«Сожжение Просперо»

Дэн Абнетт Сожжение Просперо

Действующие лица

Примархи

Русс, Волчий Король

Магнус, Алый Король

Стая

Онн[1]

Гуннар Гуннхильд, прозванный «Владыка Гунн», ярл[2]

Тра

Огвай Огвай Хельмшрот, ярл

Улвурул Хеорот[3], прозванный «Длинный Клык», рунический жрец

Медведь

Эска, прозванный «Разбитая Губа»

Богобой

Галег

Аун Хельвинтр

Орсир

Йормунгндр, прозванный «Два Клинка»

Улльстэ

Эртхунг Красная Рука

Ойе

Свессл

Эмрах

Хорун

Найот Плетущий Нити, волчий жрец

Фиф

Амлоди[4] Скаррсен Скарссенссон, ярл

Варангр[5], герольд лорда Скарссенссона

Охтхере[6], Творец Вюрда[7], рунический жрец

Трунк

Битур Беркау

Имперские персонажи

Гиро Эмантин, префект-секретарь Объединительного Совета

Каспер Хавсер, консерватор, также известен как Ахмад ибн Русте[8]

Навид Мурза, консерватор

Не имперские персонажи

Фит из аскоманнов[9]

Гутокс из аскоманнов

Бром из аскоманнов

Лёрн из аскоманнов

В прошлом

Ректор Уве

Часть I: Вышнеземец

«Если я в чем и виноват, то лишь в погоне за знанием».

— Примарх Магнус, на Никее Забыв почтенье, мы ослабим струны, И сразу дисгармония возникнет. Давно бы тяжко дышащие волны Пожрали сушу, если б только сила Давала право власти; грубый сын Отца убил бы, не стыдясь нимало; Понятия вины и правоты — Извечная забота правосудья — Исчезли бы и потеряли имя, И все свелось бы только к грубой силе, А сила — к прихоти, а прихоть — к волчьей Звериной алчности, что пожирает В союзе с силой все, что есть вокруг, И пожирает самое себя.[10] — Приписывается драматургу Шекспиру (жил в М2), процитировано в пророчестве Амона из Тысячи Сынов (глава III, стих 230).

«Тот, кто не помнит своего прошлого, обречен на то, чтобы пережить его вновь».

— Автор неизвестен (около М2).[11]

Первая глава: С приходом весны

Смерть окружила их со всех сторон.

Она обрезала все нити, и сегодня у нее было четыре лика.

Пламенная смерть для тех, кто был тяжело ранен или слишком напуган, чтобы сбежать из деревни, когда ее омыло огненной бурей. Хладная смерть для тех, кто бросился вверх по откосу в попытке избежать резни: даже весной ветры с заледеневших равнин были настолько свирепыми, что отнимали тепло у плохо одетого человека, конечности в мгновение ока становились похожи на черные сгнившие ветви, сам он превращался в покрытую изморозью окаменевшую статую.

Для других — смерть в воде, если они пытались убежать по синему льду на отмели. Касание весны уже ослабило морской лед у берегов. Он стал ненадежен, как расшатанный зуб, и не мог выдержать человеческий вес. Если лед проломится под тобой, ты уйдешь под воду: быстро и резко, если погрузишься сразу, медленно и мучительно, если льдина вздыбится, и ты заскользишь по ней. В любом случае, вода была маслянисто-черной и такой холодной, что твой мозг замерзнет еще до того, как опустеют легкие.

Для остальных, тех, кто остался сражаться, была уготована кровавая смерть, смерть в резне. То была смерть, которая повергала тебя на землю топором либо булавой, и ты уже не чувствовал ничего кроме обжигающего холода льда, обжигающего тепла собственной крови и боли от страшной раны. То была смерть, которая стояла над тобою и била тебя раз, затем еще раз, и так далее до тех пор, пока ты уже не сможешь подняться или не будешь так изуродован, что станешь более не интересен смерти, и она в недовольстве пойдет искать следующую жертву.

Всякий из этих четырех ликов не даст тебе уйти. И все эти лики носили балты[12].

Балты. Балты учинили резню в этте[13] аскоманнов. Двадцать челнов. Для сезона это был ранний набег. Человек должен быть действительно в отчаянии, чтобы обагрять снег сейчас, когда он мог подождать первых трав и более теплой погоды.

Двадцать челнов, и все они оснащены морскими парусами для хождения по льду. Будь у них время, аскоманны наверняка бы подивились, почему их рок пришел так рано.

Железоземье, где поселились балты, стояло двадцать великих лет, но многие ныне говорили, что корни его размякли. Многие говорили, что ему осталось всего одно лето, самое большее два, прежде чем океан поглотит его обратно в Мировую кузню.

Земля аскоманнов тянулась от окончания отмели до шельфового ледника, почва здесь была скудна, и отсутствовали естественные преграды, но ей был всего один великий год, и шаманы огласили эту землю крепкой. По их словам впереди ее ждало еще много лет.

Значит, жажда новых земель. Возможно, все дело в этом.

Фит разбирался в подобном. Ничто лучше страха не могло вызвать желание убивать, а страх ничто не могло вызвать лучше дурного предзнаменования. Хвостатая звезда. Утренняя заря. Цвет во льду. Отблеск в море. Дым на леднике, где не было деревень. На берег вынесло мертвеца. У скота или женщины родилось что-то дивное. Что-то с врожденными уродствами.

Иногда могло хватить даже плохого сна, плохого сна, в котором говорилось, что племя ниже по берегу или у мыса несло печать погибели. Ты прикрывался жаждой новых земель, когда тянулся за рубахой и клинком, но прежде чем поднять паруса, всегда убеждался, что годи[14] нарисовали на твоем лице липкой сажей надежные знаки от сглаза, такие как солнечный диск или хранящее око.

А здесь было дурное предзнаменование, нечего правды таить. Фит видел его.

Фит видел, как что-то шло к ним. Он заметил приближающиеся к побережью паруса достаточно рано, чтобы затрубить в сигнальный рог, но слишком поздно, чтобы это принесло сколь-либо ощутимую пользу. Он просто дал своей родне шанс умереть не во время сна.

В тусклом предрассветном сумраке основное воинство балтов обогнуло отмель на драккарах[15], с попутным ветром выведя свои чернопарусные корабли из воды прямо на ледяной берег. С едва ощутимой встряской их челны выползли из пучин на сушу. Застрельщики высадились на берег у дальней стороны мыса и легко вышли по снежным наносам к краю деревни аскоманнов.

После этого был лишь огонь и удары. Балты были огромными полукровками, людьми с длинными лицами и бородами, которые выбивались из-под шлемов с личинами[16] и казались навощенными из-за солнечных лучей. Они ужасающе ловко управлялись с топорами и булавами, а кто-то даже с мечами, символом высокого положения.

Но ни у одного из балтов не было той клокочущей энергии, которой отличались их обычные набеги или резня. Они были молчаливы, до дрожи испуганы тем, из-за чего они пришли сюда убивать, до дрожи испуганы его небесной магией. Балты были молчаливы, мрачны и настроены убивать всех на своем пути, лишь бы избавиться от этого колдовства. Мужчины, женщины, младенцы, скот – ничто не могло избежать рокового удара. Никто не проявлял ни грамма милосердия. Никто ни на мгновение не задумывался взять пленных или рабов. Аскоманнские девушки повсеместно славились своей красотой, и здесь также было много здоровых девочек, которые со временем могли бы стать ценными рабынями-матерями, но балтов вело лишь яростное желание очиститься от страха.

Секира опