – буркнул Потапыч, заново наливаясь злобой. – Они разбирали, тебе отчеты слали, а мне шиш без масла доставался. Ты был доволен? А теперь что получается? Ты и есть шпион Арьи. Иди сдайся сам себе. И застрелись с горя.

Ошарашенный обычной для Потапыча дикой логикой, Евсей Оттович откинулся на спинку кресла, чуть помолчал и жестом отослал замершего у дверей адъютанта.

– Говори толком, – обратился он к Потапычу.

– А что тут можно добавить? Мой зять воровство развел, твои утки-соглядаи продались и доносы отсылали назад тем, на кого было донесено. Шпалы на северной магистрали теперь лежат гнилые. – Потапыч наклонился вперед и ласково улыбнулся Евсею, с которым приятельствовал весьма часто, то есть когда не находился в очередной ссоре. – Тебе как, прямым текстом пояснить, в какой заднице твои учения и заодно мой любимый «Рыцарь»?

Начальник тайной полиции скривился, словно испробовал кислятины, и принял папку с текстом телеграммы Корнея, оказавшейся столь неоценимо полезной. Прочел, повторно пробежал глазами и виновато дрогнул бровью.

– Хорошие у тебя машинисты. Ладно, уберу своих людей с вычитки почты. Только сперва выясню доподлинно, кто из них устроил себе столь смелую подработку. – Евсей Оттович нагнулся к столу и тоже улыбнулся. – А стреляться не стану, шиш тебе. Не дождешься. Довел ты меня, свою бестолковую родню рассадив по доходным местам, вот и зверею. Этого идиота Карпа ты в начальники над собой приподнял? Крутить им хотел, с себя скучные дела снимая. Докрутился. Сам стреляйся, коль мочи нету. Мессера у меня переманил, а теперь в смотрители путей его сослал.

– Не верну я тебе инспектора, не скалься, – взревел Потапыч.

Яша толкнул дверь и бочком протиснулся в кабинет, бережно удерживая поднос. Все как обычно: раз шумят на две глотки и ругаются бойко, главный страх уже позади. Успокоятся, выпьют по паре стопок любимой имбирной настойки Евсея Оттовича, добавят еще пару – перцовой или кедровой, ценимых Потапычем, и перейдут к деловитому, несуетливому обсуждению срочных мер.

– Яков, а не хочешь перейти ко мне, с повышением? – благодушно и привычно пошутил начальник тайной полиции.

– Яша, скажи этому жандармскому придурку в приемной, – бросил новое указание Потапыч, пропуская гнусный намек мимо ушей, – что, если его лодыри в два дня не найдут мне всю семью Ренки, сгною. Мамку ее и прочих сюда доставить, в столицу. Машинисту отправить врача и охрану. Мы с Евсеем его награждать будем, когда закончим ругаться.

Через четыре дня после указанного разговора жена Короля ступила на полированный мрамор перронов главного вокзала. Подходящее к случаю платье доставили нарочным за сутки до прибытия в столицу, а к нему и обувь, и шляпку, и теплое пальто. Лена сперва не желала принимать подарки, но отчаяние полицейских и проводников по этому поводу – «Потапыч нас убьет!» – оказалось столь искренним и глубоким, что спорить стало бессмысленно. К тому же явиться на прием к столичным чиновникам в растрепанном виде было решительно невозможно!

У вагона Лену ждал молодой улыбчивый мужчина в форме железнодорожного ведомства, он представился без формальностей – просто Яша, друг Береники и «состоящий при вокзале чиновник, не из самых больших». Он мельком оглядел проводников, кивнул, отпуская всех без замечаний. Саня усомнился в незначительности ранга Яши: кланялись ему с подобострастием и испугом. Обращались шепотом и весьма вежливо: Яков Ильич, господин и даже – сельское прошлое порой пробивается сквозь выучку – барин… Впрочем, сам Яша, несмотря на почтение к своей персоне, нос не задирал и сверху вниз на людей не смотрел, что очень понравилось и Лене, и ее сыну. Им помощник Потапыча вежливо улыбнулся, кивнул, Лене так и вовсе поклонился, согласно столичной манере вежливого обращения с женщинами:

– Вы не представляете, сударыня, какие события закрутились после телеграммы вашего отца! Платон Потапович не отдыхает третьи сутки. Никто не знает точно, какие чиновники еще работают, а какие уже признаны бесполезными и покинули места. Однако простите, вы с дороги, а я тут со своими сплетнями. Привык обсуждать Потапыча с вашей Реной, вот и не уймусь никак. Идемте.

– Но я бы…

– Идемте, – повторил Яша и вежливо подал руку. – Я на ходу все объясню, так спокойнее. Вдоль путей магами натянута дюжина звуковых мембран, так плотно, что даже самая хитрая прослушка невозможна. Знаю, все дело в вашем муже, вы приехали из-за него. Я тщательно изучил этот вопрос. Крайне сложная ситуация. Крайне. Все обвинения нелепы и уже сняты. Но, увы, эти торопливые недоумки успели посадить его в арестантский вагон, так некстати подвернулся поезд… И телеграмму дали в столицу, это еще хуже.

Яша виновато помолчал, ненадолго остановился, глядя на вагоны, на перрон, на высокие окна. Убедился, что поблизости нет подозрительных личностей, слишком внимательно прислушивающихся к чужим словам.

– Если бы получателем был Потапыч или начальник тайной полиции, – шепнул он, – мы бы все уладили в полчаса. Но в дело замешана полиция магическая, это весьма дурно, весьма. Шрам проклятого, знаете ли, должен был давно погубить вашего мужа. И теперь дворцовые маги желают понять, отчего этот человек еще жив. Арестантский вагон прибудет сюда сегодня ночью. И пока мы не знаем, что следует предпринять. – Яша снова осмотрелся. – Ваш муж чем-то насолил самой Вдове. Полагаю, он весьма занятный человек. Мы приложим все усилия, но особой надежды нет, не стану лукавить. Тем более нет оснований рассчитывать на быстрое решение дела.

Лена понимающе кивнула: именно такого развития событий она и опасалась. Не зря ректор Юнц прошлой весной после истории с аварией на северо-западной дуге исключил упоминание Короля из всех сообщений и даже из наградного листа. Не зря сам Король отослал телеграмму, подписав ее фамилией Корнея. Пока он оставался в тени, незамеченный и забытый, большие беды его миновали…

– Куда же мы идем? – удивилась Лена.

– Ах, Елена Корнеевна, простите, я снова упустил из виду важное, – нахмурился Яша. – Знаете, я, наверное, должен признать, что и сам нуждаюсь в отдыхе, постоянно теряю детали. Я нашел вам прекрасное место для проживания. Вы решительно никому не будете должны, это условие для вас, полагаю, немаловажное. Вы ведь надолго в столицу прибыли. Сына опять же к учебе определяете. А общежитие в колледже для младших курсов платное, будет лучше и удобнее поселить мальчика в семью. Я позволил себе спросить совета у господина ректора Юнца, хотя Платон Потапович едва ли будет рад такому консультанту, если узнает о моем самоуправстве. Мне рекомендовали связаться с сударыней Фредерикой и уточнить, не нужна ли ей компаньонка. Все благополучно, она вот-вот прибудет к вокзалу. Идемте.

– Какая от меня польза как от компаньонки? – поразилась Лена. – Да и «сударыня» из меня хуже, чем из черта попадья, простите за прямоту. И нечего звать меня по имени-отчеству, раз себя именуешь Яшей.

Яша тихонько рассмеялся. Пожал плечами. Он и сам немало времени затратил, подыскивая место жительства, удобное и необременительное для женщины, выросшей в диких и вольных условиях ремпоезда. К тому же являющейся мамой будущего мага! Та еще задача. Первое же короткое знакомство с Фредерикой разрешило ее, кажется, наилучшим образом.

– А Ренка, она уже знает? – вздрогнула Лена.

– Да, я вчера говорил с вашей дочерью, – мрачно отозвался Яша. – Отреагировала странно. Молча кивнула и ушла – ни слова, ни вздоха. Боюсь, она слишком потрясена. Мы навестим ее, обещаю.

За разговором движение по длинной платформе вдоль состава прошло незаметно. Саня шагал последним, пораженный красотой вокзала и уже влюбленный в это чудо – огромное сияющее вместилище людей, паровозов, вагонов и багажа. Потоки низкого утреннего света пронизывали здание насквозь, причудливо высвечивая одни детали и пряча от внимания другие. Вот лоток с фиалками, вот кофейный столик и тонкие пальцы, бережно прихватившие прозрачную на просвет чашечку из ажурного фарфора. Перстень с брызжущим искрами камнем, одно движение – и он погас, спрятался в тени. Вот переплет окна, ковровым узором лежащий на мраморе, позолоченном солнцем. И мамина тень уверенным шагом пересекает узор. Вот медью горят массивные ручки сдвоенных дверей, ведущих на площадь. Служащий вокзала предупредительно распахнул их – и взору Сани открылся город. Розовая утренняя мостовая в бархате инея, несколько конок, замерших у дальней остановки слева, холодные плавные дуги сияющих рельсов. Гул голосов, шагов, движения, далекие свистки паровозов. И люди, люди, люди всюду. Нарядные, шагающие праздно, неспешно, до смешного чинно. Бездельничающие средь бела дня! Ни молотка в руках, ни иного полезного приспособления… Да и одеты куда богаче и наряднее, чем пассажиры на любой станции, мимо которой проходил ремпоезд.

От изучения чинно гуляющих горожан Саню, да и всех на площади, отвлек звук, похожий на сухие частые выстрелы. Он приближался из темных недр улицы напротив вокзала, извилистой и зачерненной тенями. Нарастал волнами, вынуждая людей оглядываться и спешить отойти в сторону.

– Мама, это автомобиль, – восхищенно шепнул Саня. – Я их ни разу близко не видел.

– Насмотришься, – пообещал Яша.

Черный длинный нос машины высунулся из тени и тотчас вспыхнул хромом отделки. Колеса с праздничными белыми боковинами – подобные производят лишь в Арье и Франконии, у Ликры своего современного завода нет, так говорил отец – взвизгнули на повороте. Машина накренилась, заскрипела и заскользила боком, поскольку шофер – Саня вспомнил, что автомобиль водят не машинисты, – не пожелал тормозить. Чихая, стреляя сизым дымом и сигналя, автомобиль пролетел через площадь и завизжал повторно, стараясь не протаранить вокзальное окно.

Вблизи он оказался для взгляда Сани огромен! Мотор прятался под скругленным кожухом, формой подобным паровозному котлу. Зато большие колеса ничуть не напоминали о железной дороге, они были весьма современные, на тонких, натянутых как струны, металлических спицах. Над колесами красиво изгибались просторные арки, переходящие в широкие подножки. Верх автомобиля, выполненный из темной кожи, был сложенным, он оставлял салон открытым и для ветра, и для холода, и для солнца. Передний диван имел изрядную ширину, задний был чуть уже, его зажимали арки колес. Впереди, на верхней части капота – Саня вспомнил это название довольно быстро, – имелась удивительно красивая полированная фигурка крылатой девушки. Не штамповка, ручная работа: очевидно, что лицо – взрослое, сильное и решительное – исполнено по некоему исходному портрету.

Водитель в последний раз дал сигнал, дернул какой-то рычаг, отозвавшийся недовольным хрустом, стащил потрясшие воображение Сани очки в кожаной оправе, закрывающие пол-лица… и оказался женщиной.

– Скользко тут до одури, – решительно сообщила она. – Привет, Яша. Это и есть моя компаньонка? Лена, да?

– Именно, – улыбнулась Санина мама, светлея лицом.

– По слухам, ты умеешь варить суп, – мечтательно вздохнула странная женщина, задумчиво изучая свой рукав, сильно испачканный чем-то темным и маслянистым. – А я за всю жизнь только раз попыталась отравить мужа – и он сбежал, слабак… Потом вернулся, но я уже его не ждала.

Саня восхищенно рассматривал женщину в машине, все больше подозревая, что именно она и была прообразом крылатой статуэтки. Лет тридцати пяти – сорока на вид, стройная, крепкая, с породистым и жестким лицом, длинноватым, несколько хищным за счет разлета бровей и довольно крупного прямого носа. Темные глаза не очень большие, весело щурятся. Кофейные волосы посеребрены на висках преждевременной сединой и уложены в красивую, но несколько растрепанную прическу.

– Чего мы ждем? – возмутилась женщина. – Я Фредерика, но лучше звать просто Фредди. И я зверски проголодалась, поскольку эта колымага изволила сломаться по дороге. Я на иное и не рассчитывала, выехала заранее, но, увы, без припасов. Садитесь, бросайте вещи. Лена, мы спешим. Сколько тебе надо времени, чтобы соорудить суп? Любой, лишь бы съедобный. Я не ела домашнего супа невесть сколько лет.

– Минут двадцать, – задумалась Лена.

– Ты настоящий маг! – Фредерика резким движением распахнула дверцу и выпрыгнула на мостовую. Подкованные каблучки ее модельных сапожек звонко цокнули по камням. – Лена, я тебя никуда и никогда больше не отпущу. А эти… как их… блины, да? Их можешь?

– Сударыня, прекратите столь изрядно шалить, – строго велел Яша, пряча улыбку. – Вы знаете про блины. И вы умеете готовить суп, пусть и не самый вкусный в городе. Но я вам признателен, вы на сей раз не изволите изводить гостей арьянским акцентом, как меня вчера.

– О, йа-а, – рассмеялась Фредерика. – Я есть искать торогу корошо и желать бить тут.

Она снова рассмеялась, ловко пнула вторую дверцу, не открывшуюся сразу и по-хорошему, и широким жестом пригласила Лену занять место на переднем кожаном диване.

– Мех сразу под себя тяни, холодно сидеть, – велела Фредерика. – И вон ту лысую шкуру барана набрось на колени. Ты как, тряски не боишься? А то роды я принимать сегодня не готова, руки, сама видишь, в графитовой смазке.

– Мне еще не скоро, – чуть смутилась Лена. – Опять же не жестче поезда ваша повозка.

– Твоя, – резко обернулась компаньонка. – И не повозка, а автомобиль. У него дурацкое имя «Тачка Ф». Сын додумался, собрал невесть из чего и подарил мне. Намекал, что эта дрянь лучше садовой тачки и сделана с душой. А я полагаю – с норовом она, и мы порой враждуем. Но лошадей у меня нет, парадного выезда не держу, извозчики же дерут по-свински – втридорога, ехать нам отсюда неблизко. Ладно, двигаемся. Яша, спасибо за помощь, Ленка мне очень подходит, я уже извелась искать нужного человека. Но это наша порода, сразу видно. Пока, мы отбываем.

Кожа сидений была толстой, грубой, потертой и оттого еще больше понравилась Сане. Не надо опасаться испачкать или поцарапать ее. И в целом, судя по первому впечатлению, на новом месте жить будет интересно. Лишь одно соображение мешало радоваться. Их с мамой сразу же стали размещать надолго, у чужих людей. Значит, вызволить папу из беды трудно. Если вообще возможно…

– Фредди, ты надолго нас согласна приютить? – думая о том же, уточнила Лена.

– Во-первых, изволь молчать в дороге, не то язык прикусишь, – посоветовала Фредерика, надевая очки. – Во-вторых, я уже сказала, что вообще тебя не отпущу. У меня единственная в столице автомобильная ремонтная мастерская, где берутся за все самобеглое, независимо от страны и завода, выпустившего монстра.

Женщина резко дернула рычаг, вмяла кулак в грушу сигнала и топнула ногой по педали. Все это она продела ловко и быстро. Машина взвыла, клаксон разразился крякающим стоном. Очередное облако сизого дыма вырвалось из-под хвоста машины, пугая людей на площади. Женщины заохали, морща носы и пытаясь демонстративно разогнать руками неприятный запах. Фредерика рассмеялась, машина взревела еще злее и рванула с места – резко и быстро, визжа колесами и пританцовывая на скользких булыжниках.

– У меня работает восемь мастеров, – прокричала, перекрывая шум, компаньонка Саниной матери. – На сухом пайке сидят ребята, понимаешь? Я уже обещала им обед. А ты «уеду»…

Фредерика рванула рычаг, машина опять взревела и покатилась еще быстрее. Лена натянула шкуру повыше и вцепилась обеими руками в удобную ручку на передней панели. Вовремя: «Тачка Ф» прыгнула на верхушке горба улицы, с грохотом и лязгом приземлилась и понеслась дальше, шарахаясь от левой стены слепленных боками домов до правой. Саня тоже нашел удобную ручку и стал держаться за нее. Автомобиль оказался гораздо более тряским, чем любой поезд. И это мальчику тоже нравилось. Люди разбегались, едва заслышав крякающий сигнал: явно уже знали ужасную поспешность машины. Кошки висли на заборах и стволах деревьев, распластавшись и впившись в кору всеми когтями. Собаки поджимали хвосты, не рискуя облаивать вонючее, стреляющее чудище.

Столица, которую Саня полагал огромной, кончилась, если верить ощущениям, через несколько минут. Дома расступились, чинно отодвинулись от дороги, отгородились ажурными коваными заборчиками, садиками и даже большими парками.

Мостовая сменилась стылой, накатанной землей пополам со щебенкой, движение сделалось мягче и ровнее. Ветер бил в лицо, студил кожу и раздувал в душе радость стремительного полета. Фредерика еще раз профессионально влепила прямой удар кулаком в грушу клаксона и крикнула:

– Держитесь!

Машина затормозила, пошла боком, едва умещаясь между обшарпанными столбами широких ворот, давно и бесследно лишенными самих створок, как и заборчика, остатки которого кое-где выпирали старым скелетом из зарослей кустарника. Но уцелело от заборчика так мало, что невозможно было восстановить даже примерный узор ковки…

Впереди показался дом. Четыре тяжелые колонны подпирали портал классической двускатной крыши. Три высоких стрельчатых окна между колоннами были зашиты добротными деревянными створками ворот. Средние как раз спешно открывали, услышав сигнал. «Тачка Ф» вкатилась в дом – прямо в старинный бальный зал, как предположил Саня, – фыркнула и успокоенно затихла.

– Моя мастерская, – широко махнула руками Фредерика.

– Необычно, – отметила Лена, изучая лепнину потолка и заметный кое-где под грязью бледно-розовый тон штукатурки стен.

– Лена, ты все равно станешь гадать и спрашивать, – вздохнула Фредерика, открывая дверцу и спрыгивая на пол. – Слушай уж сразу. Лет эдак двенадцать назад я была та еще фифа. Брат вел все дела, а я коллекционировала поклонников. Тут они, подлецы, танцевали и золотые сердечки мне дарили… вместо настоящих, которых и не имели. Потом нас ударило так основательно, что лучше не вспоминать. Все мои мужики, женихи недоделанные, сгинули в одночасье. Как же, немилость Вдовы, расследование и прочее… Думали, я сдохну.

Фредерика возмущенно хлопнула дверью, подхватила небольшой чемоданчик с вещами и пошла через помещение, ловко уклоняясь от многочисленных острых углов станков и малопонятных частей полуразобранных автомобилей. Указала пальцем на одного мастера, вежливо поклонившегося ей, бросила:

– Леха. – Мотнула головой в сторону второго, перебирающего инструмент на дальнем столе: – Макар. – Едва не споткнулась о сапоги третьего, лежащего под большой машиной: – Селиван, по ремонту главный человек.

После чего Фредерика толкнула дверь, перешагнула высокий порог и застучала каблучками по лестнице, ведущей на второй этаж. Еще одна дверь – и гости попали в жилую комнату, большую, теплую, полутемную, пахнущую пылью, заваленную книгами и заставленную чем-то неопознаваемым, укрытым чехлами.

– Тут был кабинет брата, – сухо, вроде бы нехотя, сообщила Фредерика. – Когда нас перестали обыскивать по три раза на дню, я не стала разбирать вещи, просто накрыла. Все надеялась, что псих уцелел и однажды вернется. У нас семья странная, мы порой из-под такого выбираемся…

– Не вернулся, – догадалась Лена.

– Пока нет, – упрямо прищурилась Фредерика. – Но твоему Сане я разрешаю тут убираться и все рассматривать. Знаешь ли, я никогда не умела запрещать мальчишкам шалить. И теперь ужасно страдаю, что ты привезла всего одного негодяя. С тех пор как мой Рони слег, а потом и вовсе повзрослел, соседи не жалуются на раздавленные цветники, разоренные сады и разучившихся кусаться сторожевых собак. Скучно.

– Олег приедет к Новому году, а может, и гораздо раньше, – предположил Саня.

– Уже радость, – улыбнулась Фредерика. – Вдвоем вы точно научите соседских доберманов подавать лапу и по команде лаять на своих же хозяев. Это моя большая просьба, понял?

– Само собой.

Фредерика прошла комнату насквозь, открыла дверь и зашагала по коридору. Указала пальцем налево, обозначая свою спальню, затем комнату сына, свободную гостевую, неиспользуемую кладовку. Толкнула легкую дверь справа:

– Кухня. Лена, я всерьез говорила про суп. Ты уж займись, сейчас работают в мастерской четверо, да нас тут трое.

– А ваш Рони?

– Я видела его в последний раз дня три назад, – уточнила Фредерика. – Это нормально. Я понятия не имею, где он пропадает и чем занимается, он уже взрослый, ему вообще-то двадцать пять… Можешь не тратить силы на любезность, я знаю, что выгляжу моложе своих лет. Мы активные долгожители, вся семья. Так, это холодильник, еще с прежних времен роскошь, добротная старая магия. А вот эта смешная штуковина именуется свежатником. Его соорудили маги-недоучки ректора Юнца, когда проходили практику в моей мастерской. Держит ровную температуру, мясо в нем не портится две недели, зелень у нас до середины зимы своя и отменная.

– Какие славные юноши, – удивилась Лена. – Заботливые…

– Ну да, только они для пива его делали, – фыркнула Фредерика.

Она задумчиво оглядела высокий запыленный комод, ряды полок с разнообразными емкостями, густо заплетенные паутиной сундуки и бутыли в углу обширного помещения.

– Лен, ты только не спрашивай, что у нас есть из припасов и чем тут так гадко воняет. На кухне я мало что понимаю. Это плита, тут два кольца магического огня, вот регулировка, тоже старинное заклятие, толковое. Тут спиртовка. А там, сбоку, большая печь. С этой стороны она годится для готовки, а если обойти через ту дверь, то попадешь в котельную. Топим мы углем, мы теперь богатые и можем себе это позволить.

Саня заглянул в котельную, уважительно погладил горячий бок добротного медного котла, провел пальцем по трубе. Дед и тот бы не придрался, все собрано на совесть, отлажено и вычищено. Он внук машиниста, он видит сразу! Задвижки ходят мягко, уголь заготовлен грамотно. Вернувшись на кухню, Саня застал маму за восторженным изучением развешанных на стене предметов. В одном он смог опознать магическую палочку для чистки от жира – двухзарядную, с незнакомым вензелем. Прочие вещицы, видимо, обещали неменьшее облегчение в готовке и последующей нудной чистке посуды.

– Саня, пошли заселяться, – распорядилась Фредерика. – Жить будешь в бывшей кладовке. Потом перетащим туда же вторую кровать для твоего Олега. И стол. Я скажу, чтобы ребята приволокли дедов секретер из подвала.

– У меня будет своя комната?

– Именно. – Фредерика прищурилась и погрозила пальцем: – Учти, устройство пожаров в доме строго запрещаю. Порчу мебели – тоже. Да, и еще. Лена, вон в той большой жестяной банке лежат наши деньги на прожитье. На закупку еды и так далее. Это я намекаю, что если суп соорудить не из чего, то я быстренько съезжу в ближнюю лавку.

– При такой посуде и таком обеспечении магией можно варить и из топора, – счастливо вздохнула Лена, регулируя странный синий с прозеленью огонь под кастрюлей, уже заполненной водой. – Идите, я быстро.

– Н-да, повезло мне, – уверовала в лучшее Фредерика и толкнула Саню к двери в коридор. Усмехнулась и выговорила начало фразы с легким акцентом жительницы Арьи, явно забавляясь: – Алекзандер, тфоя мама уже нашла и обезвредила раскисшую до равномерной гнилости картошку, о которой я и не знала, хотя воняла именно она. Кажется, Лена наведет в доме порядок. А я полагала, что это невозможно. У меня даже Фредди-старший не любит являться, он чистюля, знаешь ли.

– Ваш дедушка?

– Что за намеки, молодой человек! Я не так безнадежно стара, чтобы быть его внучкой! Дедушка, вот еще… Ты собираешься учиться у Юнца и не слышал о ректоре Фредди? – поразилась женщина, отпирая кладовку и небрежно разметая ногой мусор на полу.

– О Фридрихе фон Гессе?

– Ого, знаешь, – успокоилась Фредерика, отодвигая плотную пыльную занавеску и впуская в помещение тусклый свет, пробивающийся в щели забитого досками окна. – Он у нас часто бывает. Так что, «если увидишь», не робей. Саня, ты сможешь сам тут убраться?

– Запросто. Мне бы воду, тряпку и веник.

Фредерика указала рукой в угол, на ведро и прочий запрошенный инвентарь. Объяснила, где можно налить воды, и ушла.

Было радостно стоять в собственной комнате. Большой, с удивительно красивым круглым окном, с настоящим паркетным полом, пусть черным и местами вздувшимся. Саня привстал на цыпочки и заглянул в широкую щель меж досок. За окном тонкие ветки старой раскидистой яблони пытались стряхнуть последние неопрятные листочки, словно стеснялись их убогости. Дикий, неухоженный парк, больше похожий на лес, был целиком захвачен зловредным бурьяном, задушившим даже кустарник. Саня восторженно рассмотрел дерево с красивым стволом, разделяющимся натрое на значительной высоте.

Однажды отец выстроил для путейской детворы шалаш. Поезд стоял на месте долго, было лето, и помост из старых досок стал самым любимым местом игр. К нему приладили крышу из камыша, сплели из ивовых прутьев стенки. Прекрасное воспоминание. Но это дерево еще лучше. И, кажется, оно в свое время имело помост. Обломки досок висели теперь жалко, никчемно. Кто-то намеренно и грубо разрушил игрушку местного ребенка. Кажется, мальчика по имени Рони…

Саня отвернулся от окна, выбрал из кучи хлама в углу два ведра, вполне годные и нехудые на вид. Огляделся. Нашел большой мешок и для начала быстро сгреб в него превратившийся в труху хлам. Сбегал вниз, с удивлением отметив, что он не на втором этаже. Это крыло дома находится на холме, и указанный Фредерикой коридор выводит прямиком на высокое крыльцо с помпезными мраморными перилами и даже скульптурным львом, которому давным-давно отбили ухо и раскрошили хвост, а потому сидит он, жалко сжавшись, и с эдаким недоумением смотрит в сторону далекого соседского забора, словно охранял дом от беды – и не справился…

Набрав воды в колонке, Саня вернулся в свою комнату, разыскал тряпку и стал бережно протирать пол, сгребая толстый войлочный слой пыли и пытаясь не мочить излишне паркет. Потом сменил тряпку и вымыл пол начисто. Огляделся, довольный результатом. В дверь постучали уверенной рукой, одновременно со звуком протиснулся за порог рослый, смуглый до бронзовости Макар, улыбнулся и подмигнул:

– Ловко наводишь чистоту. Меня Фредди прислала, чтобы доски снять с окна. Поможешь вынести – и срочно побежим на кухню. В первый раз оттуда пахнет, а не воняет.

– Давно вы тут трудитесь, дядя Макар? – заинтересовался Саня.

– Пять лет, – отозвался тот, ловко орудуя гвоздодером. – Фредди меня от каторги избавила. Молодой был, глупый, коня свел у наших соседей. А разве есть хоть какая лихость в воровстве?

– А в чем она? – заинтересовался Саня, принимая очередную доску и укладывая в стопку.

– Я могу любой мятый кузов до нового выправить, – гордо заверил Макар. – Ко мне на полгода вперед графья да князья в очередь пишутся. Титул есть, а руки не оттуда растут, вот оно как бывает. И сосед, коновод убогий, тоже в списке – последним! Фредди с него двойную плату берет, она памятливая. К тому же добрая, деньги мне отдает по совести, еще грамоте обучила и на курсы пристроила. Одолею – в инженеры подамся. Рони сказал, от меня будет прок.

По коридору дружно загремели шаги двух пар ног. Люди с надрывом в голосах советовали друг другу, как лучше протиснуться, и считали шаги. Дверь грубо пнули, Саня подбежал, открыл и охнул. Он представлял себе секретер как нечто маленькое и дощатое, а увидел настоящего великана: из дуба, с массивной объемной резьбой, с парой статуэток вместо боковин верхней полки, со вставками из перламутра, частью утраченными, частью потрескавшимися и выкрошенными. Само собой, все в пыли, одну ножку подпортила трещина. Состояние, характерное для имущества этого дома.

– Привет, Саня, – выдохнул низкорослый широкий парень, названный Лехой, разгибаясь и осматриваясь. – Решай, куда ставить. Если по уму, то свет должен падать слева, коли ты сам не левша. Может, вон в тот угол? Но учти, мы после обеда еще шкаф занесем. И сундук, а попозже вторую кровать. Так что думай крепко.

– В угол, – кивнул Саня, потрясенный обилием личного имущества.

– Ты ничего, толковый, – отметил Леха. – Быстро пыль разогнал. К вечеру, если хочешь, приходи, надо посольскому «хорьгу» полную мойку сделать, а потом полировку.

– Хорьгу?

– Это автомобиль, делается на заводе в Арье, – важно пробасил третий мастер, старший из всех, сивоусый и обстоятельный; установив секретер, он добыл из кармана щеточки и принялся сметать с куртки пыль. – Их на всю столицу таких, новейшей модели, четыре штуки. Три ничего, толковые. А этот не шибко удачливый. То крыло ему замнут, то двигатель перегреют, то кожу на сиденьях прорежут. Едва успеем привести в надлежащий вид да за ворота выкатить – уже опять он туточки.

– Поэтому мы в удачу не верим, – блеснул Макар белыми, как сахар, зубами. – Им она черна, а нам – так лучшего клиента и желать не приходится. Посольство платит щедро. Фредди молодец, она умеет из господ деньги вытряхивать.

Хозяйка дома возникла в дверях, словно отозвалась на упоминание своего имени. Изучила чистый пол, довольно хмыкнула:

– Алекзандер, затащи потом сюда шелковый ковер. У меня их три. Один, малый, еще вполне ничего, цветы на нем видно. А к секретеру он ляжет удачно, да и ходить по нему тепло без ботинок. Так… Пару стульев возьми внизу, сюда еще пуфик. И туда – вешалку.

По коридору прокатился протяжный медный звон. Мама Лена по путейской привычке выбрала самую звучную кастрюлю и влепила по ее боку чем-то тяжелым, собирая голодных к столу. Фредерика задумчиво улыбнулась и вышла. Мастера и Саня заспешили по коридору к кухне. Макар от изумления – обед уже готов! – вспомнил почти вытравленное из речи черное слово, смутился и засопел.

Большой стол из сплошной старой дубовой доски был выскоблен досветла. Под тарелками лежали наспех простиранные и еще влажные льняные салфетки. Столовое серебро имело цвет и блеск серебра, что сильно удивило всех обитателей особняка. Передник у Лены тоже был вполне даже белым и ровным, хоть и влажноватым. А запах супа… Леха облизнулся и быстро занял ближайший стул.

– Фредди молодец, – отметил он. – Такую хозяйку нам нашла! Не зря долго искала.

– Все, съеду со съемной и буду жить под крыльцом, там отапливаемый полуподвал, – порадовался Макар.

Каблучки сапожек Фредерики простучали по коридору. Она вошла и торжественно установила на середине стола темную бутыль.

– Настоящий франконский коньяк, – сообщила она. – Лена, я просто счастлива, что ты здесь, что Саня здесь и что мы теперь одна семья. Всем по рюмке.

– Гуляем дорого, – отметил сивоусый солидный Селиван. – Фредди, он же стоит невесть сколько. Кажется, в прошлом году граф какой-то заезжал, Макару денег сулил.

– Сто рублей за простейшую кражу, – охотно подтвердил смуглый Макар, прочесав пятерней густые черные кудри. – Ну я ему устроил другое удовольствие, бесплатно. Торг до изнеможения… Он, дурак, решил, что я отказываюсь воровать, поскольку в напитках дока. Настоящую цену назвал. Мол, за эту бутыль можно две тыщи взять – и будет не жаль.

– Его еще старый Фредди получил в дар, это не для продажи напиток, а для больших праздников и хороших людей, – подбоченилась Фредерика. – Я сказала: всем по рюмке! А мне, щедрой и богатой, две порции супа.

Лена усердно протерла пузатые рюмки темного узорчатого стекла, расставила. Селиван на правах старшего по мастерской разлил напиток, плотно закупорил бутыль. Все выпили – даже Сане капнули на донышко, так незначительно, что достался ему только запах.

– Сорок рублей отхлебнул, самое малое, – расхохотался Макар. – Что же, разница с обычным пойлом есть, но эта штука все же для ценителя. Жаль ее на нас переводить.

– Греет душевно, – прогудел Селиван, жмурясь. – Лена, вы явно здесь приживетесь. Вы нам всем по сердцу. И не только из-за вашего бесподобного супа. Жаль, Рони в отлучке. Он бы тоже порадовался.

Лена улыбнулась, переместила с плиты на деревянную подставку кастрюлю и стала разливать суп. Ели молча, часто вздыхая и благодарно кивая. Потом Лена подала чай и маленькие булочки, вызвавшие за столом новый приступ восторга. Впрочем, работники у Фредерики были толковые: надолго не задержались, высказали благодарность и ушли в мастерскую, обсуждая очередной дефект многострадального «хорьга».

– Фредди, – осторожно спросила Лена, заново наполнив чашки чаем, – я правильно понимаю, что первый ректор тебе родня?

– Я дочь Леопольды Мильс, но это фамилия ее мужа. Она же сама была ребенком Фридриха-младшего, который приходится родным внуком Фридриху-старшему, ректору и барону фон Гессу по происхождению, – кивнула Фредди. – Когда я вернулась из Ганзы, где в юности прожила семь лет, я привезла с собой сына и скандальную репутацию… И стала добиваться того, чтобы мне позволили вписать вместо Мильс нашу настоящую родовую фамилию и себе, и Рони. Как раз четырнадцать лет назад мои усилия увенчались успехом, и потому все беды брата не миновали меня. Умные люди советовали быстренько заново сделаться Фредерикой Мильс, но я их не слушала. Мы фон Гессы, и эту трусливую рассудительность мы не ценим.

– За что Вдова вас невзлюбила? – робко прошептал Саня, не в силах смолчать.

– Спроси у магической полиции, – поморщилась Фредерика. – Я ничего толком не знаю. Брат сгинул, а Рони… Его привезли почти мертвого. Выбросили из кареты возле дома, прямо в снег, была зима. И сказали, чтобы я не кричала, он сам во всем виноват и еще дешево отделался. Потом у нас долго взламывали полы, простукивали стены, крушили мебель. Увезли безвозвратно на «экспертизу» большую часть запасов винного погреба. Дела пришли в упадок, остатки денег я истратила на врачей для Рони.

Фредерика упрямо прищурилась и подвинула к себе чашку с чаем. Отпила пару глотков, успокоилась и глянула на темную бутыль, чудом уцелевшую при обысках:

– Хотели лишить и этого особняка за долги, место-то весьма дорогое, соседи от нас шарахались как от зачумленных, доносы строчили не разгибаясь… Но тут вмешался старый Фредди, его чудачеств даже маги опасаются, а год спустя Юнц стал ректором, и прыти у многих поубавилось. Он сильно рисковал, защищая меня.

Женщина снова замолчала, плавно проворачивая чашечку в выемке блюдца и глядя в нее совершенно слепым взглядом. Лена погрозила сыну пальцем – дескать, некстати задал вопрос, к тому же бестактный, – звонко клацнула донышком фарфорового чайника по подставке.

– Фредди, сколько денег в месяц ты выделяешь на питание?

– Понятия не имею, – вздрогнула Фредерика, отвлекаясь от грустных воспоминаний, и указала на банку на полке. – Вот наш банк, он жестяной и потому надежнее любого иного, никогда не лопается, всегда доступен. Я оттуда беру – и все. Сейчас денег много, можно не считать. А я, знаешь ли, после обысков не верю в ценные бумаги и прочую дрянь. И учета не веду. Оно ведь как бывает? В один день раз! – и все, и на нуле.

– Но я-то заведу учет, – решительно сообщила Лена. – Пока что возьму много, сразу тридцать рублей, надо впрок полезного купить, а цен столичных я не знаю. Где здесь лавка?

– Не-ет, – оживилась Фредерика. – Я туда езжу лишь в крайней спешке. Без таковой мы двинемся на рынок. Там весело, дешево и все есть. Что нам нужно купить?

– Продукты, веники, щетки, тряпки, садовые ножницы и пилки, косу, несколько корзин… И домашнюю обувь, – угрожающе непререкаемым тоном заявила Лена. – Ты права. Я здесь наведу порядок. Саня! Не радуйся заранее, ты никуда не едешь, ты моешь весь дом. И крыльцо. Потом снимаешь шторы и замачиваешь их. Посуда тоже на твоей совести.

– Чудесный ребенок, не спорит, – вздохнула Фредерика, бережно обняла обеими руками бутыль и ушла.

Следом удалилась Лена, цепко сжимая пухлый кошель, куда Фредди для надежности утрамбовала сумму вдвое большую, чем была сначала названа.

Саня остался на кухне, мрачно взирая на семь пустых тарелок, грязные кастрюли и черные, в застарелых разводах, полы. Уныние было коротким. Саня вздохнул и взялся за дело. Ничего необычного или неправильного он в мамином поручении не находил. Угнетало лишь то, что совсем рядом без него моют и полируют «хорьг»…

Когда ранние осенние сумерки сделали и пыль, и ее отсутствие малоразличимыми в общей серости, Саня разжег на свечных огарках несколько магических огоньков, осветил коридор и задумчиво замер у двери в комнату сына Фредерики. Нехорошо входить без спроса, но мама велела вычистить весь дом! Приняв решение, Саня быстро толкнул дверь и стал убираться, усердно не озираясь по сторонам, а уткнувшись взглядом в пол. К его удивлению, комната оказалась весьма опрятной, вещи лежали на своих местах, дверцы шкафов были плотно прикрыты, книги на полках выстроены в линеечку.

Под шторой обнаружились старомодные ботинки с яркими медными пряжками. Саня протянул руку, чтобы их переставить, и вздрогнул. Левый ботинок сделал шаг вперед, и сквозь ткань, не нарушая ее покоя, просочилась фигура невысокого пожилого человека. Кожа его выглядела зеленовато-бледной, белки глаз сияли, словно фосфорные, от одежды исходил переливчатый свет. Саня отдернул руку, выпрямился и вежливо поклонился:

– Добрый вечер, сударь Фридрих-старший.

Рыжие усы ректора пришли в смешное частое движение, словно он принюхивался. Зеленовато-голубые глаза возмущенно сощурились. Крепкая рука поправила камзол, сделала короткий жест, создавая туманное кресло, и покойный маг в нем устроился.

– Пугаться, кричать и охать что, не будешь? – с интересом уточнил он.

– А надо? – задумался Саня, с восторгом наблюдая, как меняется призрак. Кожа приобретает здоровый тон загара, сияние белков глаз гаснет.

– Занятный ты человек, – признал ректор. – Я же не просто явился из темноты. Я был в новом обличье, и этим видом намерен напугать первокурсников колледжа на Новый год. Такова традиция. Понимаешь?

– Эдак вы никого не напугаете, – усомнился Саня, внимательнее изучая наряд ректора. – Даже девчонок, если они не особо робкие.

– Беда, – вроде бы расстроился старый фон Гесс, хотя в его глазах светился озорной огонек. – И как же, по-твоему, надо нарядиться, чтобы было страшно?

Саня отнес в коридор веник, совок, ведро и тряпки. Вернулся, испросил у ректора разрешения сесть на стул в чужой комнате и задумался. После этого изложил старую страшилку путейских детей про утопшего обходчика. Обсудили – сошлись на том, что являться среди зимы в водорослях и тине неактуально. Саня поднатужился и припомнил ночного бродильщика. Несолидно… И тогда, просияв, мальчик предложил вниманию Фредди любимую дедову байку про адского машиниста. Призрак вдохновился.

– Технологично, оригинально и неожиданно, – похвалил он. – Пойду потренируюсь. Скажи Фредди-младшей, что я заглядывал. Что дело, возможно, уладится странным способом, – это мое предсказание. Запомнил?

– Дословно.

– Молодец. – Ректор подмигнул, поманил пальцем ближе и шепнул в самое ухо: – Только ты меня не подводи. Ори в Новый год вместе со всеми, а то традиция по твоей нелепой смелости враз накроется!

Саня кивнул, но рядом уже никого не было. Призрак сгинул так же мгновенно и неприметно, как и возник.

– И не спросил я у него, можно ли вымыть полы в комнате тети Фредди, – пожаловался сам себе Саня. – Хорошенькое дело! Не отчищу грязь – мама уши надерет. Отчищу – Фредди…

Он заранее потер уши и пошел по коридору к последней неизученной жилой комнате. Она оказалась маленькой и неуютной. На столе во множестве валялись деловые бумаги, частью сложенные в стопы и даже подшитые в плотные корочки, а частью – мятые, брошенные в спешке общей пухлой горой. Кровать была застелена небрежно: просто накрыта тяжелым покрывалом. На полу имелись следы от подкованных сапожек. Саня заподозрил, что уборкой Фредерика себя утруждала не чаще одного раза в сезон. И то чудо, ведь она одна управляется в столь огромном доме, сама и деньги добывает, и мастерской занимается, и с заказчиками общается, и с соседями воюет.

Самую страшную грязь быстро удалось вымести веником, а потом стало сложнее. Склонный тщательно исполнять поручения, Саня пыхтел и корчился, норовя дотянуться тряпкой, намотанной на длинную палку, до дальнего угла под широкой кроватью. Мешали и покрывало, свисающее до самого пола, и большой чемодан, угрюмо растопырившийся посреди подкроватного пространства. Дважды пребольно стукнувшись головой о его жесткий бок, оцарапав руку о заклепку и надышавшись пылью, Саня решился потревожить неудобную вещь: переместить на середину комнаты, чтобы позже задвинуть назад, на место. Облезлая ручка угрожающе скрипнула, шершавая кожа заскребла по вздувшемуся паркету, сопротивляясь движению. Мальчик уже решил бросить свою затею, но тут ручка звонко лопнула. Саня упал на спину, чемодан прыгнул вперед, его крышка жалко искривилась, приоткрывая уголок, и оттуда стали выезжать, словно без того их в комнате было мало, новые бумаги – а точнее, весьма старые…

Саня потер ушибленный локоть, виновато вздохнул: теперь уши будут драть в четыре руки. А ведь он хотел как лучше, но разве поверят? Поднатужившись, попробовал отпихнуть чемодан на старое место. Боковина промялась, бумаги зашуршали гуще. Пришлось сгребать их и укладывать поверх крышки. Ругая себя за непомерное любопытство, Саня все же принялся рассматривать свидетельства чужого прошлого. Ему очень хотелось понять, за что таинственная магическая полиция так невзлюбила Фредерику и всю ее семью.

А потом в руки попал цветной рисунок в плотной прозрачной рамке из незнакомого материала, и мысли улетучились все до единой.

Вдали хлопнула дверь, застучали каблучки Фредерики, донесся мамин голос. Обе женщины вошли в коридор и с изумлением заглянули в открытую дверь хозяйской спальни.

– Саня, ты копаешься в чужих вещах? – не поверила своим глазам мама Лена.

– Убирается он, разве не видно, – заступилась за мальчика Фредерика. – Ручка эта заразная на чемодане уже в третий раз лопается. Там заклепка старая, а новую я все забываю поставить. Саня, что это ты так побледнел? Ничего страшного, ты все делаешь правильно. Тут грязи больше, чем в свинарнике, надо выгребать.

– Мама, – хриплым шепотом вымолвил Саня, едва не плача, – кажется, нам следует съехать. Тут вот что… – Он потряс рисунком и сник. – Он же, наверное, тете Фредди тоже муж… Что ж вам теперь – воевать?

Фредерика удивленно подняла бровь. Нагнулась, отобрала у Сани рисунок, охнула и села на край кровати. Жалобно глянула на новых жильцов:

– Вы его видели? Давно?

Лена возмущенно фыркнула. Пока она одна не понимала в происходящем ровным счетом ничего. Но быстро разобралась, глянув на рисунок. Фредерика отняла его снова:

– Это мой брат.

– Хоть раз бисов чертеняка ни в чем не виноват. – Ленка вспомнила свои южные выражения, села рядом с хозяйкой особняка и обняла ее за плечи: – Фредди, а ты не знала, кто мы, когда нас приняла? Но Юнц-то знал!

– Погодите… – Фредерика испугалась путаницы и даже заткнула уши. Чуть посидела и решительно вздохнула, обличающе ткнув пальцем в рисунок: – Лена, кем тебе доводится этот… чертеняка? Как его теперь зовут, если он правда жив?

– Это мой муж, Король.

Фредерика истерически хихикнула, вытерла слезинку и снова рассмеялась, излишне живо, до икоты. Отдышалась, выпила воды, которую принес в бокале расторопный Саня. Глянула на рисунок и снова засмеялась.

– Ты представляешь? – кое-как выговорила она, обращаясь к Лене. – Раньше он был всего лишь нищим таким, совсем незнатным бароном. А как потерял память – иного варианта я не вижу, – произвел себя в короли. Очень похоже на Карла. Одно меня удивляет: он женился. Лена, мы же все неугомонные. Поймать нас всерьез и надолго очень трудно. Говорят, это тоже фамильное проклятие… или наследственный дурацкий характер, что почти одно и то же.

Лена отобрала рисунок и еще раз пристально его рассмотрела, стараясь избавиться от сомнений. Ей было странно видеть знакомое лицо гораздо более молодым, без приметного шрамика на скуле, без упрямой морщинки на лбу. Вдвойне нелепо выглядел Король в бархате и при белой рубашке с кружевом на манжетах.

– Карл, значит… – буркнула Лена. – Я его зову Колей. Вот уж чего угодно от паразита можно ждать. Оказался бароном. Ну ладно… попробую пережить. Так и так здесь надо порядок в доме наводить. Лучше нет дела для размышления. Погоняю пылюку – и подумаю. Опять же половички надо положить у входа, обувь сменную всем выдать…

– Живой, – всхлипнула Фредерика, не слушая бормотания ошарашенной Лены. Зашипела, снова вытирая слезы: – Прибью Юнца! Знал – и не сказал.

Фредерика охнула, выпрямилась и снова помрачнела, утрачивая недавнюю радость:

– Значит, опять его доставят в столицу, арестантом, да в ту же магическую полицию? Ох, плохо…

Саня вздохнул с облегчением, убедившись, что маме не за что бить замечательную Фредерику, как била она в поезде всех женщин, обнаруженных поблизости от папы. И потому ни малейшего повода для огорчения нет, и веры в грядущую беду – тоже нет. Он дернул Фредерику за подол платья, добиваясь внимания:

– Тут ваш старший Фредди появлялся. Он сказал в точности вот как: передай… сейчас припомню… «…Дело, возможно, уладится странным способом – это мое предсказание». Может, он полагал, что все обойдется?

– Не знаю, Александр Карлович, – прищурилась Фредерика, с новым интересом изучая племянника. – Не знаю… Зато я спокойна за поручение с собаками. В нашей семье не бывает тихих детей.

– А на правах Карловича, – нагло прищурился Саня в ответ, шалея от своего безобразного поведения, – я могу попросить вас принять моего друга Олега вместе с его дедом и бабкой? Им ведь не на что в поезде жить.

Лена всплеснула руками. Фредерика рассмеялась, на сей раз нормально, без истерики. Встала, поставила рисунок на стол, отогнув ножку на задней стороне его рамки. И глубоко, отчетливо кивнула:

– Значит, Фредди обещал нам странное… Что ж, будем надеяться на чудо, скорое и серьезное. Потому что завтра доложат Вдове – и станет весьма трудно исправить дело даже посредством чудес.

Глава 6 Ослепшая птица

Удача играет с людьми как кошка. Вот только одних она когтит, как мышей. А к другим льнет, поскольку они податели несравненной сметаны. Разные получаются игры…

Фридрих фон Гесс, привидение

Осень выдалась странная. Обычно я люблю это время года, оно такое тихое, умиротворенное. Воздух до сияния прозрачен, и нет в нем ни намека на темную удачу, только покой сбывшегося лета. Листья кружатся, выбирают себе на рыжей, старой траве наилучшее место, чтобы вплестись в шуршащий золотой узор. А небо в просвете тонких, оголившихся черных веток особенно синее, словно этот контраст его подкрашивает.

Нынешняя осень и не пыталась дать хоть малую толику покоя моей душе. С самого лета тяжелыми оводами кружили предчувствия. Я отгоняла их – а они подбирались и жалили, да как! Боль прокалывала сердце, я замирала затаив дыхание. Внимательная Тома охала, доставала из сумочки пузырек с настойкой и принималась дотошно считать капли, чуть шевеля губами. Сколько раз объясняла ей: не болит у меня сердце! Душа ноет… Но ее не переупрямить. Тихая, а своего всегда добьется. Упорная.

Я рвалась съездить к родным, но директриса пансиона была глуха к моим просьбам. Знаю почему – ей так велел Марк Юнц. Он полагал, что мне не следует привлекать внимание к нашей семье. Даже малое, случайное. К тому же в предчувствия ректор не верит, он так мне и сказал, что от судьбы не надо пытаться убежать и мое дело не охать, а учиться быть птицей. То есть расти, привыкать осознавать и анализировать свои смутные сомнения и предчувствия, чтобы со временем приступить к активному воздействию. И я учусь.

Каждое воскресенье мы с Томой и Лехой выезжаем на пикник. Места выбираем разные, но неизменно близ магистральных рельсов, на живописном пригорочке. Чтобы и соглядатаев издали увидеть, если имеются таковые, и заодно не дать им решительно ничего рассмотреть и ощутить. Тамара и Алексей поездками довольны. Очень смешно смотреть, как они вдвоем пытаются сооружать бутерброды. Впрочем, я не злыдня и Томе не враг, я не смотрю, отворачиваюсь. Хотя в итоге остаюсь голодной. Эти городские ухаживания ну нечто: Леха ей глупости в ухо шепчет, руку выше локтя и тронуть не решается. Воспитание…

А я им не завидую. Во-первых, не умею, тем более Томе. За нее можно только радоваться. Во-вторых, некогда мне. Сижу смотрю на рельсы и пробую разобрать пульс текущей по ним крови нашего нынешнего миропорядка в стране – удачи темной и светлой. Сперва ничего не выходило, но к первому серьезному похолоданию дело сдвинулось с мертвой точки. Я стала различать состояния удачи. Покой – когда ею никто не пользуется. Приливы – это когда невесть где, на окраинах, что-то происходит и эхо события катится к столице. Кольцевые расходящиеся волны и узконаправленные точечные броски силы – это уже прямое действие магов из окружения Вдовы и, наверное, иногда даже работа самой правительницы.

Еще я научилась брать силу, немного и незаметно, чтобы пользоваться ею для простейших упражнений. Две «шестерки» в кости я могу выбросить и без того. А вот при пяти-шести фишках в стаканчике уже нуждаюсь в помощи внешнего источника. Скучно это – сидеть и бросать по схемам, выданным Юнцем. Его указания мне доставляет Леха, сочувственно вздыхает и советует терпеть. Может, оно и кажется бессмысленным – бросать кости, однако именно так следует тренировать дозированность воздействия и его точность. И я терплю… «6-5-6-4-3 выложить в ряд»; «1-1-1-6-1 рассыпать кольцом» и так далее. До тяжелой, неснимаемой головной боли. Мне эти кости снятся. Я их ненавижу всей душой и глубоко убеждена, что выдумал их ректор исключительно с одной целью – чтобы отвлечь меня от моих черных предчувствий. Как будто не думать и не слушать свое сердце – значит подготовиться к приходу беды…

Лешка иногда с интересом наблюдает за моей практикой. Однажды не выдержал и спросил:

– Как ты их ощущаешь? Я неплохой стихийщик, могу идентифицировать каждую кость и слегка добавить искажение в механику ее движения. А ты?

– Опускаю, как на нитях, – пожала плечами я. – Эти кости вроде марионеток. Послушные. Все вместе они р-раз – и выкладываются в нужный узор.

– Непостижимо мне твое «р-раз», – вздохнул Леха. – Я отслеживал – никаких изменений в физических параметрах объектов. Вес, ускорение, дополнительный подвод энергии… Что же их заставляет лечь именно так?

– Случайность, – отозвалась я гордо, хоть и нет для этого особых причин. – Я просто отпускаю их в полет в нужный момент. И знаю, какой момент нужный.

– Тогда в упражнении есть смысл, – отметил Леха. – Оно явно приучает тебя строить этот самый узор.

– Костей?

– Обстоятельств, Рена, – важно поднял он палец и изогнул бровь, пародируя Юнца.

Я запомнила. Стала бросать кости еще усерднее и нагибаться над ними ниже, потому что управлять этими игрушками с пятнышками на боках – детская забава. А вдалеке кто-то могучий и страшный уже затеял иную игру, посерьезнее. Какую? Дни шли, а я все гадала, охала и пила успокаивающий настой.

Яша прибыл в пансион после обеда, мы с Томой как раз убирались в своей комнатке и обсуждали очередную поездку на пикник. Помощник Потапыча вызвал меня в парк, усадил на лавочку и, непривычно тревожно озираясь по сторонам и хмурясь, облек в слова то невнятное облако беды, которое меня душило все упорнее день ото дня.

– Твоего дедушку Корнея ранили, но неопасно. Твоя мама едет в столицу, а отца сюда везут, он под арестом.

Я молча кивнула, поскольку пока не услышала ничего страшного по-настоящему. Все живы – уже хорошо. Дед выберется, для него удар даже пройдет с пользой, я сразу приметила, едва прозвучало имя. Яша, кажется, решил, что я плохо поняла сказанное или нахожусь в ступоре. Помолчал, виновато поджав губы.

– Твоим отцом заинтересовалась магическая полиция. Даже Потапыч пока не может никак повлиять на дело. Имеется прямой приказ первого мага страны.

Я прикрыла глаза и еще раз кивнула. Яша немножко посидел рядом, ожидая хоть какого-то ответа, и ушел, не рискнув беспокоить снова. Вот теперь мне было страшно. Перед мысленным взором с удивительной и небывалой прежде четкостью возникло зеленое поле стола, шары – людские души. Я знала каждую, имела информацию об обстоятельствах и потому прекрасно понимала грядущие движения. Главная угроза исходно нацеливалась на маму, выглядела неотвратимой, весьма темной. Но люди – они ведь не бильярдные шарики. Не всякий безвольно поддается удару, не всякий ждет его, замерев на месте. Король – тут и вглядываться не надо, я папу знаю – сразу прикрыл семью, действовал решительно и не думая о последствиях для себя самого. Новое размещение не просто зачернило удачу отца, оно сделало следующий удар последним для него. На воображаемом поле, где Вдова без малейшей жалости играла живыми людьми, сбрасывая их в смерть и забвение ради успеха партии, именно теперь любое новое движение шаров, любое, уничтожало самого дорогого мне человека. Он так выбрал. Вот только до сих пор партия игралась нашей повелительницей без настоящего партнера.

Я открыла глаза. Рядом, само собой, уже стояла Тома с теплой шубкой через руку и очередным стаканчиком успокоительной настойки. Смотрела на меня со слезами в глазах:

– Бэкки, не надо так убиваться. Платон Потапович к тебе благоволит, он что-нибудь да придумает. И ректор Юнц нас не бросит, и мой папа. И даже Лешенька. Все обойдется. Идем домой, тебе надо отдохнуть, успокоиться.

Она так мягко и настойчиво укутала меня, что я и не пыталась спорить. К тому же отдых мне точно нужен. В покое легче проследить не только саму угрозу, но и положение находящегося в опасности. Наверное, я справлюсь, по крайней мере мне так казалось. Очередной удар в партии Вдовы еще не нанесен, и можно попытаться успеть что-то подправить.

Тома подняла на ноги весь пансион, прибежал врач, всполошилась директриса. Меня накачали снотворным и освободили от занятий на ближайшие два дня, заподозрив модную ныне у состоятельных людей мигрень. Ночь прошла без приключений и сновидений: лекарства сработали. Лишь под утро я впала в состояние, когда и думать удобно, и видеть свет везения легко.

Удача слоилась и плыла, я в полудреме была так основательно ею пропитана, что смогла-таки точно установить важное, ради чего стремилась к покою. Моя судьба странным образом неравнодушна к вокзалу Потапыча. Там меня облили грязью, там же я выиграла табакерку-метку для деда, оттуда смогла заполучить дивную сумочку работы Ушковой-младшей.

Теперь к вокзалу, а точнее, к тупику близ магического депо движется нужный мне вагон. И сегодня весь день для отца спокойный, равномерно серый. Значит, некто пока что пробует испортить жизнь Королю обычным способом. Немагическим и без вмешательства высоких чинов, я так полагаю. А вот ночь… Ночь чернее сапожной ваксы, бездоннее болота, из которого папа меня выволок давным-давно, выкрикнув новое имя. Нет в ночи света удачи. Для моих родных и для меня самой – нет…

К полудню я сделала вид, что мне весьма и весьма плохо. В пансионе изрядно перепугались, перевели меня в больничное крыло, снова напичкали снотворным, которое я с моим везением, само собой, успела незаметно выплеснуть в герань. Она тут живет давно, привычная, и не такое терпела от нас, мнимых больных. Врач ушел, велел меня не беспокоить до рассвета. Тома упрямо осталась.

– Что ты выдумала? – спросила она, едва шаги стихли вдали, за поворотом коридора.

– Врать бесполезно? – уточнила я.

– Абсолютно!

– Мне надо в город, на главный вокзал. Обязательно до сумерек.

Тома вздохнула и стала снимать с меня свою приметную душегрейку. Сунула сумочку, шляпку. Указала рукой на вешалку, где пристроилось на плечиках ее аккуратное пальто.

– Я так и знала. Забирай и иди. Маша обещала посидеть тут, изображая тебя, она вот-вот прибежит, едва занятия завершатся. Пожалуйста, не делай глупостей, мне Лешенька не простит, если с тобой что-то приключится. И сама я себе не прощу. Учти, до полуночи тебе времени дам, как всем глупым королевнам в сказках. Позже задержишься – подниму на ноги даже Юнца с Потапычем.

– Спасибо.

Я чмокнула ее в ухо, накинула пальто, поглубже натянула шляпку, открыла окно и спрыгнула в сад. Маша, лучшая наша с Томой подруга, уже бежала по узкой тропинке от главного корпуса. Поравнявшись со мной, сунула мне в руку ключ от садовой калитки. Подмигнула и полезла в окно, подобрав платье. Я помогла, махнула обеим, проследила, как они закрыли створки окна, как Маша сбросила пальто, легла и натянула одеяло до самого носа, а Тамара села дежурить возле кровати. Год назад эта Маша была такая гадкая девчонка… злее всех прочих донимала нас. Ее папа богат, ведет дела с самим Потапычем. Маше всю жизнь внушали, что это важно. Ничего, перевоспиталась. Драть нос и фыркать гораздо скучнее, чем проказничать в нашем неспокойном обществе. И не у каждого князя есть среди знакомых маг уровня Лешки. И не у каждого мага есть приятели, способные ухаживать за Машей так изобретательно, как это происходит в последние два месяца. Опять же за ней, а не за ее кошельком или папиными связями. Большая разница…

Отперев калитку, я повесила ключ на завиток узора ковки, словно его тут по небрежению забыли. Побежала по пустой аллее, выбралась на узенькую дорожку, умеренно накатанную колесами карет, свернула к городку, до которого от нашего пансиона всего-то две версты. Смену устаревших верст на современные километры произвели недавно, все мы то и дело путаемся. Но Вдова непреклонна: прогресс требует унификации единиц измерений. Вообще странное дело, по общему мнению, она злыдня, чудовище и даже непонятно, человек ли, но зачастую принимает правильные и взвешенные решения. Страна у нас большая, мягкости и доброты не понимает, почитая за слабость. Взять хоть моего любимого Потапыча. Дай ему чуть больше воли – и станет страшнее Вдовы. Бешеный он. Азартный, умный, до дела жадный, в людях толк понимает – а собой управлять не может. Без пригляда вмиг поднимет цены на перевозки до заоблачных, запретит строить любые дороги в объезд рельсов и введет личную семейную монополию на выпуск паровозов. По крайней мере, мне так кажется.

Рассуждая о правлении Вдовы и Потапыче, я быстрым шагом преодолела две версты. Думать о постороннем полезно, поскольку становится некогда переживать о личном. Обед в лавках еще не закончился, а я уже купила себе билет на местный поезд, который через полчаса ожидания подошел, загрузил нас всех – аж пятеро пассажиров со всего городка! – и запыхтел, стараясь не нарушать расписание. Паровозик нас тянул пожилой, ровесник «Букашки», даже из его серии. Звук радовал привычностью. Ровный, уверенный, без сбоев ритма и посторонних шумов. Все же я внучка Корнея, хоть и приемная, в голосах поездов разбираюсь. Этот знает регулярное обслуживание и поддерживается в исправном состоянии. Значит, довезет нас до главного вокзала в срок, за один час сорок минут, и ни минутой позже или раньше. У Потапыча с расписанием исключительный порядок. Разве что вмешается его знаменитое самодурство… Но не сегодня, я чувствую.

Еще я осознаю, что мама уже в столице, совсем рядом, и для нее серия перемещений по полю удачи обернулась ярким и ровным светом нового места и интересного дела. Такой вот я нелепый пророк: предсказываю сбывшееся, задним числом. И то лишь в отношении хорошо знакомых не ошибаюсь. Леха добрался до уровня пси, он бы при желании наверняка сказал больше, произведя настройку по личности: состояние бы уточнил, обстановку, отношение окружающих к объекту изучения. При исследовании людей, хорошо знакомых ему лично, указал бы точный адрес в пределах сорока – пятидесяти верст. Тома и вовсе отсылает ему почти что связные мысли. Я поежилась. Как пить дать уже транслирует: «Береги Бэкки!» Бедный Леха в ответ часто и мучительно икает прямо на ходу, а сам торопится к Юнцу. Это мои предположения, выстроенные на логике, без всякого обращения к дару. Но мне они не очень нравятся. Не следует никому лишнему оказываться на путях, когда я возьмусь играть там с удачей. Я неопытна, наверняка такого натворю – сама потом стану удивляться. Да и маги Вдовы заметят, они опасны. Не говоря о самой Диване – о ней лучше даже не думать, чтобы не утратить настрой!

Наш поезд из пяти вагончиков притормозил возле устья рельсовой реки, впадающей в залив вокзала. Тут стальные потоки ветвились широко и причудливо. Мы мелкая рыбеха на большой реке Потапыча. Нам выделен боковой путь, старый и несущественный. Даже стрелку надо переводить вручную. Я встала и пошла к тамбуру, выверяя каждый шаг. Мне казалось, что подковки на ботинках оглушительно гремят. Нельзя ни разу оступиться. Раз-два-три. Остановка, смотрим в окно и зеваем, вежливо прикрыв перчаткой губы. Проводник мелькнул в старом, истертом стекле, вопросительно глянул на меня и отвернулся. Ничего мне не надо, просто встала и любопытствую. Снова раз-два-три-стоп, чуть погодить – четыре-пять. Открываем дверь, быстро скользим в сторонку, где, наконец, отдыхаем. Никто не заметил странного. Отлично, первая часть дела почти завершена. Я вышла, и никто на это не обратил внимания. Теперь я в тамбуре, возле двери, и тут, в стороне от окошек, меня из вагонов не видно. Можно спокойно достать выпрошенный у Томиного папы из чистого баловства квадратный универсальный вагонный ключ, вставить в скважину, опустить ручку – и дверь открыта.

Я зажмурилась. Пульс торопился в висках. Нельзя-нельзя-нельзя…

Можно! Сейчас ровным счетом никто не смотрит в эту сторону. Я открыла дверь, спустилась на две ступеньки и плотно захлопнула ее снова. Стала ждать, пока помощник машиниста оглядит состав, высунувшись с платформы возле котла и посмотрев вправо и влево, даст разрешение к началу движения. Мы поползли медленно и чинно, я снова ждала того единственного просвета в серости сомнительного везения, когда меня никто не сможет рассмотреть. Спрыгнула на насыпь, обогнула хвостовой вагон грузового состава, загнанного в тупик под разгрузку, и пошла себе – невидимка средь бела дня. Я шагала по ярким бликам везения, и ни один человек не мог меня разглядеть. Они отворачивались, моргали, зевали, поднимали взор к небу, щурились или тупо изучали рельсы. Стрелочники, дежурные, грузчики, сторожа, хвостовые – те, кто следит, чтобы не загорелись буксы… Людей в этом провинциальном тупичке не особенно много. Но вряд ли хоть один иной человек, кроме меня, птицы, способен двигаться по вотчине Потапыча, не будучи ни разу окликнутым.

Зато я шла и четко видела цель своего пути. Толстую, надежную решетку, ограждающую депо магической полиции с его путями. И третий вагон стоящего вплотную к этой решетке поезда, над которым клубилось облако невезения моего отца. Кто додумался разместить состав так, возле решетки? Недотепа-диспетчер и моя удача, толкнувшая его под руку. Хотел написать небось одно, а рука вывела иное. Отвлекся, задумался. С кем не бывает?

То бегом, то прячась и надолго замирая, я добралась-таки до самой решетки. За спиной уютно и надежно возвышалась гора неохватных бревен северного состава-лесовоза. В полуметре впереди были доски арестантского вагона. Между ним и мной решетка магов. Тронь ее – и не поможет даже самая лихая удача. Заметят. Сигнализация у них надежная, многоуровневая. Мне Лешка рассказывал то, что сам о ней знал: вроде бы просунуть руку можно, если действовать аккуратно. Я сняла пальто, порадовалась, что перчатки у меня модные – длинные и узкие, до самого локтя. Просунула руку меж прутьев, не касаясь их. Говорят, раньше тут была мелкая сетка, но с ней что-то не сложилось: сбоила настройка, сигнализация поднимала панику из-за любого незначительного сора.

Я постучала о гниловатую доску вагона легко, одними кончиками пальцев. Внутри тишина сменилась едва различимыми шагами.

– Рена? Ну ты даешь! Вот уж кого не ждал…

Вот бы понять, как он меня опознал. Ну как? Ох, если все непосильным образом получится, обязательно спрошу. У меня накопилось за этот год ужасно, невыносимо много вопросов. Никто не умеет на них отвечать так, как папа…

– Как ты, пап?

– Прекрасно, – знакомо хохотнул он. С оттенком злости в голосе добавил: – Мне тут подсадили парней, чтобы не скучал. Эдакая породистая гнусь! Я их отлупил… то есть воспитал. Теперь жду, когда очнутся те, которые еще вполне здоровы. То есть опять скучаю…

– Папа, ниже и левее есть гнилая часть в доске. Можешь ее как-нибудь…

Любой другой истратил бы время и задал умный вопрос типа «зачем?». Король же хмыкнул и взялся за дело. Доска исправно поддалась, и папа разумно не стал ее выламывать окончательно. Просто чуть сдвинул, вырвав с нижних гвоздей, из захвата рамки.

– Что ты задумала?

– Дай руку. Я понятия не имею, что еще можно сделать, и не знаю, справлюсь ли с задуманным, но ощущаю точно: это правильный первый шаг. Прочее ты и без меня уладишь, если я справлюсь.

Я почти верила себе. А без «почти»… Знаете, я ведь еще не настоящая птица. Так, желторотик, в пуху и с зародышками крыльев. Нет для меня ничего точного и однозначного, когда дело касается людей, а не глупых игральных костей или бильярдных шаров. К тому же про папу я еще хоть что-то понимаю, а вот как сама отсюда выберусь – это вопрос. Я стала стаскивать перчатку, торопясь и потому шипя на себя, на свою неловкость, на глупые облака, не желающие прикрыть низкое солнышко и сократить видимость.

– Рена, ты все продумала? – В голосе Короля прозвучала тревога.

– Все что могла.

Точно знаю, почти вижу: он там, за стенкой, коротко кивнул, принимая мое решение и доверяя ему. Оттянул доску и просунул руку. С парой новых ссадин, с глубоким и свежим порезом, явно ножевым, со стальным кольцом арестантской цепи, широким, не пускающим руку дальше. И со старым черным шрамом. Я не видела проклятие-шрам более года. Мне казалось, что я не изменилась и ничему не выучилась, глядя на рельсы и кидая кости. Я боялась своей бездарности, потому что это означало бы, что я зря сюда пришла.

Шрам теперь казался не утолщением на коже и не рубцом. Он был чужеродным, темным и совершенно отдельным объектом. Не по-человечески, но иначе, магически – живым, а еще точнее, видимой мне частью сложного саморазвивающегося проклятия, эдакого сорняка, паразитирующего на удаче моего отца, питающегося его жизнью и светом души. И я сорняк видела, ощущала и понимала. Осталось совсем немного, как приговаривала мама, толкая мне нож и кивая на полное, с горкой, ведро вялой весенней картошки, вымытой, но еще не очищенной: осталось непыльную работенку начать да закончить…

Рельсы тихонько загудели, белая и холодная, как вьюжный вихрь, сила удачи поползла, скручиваясь кольцами и танцуя у ног. Почему холодная – не знаю. Может, в противовес темному жару сжигающего отца проклятия. Я сняла одну перчатку, подложила затянутую в замшу ладонь под его руку, а ноготком второй стала осторожно тревожить шрам, часто глядя на ячейки решетки, чтобы не коснуться их, работать-то неудобно. Шрам довольно скоро поддался, самый кончик чуть отошел от кожи, и я стала тянуть мягко и бережно, больше всего опасаясь порвать странный сорняк. Если хоть малый фрагмент останется в теле, снова разрастется, даже не сомневаюсь. Король охнул, скрипнул зубами и, судя по всему, сел на пол по ту сторону тонкой стенки.

Вьюга поднялась уже до колен, стало гораздо холоднее. Проклятие тянулось тяжело, сопротивлялось изо всех накопленных за минувшие годы сил. Норовило уничтожить хоть часть дорогого мне человека – память, которую оно отравляло и усыпляло до сих пор. Солнце садилось, багровые блики тускнели на досках вагона и на камнях насыпи. Вьюга белой удачи ползла все выше, и меня пробирал озноб. Одну руку пришлось убрать за ограду, я уже не могла уверенно унимать дрожь в обеих и грела пальцы под полой пальто. Серость сумерек угрожала превратиться в настоящую ночь, исчерпав отведенное мне время и затемнив удачу.

А потом как-то сразу дело пошло быстрее. Я заметила, что корень стал тоньше, что теперь он не единый, а состоит из множества мелких, тоньше волоса, отростков. Они выныривали из отцовой ладони, скручивались, прихваченные стужей белой вьюги, и гибли.

– Рена, у тебя не хватит сил уйти, – едва слышно выдохнул отец. – Рена, задача для тебя слишком трудна. Кто тебя страхует? Не молчи.

Как будто я способна говорить! Судорога озноба уже давно свела челюсти. Я все больше удивлялась тому, что до сих пор цепко держу корень и тяну его, стоя на месте и не касаясь решетки…

Шрам прекратил сопротивление мгновенно. Я выпустила его остаток, скользкий и тонкий, похожий на пиявку чернотой и гибкостью. Белая метель уже шуршала в ушах, напевала тягучую сонную песнь. Я замерзала в ней спокойно, мне не было ни холодно, ни больно. Сны плелись приятные и уютные. Вроде бы меня кто-то укутал в мех, а потом я поплыла над потоком удачи, текущим в рельсах, – невесомая, как перышко. Впереди разгоралось тепло. Каминное, живое, прекрасное; там было безопасно и хорошо – впереди. Для всех моих родных тепло и светло. И для самой меня, наверное, тоже.

Дрова потрескивали изредка, лениво и негромко. Под прикрытыми веками не было места даже малому отсвету огня. Но его жар, приятный и ласковый, я ощущала правой щекой. Еще подушку в тонкой наволочке, пахнущей незнакомо и пряно. Осенью не бывает таких запахов, да и вообще они чужие. Вдыхаешь – и вьются у самой границы сознания невнятные слова из рассказов о далеких землях. Мускус, амбра, имбирь… Не знаю, как они должны пахнуть, я всего лишь читала о них, а никак не нюхала. Вот сейчас нюхаю и гадаю, знакомо ли мне хотя бы название этого волшебного аромата. И кстати, где это я?

Попробовала шевельнуться. Бесполезно. Руки свинцовые, мышц нет как таковых, нервы чужие. Попыталась открыть глаза. Веки не согласились. Я прислушалась к привычному уже за последний год движению света и тени удачи. Пусто. До ужаса пусто. Только этот странный запах.

– Мадемуазель очнулась? Мадемуазель Бэкки, не стоит нервничать. Все хорошо, вы в безопасности. Скоро вам станет лучше, это всего лишь переутомление и переохлаждение.

Голос был мужской. Молодой, звучный, не особенно низкий и такой странно-сладкий. Слова он выговаривал вполне правильно, в ударениях не ошибался. Вот только букву «р» не рычал, а мурлыкал тягуче, как здоровенный хищный кот, пребывающий в настроении благодушной сытости. От мурлыканья у меня по спине пробежали мурашки. Хотелось поверить каждому сказанному слову, больно уж голос красивый и теплый. Однако верить мешало отчаяние, охватившее меня вместе с утратой подвижности, зрения и даже чувства удачи. Лишившись всего, я остро страдала от беспомощности и беззащитности рядом с этим чужим сытым мурлыкой.

– Попробуем применить масло бергамота, – шепнул голос в самое ухо. – Оно действует мягко и создает энергию для пробуждения сил. Приятный аромат, не так ли? Еще немного лимона для свежести. Вот так.

Запах и правда сменился. Вместо теплого и душного возник иной, наполненный обещанной свежестью. Темнота под веками слегка расслоилась, сами веки стали гораздо послушнее, я на радостях распахнула их – и тотчас зажмурилась. Свет ударил болью по отвыкшим от нагрузки глазам. Мой невидимый врач, если он, конечно, врач, взволновался, зацокал языком.

– Не надо спешить. Я задерну шторы, и вам станет проще привыкать к свету.

Шагов я не расслышала, зато почти сразу прошелестели кольца штор, стало темнее. Я снова открыла глаза, на сей раз куда более осторожно. Глянула из-под ресниц в приятный и безопасный для зрения полумрак комнаты, выныривая из пустоты непонимания окружающего.

Камин я заметила сразу. Огромный, выложенный светлым диким камнем, отполированным до глянца лишь на задней стенке, отделанный ажурной ковкой, с узорной решеткой. Потом взгляд пробежал по стене. Я слышала от Маши о такой отделке. Кажется, называется она франконским стилем, включает двухтоновую фреску по тонкой штукатурке и высокие вставки из гобеленовой ткани в обрамлении полированного дерева. Очень красиво. Я по рассказам Маши даже не могла представить, что настолько. Рамы буквально светились изнутри естественным причудливым узором волокон древесины. Мебель была не хуже. Гобеленовые подушки и сиденья повторяли рисунок на стенах, каркас был из того же дерева, что и рамы.

Стыдно сказать, но, засмотревшись на любимый мною сугубо теоретически, по Машиным рассказам, франконский стиль, человека в интерьере я заметила в последнюю очередь. Вряд ли его когда-либо прежде замечали позже, чем мебель…

На мой вкус, красота для мужчины не особенно важна. Лешка вон каждую весну ходит конопатый – и ничего, хуже от того не выглядит. Потапыч в детстве неудачно болел ветрянкой, и левая щека у него сильно бугристая – ну и что? Красота, как мне казалось, куда важнее и нужнее нам, женщинам.

Однако этот «кот» был именно красив. И ему столь немужское качество не мешало ничуть. Он был не просто красив, но окончательно и безоговорочно совершенен. Ему вряд ли меньше двадцати пяти, уже не мальчик. Достаточно рослый, гибкий и плечистый. Кожа не бледная, но и не смуглая, разве что с некоторым золотистым отливом. Волосы волнистые, густо-кофейные, почти до черноты. Глаза пронзительно синие, крупные и ясные. Как только я заглянула в них – буквально растворилась в этой теплой синеве, внимательной, доброй и заботливой. Целиком принадлежащей мне, как все внимание странного незнакомца.

Приятно, когда о тебе заботится очень красивый врач. Ох, будь Маша на моем месте, она бы уже пару раз шевельнула ресницами, начиная игру в кошки-мышки… А я не кошка. И мышью мне быть тоже не очень хочется, даже в такой роскошной мышеловке.

– Мадемуазель очнулась, – промурлыкал кот. Улыбался он, увы, еще обворожительнее, чем говорил. – Шарман.

– Сударыня, – тихо и не особенно внятно прошептала я. – Шарман – это имя? Вам до сих пор не пришло в голову представиться.

– Вы сердиты, – удивился кот. Заинтересованно прищурился: – Значит, вам стало лучше. Меня зовут Шарль. Если полностью, хотя я не люблю излишних церемоний, то Шарль де Лотьэр, маркиз Сэн-Дюпр.

– Да уж, длинновато, – не одобрила я из чистого упрямства. Хотя иного не ждала: имя у него оказалось кошачье. То есть франконское. «Шагрль»… как он его произнес! Опять мурашки по спине. Пришлось брать себя в руки и ругаться дальше, спасаясь от этого дикого по силе обаяния. – Как я тут очутилась? Откуда вы меня знаете и что вообще происходит?

– Мадемуазель, у вас чудовищная хватка, прямо неженская, – то ли расстроился, то ли одобрил он. – Вас нашел мой… человек. Вы объявлены в Ликре вне закона после событий на вокзале. Стоило немалых усилий вовремя вас оттуда вытащить и доставить сюда.

– Судя по безупречному виду ваших домашних туфель, – прищурилась я, злясь на его мурлыканье все сильнее, – «усилия» – это исключительно деньги. Мне категорически не нравится быть вещью, господин Шарль.

– Как можно так жестоко меня обвинять, – возмутился этот кот, и теплоты в его взгляде стало несколько меньше. – Я ничего от вас не желаю получить. Ровным счетом ничего.

Он отвернулся к камину, стал сердито ворошить угли и подбрасывать новые дрова. Я смотрела, как искры рассыпаются и гаснут, как темные, лилово-пепельные угли зло багровеют под кочергой, а потом снова успокаиваются, как золотые пальцы огня щупают сухие поленья, примеряясь, чтобы половчее запустить в них ногти…

Я смотрела, тихонько испуганно дышала и судорожно пыталась сообразить, во что же я увязла, глупая неопытная птица. Он сказал «после событий на вокзале». Значит, он все обо мне знает? Скорее всего, нет. Самое расплывчатое определение из возможных – именно «события». «Он кот, и он со мной играет», – твердила я самой себе. Не зря ведь здесь, у моей постели, оказался именно этот человек. Трудно ему не верить, на него сложно не смотреть. И я уже ощущаю вину за свою грубость и сверх того – расположение к нему и даже приязнь. Хотя, весьма возможно, я теперь всего лишь пленница. Нахожусь, вероятно, на территории посольства. То есть в столице, но не на земле родной Ликры…

– Я желаю покинуть посольство, – заявила я, предполагая, что он не согласится.

– О-о, вы можете встать? – Шарль не обернулся. – Сомневаюсь. К тому же я не желаю вам смерти, мадемуазель. То, что произошло на вокзале, привело в бешенство полицию, обычную и магическую.

– Что же там произошло? – удивилась я.

– Игра потоков удачи была весьма яркой, – сухо отметил Шарль. – Вы находились без сознания более суток. До сих пор вокзал оцеплен. Я не позволю вам покинуть посольство, прежде чем вы поправитесь. Кем бы вы меня ни считали, я не отдаю детей на растерзание магам-дознавателям.

– Я не ребенок.

– Вы ведете себя как капризный ребенок. – Он обернулся. Синие глаза были темны от гнева. – Я пошел на риск, приютив вас. Я ведь не посол и не консул Франконии, я всего лишь советник по протоколу. Делаю что могу и даже более того.

Он встал, коротко поклонился и вышел, не простившись. То есть все же вынудил меня почувствовать себя виноватой, глупой и ничтожной. А еще чрезмерно подозрительной. У меня нет ни единой причины считать Шарля дурным человеком. Есть лишь испуг – слишком все неожиданно и странно. Слишком этот кот красив и добр. Все – слишком, в том числе роскошь комнаты, предоставленной мне.

Дверь без звука качнулась, в щель скользнула тонкая смуглая женщина. Улыбнулась приветливо, как знакомой, вкатила столик на колесах, уставленный едой – странной, как весь этот дом. Булочки были малы и свернуты трубочками. Колбасы, наоборот, широки, квадратны в разрезе и напичканы мелкими, как иголочки, прожилками сала, цветными приправами, цельными орехами неизвестной породы, темными на вид. Вместо чая мне предлагался кофе с излишне жестким и резким вкусом. Все – чужое.

– Я Мари, ваша горничная, – щебетала женщина, сияя дежурной, неснимаемой улыбкой и мурлыкая еще сильнее, чем Шарль. – Я вас буду одевать. Мсье де Лотьэр приказал подобрать вам платье. Он все про вас знает, – доверительно шепнула служанка. – Он к вам благоволит. Вы так ужасно болели, так кричали и плакали. Он сказал: «Бедное дитя должно чувствовать себя у нас как дома». О, вы будете потрясены. Я надеюсь. Я сама покупала. Это так странно и так дорого, что вы должны быть потрясены.

– А меня зовут Бэкки, – попробовала я вставить хоть пару слов.

– Знаю, – кивнула она. – Тут теперь все знают вас, и мы вас спасем, это наш долг. Мы во Франконии живем свободно, у нас республика. У нас нет тирании Вдовы, мертвой старухи, которая хуже демона. У нас даже магия под запретом, поскольку недопустимо управлять сознанием людей и силами природы. Либертэ – понимаете?

Я кивнула. Это слово у них означает «свобода». И оно же, вот парадокс, означает нарушающий права общества свод запретов и ограничений для отдельной личности. Может, у нас и диктатура, но в пансионе «Белая роза» преподают превосходно, и я знаю на их языке побольше слов, чем одно «либертэ». Но я об этом не скажу, потому что мы с Потапычем, он сам так сказал, патриоты. Мы Вдову не особенно любим, но говорить гадости о ней, а тем более о нашей Ликре никому не позволяем. Нас лучше не злить.

Платон Потапович зимой устроил преизрядный скандал. Он вышел из ресторана и уже садился в свои сани, когда следом высыпала из общего зала целая группа торговцев-англов. Они были, мягко говоря, несколько пьяны. Точнее, так согреты обманчиво легкой для питья медовухой, что додумались кричать в голос, что погода в ликрийской столице мизерэбл. И сама столица такова же. И страна в целом… Потапыч слушал молча и внимательно, иногда кивал и задумчиво хмурился. При таком покладистом слушателе англы раззадоривались все больше. На улице было пусто и темно – второй час ночи. Потапыч взялся довезти случайных знакомых до гостевого дома, чтобы их не обидели ненароком. Места ведь дикие – мизерэбл…

Скандал разразился неделю спустя, когда англов хватились их компаньоны. Искали повсюду, от сточных канав и притонов до наиболее дорогих гостевых домов. У нас преступность довольно низкая, а уж исчезновение пяти иноземцев – случай небывалый. Полицейские упрямо прочесывали склоны вдоль путей и склады, невежливо и настойчиво заглядывали в спальни сладких вдовушек, допрашивали нищих и уличных девок. Пусто! Бедолаг признали пропавшими без вести и уплатили, согласно закону, страховую сумму семьям не сбереженных в нашей земле иноземцев.

В конце лета они вернулись, живые и бодрые, утратившие акцент и неприязнь к порядкам в Ликре вместе с прежней бледной и нежной кожей ладоней, которая сошла, сменившись крепкими рабочими мозолями. Сами были похудевшие, с пушистыми смешными бородами сельского стиля, в опрятной путейской одежде. Дружно написали объяснения: в пьяном виде добровольно завербовались на лесоповал. Претензий не имеют ни к стране, ни к наемщику лично. Отдельной строкой вывели без помарок: «Дивной погодой и мудрыми законами Ликры весьма довольны».

Слезно благодарили Яшу, как всегда корректного и спокойного, за бесплатные билеты в первый класс на экспресс до самого берега океана. И еще за билеты на пароход до их островной родины… Им-то что! Потрудились, денег подзаработали, о стране узнали много нового. А Яша потом три дня ходил зеленый и злой. Начальник тайной полиции, плакался мне Яша, ворвался в кабинет Потапыча и попытался его арестовать. Обычно Оттович и наш Мих ругаются от силы часа два, но тут не утихали более суток. Пили, скандалили. Мирились, снова звали каждый свою охрану и угрожали врагу и всей его родне…

У нас не скучно, у нас даже соседей попрекают с подначкой. Не так, как эта Мари: сухо и деловито, горя внутренним убеждением. Республика у них, видите ли… Ну и пусть. А паровозы они закупают у Потапыча. И войной они на нас ходили лет сто назад, да все одно зубы обломали.

Вообще, любезность Мари меня позабавила. Врать она умела плоховато, часть слов пробормотала скороговоркой. От души же было сказано, что я тяжело болела. Еще о платье и либертэ…

Успокоившись и припомнив хорошее, а заодно избавившись от нелепой неловкости в отношении Шарля, я стала осторожно шевелить руками, двигать головой, потягиваться. Сперва выходило кое-как, но постепенно я ожила, даже смогла самостоятельно сесть в постели. Мари перестала бормотать о парламенте и пользе всеобщего избирательного права, подошла к одной из гобеленовых панелей и торжественно… открыла ее. Это оказался даже не шкаф, а целая гардеробная комната, глубокая и широкая. Оттуда худенькая горничная выволокла массивную одежную вешалку на трех гнутых ножках. Нырнула в тень снова – и вернулась, триумфально держа на вытянутых руках платье. То самое, из витрины ателье Валентины Ушковой. Что тут добавишь? Мари оказалась права: я действительно была потрясена. Я смотрела на мечту, ставшую вдруг доступной. Невесть откуда взялись силы, чтобы одеться и, приняв предложение горничной, выйти на балкон подышать свежим воздухом. Помимо платья для меня заготовили шубку, сапожки, перчатки и шляпку. Нарядов было несколько, и все хороши. Но шедевр Ушковой…

Платье из ткани цвета хмурого моря, серо-бирюзового, с глянцевым отливом. Отделанное сложной фактурной кожей, матовой и благородной, обнимающей плотно, но, в отличие от любого корсета, не сдавливающей тело и не сбивающей дыхание. Оно сидело так, словно шилось для меня, по личной мерке. Платье смотрелось безупречно, я даже не сразу сообразила, что цвет у наряда в витрине был несколько иной, да и кожа отличалась. Не подавая виду, я изучала оригинал часами и знаю его особенности досконально. Покрутившись еще разок перед высоким зеркалом, я накинула шубку и вышла на балкон. Там, в кресле, уже сидел Шарль. Он давно меня ждал, судя по нахохленному виду. Не иначе он теплолюбив и нашу зиму находит излишне холодной.

– Не желаете ли глинтвейн? Это арьянский напиток, однако для зимы он подходит куда лучше нашего вина, – предложил великолепный кот.

– Охотно, благодарю. – Я села в соседнее кресло. – Шарль, не сердитесь на меня. Я просто не верю в бескорыстие таких масштабов. Это нелогично.

– А если я скажу, что моя доброта сполна оплачена? – нехотя отозвался он, и лицо его дрогнуло. – Бэкки, как вы полагаете, приятно ли мне, человеку достойного происхождения и не самого дурного воспитания, упоминать, что меня купили? Я предпочел бы смолчать, но вы не оставляете мне такой возможности.

– И кто же платит за все? – заинтересовалась я.

– Бэкки… – Он обернулся ко мне, и я снова окунулась в непостижимую синь его взгляда. – Мари вам уже говорила, что у нас республика? Не сомневаюсь, ведь это ее любимая тема. Мой дед лишился немалых доходов и двух имений, когда победила революция. Еще он лишился головы, что гораздо страшнее. Я маркиз по происхождению, но кому это интересно? Работаю тут на ничтожной протокольной должности, и меня может купить человек, дед которого торговал пенькой и дегтем.

Шарль прикрыл глаза, усмехнулся и, отвернувшись, стал глядеть в парк под нашим балконом. Мари принесла две большие кружки, мне и моему собеседнику. Мы дружно отхлебнули теплую терпкую жидкость. Смотреть на парк сделалось куда приятнее. Ветерок лениво инспектировал посольский двор: катил по цветному гравию дорожек несколько листков клена, увернувшихся из-под метлы дворника, постукивал едва слышно веточками кустарника, словно желая сравнить высоту их обрезки и найти изъян, пусть самый малый.

– Платон Потапович Пеньков оценил ваш покой в немалую сумму, – заговорил после долгой паузы Шарль. – Мне вполне хватит денег, чтобы откупить родовой особняк. Остальное, на его ремонт, я наскребу, переправив во Франконию оригинал платья, копию которого вы теперь носите. Это совсем новый крой, но мадемуазель Ушкова пока не догадалась запретить его к повторению.

Шарль допил глинтвейн, поставил чашку на небольшой столик, мрачно усмехнулся и указал рукой вдаль, за изгородь, на земли Ликры.

– Вы странно живете. Слишком яростно, словно каждый день для вас – последний перед казнью. Можно деньги бросать, как кипы осенних листьев. Можно рисковать фамильной честью. Можно все… И в то же время совершенно ничего нельзя. Бэкки, я порой боюсь выходить в город. Говорят, в Ликре надо прожить лет пять, чтобы начать понимать вас.

– Вы хотите остаться?

– Я желал бы понять, – улыбнулся он и осторожно протянул мне руку. – Вы могли бы мне помочь. Это вас не затруднит?

– Отчего же.

– Тогда вернемся к камину, здесь удручающе холодно, – признал Шарль свою неприязнь к зиме. – Я буду спрашивать, вы станете тоже задавать вопросы. Надеюсь, постепенно поймете, что ложь мне не нужна, я не похититель. Вас украл ваш же друг, а я… Если желаете, я ваш собеседник. Если вам будет приятнее иное общество, подберу человека. Увы, моя роль мала и обычна для иноземца в вашей стране. Я беден, и мне платят…

Вот теперь мне стало по-настоящему неловко. Логика пока что не находила значительных изъянов в новой, достаточно полной и ясной картине произошедшего. Да кто еще мог меня вытащить с путей, как не Яша или иной помощник Потапыча? Это же их вотчина – вокзал. Ложь Шарля была куда проще, чем мне сперва показалось: он хотел выглядеть значительным, вот и весь его грех. Я без колебаний прощала дедушке Корнею подобную слабость.

– Шарль, и как же мне быть дальше?

– Ждать указаний от моего нанимателя, если вы не возражаете, – посоветовал он, вежливо распахивая дверь и пропуская меня вперед. – Пользоваться случаем и изучать этот уголок Франконии. Наше посольство – копия старинного замка Ле-Буш, который признан шедевром архитектуры. Здесь красиво, у нас превосходная библиотека. Есть еще башня, она высокая и с нее можно наблюдать звезды, я установил там неплохой телескоп. Имеется бальный зал, старинный клавесин и вполне современное пианино. Скрипки и арфы я не упоминаю, – улыбнулся он. – Вряд ли вам приходилось на них играть.

– Нет, не приходилось.

– Бэкки, если желаете, я проведу вас по замку, – предложил Шарль. – Вам, кажется, быстро становится лучше, движение будет на пользу. Опять же вы сможете убедиться, что от вас ничего не скрывают.

– Это основное здание посольства? – запоздало удивилась я, припомнив особняк в центре столицы, совсем иной.

– Нет, летняя резиденция, – сразу откликнулся Шарль. – Мы в десяти километрах от окраины города и в полукилометре от прогулочной ветки железной дороги, открытой этим летом. В начале череды особняков и угодий, размещенных здесь и именуемых Златолесьем.

Он не врал. Не знаю, в какой момент, но я поверила ему, потому что для Потапыча вполне нормально приказывать кому угодно. И еще потому, что наконец сообразила: в словах Мари имеется нечто весьма важное. Пусть и сказанное походя, среди прочего. Во Франконии запрещена магия! Значит, им не нужна птица удачи. Скорее всего, не нужна. Если так, я могу не рваться отсюда и не считать чужой красивый замок клеткой. И даже не бояться того, что голос Шарля по-прежнему будит в душе странные, прежде не возникавшие отзвуки.

– Бэкки, вам никто не говорил, что вы неуловимо похожи на жительницу северных провинций моей страны? – между тем поинтересовался Шарль, спускаясь по широкой лестнице, плавной дугой огибающей холл нижнего этажа. – Идемте, я покажу вам галерею картин. И вы сами убедитесь: у вас франконский тип красоты. Неклассический, он возник после слияния нашей крови с кровью народностей Нового Света. И быстро вошел в моду… Могу показать пример, запечатленный кистью великого мастера почти полвека назад. Вы видели полотно «Всадница»? Его написал ваш соотечественник, он самым диким образом украл девушку и увез сюда, в Ликру. Мадемуазель Мишель бросила обеспеченную жизнь ради нищего человека, тогда еще совершенно безвестного.

– Вы рисуете, Шарль?

Понять бы, с чего вдруг я задала этот нелепый вопрос. Наверное, оттого, что мне польстило сравнение с некой Мишель. Доля тщеславия имеется в каждом из нас, и сегодня она обнаружилась во мне. Когда красивый человек признаёт за иным право на красоту – это здорово.

– Совсем немного, – рассмеялся Шарль. Смех у него тоже был мурлыкающий, гортанный, тихий. – Зато я прелестно готовлю. Во Франконии многие блюда доверяют только поварам-мужчинам. Вы знали об этом?

– Нет.

– Я буду готовить для вас завтра, о да. – Шарль остановился и серьезно посмотрел на меня. – Завтра после полудня. Все же я весьма сильный шоколатье. Настоящих конфет здесь, в Ликре, совершенно нет. Я знаю, вы играли с Платоном Потаповичем в бильярд на конфеты. В замке есть бильярдный зал, вечером мы можем сразиться.

– Шарль, я не отрываю вас от важных дел посольства?

Он снова рассмеялся, склонился к самому моему уху и доверительно шепнул:

– Посла тоже купили, хотя он гораздо богаче нищего Шарля. До самого вашего Нового года я ровным счетом никому не потребуюсь. Идемте, Бэкки. Мы будем смотреть «Всадницу».

Я кивнула и послушно поплелась смотреть. При этом изучала пол и твердила себе беззвучно: «Ему на десять лет больше, чем мне, я далеко не красавица. Он таких детей на завтрак сотнями кушает, котище распроклятый. Жрет и не давится! Причин терять голову нет совершенно, мурашки у меня по спине бегают оттого, что в замке холодно, а я нездорова. Зря Потапыч меня запихнул в этот замок. И вообще…»

– Шарль, а мне не передали никакой записки? Даже от мамы?

Он в очередной раз обернулся, синие глаза взирали на меня с комичным отчаянием. Маркиз глубоко вздохнул. Задумался. Потом торжественно опустился на одно колено и прижал к груди руку, как подобает при произнесении присяги по их обычаю.

– Клянусь вам честью, я не получал никаких записок для вас. – Шарль встал и подмигнул мне, в его улыбке появилась тень озорства. – Бэкки, прекратите играть в сыщиков и воров! Он не мог ничего передать, мы же прячемся, боже мой, это так очевидно! Нельзя привлекать внимание. Ехать к вашей маме, тревожить ее, везти письмо сюда… Передвижения легко выявляются. Ждите, Бэкки. Когда первая паника уляжется, все будет.

Дверь распахнулась, мы вошли в широкий светлый коридор. Окна, окна – сплошняком. А на противоположной стене – картины. Шарль указал на центральную. Я приблизилась и замерла, не смея дышать.

Она была верхом на норовистом вороном скакуне, в дамском седле, которое лично я ненавижу до крайности за ненадежность посадки. Она сидела небрежно, и капризы бешеного коня ее ничуть не пугали. Голубая амазонка старинного стиля, светлая шляпка с пером страуса. Бледная кожа, которую любят называть мраморной, несколько длинноватое лицо с необычными бровями, почти прямыми. Темные глаза, прищуренные весело и даже чуть насмешливо. Она знала, что смотрится безупречно, что художник у нее в узде, точно так же как и конь…

Я не нашла ни малейшего сходства с собою, но стояла и смотрела, завороженная. Шарль был рядом, за правым плечом, шептал в ухо пояснения о художнике и Мишель. Мурлыкал «р» протяжнее прежнего. Я его слушала, кивала – и не разбирала ровным счетом ни единого слова. Только голос. У него невероятно красивый голос. Впрочем, и сам он невероятный, таких людей не бывает – идеальных… Я насмотрелась досыта на Лешку, ухаживавшего за Томой. Оказывается, я желала о подобном втайне от себя самой.

Лишь одна мысль мешала мне раствориться целиком в его обаянии. Я до сих пор не знала, чем закончилась для отца та ночь в арестантском вагоне, а проклятая слепота души давила болью неизвестности. Как они там – папа, Лена, мой брат Санька? Как там Тома? И даже Лешка, который наверняка тоже ищет меня.

Глава 7 Возвращение домой

Если ваш избранник неспособен научиться летать, он неизбежно вынудит вас к падению, ломающему крылья.

Мишель, бывшая птица

Платон Потапович с мрачным удовлетворением разглядывал из своей «рубки» вокзал – пустой, словно бы вымерший. Вагоны опечатаны. Паровозы холодны – ни белой струйки, ни колечка дыма. Лишь на самой границе видимости темными вертикальными штрихами тут и там замерли в оцеплении офицерские чины тайной полиции. Особая операция, режим высочайшей секретности… За оградой депо скрипели зубами чины магической полиции, выставив ответный кордон.

Евсей Оттович тяжелым шагом миновал кабинет и рухнул в любимое кресло:

– Где там обещанный в прошлый раз пистолет? Доставай, теперь охотно застрелюсь. Нет более мочи.

– У правительницы Диваны был?

– У нее тоже, – буркнул начальник тайной полиции, прикрыв глаза и откинувшись на высокую спинку. – Уже сутки эдакая чернота на душе… Сам не понимаю ведь, что мы с тобой затеяли, а я не люблю неизвестность, Платоша.

Яша привычно пнул дверь и проник в кабинет, подпирая створку спиной и бережно удерживая поднос.

– Имбирной не желаю, – не открывая глаз, отказался Евсей Оттович. – В меланхолии я.

– Уникальный напиток, – гордо возвестил Яша, опуская поднос на стол. – Изволите выслушать историю?

Евсей Оттович приоткрыл один глаз, изучил задрапированный поднос – и благосклонно кивнул. Яша выпрямился и театрально указал рукой на громоздящееся под бархатом нечто:

– Когда англы взялись колонизировать Новый Свет, дело у них пошло бойко. Торговали они бесчестным образом, меняя стеклянные бусы на золото. Ввели рабство и сгоняли туземных людей на неудобные земли.

Платон Потапович оживился, прервал осмотр мертвого вокзала и стал гордо поглядывать на любимчика. Умеет ведь прийти вовремя и сказать неожиданное, к душевной пользе идущее. От тоски избавить, диковину к важному моменту припасти. История колонии англов всякому ведома, однако в Яшином изложении наверняка припрятана некая особица.

– По слухам, – Яша сбавил голос до шепота, – лет двести назад один известный высший маг того времени тайком отбыл к иным берегам. Желал лично увидеть их чудеса и туземный народ. Освоить новую магию, именуемую шаманством.

Евсей Оттович попытался незаметно дернуть за край бархатной ткани, но Яша ловко оттеснил начальника тайной полиции, а затем переместил поднос на безопасное удаление от его кресла.

– Также наверняка имеются слухи о том, что маг овдовел и искал себе новую подругу, – смело предположил Яша. – Положение дикого населения, прозябающего в нищете, он нашел удручающим. Шаманов почти всех выбили. Однако же дочка последнего уцелевшего была диво как хороша, полукровка от англов и туземцев.

– Короче, – прервал Платон Потапович, в свою очередь подбираясь к подносу.

– Имейте терпение, – возмутился Яша. – Я актерствую от всей души. Итак, ослепленный, а может статься, вдохновленный великой любовью, маг создал напиток, ныне вам представляемый. Для человека, верного своей земле, напиток безопасен: утоляет душевные боли, вот и вся его польза. Пришлому и бездушному он всю его сущность изворачивает, к полной покорности приводит. Бабы туземские были изрядно красивы. Поили они зельем магическим чиновных англов, на себе женили и управляли ими до конца их дней. Так была утрачена колония, а новая страна получила равенство прав для туземного населения, англов и иных пришлых людей, по сю пору соблюдаемое без войн.

– Врешь? – поинтересовался Потапыч.

– Зелье же мною добыто у баронессы фон Гесс, – подмигнул Яша, утрачивая серьезность. – Так что вы, Платон Потапович, его не пейте. Вдовый вы, опасно вам.

Евсей Оттович разразился хохотом, тыча пальцем в своего извечного врага-приятеля. Смущенный Потапыч с опаской изучил накрытый бархатом поднос и задумался. Оно ведь всякому взрослому человеку понятно: Яша рассказал сказку. Байку для веселья. А только пить теперь неспокойно.

Фредерика фон Гесс прибыла на вокзал вчера вечером. Ворвалась в этот кабинет, когда никого пускать и не думали. С тех пор у Потапыча появилась новая тема для размышлений…

– Разливай, – велел начальник тайной полиции. – Будем выявлять, верны ли мы родной Ликре. Как сие зелье именуется?

– «Кровь земли», – мрачным тоном сообщил Яша.

Сдернул бархат. «Кровь» имела соответствующий цвет, багрово-черный. Помещалась она в сферической колбе тонкого стекла с узким горлышком, современной и подозрительно похожей на медицинскую. Вытекала лениво, неспешно, поскольку была густа и не вполне прозрачна. Наполнив рюмку, успокаивалась в ней, без следа втягивая потеки со стенок.

– Магическая вещь, – восхитился Евсей Оттович. – Надеюсь, и вкус не подкачает. Яков, сам пробовал?

– Как можно, – ненатурально возмутился тот. Скосил глаз на Потапыча и добавил с долей ехидства: – Я человек молодой, неженатый. А ну как попаду под влияние?

– Ой-ой, напугали ежа сами знаете чем, – буркнул Большой Мих и протянул руку за рюмкой. – Евсей, я пью за скорейшее освобождение вокзала от твоей оккупации.

– И за посрамление магической полиции, – добавил начальник полиции обычной, хоть и тайной.

Тягучее зелье пришлось пить не залпом, а мелкими глоточками, по мере вытекания из рюмки. Крепость оно имело значительную, сладость – едва ощутимую, вкус же добирало терпкостью, сложной смесью травяных ароматов и тонов жженого дуба, поскольку явно выдерживалось в бочках.

Платон Потапович нашел напиток восхитительным. Смолянистая жижа стекала по горлу неспешно, разжигая сплошной пожар, прошибая потом и наполняя блаженной истомой. Дурные мысли, как и обещал Яша, растворялись в «Крови земли» и прекращали свое существование. Бурные события минувших суток воспринимались спокойно, как прошедшие и принадлежащие вчерашнему дню. Стало посильно думать о них без путаницы в голове, без избытка эмоций.

С чего все началось? А кто теперь скажет…

Лично для него, Платона Потаповича, первым знаком скорой беды стал Яша, мрачно и без стука шагнувший в кабинет. Помощник, посторонившись, указал на человека, которого Платон видел в последнее время очень редко и полагал, как он и сказал в свое время Беренике, слегка невменяемым, хоть и талантливым.

Юра – отчество или фамилию Потапыч не пробовал выяснить или запомнить, не его круга человек – прошел, по обыкновению едва приметно прихрамывая, к первому попавшемуся креслу, сел без приглашения. Как всегда, бледный, что для рыжих вполне нормально. Как обычно, коротко остриженные волосы нелепо торчат проволокой, не желая даже делать попыток улечься в прическу. Левая скула у Юры странно вмята, оттого лицо его несимметрично и выглядит криво ухмыляющимся, даже вороватым. От самого подбородка начинается темный свитер с высоким воротом, извечная одежка этого человека. Как и штаны с кожаными накладками, как и потертая куртка.

– Изобрел что-то новое? – неуверенно предположил Потапыч, отгребая в сторону бумаги.

– Я иногда работаю на Евсея Оттовича, – тихо сообщил Юра. – Его я уже оповестил, он будет здесь весьма скоро. Кратко могу повторить сообщение, переданное господину Коршу. Если человек, известный вам под именем Короля, попадет в руки первого мага, это станет большой победой магической полиции и нанесет немалый вред иным ведомствам и Ликре в целом. Дело не в нем даже, а в так называемом балансе сил, можете уточнить у господина Юнца.

– Мы и так намеревались…

– Я знаю. Этим и занимаюсь по просьбе Евсея Оттовича, – кивнул Юра. – Но обстоятельства изменились весьма неожиданно. Подробности вам изложит господин Юнц, он будет здесь очень скоро. Я же прошу допустить меня на пути, дать в сопровождение вашего помощника Якова Ильича и исключить присутствие любых лишних людей возле ограды магического депо.

– Не возражаю, – пожал плечами Потапыч. – Но желаю знать смысл происходящего.

– Магическая полиция будет посрамлена, если их фальшивый шпион, каковым намерены выставить Короля, исчезнет, а иные ведомства изловят агентов настоящих. Чем мы теперь и занимаемся.

Произнеся эту ничего не объясняющую фразу, странный человек поклонился и вышел. Потапыч же остался наливаться желчью, негодовать на свою непривычно и недопустимо низкую осведомленность и ждать обещанных гостей. Первой через пустую приемную – Яша ушел провожать Юру, а заменивший его посыльный не в счет – пронеслась Фредерика, не тратя времени, чтобы прочесть грозную табличку «Не беспокоить».

– И какого рожна меня сорвали с места на ночь глядя? – возмутилась она с порога. – Ладно я, но девочки-то! Вытряхните из недр своего ведомства хоть одного нормального человека, уважаемый Платон Потапович, и обеспечьте детей ужином и местом для отдыха.

– Каких детей? – Большой Мих ощутил, что мир выворачивается наизнанку без его ведома. И наддал уже с басовитым ревом: – При чем тут ваши дети?

– Они ровно столь же мои, сколь и ваши. – Фредерика не обратила внимания на звон стекла в шкафах. – То есть обоим нам совершенно чужие, не охайте! Стоп! Сбавьте тон, слушать ваш рев девочкам не следует. Ну где разместим? Кстати, я Фредди, приятно познакомиться лично. Вы регулярно отсылаете ко мне в мастерскую три автомобиля, но никогда у нас не бывали. И я не наведывалась скандалить, платите-то вы аккуратно.

– В комнате отдыха разместим, – сдался Потапыч, уже ничего не понимая. Искоса глянул на женщину: – Знаете, сударыня, я жалею, что прежде ни разу не проверял качество ремонта. С вами презанятно общаться. Располагайтесь. Где сейчас наши дети?

– Наши – в приемной, – прищурилась Фредерика, оценив шутку.

– Тимоха! – рявкнул Потапыч.

В дверях исправно возник помощник Яши и смущенно пожал плечами, покосившись на гостью, дескать, не уследил…

– Девочек отведи в комнату отдыха. Подай ужин. И нам собери перекусить, чаю там и всего прочего.

Посыльный исчез. Но дверь сразу же распахнулась снова, на сей раз впуская ректора Юнца. Тот поклонился Фредерике и кивнул хозяину кабинета:

– Кто из вас понимает, что происходит?

– Час от часу не легче, – скривился Потапыч. – Ты понимаешь, арьянская твоя душонка, как мы полагали. А теперь и не разберемся…

– Я знаю, что Береника сейчас рядом и творит на путях невесть что, – нехотя выдавил Марк Юнц. – Игра удачи так очевидна, что полицейские маги будут здесь самое позднее через час. К тому времени мы должны иметь окончательное понимание плана действий. Пока же тайная полиция выгружается на площади из экипажей и готовится оцепить вокзал.

Евсей Оттович прошел в кабинет, плотно закрыл дверь и сел в любимое кресло. Вытерев со лба пот, он схватил ближний стакан чая с подноса, пару минут назад доставленного посыльным, и нашел взглядом Фредерику.

– Сударыня фон Гесс, извольте уточнить, верно ли мне доложили имя человека, упоминаемого нами ныне под прозвищем Король?

– Это мой старший брат Карл, барон фон Гесс, проклятый Вдовой двенадцать лет назад, – негромко и достаточно спокойно сообщила Фредерика.

– Второй, помимо меня, состоявшийся истинный маг удачи, – очень тихо отметил ректор. – Что само по себе, с точки зрения магической полиции, уже преступление: она не допускает наличия двух магов данного уровня. Мы скрывали статус Карла, но увы.

– Чем грозит его возвращение? – не понял Потапыч.

– Ему – смертью, тайной полиции – снижением статуса. Магической же оно позволит набрать силу: во-первых, доказав свою действенность, а во-вторых, выпив остатки потенциала вторично уничтожаемого мага, – уточнил Марк Юнц. – Кроме сказанного, а оно точно осуществится, есть иные последствия, весьма вероятные. Вы ведь знаете, что магическая полиция уже трижды пыталась прибрать к рукам ваше экспериментальное депо.

Платон Потапович мрачно кивнул. Ему ли не знать! Бой за своего «Черного рыцаря» и иные разработки – как военные, так и вполне мирные – он вел яростно и беспрестанно уже четвертый год. Маги его ненавидели, даже пытались уничтожить. Он отвечал тем же, но с осени накал страстей пошел на убыль. Правительница Дивана выслушала обе стороны и своим решением оставила депо за Потапычем. Улыбнулась темной безгубой линией рта, обратила взор, два колодца сплошного мрака, на начальника магической полиции и тихо, без выражения молвила: «От него большая польза для дела. От вас же пока только расходы и обещания».

– Как будем действовать? – уточнил Потапыч.

– Я уже заявил на самый верх о проведении секретной операции, – сообщил Евсей Оттович. – Эту идею я обдумывал еще год назад, но тогда не сложилось, не было нужной интриги. Теперь она имеется. Карл фон Гесс – фигура для многих знакомая, но уже сданная в архив, куда интереснее новый человек из семьи. Или человек, семьей оберегаемый.

– Береника, – быстро уточнил Марк Юнц. – Ее заметили сразу, потому что рядом крутится мой протеже Алексей Бризов, с ней дружит сам Потапыч, а дорогим ей людям безумно везет. Ее брат принят в колледж, у мальчика наследственный высокий потенциал природного мага. Мы старались сохранить покой Рены, но вместо этого лишь привлекли внимание. Пришло время рисковать и считать внимание нашим козырем. Других-то нет.

Евсей Оттович согласно кивнул и стал излагать план. Он не сомневался, что до утра ни один человек из магической полиции не попадет на территорию вокзала. Есть методы обнаружения магии, его люди вооружены, обладают опытом, соответствующим набором инструментов, в округе размещены наблюдатели. Сверх того, допущена утечка информации, и важные для тайной полиции посольства получили доступ к сведениям.

– Информация сказочная, – отметил Евсей Оттович. – Наши агенты намекнули господам послам и их шпионам, что барон фон Гесс умудрился обнаружить феномен, именуемый дивой или же птицей удачи. Сам я не вполне верю в существование подобных талантов, но ими обладает сударыня Береника, согласно упомянутым сведениям. Она реализует себя непосредственно сейчас, вследствие чего окажется замечена и объявлена в розыск полицейскими магами.

– Бред, – буркнул Потапыч. – Мерзкий бред. Рену-то вы зачем в дело втянули?

– Еще кто кого втянул, – бледно улыбнулся Марк Юнц. – Официально, для отчета Вдове, будет обозначено, что игру удачи на путях совершаю я, тем самым повышая достоверность нашей затеи.

– Сегодня до полуночи мы намерены выйти на общение с посольствами Арьи, Франконии и Ганзейского протектората, – продолжил Евсей Оттович. – В каждом случае нашим посредником будет предложена девица, объявленная дивой, птицей и так далее. Причинять вред ребенку в посольствах не станут: понимают, что птицу разыскивают. Зато возьмутся проверять происхождение, а пока что передадут на попечение своего главного мага. В итоге операции мы надеемся узнать немало нового о шпионской сети данных стран и, что намного важнее, идентифицировать личность, статус и стихию главного мага в каждом случае. По всем трем посольствам мы не имеем ровно никаких данных. До сих пор делаем вид, что верим, будто у них в нашей столице нет своих магов, как того и требует дипломатический кодекс. Я пойду инструктировать девочек. Вы, сударыня фон Гесс, будьте так любезны, спуститесь вниз. Там вас уже, полагаю, ждут и объяснят, что следует предпринять именно вам, а также новым обитателям вашего особняка. Это касается судьбы вашего брата.

Фредерика молча встала и направилась к двери. Удивляя собравшихся, Потапыч вскочил и заспешил следом.

– Без моего решения из моего кабинета грубо выставляют женщину! – звучно пророкотал он. – Фредди, я вас провожу, мы же не обсудили инспекцию качества ремонта. Вы восстанавливаете мои автомобили, а я понятия не имею, в каких условиях.

Евсей Оттович рассмеялся, наблюдая суетливое внимание к посетительнице, необычное для большого и массивного Потапыча. Тот умудрился первым добежать до двери, распахнуть ее перед Фредерикой и поклониться. Шагнул в приемную и загудел снова, упорно выбирая время для инспекции. Не завтра – увы, дел будет слишком много. Но, может статься, послезавтра? Голоса стали невнятными и удалились.

– Одного я пока не понимаю в нашем плане, – обернулся к ректору Юнцу начальник тайной полиции. – Как мы будем выручать Карла фон Гесса?

– Ровно никак, – безмятежно улыбнулся тот. – Вспомнив себя, он сам о себе и позаботится. Его памятью сейчас уже занимаются, и вполне успешно.

Платон Потапович вернулся, прошел через кабинет, имея вид крайне довольный и бодрый, и оглядел собравшихся:

– Теперь я знаю поболее вашего, вот радость-то! И ничего не скажу, это наш с Фредди секрет. Евсей, ты тоже к ней автомобили гоняешь в ремонт?

– Да.

– Ох, враг ты мне, – подозрительно сощурился Потапыч. – Столько лет вдовство мое горькое знал, а должного адреса не присоветовал. Такая женщина! Паровой котел, а не женщина. То ли сожжет, то ли вовсе взорвется… Ни грамма этого их гнусного кисейного кружева.

– Мое упущение, – пробормотал Марк Юнц. – Ей нужна была любая помощь тогда, после казни Карла, когда она оказалась без средств и с больным ребенком на руках… Простите, вынужден откланяться. Мне следует оставить след своей магии на путях и по мере сил затереть иные отпечатки.

Он вышел, и тотчас в кабинет проник Яша, принес очередной поднос. Правда, с обычными имбирной и перцовой. Тогда еще никто не ожидал, насколько громко развернется дело. Но уже к рассвету стало жарко. В кабинете, угрожая свести в могилу и проклясть всех и каждого, визжал сам первый маг страны – начальник магической полиции. К полудню он попробовал прорваться к Вдове и поспешил высказать претензии там. Столкнулся с Евсеем Оттовичем – и окончательно потемнел от злости. Операция, сулившая поимку немалого числа шпионов, правительнице пришлась по вкусу, а наличие шанса обнаружить и опознать иноземных магов ее и вовсе вдохновило.

Платон Потапович этого не знал. Он рычал и отбивался, как самый настоящий медведь, от целой своры насевших шавок. На путях обезлюдевшего вокзала стояли тысячи вагонов с товаром, в том числе скоропортящимся. В городе скопились пассажиры поездов, привыкшие к идеально точному расписанию и негодующие по поводу ужасного по протяженности сбоя. Хозяева и работники кафе и лавок, действующих внутри крытого вокзала, добавляли бестолковому собранию массовости и шума. Только столичные газеты в большинстве своем сохраняли безразличие к горячей теме. По слухам, обладатели бойких вечных перьев прибыли и пообщались с человеком из приемной Потапыча. По распоряжению Якова Ильича их напоили чаем и иными горячительными напитками. Ненавязчиво уточнили, удобно ли ездить на поездах. Был ведь случай, осерчал Большой Мих на одного писаку да и отлучил от железнодорожного сообщения. За клевету. Пишущий люд оказался понятливым, молодые и наглые бессовестно распихали по карманам бутерброды и бутылки, более солидные напомнили свои имена и указали, что скоро детей надо отсылать на отдых. Те и другие сошлись в одном: если государственное дело требует задержки сообщения на сутки, в этом нет беды. Ведь потом расписание будет восстановлено весьма быстро и грамотно.

Собственно, оно уже составлялось. Платон Потапович твердо знал: к закату вокзал начнет работать. Люди в форме тайной полиции покинут свои посты, им на смену придут обычные полицейские, призванные помочь избежать давки и волнений в первые часы.

А пока приходится смотреть за окно на непривычно пустые перроны. Потапыч подвинул рюмку и жестом предложил Яше повторно ее наполнить «Кровью».

– Яша, ты правда добыл эдакую прелесть у Фредди?

– Как вам сказать… – замялся помощник. – Прислали из ее особняка по моей просьбе, так точнее. Еще передали вам на словах, что к ночи ждут с инспекцией, будет у них семейный ужин. Господин Юнц ожидается.

– Евсей, у меня нет выбора, – усмехнулся Потапыч. – Яша, расписание на тебе. Не совладаешь – шею намну и сошлю на болота.

– Яшенька, оттуда сразу ко мне, – ласково посоветовал начальник тайной полиции. – Как я понимаю, мы наблюдаем начало нового времени, когда активная загробная жизнь уже не выглядит странностью. Особенно в семье фон Гессов, где весело безумствует Фредди-старший.

Потапыч раскатисто расхохотался, сунул руки в рукава пальто, заботливо поданного Яшей, и пошел из кабинета, не заботясь более о жизни любимого вокзала. А чего бы он стоил, если бы не мог оставить дело на толковых помощников? Лично разгребают завалы исключительно бездари, лишенные умения подыскивать людей, гораздо более ценного и важного навыка, чем любая магия. Так рассуждал на ходу Потапыч.

Прямым подтверждением его правоты в отношении неспособности магии заменить обычный ум были события, развернувшиеся в последние сутки на огороженной решеткой территории магического депо.

Проклятие, выглядевшее для обычного взгляда как шрам, расставалось со своей жертвой неохотно. Король ощущал невыносимую, сжигающую сознание боль. Каждую частицу его тела рвали надвое. Он сросся с корнями чудовищного черного сорняка и теперь, обретая свободу, чувствовал себя смертельно усталым, разбитым тяжким недугом и даже, пожалуй, старым. Еще он осознавал, что затраты сил для Береники непомерны, ей приходится ничуть не проще. Когда шрам полностью отделился от тела и был отторгнут сознанием, когда он свернулся в черную, еще живую улитку и стал падать вниз, на насыпь, Король испытал отчаяние, а не облегчение: его Рена тоже падала. Это было там, по другую сторону ограды, куда трудно успеть пробраться и оказать хоть малейшую помощь.

– О мудрейший из дураков нашей семьи, – ехидно отозвался на стон отчаяния смутно знакомый голос из-за дощатой стены, – ты сам выберешься или нужна помощь?

Память, свернувшаяся в уголке сознания, неприметном для самого Короля, сладко и крепко проспавшая там двенадцать лет, расправилась, как взведенная тугая пружина. Мгновенно, с новой болью… и ликованием.

– Выберусь, – тихо шепнул бывший Король. – Ты о ней позаботишься?

– Само собой. Уже год этим занимаюсь, – отозвался тот же голос. – Карл, изволь исчезнуть без глупостей с побегами и погонями. Хватит нам обоим прошлого раза.

– Но выброс магии удачи на путях?..

– У нас операция тайной полиции по выявлению иностранных шпионов, – назидательно пояснил незримый собеседник.

– Понял. Удачи, Рони.

– Желаешь или даруешь? – хмыкнули за стеной.

– Желаю. – Карл уткнулся лбом в шершавую, плохо проструганную доску. – Даровать я когда-то умел, но такое вмиг не восстановишь. Иди, пора тебе. Ленка моя где, не знаешь?

– Дома, вместе с Фредди.

Карл ощутил теплую, спокойную радость. Лучше и не бывает. Его рыжая жена, самое ценное сокровище двух жизней, Карла и Короля, жива, в безопасности, дома. В небольшом особняке самого тихого и зеленого пригорода столицы. Карл прикрыл глаза, твердо зная: время есть и пока надо дать себе отдых. Проснувшаяся память нуждается в некоторых поблажках, иначе отомстит. Как минимум обеспечит головную боль, не снимаемую никакими заклинаниями. Или, хуже того, сформирует своеобразное раздвоение личности. И будет он разговаривать сам с собой – Карл с Королем…

Под плотно сжатыми веками, в полумраке, облаками плыли картины, высвеченные прожектором памяти. Старый парк, знакомый с детства. Ухоженный, с узкими извилистыми дорожками, некоторые он сам прокладывал, еще мальчишкой. Пытался помогать себе магией, на что мама ворчала и обзывала ленивым негодником.

Главный зал особняка, бледно-розовый с серо-серебряными фресками. Мама ценила ранний франконский стиль, лишенный кричащей роскоши, но весьма элегантный. Потом случилась та ужасная история с Мишель, мама уехала, и он остался в доме старшим. Он вел дела и учился, рассчитывал со временем защититься и получить звание магистра магии. А вместе с этим – должность декана нового отделения колледжа, инженерно-технического. Юнц ведь уже понимал, что станет ректором, готовил себе людей… Но судьба распорядилась иначе.

– Зато я нашел Ленку, – хохотнул едва слышно Карл. – Между прочим, во всей столице нет ни одной девицы, даже условно годящейся на роль жены барона Карла фон Гесса. Мне ли не знать! Я проводил тщательный отбор претенденток.

Он рассмеялся снова, открыл глаза и стал искать выход из нынешнего своего положения. Выход тихий, мирный и легальный. Один из подсаженных в вагон вчера утром уголовничков завозился, застонал – и снова смолк. Карл презрительно дрогнул бровью: и кто их сюда догадался впихнуть, бедолаг? Жалкие любители, пусть и вооруженные ножами и заточками. Даже неловко. Все же сам он – профессионал. В семье всегда уделяли внимание воспитанию детей, а поскольку тихих мальчиков не ждали, сразу же, едва не с пеленок, учили бою: чтобы буйный наследник смог дожить до преклонных лет при своем несносном наследственном характере. Чтобы лишний раз на рожон не лез, уважая себя, чтил кодекс воина, не опускался до банальных драк с заведомо известным результатом…

– Не знали, что в вагоне именно я, – предположил Карл, глядя на успокоенных до бессознательности врагов. – По крайней мере, не были уверены. Еще вероятнее, что те, кто сопровождает вагон, слишком мелкие фигуры и занялись обычным в наших краях самоуправством. Что ж… спасибо им.

Карл еще раз пристально осмотрел каждого избитого противника. Двоих нашел едва живыми. Припомнил, что рослый и тяжелый пытался ударить в спину, а более легкий и щуплый имел при себе опасную шипастую дубинку, за что и поплатился.

– Темноволосый, чуть выше среднего роста, – прикинул Карл вслух, изучая выбранного уголовника. – Зубы гляну, железа быть не должно, а то не поверят. Если до рассвета за нас не возьмутся настоящие маги, успею. А ведь им будет некогда, я убежден. Значит, вот он, мерзкий тип, именовавший себя Королем и поплатившийся за самонадеянность. Находится при смерти, счет идет на минуты. И мне его, увы, не жаль…

Сняв кольцо оков с руки (магия первого года обучения, ничего сложного), Карл быстро разделся, стащил одежду с полутрупа, выбранного на роль Короля. Передвинул того на свое место, заново приковал. Оделся сам, просунул руку в щель между досками, шевельнул пальцами, подзывая едва живое проклятие, которое неминуемо погибло бы к утру без питательной почвы – человека. И разместил шрам-сорняк на чужой ладони.

Свернутая сухая улитка ожога расправилась, нащупала ложбинку линии жизни и легла в нее. Стала стремительно впитываться, пуская отростки вглубь. Отданный в ее власть человечишка умирал, – значит, исполнение предназначения было теперь близким, как никогда прежде. Сковать память, лишить удачи, довести до отчаянного и безнадежного положения, лишить последнего достояния – самой жизни – и оставить черным, измененным, словно бы сожженным. В назидание иным, рискнувшим усомниться в силе магии темной удачи…

Карл приладил себе чужое кольцо оков, устроился на месте врага, подосланного покалечить Короля, и спокойно заснул.

Переполох на вокзале смешал все планы, в том числе и для магической полиции. До рассвета лучшие ее силы старались проникнуть на закрытую людьми Евсея Оттовича территорию. Их неизменно обнаруживали, в том числе и благодаря дополнительной сигнализации, выставленной ректором Юнцем. Пленников в вагоне проверили – оказалось, что все на месте, но проклятый умирает. Составили доклад и уже собрались отсылать наверх, но тут вспомнили, что заключенного, именуемого Королем, велено было довезти «отдельно и в сознании». Снова загремели засовы. Перепуганный собственными мыслями о предстоящем отчете и неизбежной каре, бывший нелегал-дорожник, дослужившийся до ничтожного звания младшего мага-экспедитора, пинками разбудил уголовников. Каждому выдал его документы, с самым зверским выражением на лице велел помалкивать и проваливать, не забывать своих грехов и работать если не за совесть, то за страх. Осведомители ведь нужны каждому ведомству и в любой среде, особенно в самой темной.

Рассвет еще и не думал о побудке, а Карл фон Гесс, дрожа от холода в дырявой куртке с чужого плеча, уже плелся по темной улице. Все дальше от вокзала, к окраине города. В свете первого же фонаря он изучил новые документы и остался ими доволен. Бывший Король именовался в них Николаем Горловым, жителем столичного пригорода, жестянщиком.

– Удача странно выражает благосклонность. Хотя… Ленка будет рада, – хохотнул Карл. – Не зря она звала меня Колей.

Спасаясь от холода, он перешел на спотыкающийся бег. И рад бы быстрее, да сил пока не накопил. Подстегивали и не давали окончательно ослабнуть лишь мысли о борще. Не могла его замечательная жена, пребывая в доме хоть один день, не обеспечить питанием всех, с запасом. В сознании рисовалась картина знакомой с детства кухни особняка, светлой, с большими окнами. У стены – длинный разделочный стол, магические горелки, чуть дальше – ряды полок с припасами. Сбоку покрытая изразцами печь. Пол дубовый, из широких сплошных досок изрядной толщины под многослойным сложным лаком и дюжиной заклинаний, оберегающих древесину от царапин и избытка влажности. На плите находится самая крупная кастрюля. Лена улыбается, расторопная, розовая от тепла и работы, с выбившейся упрямой прядью, похожей на бронзовую витую пружинку. Жена ловко рубит зелень, привычно, не оборачиваясь, обзывает своего Короля чертенякой и примеряется к куску рельса, готовясь звать всех к ужину. Талия у нее перехвачена белыми лентами передника, бедра широкие и крепкие. Жаль, кухня велика, в вагонах было лучше. В вагонах он с достойным пацана энтузиазмом помогал в готовке, то и дело обнимая – и немедленно получая по шее. Веселая жизнь… вспомнить приятно. А еще так и лезет в нос, раззадоривая аппетит, замечательный запах южного жирного борща, да с ржаным хлебом Ленкиной выпечки, да с чесночком, да с выменянной у жителей Белолесского уезда кедровой настоечкой… Немыслимое соединение двух приятных картин из разных жизней! Притягательное вдвойне.

Карл облизнулся и прибавил шаг. Желудок поворчал одобрительно, пригрозил болью, торопя еще сильнее. Вот уже город остался позади и знакомые особняки замелькали так, словно он – призовой рысак, а не голодный арестант, отпущенный по ошибке. Слева арка въезда к графам Уваровым, справа знакомая ограда советника юстиции Милошева, а далее узорная ковка с вензелями князя Борского. И наконец…

Свой дом Карл не узнал. Он понимал, что беды не могли обойти стороной сестру, однако надеялся, что удар окажется не столь сокрушительным. От прежнего уюта и если не зажиточности, то аккуратности не осталось и следа. Бывший Король прищурился, прошипел без внятного звучания несколько энергичных фраз далеко не магического свойства – из путейского лексикона. Тихонько рассмеялся, применяя к ситуации обычную для фон Гессов мысль: «А может, в конце концов, и это к лучшему?» Ведь в нищем и полуразрушенном доме Лене гораздо проще начать новую жизнь. Для нее есть место и дело, от ее работы видна явная всем польза.

Следующая фраза прозвучала не громче, но уже включала магию. Карл убедился, что дом не под наблюдением и что его Лена разместилась в правой пристройке, в комнате с удобным окном. Забраться на узкую приступочку фундамента и поддеть старый оконный запор оказалось несложно. Рама скрипнула, сетуя на привычную по давним временам баронскую лихость. Сколько раз он под утро возвращался и крался на цыпочках в свой кабинет… Подтянувшись, Карл перебрался через подоконник, спрыгнул на пол и закрыл окно. Побрел искать жену, натыкаясь на мебель, расставленную невесть как и совсем иначе, чем прежде.

– И что за отродье тут ошивается? – холодно и неприветливо уточнил знакомый голос. – А ну гэть!

– Ленка, я в первый раз поступаю как следует, лезу среди ночи в свое окно, а не в чужое, – возмутился Карл и сказал уже в голос: – Ленка… Где ты тут, вот ведь прорва мебели понатыкана! Я соскучился, Леночка…

– Паразит, – охнула жена, сразу опознавшая голос и не усомнившаяся, что ее Король может возникнуть среди ночи вопреки всему. – Погоди, топор приберу.

– Топор-то зачем? – настороженно поинтересовался Карл, на всякий случай пригибаясь и утыкаясь наконец-то коленом в край кровати.

– А на всякий случай, – хмыкнула практичная дочь Корнея. – Вдруг кто не тот сунется. Где же свечка? Сейчас запалю, оденусь и поведу тебя в сторону кухни. По голосу слыхать, туда тебе прямая дорога.

– Борщ есть? – понадеялся Карл, разжигая на фитильке свечи магический огонек.

– Настоящего пока нет, – виновато вздохнула Лена. – Но я исправлюсь, Коля… тьфу ты, теперь ты ж у меня барон Карл!

Лена наконец-то натянула платье и нырнула в мягкие меховые тапочки. Быстро поцеловала мужа в шею и снова поползла по кровати – по приобретенной в поезде привычке стучать в стенку и звать соседей. Рассмеялась, опомнившись. Спрыгнула на пол и попала под руку Карла. Вдвоем они постучались к Фредди и Сане, некоторое время с надеждой ломились и в дверь комнаты Рони, но того снова не оказалось дома. Потом Карл молча, обстоятельно, до полного насыщения, хлебал суп. Сперва жрал – так сказала даже честная Фредди, умиляясь виду брата, вернувшегося с того света тощим, голодным, потрепанным, исцарапанным, украшенным богатым набором синяков – и счастливым…

– Я теперь второе привидение Гессов, – невнятно бормотал Карл, обгладывая бараньи ребрышки, поданные после супа. – С утра вас наверняка вызовут опознавать мой труп. Тем временем я немножко высветлю волосы, ускоренно отращу бородку и стану бродить по округе. Выяснять, кому нужен жестянщик. Документы у меня пока что именно таковы, жестянщик я.

– Мне нужен, – обрадовалась Фредерика. – У меня в мастерской не хватает людей. Требуется жестянщик-управляющий. Потому что, раз ты изволил вернуться, я намерена возобновить прежнюю веселую жизнь. У меня имеется вполне ничего себе поклонник, свеженький. Значит, некогда ругаться с заказчиками из-за денег. И знаешь, Карл, я так устала, что имею право на капризы. Мне нужна новая шляпка, вечером будет прием.

– Кто приглашен?

– Твой Юнц и мой Потапыч.

– Большой Мих? – приятно удивился Карл. – Фредди, ты не мелочишься. И давно у вас роман?

– Часов шесть, – зевнула невыспавшаяся Ленка. – Ты сыт, чертеняка?

– В некотором роде, – задумчиво прищурился Карл. – Лена, ты мое сокровище. Фрукты ешь? Не болеешь? Как малыш?

Он сгреб жену на руки и потащил к дверям. Ненадолго задержался:

– Фредди, где нелегкая носит моего племянника? Я слышал его голос вечером, он уволок Беренику и обещал ее спасти. Еще не управился, надо думать…

– Появится, – несколько сухо отметила Фредерика. – Рони стал неуловим, но его поведение и образ жизни мы обсудим позже. Идите, не вызывайте у меня зависть своим глупым и счастливым видом. Можете даже проспать, завтрак для парней я как-нибудь разогрею – есть из чего, спасибо Лене.

Утро для некогда тихого ряда дорогих особняков началось как обычно – со стонов и проклятий в адрес «этой нищей, вконец опустившейся баронессы и ее наемного отребья». Мыслимое ли дело? Половина девятого, в приличном доме даже слугам вставать рановато! Но из распахнутых ворот бального зала, то есть главного помещения нынешней мастерской, доносится звонкий, настойчивый, преодолевающий любую дремоту звук. Макар выбрал очередное мятое крыло и самозабвенно правит его. А что? Если вы своим видом демонстрируете презрение к соседям и их делу, – получите звонкий утренний отклик… все честно.

Первым не выдержал управляющий князей Борских. Оделся, взял двух доберманов на короткий поводок и пошел к соседям, с трудом сохраняя на лице ледяное презрение, то и дело скорбно искривляемое зевотой. Без собак он побаивался мастерового люда баронессы. Итог похода сказался задолго до начала переговоров: псы обнаружили источник шума и взялись его облаивать – заливисто, с азартным привизгом. Проснулись еще два дома. Карл покрепче обнял свою Ленку и задумчиво глянул в хмуро-розовое небо за окном. Ему все больше нравилось дома.

– Коль, – мягко посоветовала жена, зевая и плотнее натягивая одеяло, – здесь нельзя сразу лупить людей. С ними следует разговаривать.

– Это тоже не скучно, – хохотнул бывший Король. – Леночка, рыжик, а что у нас на завтрак?

– Здоров ты жрать, чертеняка, – восхитилась Лена. – Чего закажешь?

– Варенички, – жалобно попросил барон. – Можно?

– Вчера налепила, – обнадежила Лена мужа. – С картошкой и грибочками, которые в свежатнике удачно уцелели. Их Макар тут же, в парке вашем запущенном, собрал. А вот приготовить никто не взялся. Полчаса тебе на ругань, потом будет готов завтрак.

Карл оделся с привычной со времен поезда быстротой, пробежал по коридору и ссыпался с высокого крыльца, ободряюще похлопав мраморного льва по загривку. Ускоренно выращенная борода мерзко колола шею, высветленные до ржавой рыжины волосы чесались, добавляя злости в утреннее голодное настроение.

– Буду жаловаться в полицию, – вздохнул управляющий Борских.

За дюжину лет отсутствия Карла он отрастил еще пару увесистых складок, окончательно скрывших истинное положение подбородка. Толстые красные руки дрожали: собак бы спустить, но ведь потом придется отвечать… Опять же проклятущий маг помер, но и теперь у баронессы охрана неплохая.

Карл щелкнул ближнего добермана по носу и подмигнул управляющему, приветственно икнувшему в ответ:

– Собак натравливаем? Шумим и соседей будим? Клевету распространяем?

– Свят-свят… – Складки жира пришли в движение. – Еще один уголовник на нашу погибель добавился.

– Я здесь вроде управляющего, – улыбнулся Карл, вполне довольный тем, что его не узнали. – Так о чем шумите?

– Это вы шумите, – едва не всхлипнул соседский управляющий, перекрикивая собачий лай. – Я на вас управу найду.

– Тогда и возвращайтесь, – предложил Карл и отвернулся. Кивнул Макару: – Показывай хозяйство. Фредди решила отдохнуть, так что пока я за нее.

– Загадочный ты человек, – рассмеялся Макар, бережно укладывая инструмент в кожаный футляр. – В окошко влез – и без топора в затылке ходишь. Между тем Елена Корнеевна женщина строгих взглядов. Опять же вчера Фредди была в большой печали, а с утра она радуется и лицом светла. Я бы невесть что подумал… но зачем мне это?

Довольный своей смекалкой, Макар подмигнул Карлу и повел его в ворота, некогда являвшиеся окном. Стал рассказывать о рабочих местах, клиентах постоянных и разовых, расценках и загрузке, типичных ремонтах, хранении запасных частей – в том числе иноземных, заказываемых регулярно, а порой производимых прямо тут или добываемых не самыми честными путями.

Мастерская Фредди оказалась достаточно больших размеров и была оснащена вполне современно. Карл предположил, что на оборудование сестра с самого начала и до сих пор изводит едва ни все доходы. Порядок на рабочих местах царил образцовый. По стенам висели доски с креплением и узором, обводящим контур каждого инструмента. Верстаки выглядели чистыми, ветошь и та после использования аккуратно складывалась в особый ящик.

Селиван, представленный барону «главным по большому ремонту», сидел в отгороженной комнатке и, теребя усы, выслушивал очередного посетителя, прибывшего в мастерскую впервые. Карл заглянул, вежливо кивнул обоим, поздоровался. Отметил, что для гостей Фредди приспособила лучшую мебель. Сюда же, в приемную, выставила старинный магический камин, щедро обогревающий комнату и безопасный в насыщенной горючими парами мастерской.

– Трясется, воняет – и не тянет, – трагически вздыхал молоденький шофер. – Барин уже к седьмому мастеру меня гонит. И толку? Все вы горазды денежку брать, а дела не видно.

– Ладно уж, заведи, – велел Селиван, вставая и направляясь к выходу. – Гляну, раз по рекомендации от магиков. Ректор у них толковый, а то бы и обиделся я. Нужна мне твоя денежка! У меня на месяц вон расписано все. Барину скажи прямо: машина у него паршивая. Это ж переделанный из старья образец, таких я в столице всего два знаю.

Он поманил Карла с собой. Уточнил на ходу, правда ли, что тот в деле хоть немного разбирается и поставлен Фредди в помощь. Потому что автомобили ремонтировать и клиентов ублажать – это полбеды. А вот отопление… Скоро холода всерьез ударят, но помещение и теперь едва обогрето. Трубы старые, основной котел непригоден, а малый, в жилой части дома, хоть и хорош, но не справляется.

Шофер переводил взгляд с одного человека на другого, не понимая, отчего оба медлят. Наконец сердито махнул рукой, завел машину. Селиван замолк на полуслове, усердно затеребил ус. Нагнулся к жалобно вздрагивающему, лязгающему на креплениях капоту.

– Клапан во втором, впускной, – буркнул он, морщась и неприязненно вслушиваясь в кашель больного мотора. – Пальцы совсем никудышные, но это уже первый и третий. В целом жить будет, нужные детали у нас имеются. Могу продать без установки, всего получится пять рублей сорок копеек, если я верно посчитал, это мы проверим. Недорогие они, потому как делаются тут, но качества хорошего. Сам разобрать-собрать сможешь?

– Где? – в отчаянии отмахнулся шофер. – Она ж, родимая, прямо на улице стоит. Барин у меня по врачебной части, ему нельзя без машины. Подарили вот благодарные люди – а оно хуже козней получилось, добро-то ихнее. И накладно, и бесполезно.

– По врачебной, – задумался Селиван. – Фредди не простит, если не восстановим. Не из второй городской твой барин?

– Нет. Пригородные мы, каланчевские.

Селиван нахмурился сильнее. С надеждой глянул на Карла:

– Не разбираешься в моторах? Я бы подсказал и помог, ты мне его хоть раскидай для начала. Вон не могу начатое бросить, – кивнул он в сторону своего нынешнего «пациента». – Магиков монстр, ректор его вечером заберет, а работы еще на полдня.

Мастер любовно погладил отчищенный до сияния блок цилиндров. Карл мысленно попрощался с завтраком и кивнул. Про автомобили он кое-что знал, Михаил Семенович, любимый начпоезда, интересовался всяческой современной техникой, в том числе и самобеглыми повозками. Сам Юнц прислал ему редкую книжку – обзор конструкций, рассмотрев этот интерес и желая хоть так отблагодарить, наскоро. Прочитанное помнилось весьма отчетливо. Карл прошел вдоль стены, снимая подходящие инструменты под заинтересованным взглядом Селивана. Вернулся, и вдвоем с оживившимся мальчишкой-шофером они расстегнули потертые ремни из грубой кожи, удерживающие капот в закрытом состоянии, занялись делом.

Завтрак все же состоялся, Ленка пришла сама, накормила варениками и мужа, и всех остальных работников, и чужого шофера. Убрала посуду и ушла. Селиван иногда подходил и довольно хмыкал: сытно теперь в мастерской и человек толковый прибавился, все делается путем. Ближе к полудню появилась Фредди, села рядом и стала просто смотреть на брата, иногда тихо вздыхая.

– Ленка уехала с магами-дознавателями опознавать тело, – сообщила баронесса. – Смешные они. Сперва меня возили, теперь ее и Рони. Всех доставляют отдельно, чтобы мы не сговорились, наверное.

– Верно я понимаю, что с Рони не все ладно?

Фредерика нахмурилась, дернула плечом. Осмотрела помещение поверх голов, поежилась, будто от холода. Она прекрасно знала по прежней жизни: с Карлом можно разговаривать о чем угодно в присутствии посторонних. Лишнего не разберут. В конце концов, с юности он, как маг-стихийщик, специализировался на акустике.

– Я никого не виню. Вы оба дикие, уж если упретесь… Но болел он долго. Потом точнее расскажу, сейчас не время. Да и другое важнее: когда стал поправляться, выплыла в его характере новая черта. Злость. Тихая такая, нехорошая. Иногда мне страшно становится. Кажется, он готов и меня с пути смахнуть, чтобы до нее добраться и раздавить ее. Вдову…

– Преувеличиваешь.

– Хотелось бы. – Фредерика опустила голову и стала перебирать складки платья. – Инженерный колледж сам выбрал и сам закончил, экстерном. Машины собирает в свое удовольствие, в левом крыле особняка его личная мастерская, глянь ради любопытства. Умница он у меня. Горжусь – и боюсь за него все сильнее. Общается с людьми из тайной полиции, ночами пропадает невесть где. Он же привел весьма доходную клиентуру, первых иноземцев, посольских. Приезжают, машины оставляют, а еще передают письма для Рони или забирают какие-то сообщения. В последние лет пять у него стали водиться серьезные деньги. Иногда у нас все хорошо… а потом снова начинается. Ходит ледяной, слова из него не вытянешь. Сегодня о Беренике спросила – накричал на меня. А я, оказывается, плакать не разучилась.

– И что?

– Ничего, – едва приметно улыбнулась Фредерика. – Побледнел, стал извиняться так виновато, что глянуть на него больно было… Ленка нас изругала и отправила мыть стекла.

Фредерика наконец рассмеялась по-настоящему, громко и весело, ткнула брата локтем в спину:

– Представляешь? Я, оказывается, не умею ничего мыть. Я ведь тряпкой протру – и все. А ее, тряпку, как выяснилось, надо прополоскать и опять тереть, много раз. Воду менять. То-то у нас в доме окна в сплошных разводах, даже стыдно. А уж полы… Твоя Лена – чудо. Она обещала, что к весне я не узнаю дом, и я ей верю.

Селиван подошел, протирая ветошью руки. Одобрительно изучил работу нового в мастерской человека, глянул на Фредерику. В очередной раз потревожил изрядно промасленный ус:

– Успею я доделать монстра магиков. И тут помощи уже довольно, сам дальше гляну, что да как. Врачебная машина, такие я не допускаю к небрежному и частичному ремонту. В общем, идите разговаривайте в тепле, а то Фредди совсем синяя, ей не идет этот цвет.

– Врачебная? – уточнила Фредди.

– Каланчевский доктор.

– Торопов? – заинтересовалась Фредерика.

– Именно, – слегка удивился шофер. – Барин мой, Василий Тимофеевич Торопов.

– Денег не брать, – коротко приказала Фредди. – И ты прав, Селиван. Ты уж сам. Пожалуйста.

Мастер степенно согласился. Карл попрощался с шофером, кивнул Макару, изучающему из достаточно глубокой ямы днище очередного автомобиля, и пошел следом за сестрой в жилую часть дома. В голове все крутились непонятные слова: «Никого не виню». А собственно, кого и в чем?

Они устроились на кухне, заварили себе чай и взялись по очереди крутить большую плетеную корзинку, наполненную некрупными плюшечками с маком, выбирая очередную – самую аппетитную из уцелевших.

– Рассказывай толком, что с Рони. Я полагал, что он не пострадал. Вот как было дело, по-моему. Стало известно, что в отношении меня магическая полиция выпустила некий приказ, и мы вдвоем с Юнцем пришли к единому видению критической и беспросветной черноты удачи для Карла фон Гесса. Я решил пробраться во дворец, чтобы попытаться найти правду у самой Диваны и еще, по настоятельному требованию Фредди-старшего, обнаружить изъятые у нас невесть когда записи последнего высшего мага в роду фон Гессов, моего тезки Карла. Рони я просил взять экипаж и довезти меня до дворца. Затем прогнал его домой, даровав столько удачи, сколько вообще было посильно отдать.

– Ничего не понимаю, – удивилась Фредерика. – Как ты сам думал выбираться оттуда?

– Никак, – развел руками Карл. – План был намного проще. Я намеревался найти записи, вызвать наше фамильное привидение и отдать дневники старшему Фредди. Он ведь хоть и был сильным магом, но ныне лишь дух. Может изрядно насолить, даже довести до сумасшествия своими выходками, но системно искать сокрытое, прятать и хранить – увы. Как и проникать без приглашения родича туда, где не появлялся при жизни.

– А как же…

– Я отдал записи и стал пробираться к внутренней приемной Вдовы.

Фредерика некоторое время молча жевала плюшку, пытаясь совместить свои догадки с новой информацией. Наконец кивнула, сделала два больших глотка чая:

– Что пошло не так?

– Не знаю в точности. Охрана всполошилась, меня стали ловить. Твердо знаю, что кому-то изрядно попортил здоровье, что до приемной не добрался. Меня скрутили и доставили к Диване, кажется. Плохо помню, проклятие дает о себе знать – я получил его практически немедленно… Полагаю, наша Дивана просчитала, насколько мой потенциал мага, перелитый в ее помощников из магической полиции, усилит их возможности, и не отдала меня им.

Карл мечтательно улыбнулся, прикрыл глаза. Из всех обстоятельств встречи с правительницей он отчетливо помнил лишь безмерное разочарование первого мага Ликры, которое тот даже не пытался скрыть. «А как же я?» – весьма по-детски спросил он у Вдовы. Тонкая до прозрачности женщина обернулась, изобразила на лице любезную улыбку: «Тебе сколько силы ни дай, ума и преданности не прибавится. Так что иди, старайся расти обычным путем упорства и саморазвития. А этот пусть-ка побарахтается, как котенок в мешке. Посмотрим, что из того получится».

– Если разобраться толком, я даже не уверен, что Вдова меня желала именно убить, – пробормотал барон. – И точно знаю: она не давала никаких приказов по поводу Рони.

Фредерика сыто вздохнула, откинулась на спинку стула и пальцем толкнула корзинку. Съесть еще хоть кусочек? Непосильно.

– Значит, я виновата перед тобой, Карл. Я полагала, что ты втравил моего малыша в большую беду. Оказывается, он сам полез куда не следовало. Может, и старый Фредди постарался… Разберемся. Экипаж заметили у ограды дворца. Кажется, те маги и их охрана, что преследовали Рони, полагали, что охотятся за тобой. По крайней мере, это следует из их действий. Мне Марк объяснил: то, что использовали против Рони, называется у вас, магов, концентратором искажения. Оно запрещено к применению в условиях города.

Карл замер. Он знал очень хорошо, что обозначает непонятное для сестры слово. Сам участвовал по просьбе тайной полиции в разработке жутковатого устройства. Предназначалось оно для нейтрализации опасных для общества магов высокого уровня, вплоть до тех, кто умеет управлять удачей. Тайная полиция всегда пыталась найти способ защититься от мятежа магического корпуса. Ректоры колледжа, кривясь и возражая вслух, в душе понимали этот страх. Он сам, Карл фон Гесс, тоже возмущался, отказывался – и помнил о Мишель. Птице, которая сломала крылья по вине магов…

Маги бывают на редкость опасны, когда обращают свою силу во зло. Или когда пытаются резко, не учитывая мнения окружающих, изменить привычный порядок вещей, даже ради абстрактного «общего блага». Он знал об этом и согласился участвовать в разработке оружия, внес немалый вклад в создание технологии, способной уничтожить самого опытного мага. Тоже ради общего блага старался, а пострадал в итоге Рони. Родной человек, к тому же лишенный магического таланта. Его в высший колледж магов не пробовали отправлять даже на предварительное собеседование. Ни в девять лет, ни позже, в двенадцать. Крохи дара, позволяющие затеплить огонек на фитиле свечи, кому они интересны?

Концентратор искажения создавался несколько лет. Идея его состояла в формировании ударной волны, стойкой к любым магическим или же немагическим попыткам ослабления тяжести воздействия. Сама волна имела специфическую характеристику. Она распространялась узким отрезком искажения пространства. Именовалась, Карл помнил это точно, каучуковой сферой. Любой объект, коснувшийся внешней ее стороны, начинал растягиваться, вспучиваться и прилипать к поверхности сферы. Его структура искажалась от резкого расширения. Когда же волна проходила сквозь объект, он прыжком восстанавливал форму, подвергаясь повторной жестокой деформации, уже на сжатие. При описании звучит малопонятно, в опытах получалось наглядно. Обычная ткань, натянутая перпендикулярно вектору движения волны, распадалась на мелкие ветхие лоскуты в форме концентрических кругов.

На людях концентратор, само собой, не испытывали. Кроме того, начальник тайной полиции клятвенно заверял, что это оружие никогда не попадет в руки магов.

– Рони был близко от эпицентра?

– Кажется, ты прилично зарядил его удачей, – невесело улыбнулась Фредерика. – Целились в него – кучера и единственного седока… Но экипаж так сильно подбросило на кочке и толкнуло в сторону, что он завалился набок. Эта жуткая штуковина пролетела мимо и сработала лишь при ударе о стену дома. Точнее, этим домом был богатейший антикварный салон на улице Воздвиженья, который сгинул в единый миг. Отголоски ударной волны смяли конную пару до состояния настоящего мясного фарша – уж поверь, я сама видела. Оглобли возле крепления к экипажу выглядели чуть лучше, как будто их били молотом, но все же не перебили. Рони успел выпрыгнуть. Падая, он сломал руку и два ребра, но откатился еще на пару шагов. Редкостное везение…

– Что в итоге? – не обрадовался Карл.

– Левую ногу ему собрали безупречно, – стараясь сохранять спокойствие, тихо уточнила Фредерика. – А вот правую… Я целый год приглашала к нам всех врачей, каких только могла. Юнц старался, сам сидел тут и магов толковых к нам отсылал. То тромбы отрывались, то, наоборот, не унималось кровотечение…

Фредерика судорожно вздохнула и быстро допила чай. Сердито глянула в пустую чашку. Плакать ей не хотелось, жаловаться – тем более. Но и спокойно вспоминать о пережитом не получалось. Карл налил новую порцию чая.

– Спасибо. Вот так… Зато теперь в магическом колледже лучшее на весь Старый Свет врачебное отделение.

– А ты бесплатно и даже в убыток себе восстанавливаешь автомобили врачей.

– Не всех, – прищурилась Фредерика. – Когда еще можно было что-то для Рони изменить, в первые сутки, мне отказали в приемных двух больниц. А еще меня велел не пускать на порог наш с тобой старинный друг Вячко – Вячеслав Леймер. Помнишь такого? Мы его в город притащили, он жил у нас, пока учился… и вот выучился. Не зря Фредди-старший звал его пиявкой.

– Не зря, раз так.

– Вот список их транспорта у нас висит на самом видном месте, – усмехнулась Фредерика. – И ниже написано: не принимать в ремонт ни на каких условиях. Три года назад Леймер купил себе «хорьга». Чиним этих зверюг в столице только мы. Я полагаю, песок в систему смазки попал неслучайно.

– Старый Фредди, – понимающе хохотнул Карл.

– Не исключаю, – шевельнула бровью Фредерика. – Полтора года «хорьг» стоит без движения, до странности активно ржавеет. Про меня уже слух пошел. Мол, проклинаю не хуже Вдовы. Наш бывший друг Вячко передвигается в наемных экипажах, нищает и теряет клиентуру…

– Репутация врача – штука трудноремонтируемая. Так что в итоге с Рони?

– Здоровье стабилизировалось. Вырос он нормально, хотя даже Юнц опасался осложнений. Все же сыну тогда не было четырнадцати – еще ребенок. Марк сам, лично, сделал для Рони протез стопы. Магия, сталь, каучук, эффект сращивания при надевании. Рони бегает, плавает, занимается борьбой. Все у него нормально. Кроме этой неугасающей злости… Час назад я отправила по просьбе Яши напиток Потапычу. «Кровь земли».

– Семейную легенду о женской власти и подкаблучниках? – позабавился Карл.

– Именно. Знаешь, братец, – Фредерика виновато вздохнула, – своему сыну я не рискнула бы его предложить. Я иногда полагаю, что Вдову он ненавидит куда сильнее, чем следует. Вопреки здравому смыслу, соображениям о благе страны и прочему. И я понятия не имею, налаживает ли он связи в посольстве Арьи, например, на пользу нашей тайной полиции или же хранит на задворках сознания иную мысль про запас.

Фредерика встала, убрала со стола обе чашки, глянула в окно и охнула. По накатанной колее к дому мчалась, возмущенно взревывая на кочках, «Тачка Ф». За рулем сидела… Ленка, она азартно взвизгивала, когда машина прыгала особенно высоко, и била по груше сигнала точно таким движением, что подсмотрела у Фредерики в первый день знакомства. Рони был пассажиром, он кричал указания во весь голос, но в управление не вмешивался. И еще он – улыбался. Так незнакомо, по-мальчишески, без обычной мрачности… Фредерика потерла глаза и тряхнула головой. Рядом уже стоял Карл и тоже смотрел. Хохотнул, гордо подбоченился – и торопливо шепнул заклинание, тормозя излишне разогнавшуюся машину перед воротами.

– Резковато для первого урока, – обеспокоился он. – Пойду пожурю.

– Не трудись. Они сами направляются сюда.

Груда пакетов о четырех ногах – Ленка, Рони и покупки – и правда медленно двинулась к дому. Шли явно на ощупь. Развеселый Макар выглянул из-за уцелевших чудом ворот, взялся покрикивать «левее», «теперь правее». Ленка в ответ звонко, на весь парк, сообщила, что злыдней кормить не станет. Проняло всех, даже шофер врача Торопова прекратил любовно полировать бархоткой капот сыто и мягко урчащего автомобиля. Парень уже попробовал вареники и тайком мечтал о столь же безупречном обеде!

Пакеты распределили на всех и потащили через мастерскую. От дверей жилой части дома донесся новый Ленкин вопль, требующий от всех без исключения немедленного переобувания.

– По паркету шагаете, ироды! – раздалось уже отчетливо.

– Вздувшемуся, – уточнил Рони.

– Так займись! У нас вечером прием, а тут грязи на три воза хватит, – парировала Ленка.

– Я уезжаю, мне некогда.

– Тогда гэть отсюда, борщу на старом сале будет изрядная экономия.

– Лена, а что это за борщ такой? – заинтересовался племянник Карла.

– Для мастеров по паркету особое блюдо, – отрезала та, роняя на пол кухни мешок немалых размеров. – Повторяю: гэть, лентяй. Кто в кабинете не убирается и стол не полирует, тот пусть на плюшках с маком держится.

– Я одумался.

– Тогда полчаса тебе на наведение глянца, – предложила Ленка, стряхивая пальто на руки вежливому Селивану. – Бери вон Колю моего в помощь. И если я с этой, как ее?.. инспекцией приду и пылюку замечу, оба останетесь сыты исключительно запахом.

Карл благодарно улыбнулся жене и выбрался в коридор, оставляя за спиной общий шум. Макар растапливал самовар, Селиван проверял котел и загружал уголь, Леха возмущенно ругался, но перебирал купленную на базаре гречу, как и было велено. Фредерика звенела посудой и, развязав мешок, охала над купленными Леной для «приема» скатертями. Такие никогда не стелют в домах знати: серый лен с пестрой крупной вышивкой цветными нитками. Однако гости останутся довольны необычным для них ужином, в этом баронесса ни на миг не усомнилась. И Лена права: пытаться надувать щеки и оформлять прием в традициях знати – глупо и нелепо. Этим Потапыча не впечатлишь, а ей, если признаться честно хоть себе, хотелось бы удивить Большого Миха.

Карл прошел коридор насквозь и открыл дверь в свой старый кабинет – единственную комнату особняка, сохранившуюся практически неизмененной. Правда, на огромный стол наброшена парусина, кресла укутаны серой, выгоревшей тканью, пылью и паутиной. Паркет, Рони прав, местами вздулся. Но все-таки здесь он окончательно дома. Карл очертил пальцем периметр входной двери, буркнул заклинание – и пыль послушно взвихрилась, собираясь в одну компактную спрессованную плитку. Вот теперь можно без угрозы длительного чихания снять ткань и сесть в любимое кресло. Второе немедленно занял Рони. Виновато пожал плечами, отчего правое вздернулось выше левого, которое имело несколько скованную подвижность.

– Она молодец, твоя Лена. Дала нам время спокойно поговорить. – Не позволяя себя перебить, Рони быстро продолжил: – Мама уже наверняка рассказала. Да, я тебя не послушался, вернулся – и вот чем это закончилось. Не смотри так, перед тобой я не виноват. А перед ней… Разве за такое оправдаешься? Мало того что я лежал пластом и на меня шли все деньги… я ведь еще и бессовестно капризничал, полагая себя несчастнейшим из людей.

– Все мы порой ошибаемся, – примирительно сказал Карл.

Смотреть на Рони ему было тяжело. Он помнил племянника весьма похожим на Саню, то есть сочетающим в себе характерную для фон Гессов веселую проказливость с упорством и серьезностью в делах важных, первоочередных. Сейчас Рони очень изменился. И внешне он был иным. Остаточная ударная волна задела его и помяла. Не так сильно, чтобы назвать итог уродством, но приметно. Однако не только из-за ее жестокой силы в кривоватой усмешке Рони таилась непонятная горечь.

– Больше всего мне было жаль, – тихо и мрачно выговорил племянник, – что ты не успел уничтожить ее. Прежде я не понимал твоего отношения к правительнице. Мне не казалось важным думать о ней или о том, как устроено управление в Ликре, но теперь я знаю об этом не понаслышке. – Он зло прищурился. – Наши дорогие соседи… наши добрые и надежные друзья… мамины страстные поклонники, твои извечные должники – они не просто отвернулись, они топтали мою маму. Понимаешь?

– Люди умеют мстить за причиненное им добро, – хохотнул Карл. – Только знаешь… не стоит опускаться до их уровня. Просто теперь мы выберем знакомых и друзей заново. Фредди молодец, не сломалась и не сдалась. Даже наш особняк не уступила врагу.

Рони гордо улыбнулся, кивнул, оглядел комнату. В большом камине уже теплился магический огонь, как в прежние времена. Свечи, укрепленные в высоких подсвечниках на стенах, горели ровно. Вместе с обожаемым дядей Карлом, который до странности мало изменился за двенадцать лет, разве что стал взрослее и еще лучше, в дом вернулась незыблемость удачи. И настоящий покой. Снова мама улыбается и думает о пустяках, опять у нее появился поклонник, да получше прежних.

– Ты выжил, – заверил Рони самого себя в реальности перемен. – Выжил вопреки всему и нашел настоящую птицу удачи. Значит, мы одолеем напасти. С Вдовой случится то, что должно было произойти почти девяносто лет назад. Она шагнет со стены – и разобьется, а вовсе не взлетит.

– Рони, я изменился за прошедшие годы сильнее, чем кажется на первый взгляд, – прищурился Карл с некоторым беспокойством. – И хочу уточнить: даже тогда я не собирался никого уничтожать. В сказках после гибели злодея ставится жирная точка. В жизни же начинается самое страшное.

– Что может быть хуже власти этой черной твари? – поразился Рони.

– Серость, – не задумываясь, отозвался Карл. – Невзрачные людишки вроде Фрола Кузьмича, ты его не знаешь, но можешь спросить у Лены. Со смертью Вдовы начнется распря, которая пожрет сильных, нацедит крови из прочих и поднимет к власти ничтожных, вороватых Фролов, умеющих пересидеть любые беды в щелях.

– Не понимаю.

– Рони, это не так уж сложно. Одна сильная и достаточно умная хищная кошка…

– Тигрица-людоедка!

– Хищная кошка. Так вот, она все равно лучше нашествия клопов и прочей гнуси. Уж поверь. Я выжил после встречи со Вдовой, но Фрол Кузьмич без магии истрепал меня до полного изнеможения. А во что он превратил людей, которых я полагал вполне неплохими! Он вроде плесени, Рони. Он был сам такой и отыскивал в фундаменте характера каждого хоть малую слабину. А отыскав, заселял туда плесень, ядовитую и неистребимую плесень.

Рони недовольно нахмурился. Он полагал, что обсудит с дядей план мести и все станет проще, ведь Карл – один из наилучших магов, к тому же теперь он находится вне любых расчетов, поскольку официально мертв. И вдруг неожиданное поведение…

– Что с Береникой?

– Она в посольстве Франконии, – отмахнулся Рони. – Хорошая комбинация. С одной стороны, мы ловим их магов, с другой – эти маги, если они вообще существуют, теперь лечат птицу. С третьей – никто больше не поверит в нее, мы так громко кричали про игру удачи, что повторного шума и слушать не станут.

– Но почему Франкония? – ужаснулся Карл. – Ты ведь знаешь историю Мишель. Как же можно вот так, походя, использовать мою названую дочь для своих игр? Ее погубят… Рони… – Карл накрыл ладонью руку племянника и вынудил его смотреть в глаза. – Чем ты лучше Вдовы, если играешь жизнью ребенка? Смертельно опасно играешь!

– Ты позволил мне тогда быть…

– Я отослал тебя домой! Настрого приказал ехать и не возвращаться, и ты дал мне слово. К тому же ты был мальчишкой и рисковал всего лишь здоровьем, а Рена – девочка, и с ней попытаются обойтись куда более гнусно. Ее обманут, обесчестят и полностью подчинят внешней воле. Малышке сломают крылья или сделают ее оружием. Черной птицей пострашнее Вдовы. Ты об этом думал?

Карл ощущал, что в спокойном голосе вопреки его воле проскакивают нотки холодного бешенства. Менее всего он ожидал застать дома такое! Рони – родной, надежный человек, знакомый с детства, – так заигрался в шпионов и месть, что готов платить за выигрыш жизнью и судьбой Береники…

– Я не верю в историю Мишель. – Рони выдернул руку. – Во Франконии запрещена магия, это одна из причин, по которой я отвез птицу именно в их посольство. Сегодня на ужине будет Евсей Оттович, я уверен. Если я злодей, поговори с ним. Пусть все отменит, и вы вызволите ее уже завтра-послезавтра. И знаешь… Я ожидал большего от твоего возвращения.

Рони отвернулся и решительно захромал к двери, ведущей в мастерскую. От гордого голодания в одиночестве его избавила Лена. Заглянула в комнату, поманила пальцем:

– Эй, самый тощий фон Гесс! Иди, я тебе двойную порцию навалила, с верхом и самого густого. Ешь скорее и садись чистить картошку. Ты же мне проспорил три ведра очистков – помнишь?

Аргументы были подобраны безупречно. Рони задумчиво кивнул, его взгляд заметно потеплел. И мститель, забыв обиды, пошел на вкусный запах, к общему столу. Вот только разок оглянулся на дядю с сожалением и без прежнего обожания. Человек пережил слишком много и ссутулился душой… Бывает. Это ведь нелепая и бессмысленная перестраховка: срывать операцию тайной полиции ради сказки о Мишель, сломавшей крылья. Завтра Евсей Оттович отдаст приказ, послезавтра его люди заявятся с проверкой в посольство и вызволят сударыню Беренику Соломникову, подданную Ликры, незаконно удерживаемую на территории Франконии. Просто, быстро и без затей.

Разговор с Карлом его племянник припомнил десять дней спустя. И задумался о своей самонадеянной выходке, а заодно о серости, плесени и неведомом Фроле Кузьмиче. Потому что быстрее устроить инспекцию не получилось: Евсей Оттович наотрез отказался отменять операцию. О ней доложено на самый верх, план утвержден и уже приносит пользу: выявлены аж четыре соглядатая, выяснявшие подробности о воспитанницах пансиона «Белая роза». Маги из колледжа Юнца опознали присутствие стихии воды в стенах посольства Арьи. Девочки же, безусловно, здоровы и находятся в безопасности…

Семь дней спустя после инцидента вызволили с чужой территории Тамару: дело закончилось полным успехом, то есть незаметным для столицы и весьма значительным для Вдовы и Ликры в целом актом, согласно которому из страны были высланы пять посольских чинов. Еще два дня спустя Мария шумно покинула стены консульства Ганзейского протектората. Ей в «плену» понравилось. Милые люди, веселое приключение.

На следующий день инспекция проверила все дома и строения посольства Франконии от подвалов до крыши, но Беренику не обнаружила. Евсей Оттович забеспокоился, Рони утратил сон и начал перебирать в уме доводы дяди. Даже извинился перед ним. На следующий день ему стало по-настоящему страшно от мысли, что он обрек Рену на нечто чудовищное, потому как осмотр загородного дворца, копии замка Ле-Буш, тоже не принес ни малейшего результата.

Карл такому итогу инспекции не удивился. Он задумчиво кивнул и позвал упрямо расхаживающего по мастерской Евсея Оттовича в свой кабинет, самое тихое место в особняке. В остальной части дома присланные Потапычем путейцы уже неделю споро и шумно налаживали отопление. Усадив начальника тайной полиции в кресло перед камином, Карл налил ему знаменитой «Крови земли», успокаивающей лучше любых заклинаний, и стал рассказывать историю Мишель. Эта девушка родилась во Франконии. После отъезда с родины она десять лет спокойно и счастливо прожила в Ликре, ведь ее дар птицы удачи был неярким, даже Вдова восприняла его без особого опасения и сказала, по слухам: «Пусть хоть этой повезет не быть обманутой». Не повезло.

– И что же нам делать? – тяжело вздохнул Евсей Оттович.

– Для начала попробуем самое простое, – задумчиво предложил Карл. – Рена человек рассудительный, ее непросто обольстить или обмануть. Еще разок навестите замок Ле-Буш, я уверен в их выборе: Рена там, вдали от города, значит, вдали от возможности сбежать. Навестите без инспекции, просто отошлите туда… скажем, предложение предоставить черенки роз для озеленения больницы, расположенной поблизости. Или выберите иной невинный повод проникнуть на территорию. В конце концов, требуется лишь попасть на порог дома.

– Зачем?

– Чтобы с одежды вашего человека невзначай упала и осталась там, в холле особняка, эта крошечная пушинка. – Карл заботливо упаковал пушинку в коробочку. – Можете указать в своих записях: изготовлена ректором Юнцем. Помогает замечать скрытое.

– Нам?

– Беренике.

– Ее там нет!

– Увы, мы имеем дело с весьма сложным явлением, – нахмурился Карл. – Поверьте моему чутью: она именно там. И эта пушинка – лучшее, что я и вообще любой из ныне живущих магов, даже самый наилучший, способен дать ей сейчас.

Глава 8 Красота и ее жертвы

Удача неуловима, как пушинка. Единицы догадываются не ловить ее, упрямо загоняя себя до полусмерти, а просто подставить ладонь и пригласить сесть…

Карл фон Гесс, маг удачи

Крем-суп из шампиньонов. Я поблагодарила и даже улыбнулась, чувствуя, что получается не ахти как. Мари профессионально засияла в ответ. Полагаю, если сказать ей, что суп отвратительный, она и тогда изобразит на лице точно такую же искреннюю и неподдельную радость. Сегодня двенадцатый день моего пребывания в замке. За мной ухаживают как за настоящей королевной. И что в итоге?

Я устала от обилия золота и помпезности украшения комнат. Меня начинают бесить их дурацкие франконские парковые дорожки, на которых даже неровности продуманы и спланированы. А предупредительность Мари похожа на этот суп: она безупречна и от нее тошнит. Я заставила себя съесть несколько ложек. Приятный вкус, равномерный и просчитанный, как и консистенция… Ох, зачем я думаю о супе? Ну не по душе мне их кухня.

– Спасибо, все очень вкусно, – дежурно скривилась я, глотая подступившую тошноту. – А где Шарль?

– Он работает в башне. – Мари расцвела очередной улыбкой.

Интересно, зубы у нее настоящие? Ровные, мелкие, белые. Иногда мне кажется, что у нее даже кожа не своя. И вообще она нелюдь, эдакое привидение замка. Старается мне угодить. Искренне старается, но выходит так казенно, в полном соответствии с их «протоколом»…

Одно радует: хоть Шарль настоящий. Зря я так настороженно относилась к нему в первые дни, не виноват ведь человек в том, что уродился до неправдоподобия красивым. И что на него все глупо пялятся, даже я. Он еще молодец, держится. Не задирает нос и не носит себя как величайшее достояние республики. А еще он, кажется, очень хорошо ко мне относится. Не знаю, чем заслужила, но это радует. Из-за Шарля я и терплю их франконскую жизнь, мерзкую и равномерную, как крем-суп.

Коридор, лестница, еще коридор. Снова лестница, узкая витая. И вот выход на улицу, во внутренний дворик. Башня стоит обособленно. Белокаменная, высокая, тонкая. Скорее даже шпиль. Шарль объяснил мне, что ее построили отдельно, для наблюдения за звездами, и такой нет во франконском замке Ле-Буш.

Я уже толкнула створку двери, когда краем глаза заметила движение за спиной. Или намек на движение? Почем знать. Все способности птицы спят и не пробуют пробудиться. Полагаю, это следствие переутомления, и надеюсь, что оно обратимо. В первые дни у меня болела голова даже от пятиминутного сосредоточенного размышления. Любая попытка вслушаться в тишину доводила до головокружения. Сейчас стало лучше, мы с Шарлем разговариваем часами, и я не устаю. Вчера и позавчера мы сидели в башне безвылазно, так увлеклись, что не заметили, когда стемнело… Потом он заставил Мари зажечь свечи в бальном зале и играл для меня на клавесине старинные франконские мелодии. Было замечательно. С ним так легко.

До башни добежать полминуты. Я решительно развернулась и скользнула в зал, сегодня пустой и полутемный, притененный тяжелыми, плотно сдвинутыми шторами. Широкая арка ведет из него в пустую прихожую, и я решительно не могу представить себе, что тут двигалось. Не иначе опять у меня головокружение. Признаваться не хочется, иначе Шарль переполошится, станет суетливо жалеть и опекать. Не люблю выглядеть больной и слабой.

Проще убедить себя, что тень движения мне почудилась. Пройти через зал, оглядеться, проверить все досконально и убедиться, что никого тут нет. Разве только в прихожей одна штора задвинута не до конца, из-под нее яркими потоками льется солнечный свет. Очень красиво. Сияние на темном фоне и танцующие пылинки. Если бы я на пару лет дольше проучилась в «Белой розе», мы с Шарлем тоже могли бы так вот кружиться в танце. Но я, увы, не обучена. А то, что мы азартно, с привизгом и частушками, отплясывали на насыпи возле вагонов, едва ли приемлемо для исполнения на паркете этих франконских полов…

Пылинки завораживающе кружились, а я стояла и мечтала, что сумею станцевать вальс. Протянув руку, я бережно погладила поток света, как будто свет можно гладить. Из круговерти сияния выделилась крупная, перламутрово переливающаяся пушинка. Я сделала реверанс – хоть это умею – и протянула ей ладонь. Пушинка насмешливо унеслась с потоком воздуха, но тотчас вернулась и чинно присела на синий бархат моего сегодняшнего платья.

– Значит, мы все же станцуем тур вальса? – предположила я, бережно пересаживая ее на плечо. И, довольная собой, пошла назад, к двери в дальнем конце зала. Никого здесь нет. И головокружения у меня нет.

У двери материализовалась Мари с теплым плащом в руках. Она как-то недоуменно изучала помещение. Даже с подозрением.

– Вы с кем-то беседовали? – спросила она, повторно осматриваясь.

– С пылью, танцующей в солнечном луче, – честно пояснила я.

– В вашем возрасте я не выдумывала сказок, – нахмурилась Мари. – Я посещала кружок суфражисток. Мы были молоды, но уже боролись за права женщин.

– Какие права? – поразилась я непривычной серьезности ее тона и отсутствию улыбки.

– Равные с мужскими, – гордо заявила Мари.

Я чуть не споткнулась и с некоторым сожалением оглядела тощенькую, прямо-таки чахоточную служанку этого богатого замка. Ну далось ей равноправие! Вот уж не жила в ремпоезде, точно. Я села в ближнее кресло, предложила ей устроиться рядом.

– Мари, я не верю в равноправие. Оно ужасно. Я большую часть жизни прожила в поезде, рабочие-жильцы которого ремонтируют пути. Понимаете? И я видела, что такое равенство. Это когда с одной стороны шпалу удерживают две женщины, а с другой – два здоровых мужика. И нормы выработки у них одинаковые.

– У вас такое есть? – заинтересовалась Мари.

– Есть. Двенадцать часов таскать шпалы на равных. И зимой, и в дождь, и по голому льду.

– И вы таскали?

– Я была маленькая и слабая, куда мне. Мама таскала, она сильная. И все же она однажды едва не надорвалась. А ее подруга таким вот образом, из-за непосильных тяжестей, потеряла ребенка. Я верю в другое равенство, Мари. Когда мама готовит суп и воспитывает детей, а папа работает на путях. Это разные занятия, но их разумное сочетание и позволило вырастить нас с Саней. Значит, и то и другое было равно полезно и важно. – Я решительно подняла руку, не давая себя перебить. – Мари, я не стану говорить, что так надо жить в городе. Просто разные условия создают разное равенство.

Я забрала у нее из рук плащ и выскользнула во двор. Суфражистка! Вот еще словечко выдумала. Нет, франконский вариант «либертэ» не для меня. Все у них по полочкам разложено и все единообразно. Вроде и страна немаленькая, а широты размаха нет. Вот бы папу спросить… Но пока это невозможно. И куда запропал Потапыч со своими письмами? Сколько мне еще сидеть тут?

Шарль встретил меня у двери башни. Он, наверное, и правда меня ждет, потому что всегда встречает тут, помогает снять плащ, подает руку. И я забываю про тошнотворный крем-суп. С Шарлем мне даже Франкония кажется сносным местом.

Мы взбежали на верхнюю площадку башни – в круглый большой зал с дюжиной окон под потолком, позволяющих свету заливать полы в любое время дня. Шарль усадил меня в глубокое кресло и пристроился рядом, возле подлокотника:

– У тебя все еще есть вопросы?

– Да сколько угодно!

– Бэкки, за всю свою жизнь я сам не задавал себе и другим столько вопросов, сколько выслушал от тебя. – Он развел руками и схватился за голову в комичном отчаянии. – Но я готов слушать. Мне даже нравится с некоторых пор заново думать о самом очевидном.

Я прикрыла веки, радуясь возможности поиграть в вопросы. И даже припомнила один давний, из детства. Конечно, Шарль не мой папа Король, но и он иногда отвечает неплохо, особенно если думает и говорит всерьез. Правда, для этого его надо забалтывать часа два. Он не умеет сразу отвечать по-настоящему. Вот пусть для разминки потрудится над этим:

– А судьба и удача – одно и то же?

– Как? Судьба и удача?

Шарль удивленно потряс головой, его великолепные глянцевые волосы рассыпались кудрявыми прядями, закрыв лицо. Он подпер кулаком щеку – у меня перенял этот жест – и нахмурился. Округлил губы, пробуя ответить, и не произнес ни слова. Вскочил, сделал пару кругов по мягкому ковру, забился в кресло напротив и настороженно глянул на меня:

– Бэкки, я могу тебе сказать совсем честно?

– Да. А зачем еще мы тут сидим и болтаем? Нет смысла обманывать друг дружку, если разговор только для нас двоих. Ведь так?

– Наверное… Десять лет я общаюсь с девушками и ищу себе кого-то… Не знаю кого. Мы ведь стараемся найти вторую половинку, ты знаешь эту притчу о разделении начал?

Я кивнула. Он сел иначе, передернул плечами:

– Я разговаривал о разном с ними… с вами. О цветах и духах. О конфетах и книгах. О нарядах, равноправии, сплетнях, деньгах, скачках, развитии техники и философических воззрениях… Но твои вопросы – самое странное из всего, что я слышал. Я совершенно не могу представить, что ты скажешь в следующий момент, и у меня нет правильных ответов. На твои вопросы вообще нет ответов! Ты Сфинкс. Знаешь, что это значит?

Знаю, а как же. Приятно… Я раздулась от гордости вовсе не как Сфинкс, а скорее уж как поющая лягушка по весне. Оказывается, я уникальная и со мной по-настоящему интересно. Ох, если уж говорить честно или хотя бы думать, я не надеялась быть интересной. Я до сих пор боюсь, что он ищет во мне не собеседницу, не друга и не привязанность, а птицу.

– Значит, тебе не скучно со мной.

– Нет, – возмущенно замотал головой Шарль. – Просто я не понимаю… Красивая девушка в пятнадцать лет могла бы не гадать на судьбу. Она могла бы судьбу устраивать сама. Бэкки… неужели ты до сих пор мне не веришь? И не желаешь понимать то, о чем я твержу тебе самым нескромным образом?

Он снова вскочил и забегал по ковру. Получалось до странности бесшумно. Он двигается изумительно, как кот. Мягко, гибко и грациозно. Словно танцует. Или крадется… Скорее все же крадется. Скользнул за кресло, туда, где я не могу его видеть, и уже возник рядом, у самого плеча. Я вздрогнула от неожиданности, проклятые мурашки снова побежали по спине. Шарль склонился и бережно поцеловал мое запястье, мгновенно доведя меня до паралича. Я ничего не могла сделать, просто сидела и смотрела на его скользкие, глянцевые кудри, мягкие и упругие одновременно, падающие на лицо, щекочущие мою кожу. Он повернул голову, и синие глаза взглянули на меня в упор:

– Может быть, я именно тебя искал все десять лет?

Не знаю, куда делся мой паралич. Я вылетела из кресла пулей, метнулась по лестнице вниз, едва соображая, что на ней есть ступени. Парк – дверь замка – коридор – еще коридор – лестница – коридор – дверь.

Запор щелкнул. Я для надежности дернула ручку и села на ковер своей комнаты, тяжело, со всхлипом, дыша. Не могу я так. Слишком все сложно получается и чересчур просто. Не понимаю, как Лена рассмотрела отца сразу, едва живого. Не знаю, отчего он пришел в сознание и без колебаний решил, что она и есть его вторая половинка. А я дура. Я тупая и слепая. Шарль настолько ослепительный, что я, слепая, не вижу его за сиянием бархатно-глубоких глаз. Не могу узнать лицо за неподражаемым совершенством черт. И голоса не слышу – он тоже идеальный, в нем нет личности. Вот если бы маркиз охрип, простудился – я истерически рассмеялась, – а заодно окосел или вообще нашел на чердаке не спящий глубокой осенью осиный рой и растревожил его! Мысленно я представила опухшего, бугристо-багрового Шарля с неразличимо-мелкими щелочками вместо глаз. Н-да… Вот из-за таких, как я, и говорят, что любовь зла. Кое-как отдышавшись, я налила себе стакан воды, выпила, скинула туфли и забралась с ногами на кровать. Огромную. Весь наш закут в вагоне был чуть более этой чудовищной конструкции с дебелыми бронзовыми ангелочками ростом с Саню. Оба херувима нагло и сахарно лыбились возле изголовья и подглядывали за мной спящей. Сволочи. Соглядатаи.

За дверью возник шум шагов. Понятно кто тихонько постучался в дверь:

– Бэкки, я тебя чем-то обидел? Прости, я не…

– Я не слушаю.

– Но мы…

– Я не слушаю, не собираюсь ничего объяснять и вообще не выйду отсюда сегодня.

– О да… Но ужин?

– Сам хлебай эту приторную крем-мерзость.

– Хорошо. – Он обиженно вздохнул и добавил более резко: – Удаляюсь. Изволь капризничать, раз таков твой выбор.

Я уже приготовилась крикнуть в ответ: «А нечего было…» Только отвечать – значит начинать общение и открывать дверь. Нет уж. Я не готова сейчас общаться с ним лицом к лицу. Надо успокоиться. Первое истерическое раздражение схлынуло. Чувствовать себя глупой и невоспитанной девчонкой было противно, пришлось идти в соседнюю комнату и умываться холодной водой, освежая лицо и сгоняя румянец. А потом долго, до жжения в коже, мылить и тереть запястье. Чтобы затылок этого гада не мерещился. Чтобы в ушах не звучал этот голос, нечеловечески красивый и сладкий. Мне нравится суп из шампиньонов, но меня же от него и тошнит. Я по уши влюблена в Шарля, нет смысла себя обманывать. И я панически боюсь его. А еще мне стыдно, ведь Потапыч за мою безопасность заплатил немалые деньги, а я тут выпендриваюсь. Понять бы, с чего вдруг такая щедрость в отношении малознакомой ему Ренки – партнера по бильярду, и не более того?

Я ослабила корсет. Потом, ругаясь хорошо известными мне по жизни в поезде словами, – едва ли их знает Шарль, даже если подслушивает, – стащила гнусное платье с дорогущим кружевом ручной работы. Вместо него надела иное, совсем простенькое. Погрозила себе пальцем: ну что за забывчивость, а как же мой партнер по вальсу в солнечных лучах?! Шутки ради проверила: пушинка сидела на прежнем месте. Я пересадила ее на плечо нынешнего наряда и прошлась по ковру мимо книжных полок. Не знаю, как воспитывают девушек во Франконии, тем более теперь, когда они что ни вечер собираются и обсуждают вопросы равенства в кружках суфражисток. Но в полках моего шкафа стоят идеально ровными рядами исключительно и только любовные романы. На трех языках! Я фыркнула. Наугад открыла первый попавшийся и пробежала глазами текст.

«Я искал вас всю жизнь. Вы мой идеал. Как жаль, что я понял это столь поздно, что заставил вас страдать. Нет мне прощения!» – Он склонился, и губы их слились в страстном и долгом поцелуе».

Ядрена вошь! Ненавижу я этот замок, вали он… И гада слащавого, бес его в…

Воспитание в пансионе «Белая роза» и мамино отвращение к грязной ругани делали свое дело. Я уже успокоилась и в сознательном состоянии не могла договорить фразы до конца, хотя слова знала и соединять в связные предложения умела. Пришлось снова сесть на кровать, отдышаться… и ощутить тяжелый стыд перед Мари: за что я так гадко обозвала ее фирменный суп? Человек старается, готовит для меня, убирает со стола, моет посуду – немалая морока. Улыбается мне. А может, я ей противна со своими дикими обычаями и малопонятной неприветливой хмуростью?

Ужинать я не хочу. Но сказать об этом горничной я должна лично, это у воспитанных людей называется минимально необходимой вежливостью. Приняв решение, я встала – и удивленно замерла на месте. Пушинка вспорхнула с плеча, повисла перед самым носом, скорее даже возле переносицы. Она выглядела темной, словно ее накрыла тень моих волос, убранных, между прочим, в гладкую прическу. Я недоуменно дернула плечом и села на кровать. Пушинка опустилась, словно прикрепленная к переносице незримым стерженьком, стала чуть светлее. Странно.

Я прилегла, и она устроилась на подушке, светлая и спокойная. Интересно, а если изменить условия и переводить взгляд, не шевелясь? Левый ангел – светло. Правый – чуть темнее, но сносно. Книжный шкаф, стена, окно – светло. Стол, картина на стене, зеркало.

Стоп. При взгляде на зеркало пушинка потемнела резко и весьма существенно. В моей голове, небрежно забитой разнородными сведениями, можно найти странные мысли и обрывочные знания. Например, Алексей Бризов излагал мне по осени теорию магической оптики: он готовился к экзаменам и нуждался в критическом слушателе. Критическом – вот почему Тома на эту роль не годилась, она взирала на своего Лешеньку восторженно, снизу вверх, как на святого и несравненного. Суфражистки бы вымерли от эдакого добровольно-подчиненного отношения к мужчине… впрочем, не в них дело. Много они понимают в равенстве! Да по одному движению Томиной брови Леха сделает все, что угодно. Они же дополняют друг друга.

Итак, магическая оптика. Она позволяет довести искусство наблюдения до окончательного совершенства. Технология и без магии допускает создание зеркал с односторонней прозрачностью. За любым, в том числе и за этим зеркалом может стоять человек и смотреть, что я делаю в своей комнате. И я подвоха не заподозрю, пока соглядатай не чихнет, например. Если к технологии добавить магию хорошего уровня, то чиха я не расслышу. Можно «склеить» поверхности двух зеркал, отнести их на изрядное расстояние друг от друга – и вот вам полная и современная реализация сказочной тарелочки с катящимся яблочком, демонстрирующей дальние дали. Насколько я помню, зеркала в идеале должны иметь одинаковые размер и форму, а еще лучше – отливаться сразу, парой.

Продолжим смелое рассуждение. Даже если во Франконии нет своих магов, то кто мешает пригласить чужих для исполнения разового заказа? Это ведь в прямых интересах посольства: держать гостевую комнату под наблюдением. Мне стало неуютно. Я тут ругаюсь, рыдаю, переодеваюсь, а там, в ином помещении, некто сидит и наблюдает. Мерзость. Точнее, пока всего лишь предположение, но и его достаточно, чтобы ощутить холодок тревоги. Спать спокойно в этой комнате я уже не смогу. И лежать, когда на меня пялятся, тоже. Что же делать? Продолжать истерику.

Я села, мрачно обозвала обоих ангелов уродами и посоветовала им отвернуться. Бронзовые, само собой, внять совету и не подумали. И тогда я стала экспериментировать с плотным пологом над ложем. В ходе опытов две трети кровати исчезли из поля зрения предполагаемого наблюдателя. Усевшись в густой тени, чихая от пыли – а она на пологе копилась давно, судя по густоте облака, – я повторно изучила комнату, более не удивляясь поведению пушинки. Все в порядке, новых потемнений нет. Улыбнувшись и мысленно похвалив себя, я охнула и замерла. Потому что осознала, что именно показывает мне пушинка. То самое, что прежде я знала и без нее: игру бликов удачи… В голове загудели хором, перекрикивая друг друга, весьма неорганизованные мысли.

Кто прислал? Нет сомнений, что неслучайно и именно мне. Но кто? Ректор Юнц? А кто еще владеет пониманием удачи?

Зачем прислал? Если я тут спасаюсь от беды, то я в безопасности. А если нет, если меня украли? И врут? Потому-то и нет писем от Потапыча…

Чего ждут от меня теперь, когда я получила пушинку? Осторожности? Побега? Помощи в разоблачении врагов Ликры?

Эк меня понесло! Прямиком в спасители отечества. Кажется, от такого у нас в Ликре лечат долго и весьма усердно, а называется болезнь манией величия. Нет уж, стоп! Надо выбрать дело по силам. Большего от меня ждать не могут. Первое: мне тут явно врут. Прямо камень с души свалился! Значит, я не истеричка, а Шарль… Упавший с души камень пребольно стукнул меня же. Считать Шарля врагом оказалось тяжело, даже невозможно. Его обаяние неотразимо и огромно. Чудо, что я до сих пор способна сопротивляться. Ладно, пока не станем делать резких выводов. Не врут – недоговаривают. А еще, возможно, прячут меня и от врагов, и от друзей.

Значит, мне нужна информация. Не игра в вопросы и ответы, лишенная смысла уже потому, что я не могу думать беспристрастно, когда Шарль рядом. Мне требуется то, чем они донимают меня: подглядывание и подслушивание. Эх, будь мое умение видеть удачу со мной, проблем бы не возникло. А так…

Тоже можно попробовать. У меня имеется пушинка. Кто знает, может статься, приглядываясь к ней, я даже сумею восстановить способности быстрее. Может, она – мой новый урок от ректора Юнца? Не хуже игральных костей.

Я поползла по кровати, часто замирая и озираясь. Пушинка исправно висела перед лицом и не темнела. Даже когда я выглянула из-под полога. Не сдержавшись, я обернулась к зеркалу. Стекло выглядело чуть более ярким, чем прежде, так мне показалось. Либо я выдаю желаемое за действительное, либо Лешке не зря поставили высший балл по оптике. Когда ответное зеркало, именуемое вторичным, накрывают тканью, сочтя дальнейший надзор излишним, первичное меняет тон. В нем четче отражаются объекты. Выходит, в мою истерику поверили и сочли, что я выплакалась и уснула.

Я прошла к двери, не надевая туфель, чтобы не стучать звонкими каблучками. Прислушалась. Скосила глаза на пушинку. Аккуратно отперев защелку, выскользнула в коридор. Темно. Во всей галерее горят две свечи, возле поворотов. Тихо. Слева полное безмолвие, а справа вроде бы есть некий приглушенный отзвук. Значит, мне туда. Перемена обстановки подействовала на меня наилучшим образом: настроение поднялось до боевого и замок Ле-Буш стал нравиться гораздо больше, чем днем. Ночью роскошь убранства не давит, в густой тени позолота едва заметна, а резные и бронзовые детали выглядят сказочными чудищами.

Коридор я миновала уверенно, даже не советуясь с пушинкой. Если меня прячут, то наверняка людей в замке немного. Это первое соображение. И второе: в этом коридоре нет зеркал, зато на первом этаже они имеются, их даже слишком много. Если предположения верны, то каждый шаг там просматривается. Потому и Мари с плащом оказалась в бальном зале удивительно быстро. Она побежала вниз, едва я сделала несколько шагов в сторону главного входа… то есть выхода.

Я увлеклась мыслями и едва успела остановиться у нового поворота коридора: пушинка была совершенно черна. Голоса звучали из холла первого этажа уже вполне отчетливо, можно подслушать и отсюда. Хорошо все же, что я изучаю франконский, а не иной из пяти предлагавшихся в «Белой розе» на выбор иностранных языков. Еще лучше, что у меня превосходная память и талант к языкам, по словам преподавателей.

– Вы быстро вернулись, – насмешливо сообщила Мари. – На вас не обратили внимания и там?

– Обратили, – как-то безразлично, даже огорченно, отозвался Шарль. – Скучно. Зря я всполошился, ничто не переменилось. Приехал, сказал пару дежурных фраз. Собственно, мог и промолчать. Все равно был бы принят с полным радушием.

– Вы ведете себя глупо.

– Мари, я искал ее десять лет. Я не могу допустить оплошность, иного случая уже никогда не представится, по крайней мере для меня. И я не желаю действовать излишне грубо.

– Вы должны отправить сообщение послу, таково поступившее сегодня указание.

– У нас столько времени, сколько потребуется, уж в этом нет сомнения. Я не спешу, мне интересно. Мари, видите ли вы некоторую разницу между судьбой и удачей?

– Нелепый вопрос.

– Скорее провокационный, и я не знаю ответа. Что заставляет вас хмуриться? Она уже исключила вас из числа активных суфражисток? О да, и не спорьте, я вижу у вас на манжетах кружево, прежде вы его избегали.

– Это вас не касается. Не смейте так смотреть, я ваш партнер в деле, а не объект.

– О гнусное ощущение несовершенства! Я огорчен. Я даже уязвлен!

– Вынуждена указать, что избыток эмоций…

Шарль рассмеялся так мягко и музыкально, что знакомые мурашки проползли по спине. Дыхание сбилось, я села на пол, чтобы не покачнуться. Ничего себе голос! И сейчас он адресовал его интонации не мне, а Мари. Точно – горничная всхлипнула, охнула, задышала часто и судорожно.

– Вы меня не утешите, вы стары и дурны собой, для вас остается лишь борьба за равноправие. – Голос прошелестел сладко и ядовито. Затем звякнул деловым металлом: – Я вынужден снова уехать, за завтраком не появлюсь. Навещу особняк князей, по-соседски, там и откушаю. Младшенькая у них ничего, одной масти с нашей упрямой птицей. Это помогает настроиться. К тому же князья имеют доступ к делам тайной полиции, и девица поможет вызнать, что происходит в столице занятного.

Шаги Шарля простучали по паркету, резко хлопнула входная дверь. Фыркнул конь, перебор копыт удалился. Мари внизу, в холле, всхлипнула и прошептала что-то невнятное. Мне было ее жаль. А еще мне было горько осознавать, насколько сильно я ошибалась в идеальном франконском маркизе. Он умел смотреть на окружающих как на грязь. И он полагал себя достоянием республики. Женщины вокруг должны были, очевидно, бороться за право восхищаться Шарлем. А самым никчемным из них он оставлял «либертэ» – одиночество брошенных и униженных. Как много значений может иметь в устах людей одно вполне определенное, казалось бы, слово…

Я вернулась в комнату бегом, усадила пушинку на плечо. Надела туфли, привела в порядок прическу. И побежала назад по тому же коридору.

– Мари! Мари, вы тут?

– Да, что вам угодно? – Голос прозвучал глухо, но выдержка ей не изменила.

– Мари, я хотела бы извиниться за свою грубость. Не могу спать. Вы готовите замечательный суп, Мари, и я не имела права отказаться от ужина так вот, хлопнув дверью.

Я сбежала по лестнице в более ярко освещенный холл. Женщина сидела на краешке дивана, бледная и какая-то потерянная. Она комкала воротник строгой блузки, неловко пыталась застегнуть верхнюю пуговицу, но пальцы упрямо не слушались.

– Мари, не надо так огорчаться из-за одной глупой девчонки. Ну хотите, я сама приготовлю ужин?

– Как вам угодно.

– Я вас приглашаю на блины. Само собой, настоящие делать долго, но мы испечем обманные, тонкие. Это делается быстро.

– Я не пеку блины, не умею. Это ваше блюдо, местное.

– Ах, Мари, вы просто сядьте и распоряжайтесь. Я вас обидела, я и буду суетиться. Знаете, я тут подумала о равноправии. У нас его больше.

Она наконец-то справилась с пуговицей, несколько успокоилась, сделала приглашающий жест, указывая в сторону кухни, и попробовала улыбнуться. Я присела в реверансе, рассмеялась и пошла по коридору. Сегодня у нас ночь полной свободы. Искуситель сбежал, поле боя наше.

– У вас нет ни капли свободы. Вы закрепощены и нуждаетесь в осознании своей реальной роли…

– Мари… – я быстро нашла муку, яйца и изрядных размеров миску, – посмотрите на дело с другой стороны. Нами правит женщина, и вы бы видели, до какого состояния порой она доводит даже Потапыча, человека бесстрашного и необузданного.

– Страх еще не равенство.

– Да я же и говорю – бесстрашного! Он уважает Дивану. Понимаете? В душе, глубоко внутри, Мих осознает, что, если бы не она, давно бы пустился во все тяжкие.

– Пустился во что?

– С цепи сорвался бы, озверел, изворовался вдрызг. Расставил бы у золотых корыт своих родственников, всех до последнего свинорылого придурка.

– У вас дикий язык и дикие нравы, – ужаснулась Мари, заинтересованно присматриваясь к моим действиям. – Тесто не жидковато?

– Добавим муки. Здесь есть некоторая свобода в рецепте.

– О, свобода в рецепте, – неуверенно улыбнулась она. – Это я понимаю. Бэкки, почему вы не сказали мне сразу, что вам не нравится суп?

Пришлось виновато пожимать плечами и оправдываться. Мари слушала внимательно, иногда кивала. Потом признала, что похожую реакцию на крем-суп она уже встречала. Бороться с этим неприятием можно лишь уменьшением порции и сокращением частоты подачи блюда. Правда, пока что я не пробовала суп из шпината с устрицами. Он совсем иной и, возможно, изменит к лучшему мое мнение о франконской кухне.

В целом мы превосходно провели вечер. Ели блины, запивали чаем. Спорили о том, насколько конфитюр франконцев отличается от джема англов. Обсуждали наше родное варенье, которое имеет слишком много вариантов рецептуры и оттого не может быть успешно запущено в промышленное производство – так считала Мари, и она смогла неплохо обосновать свое мнение. А потом этот мой нелепый вопрос о судьбе и удаче опять вернулся, ну что за напасть! Мы уже мыли посуду, зевали и лениво обменивались мыслями о моде вообще и новой коллекции Ушковой в частности.

– Бэкки, в чем смысл вашего вопроса про судьбу и удачу? – осторожно спросила Мари. – Он что, вроде проверки для нас, иноземцев?

– Нет. Просто я люблю задавать странные вопросы. И себе самой, и другим.

– Этот слишком уж странный, – отметила Мари. – Разве может судьба сложиться хоть как-то без удачи? Я родилась в небогатой семье, но я упорно училась. Знаю семь языков, могу бегло писать и печатать на любом из них, переводить на слух и стенографировать. Это определяет мою судьбу. Но без удачи я бы никогда не попала на место в посольстве, где мне доступен весьма высокий для моего происхождения доход в семь ваших рублей еженедельно. Как же вы можете разделить мою судьбу и мою удачу?

Я отдернула тяжелую штору, полностью освобождая для нас вид из окна. Там, за стеклом, стыла изморозью ноябрьская ночь. Из небесного сумрака сыпался первый в этом году для столицы настоящий пушистый густой снег. Он осаживал и связывал все звуки, выбеливал черноту голой, затянувшейся осени и наполнял ночь удивительным светом. Первый большой снегопад. Ни единого следа на дорожках, словно весь мир готов начать жизнь заново, с чистого листа.

– Мари, давайте прогуляемся по парку, – предложила я. – Хоть пять минут. И тогда я смогу вам все объяснить и про судьбу, и про удачу, как я вижу их и как различаю.

– Хорошо, – заколебалась она. – Во внутреннем парке, в пределах посольской ограды, да?

– Конечно.

Мы оделись и вышли. Я шагнула на снег первой. Голова закружилась, я съехала по наледи с крыльца и распахнула руки, удерживая равновесие. Позади меня остался первый след на снегу, впереди была нетронутая целина, и оттого мне показалось, что я не иду, а лечу. Нет веса тела, нет шороха листвы, укрытой пока лишь ничтожно-тонким слоем снежинок, нет дорожек с их прихотливой и упорядоченной продуманностью. Есть я и эта новорожденная белизна. Если бы Мари не шла рядом, я снова раскинула бы руки и побежала, стараясь взлететь. Но и теперь, когда я сдерживала себя, в голове творилось нечто невообразимое. Весь этот снег казался мне сплошной сияющей удачей, и не было в нем ни единой тени зла. До самого утра мир останется чист. А потом мы, люди, протопчем свои привычные тропки, и растревоженный покой удачи колыхнется, потечет по ним, переливаясь различными оттенками.

– Красиво, – сказала Мари, когда мы добрались до самых кустов и остановились. Дальше газоны, деревья и ограда, а за ней поле. – У вас очень много места, можно выйти и никого не услышать, не говоря уже о том, чтобы увидеть… Как будто мы одни во всем свете.

Мы повернулись лицом к замку. Окно кухни светилось золотом и рисовало свой след на снегу, яркий и теплый. Сам замок был темным, и падающий снег делал его контур мягким, чуть размытым. Я указала рукой на наши следы:

– Вот ваша нынешняя жизнь, Мари. Вы не обижайтесь, я скажу так, как понимаю, и будет ничуть не умнее, чем с супом. Вся цель жизни – это умеренный достаток и некоторый статус. Вы сделали все для достижения ее, вы своего добились. Но такой путь лишь один из бессчетного числа возможных. Сегодня снег чист и вы можете вытоптать любую новую дорогу. Если вы выберете цель и пойдете к ней, она создаст вашу новую судьбу.

– Какую же цель? – удивилась Мари, опасливо озираясь.

– Не знаю. Можете сказать себе: «Это дикая страна, и я хочу, чтобы она стала другой. Я добьюсь права быть принятой правительницей Диваной и буду убеждать ее в необходимости всеобщего обязательного образования для детей, в том числе для девочек. Либертэ…»

Я махнула рукой в сторону, как мне представляется, центра столицы. Мари задумчиво поглядела на заснеженную целину. Пожала плечами и поежилась от холода:

– Такое невозможно. Кто станет меня слушать? Кто меня пустит к ней?

– А вот успех ваш определится упорством и удачей, – довольно отметила я. – Чем больше вы вложите первого, тем, как я полагаю, выше окажутся шансы на отклик второго. Удача любит упрямых.

Мари укуталась в тоненькое пальто плотнее, с подозрением глянула на целину еще раз. Кажется, новый вариант судьбы ее поразил слишком уж сильно. Ладно, есть и другие. Не зря говорят, что язык без костей, а меня сегодня прямо несло. Не взлетела я над снегом, так хоть помечтаю вдоволь. Все равно мир выглядит странно, будто сверху на него гляжу.

– Или вот туда идите, к сударыне Ушковой. Верните ей платье и присоветуйте, как защитить его крой. Валентина ценит деловых людей, она давно хочет продавать свои вещи иноземцам. Кто знает, вдруг вы станете управляющей ее нового ателье во Франконии?

– Такое тем более невозможно. – Мари сделала несколько шагов к замку.

– Любая швея в ателье Валентины получает не менее семи рублей в неделю, – добила я франконку. – Поэтому людей туда отбирают строго. Сударыня Ушкова говорила мне, что хотела бы нанять управляющей своего дела обязательно женщину. Вы имели бы высокий доход и смогли бы устроить в нашей стране кружки суфражисток, вы бы познакомились с влиятельными женщинами, склонными прислушиваться к новому.

– Ваши искушения страшнее, чем мсье Шарль с его… – Мари охнула и прикрыла рот рукой. Решительно подхватив под локоть, она потащила меня к крыльцу. – Ваши блины вкусные, и они странно действуют. Я забылась, мне следует помнить, кто я и где состою на службе. Все пустые мечтания не ведут к добру. Риск неоправданно велик, нет возможности просчитать результат. Я иноземка, меня едва ли примут всерьез без связей и рекомендаций.

– Значит, вы поняли, как я различаю судьбу и удачу, – довольно отметила я. – Пока вы действуете строго по плану, вы не имеете в настоящем виде ни первого, ни второго. Таково мое представление о мире. Судьба – это след на чистом снегу. Новый след, а не движение по натоптанной колее. Удача вообще не оставляет следа. Она может пролететь над вами, заинтересовавшись неординарным выбором пути, и осенить крылом, как у нас говорят.

– Я вас не слушаю, – отмахнулась Мари.

Я остановилась и рассмеялась. Именно эти слова я говорила сегодня Шарлю. И надо же, сама удостоена их. Значит, я крепко задела и даже напугала эту сухую посольскую служащую. Потому что смотреть на белый снег и ощущать в нем всю полноту нереализованного – это удивительно и волшебно. И это требует мужества, уж вы мне поверьте. Выбор тропок огромен, а своя из них всего одна. И я пока ничем не лучше Мари, я тоже не сделала выбор и не начала путь.

Мы вскарабкались на скользкое крыльцо, цепляясь за перила, миновали дверь и дружно вздохнули, радуясь домашнему теплу. Мари решительно заперла дверь и плотно сдвинула шторы:

– Пора отдыхать, сударыня. Утром я разбужу вас к завтраку в обычное время, так и знайте.

– А после завтрака мы станем лепить снеговика, – предложила я. – Сделаем его похожим на Шарля и будем забрасывать снежками, пока не разобьем в пух и прах. Снежки – отличная детская забава.

– Дикие забавы в Ликре, – задумчиво вздохнула Мари и улыбнулась, стараясь прийти в свое обычное дежурное настроение. – Спокойной ночи, сударыня.

– И вам добрых снов, Мари.

Я отдала ей шубку и пошла к себе. В голове крутилась пока не сформировавшаяся до конца мыслишка, маленькая, юркая и неуловимая. Вроде рядом, но еще не здесь.

Утром мои планы по лепке снеговика рассыпались сами собой, уничтоженные франконской аккуратностью. Еще затемно дворники взялись за лопаты и метлы. К восходу солнца парк выглядел аккуратно и скучно. Они даже с веток стряхнули налипший снег. И посольство стало островком уродливого серо-черного порядка в серебряной сказке нашей родной зимы. Я даже шторы в комнате задернула. Мари поняла мои чувства и сжалилась – теперь я точно знаю, что именно она за мной присматривает через зеркало. Постучала в дверь, торжественно внесла большую картину, накрытую темной тканью:

– Это написал ваш соотечественник. Я принесла сюда из галереи, вам пойдет на пользу. Давайте повесим вместо той. Вы ведь смотреть не можете на мертвого фазана, я права?

– Мне его до слез жаль. И кровь написана слишком натурально.

– Согласна. Снимаем.

Мари подвинула к стене деревянную двухступенчатую лесенку-табурет, бережно сняла с крюка тяжелую раму и передала мне. Так же осторожно она приняла новую картину, пристроила на бронзовом штыре, заменяющем обычный гвоздь, и выровняла по горизонтали.

– Бэкки, вы готовы смотреть?

– Да. Я даже села.

– Хорошо, открываем!

Я охнула и захлопала в ладоши. Кажется, я даже визжала от восторга. В простой деревянной раме, покрытой имитирующим старую бронзу лаком, была настоящая зима. И снег без единого следа, тот самый, первый и чистый, и розовато-золотая дорожка света от окна строения, оставшегося за спиной. Получалось, что зритель стоит на пороге и выбирает путь…

Мари села рядом со мной, и мы вдвоем долго молча смотрели. Потом франконка старательно, как подобает, улыбнулась и вздохнула:

– Бэкки, меня никто не пугал так, как вы. Я не спала ни минуты. Мне чудилось, что странная судьба, на которую вы указали рукой так походя, случайно, действительно возможна. Поэтому картине тем более следует висеть тут. Она смущает меня. Всегда смущала, но прежде я не ведала чем. Семь рублей в неделю при полном пансионе – это солидные деньги. Через пять лет я накоплю средства и смогу купить неплохие апартаменты в маленьком городке на юге. Переведу вклад в хороший банк, стану жить на простых и удобных правах рантье. И ничего не придется выбирать!

В широко и беспечно открытую дверь моей комнаты осторожно заглянул Шарль. Брови его дрогнули. Маркиз никак не предполагал застать нас с Мари сидящими рядышком и дружно всхлипывающими с чисто женской сентиментальностью.

– И что все это значит?

– Теперь я знаю, – торжественно заверила нас Мари. – Судьба и удача находятся в жутком зимнем холоде вне домашнего уюта. Поэтому они часто обнаруживаются у жителей Ликры. Они чудовищно, недопустимо дикие.

Мари с гордым видом встала и покинула комнату. Шарль оторопело посторонился и с привычным безразличием кивнул, когда Мари сообщила время скорого обеда. Когда шаги франконки стихли за поворотом коридора, маркиз прошел в комнату, улыбнулся мне своей чарующей улыбкой, поклонился и сел в кресло поодаль:

– Мы снова друзья? Я смею на это надеяться.

– Конечно, – кивнула я. – Шарль, а вы можете мне по-дружески сказать, куда вы так спешно уехали?

Безупречная бархатная синь его взора ни на миг не утратила безмятежной искренности и теплоты. Разве что веки едва приметно сузились, зато улыбка сделалась окончательно сладкой, а голос промурлыкал ответ без запинки и ласково, как комплимент:

– По вашему делу. Я надеялся получить новые указания, но их, увы, нет. В столице неспокойно, на прошлой неделе высланы с позором люди из посольства Арьи, теперь пострадал Ганзейский протекторат. Полагаю, вас разыскивают, и на очереди наш скромный замок. Я переживаю за вашу безопасность, Бэкки, и намерен предложить вам самые крайние меры.

– Спасение через бегство, – презрительно фыркнула я. – Нет. Не желаю даже слушать. Это моя родина. Если меня намерены изловить и казнить, пусть ловят и казнят.

Шарль выслушал меня, странно склонив голову и прикрыв глаза, словно старался заодно разобрать что-то важное, далекое и едва различимое. Кажется, некий посторонний звук его встревожил, маркиз даже слегка побледнел. Или я выдумываю? Нет, он глянул в сторону окна, справился с собой и снова уделил все внимание мне.

– Вы не понимаете. Это не шутки. – Он принял обеспокоенный вид, шагнул ко мне и, упав на ковер, стал гипнотизировать взором, впитавшим горечь моих слов: – Я не готов потерять вас. Вы не верите, но я вас искал, я не отдам вас никому. Вы моя судьба.

Это звучало восхитительно. Так бесподобно, что я ему верила вопреки доводам разума. Я бы, пожалуй, снова впала в паралич, но пушинка на плече невыносимо щекотала и отвлекала от нежных слов. Если я уцелею и справлюсь, я сто раз подряд скажу спасибо Юнцу. Его магия работает…

Стоп! Я закашлялась, поперхнувшись мыслью. Вчерашней невнятной, но сегодня уже вполне определенной, сформировавшейся в готовое подозрение. Шарль раздосадованно скривился и тотчас исправил выражение лица. Вскочив, он бросился спасать меня и мое внимание к своей персоне, то есть наполнять стакан водой и подавать его. Я следила за каждым движением. Мне было важно понять: когда этот человек нравится мне? Постоянно или когда он смотрит на меня и говорит со мной?

Моя пушинка реагирует на удачу. И щекочет, намекая на что-то еще, что «есть у Шарля», – вчера Мари ладонью заткнула себе рот, нечаянно выболтав лишнее. А что у него есть? Чарующее обаяние, совершенная внешность. Неправдоподобно совершенная. И вообще, большой вопрос, настоящая ли? Эх, Лешу бы сюда! Я бы ему устроила переэкзаменовку по оптической магии. Или вовсе по курсу пси…

– Бэкки, я никому не позволю причинить вам вред, – сказано было тихо и проникновенно.

По спине пробежали мурашки, в горле застрял пуховый комок восторга, сердце забилось вдвое чаще… А на плече уже дрались, кажется, два взбесившихся мартовских кота. Больно! Я поежилась. Шарль понял по-своему и бережно обнял, зашептал в самое ухо, потащил на руках в свою башню. Я не возражала. Я думала. В прошлый раз мы сидели в башне безвылазно два дня. Он отвечал на мои вопросы и делал все, что угодно, лишь бы я не захотела спуститься в парк. А вдруг меня в это самое время искали? Вдруг прошло не два дня и моя память шалит, обманутая снотворным?

Если с папой все в порядке, если Юнц уже уверен, что я тут, меня будут искать всерьез. Неужели Шарль рассчитывает отсидеться в башне и остаться незамеченным даже при вмешательстве в дело магов?

– Я мечтал о вас всегда, – шептал Шарль в самое ухо. – Вы мой идеал.

Волны жара бежали по телу – обычная реакция всех женщин на его голос, теперь я убеждена. В плече сидел, если верить ощущениям, настоящий кинжал, радикальное средство от вранья Шарля. Я корчилась от боли, а он полагал – вот скотина самоуверенная! – что это та самая «любовная дрожь», которой в романах на моей книжной полке не меньше, чем томных вздохов. Он шептал тише и нежнее, и я злилась все сильнее, отчего обаяние Шарля пропадало впустую даже без усердия со стороны защитной магии моей пушинки. Когда я злюсь, становлюсь похожа на маму в ее боевом настроении. От озверевшей Елены Корнеевны и Потапыч свалил бы, не задумываясь, тут и сомнений нет. Я закрыла глаза и скрипнула зубами. Блин горелый! Хоть бы додумался изобрести мне нежное прозвище. Бэкки. Все здесь меня зовут именно так. Если бы любил или хотя бы ценил, нашел бы иное имя.

Он, не одеваясь, вылетел в парк, промчался по дорожке и хлопнул дверью башни. Замер, вздохнул и перестал спешить. Поставив меня на пол, Шарль виновато отдернул руки:

– Бэкки, умоляю, простите. Я потерял голову. Идемте, нам надо успокоиться и выпить чаю.

Вот-вот. Если припомнить поточнее, в прошлый раз сразу после чая наступил вечер. Сейчас вольет в меня, слишком уж упрямую, снотворное. И очнусь я непонятно когда неведомо где. Да хоть во Франконии… Додумавшись до столь радикальных перспектив, я испугалась всерьез. Охнув, вцепилась в руку Шарля:

– Мне дурно. Перед глазами пелена плывет. Шарль, вы никогда не говорили, что я ваша судьба и все такое…

– Я не смел, – воспрянул духом маркиз. – Бэкки, идемте. Нам надо объясниться. Поймите, я не могу позволить вам рисковать жизнью. Вы ведь и меня убиваете, я не стану жить, если вы окажетесь далеко, вам будет угрожать опасность, а я не смогу уже ничем помочь.

– Шарль, не умирайте. Я не позволю.

Два горелых блина! Да из нашего диалога можно ведрами выжимать сладкие слюни. И что, он мне верит? Тогда кто из нас наивный ребенок? Впрочем, все верно – я. Сейчас я говорю именно то, что полагается говорить в моем возрасте. В течение примерно пяти минут он сомневаться не будет. Ну где ты, пестрая удача, сотканная из бликов и теней? Как же ты мне нужна сейчас! Не для себя даже. Я ведь понимаю, что хорошего от Шарля ждать не стоит. Ему нужна птица. А зачем ему, точнее, Франконии птица? Может, чтобы начать войну. Или чтобы втюхать нам свою систему правления, свергнув Вдову. Не зря достаточно порядочная, по моему мнению, Мари молчит и пособничает: возможно, надеется ввести у нас свое представление о «либертэ», путь даже ценой обмана. В любом случае меня используют не задумываясь. Используют против Ликры. Вот этого никак нельзя допустить.

Мы поднялись по длинной винтовой лестнице. Шли медленно, отдыхали часто. Он шептал, я вздыхала. Он лез целовать запястье – я исправно охала и замирала. Удача, чтоб ей, не желала проявляться. Мы уже выбрались в главный зал, все тот же – круглый, с дюжиной окон под потолком. Шарль довел меня до самой середины и попробовал усадить в кресло, чтобы заняться чаем.

И я решила не рисковать всем и не ждать, когда моя ленивая удача проснется. Можно обойтись и без нее, своими силами. В конце концов, я дочь Короля, и после истории с подкараулившими меня в тамбуре девками он уделил время моему воспитанию, признав, что я взрослая и нуждаюсь в некоторых наставлениях. Да и мама Лена дала свои указания…

– Шарль, вы… ты ведь сделал мне предложение, да?

– О да! Я буду с тобой всегда, – выдохнул он с явным облегчением, охотно возвращая себе упущенную было возможность обращаться на «ты». – Мы уедем в мой маленький замок. Я выкуплю его, и мы станем жить очень хорошо.

Он стоял не так, как бедняжка Саша во время тренировок в ремпоезде. Я даже усомнилась: а вдруг не получится? Рисковать нельзя. Пришлось самой сделать шаг вперед и повернуться поточнее, под свободное движение с правой, так это называл отец. Теперь можно и нужно глянуть на Шарля снизу вверх, закинув голову. Даже сердце щемит. В последний раз я вот так стою и смотрю в эти синие глаза. Млею, дура дурой. Как все могло бы быть восхитительно… Испортил мне, поганец, мою первую в жизни любовь, такое не прощают.

– Шарль, поцелуй меня.

Он победно улыбнулся, промурлыкал на франконском:

– Наконец-то дело пошло, давно пора, – бережно обнял мои плечи… и согнулся, хватая ртом воздух.

Все у меня получилось. Главное – не жалеть и бить коленом изо всех сил точно в… уязвимое место, как деликатно разъяснил Король. Папа обещал, что три-пять секунд полного молчания гарантированы, даже если я имею дело с магом. Как раз достаточно, чтобы дотянуться до тяжелой вазы и опустить ее на красивую прическу Шарля. Где моя ленивая удача? Ведь убью же ненароком ухажера.

Шарль мешком свалился на ковер. Я без сил опустилась в кресло и всхлипнула. А вдруг я все себе напридумывала и меня сейчас никто не ищет? Тогда я доигралась. Очнется – за выходку отплатит сполна. Значит, рано плакать, надо продумывать план побега.

Из-за стен башни стали медленно просачиваться звуки. Я вздрогнула и только сейчас осознала, что прежде здесь было исключительно тихо. Даже ветер не шумел и не посвистывал, даже дождь не шуршал по крыше. И по лестнице мы ходили в ватной тишине. А теперь ступени гудят под сапогами тех, кто с хрустом шарахнул в стену распахнутой дверью и мчится сюда.

Первым в зал влетел Король – так красиво, прыжком. Я завизжала от восторга – живой, здоровый, не проклятый и вообще – папка! Потом в спину ему уткнулся Лешка Бризов, следом ввалились трое незнакомых мне здоровенных мужиков в форме тайной полиции, при оружии.

– Кор… – вякнула я и осеклась, припомнив карканье Юнца при встрече с Королем.

– Дядя Коля, – шепнул отец в ухо, обнимая крепко и надежно. – Ох и ловкая ты, Ренка! Никак не надеялся, что ты догадаешься ввести его в бессознательное состояние. Тем более – что сможешь.

– Так я что, зря тренировалась? – Приятно собой гордиться. Вздрогнув, я стала серьезной: – Леша, он хоть жив?

Бризов как раз склонился над маркизом и, заинтересованно устроив пальцы под его челюстью, кивнул, после чего перевернул Шарля лицом вверх:

– Потрясающе. Николай, вы мне говорили, но я не поверил. Это не маска и не иллюзия, это нечто большее. Оно не рассеивается и не влияет на баланс магии. Человек полностью нейтрален, я готов сейчас подтвердить под присягой, что он не маг. И что пребывает в своем подлинном, природном облике, хотя умом я понимаю, что его настоящее лицо иное.

Сотрудник тайной полиции – видимо, старший – вежливо поклонился Алексею и тоже стал разглядывать Шарля.

– Мы дважды осматривали замок, – задумчиво почесал он затылок, – и дважды не находили такой «мелочи», как башня высотой двадцать метров! Когда я увидел ее, выплывающую из ниоткуда прямо посреди парка, раздвигающую дорожки и кустарник, то чуть с ума не сошел. Даровитый мужик. Я бы ему сразу башку оттяпал, от греха подальше. А ну как очнется и возьмется за прежнее?

– Разве во Франконии не запрещена магия? – Я дернула отца за руку. – Ведь все вокруг об этом твердили.

– Он пройдет любую проверку, – отозвался неугомонный Бризов, не дав отцу и слова вставить. Достав из футляра тонкий, похожий на украшение, серебряный ошейник, он застегнул его на шее Шарля. – Теперь уже не начнет дурить голову, не переживайте, и совсем скоро станет внешне самим собой. Надежная вещь: новейший блокиратор силовых потоков, идея некоего Карла фон Гесса, а реализация наша, ректора Юнца и еще нескольких магов.

– Скромно не упомянул себя? – догадалась я.

Лешка хмыкнул, даже порозовел от гордости. Оказывается, и этот не лишен тщеславия. К тому же смешно косится на отца, словно ждет от него похвалы. С чего бы вдруг? Ладно, разберусь, теперь время будет.

– Ты уловил его магию? Выделил главную стихию? – заинтересовался Король.

– Стараюсь. Готов подтвердить, что он не маг в нашем смысле слова. По крайней мере, сейчас, когда он не берет ниоткуда силу и не реализует свой потенциал. Полагаю, во Франконии он не заклинал, таким образом закон о запрете магии был формально соблюден. Николай, чья это школа? Я не слышал о мастерах, подобных ему.

– Аравийская, – охотно отозвался отец. – Франконцы издавна увлекались магией восточного толка. Доработали ее. Аравийские маги – стихийщики, предпочитают специализацию по воздуху и воде. Очень тонкая настройка, воспитание начинается с младенчества и включает сильное вторжение в характер ученика, личность буквально лепится под некий шаблон. Франконцы пошли дальше. Сотни лет назад они назвали подобных ему, – Король кивнул на лежащего Шарля, – джиннами. Сформировали школу окончательно, создали на ее базе тайный орден. Если учесть статус этого человека в посольстве, то можно предположить, что сейчас орден в подчинении у тайной службы. Так что Береника нашла хм… уязвимое место у совершенно мифического существа.

– Хватит выбалтывать умные вещи на чужой территории, – строго велел человек в форме тайной полиции. – Забираем его – и в столицу. Так, сударыня Соломникова Береника Николаевна, вы желаете вернуться домой?

– Конечно.

– Вот ва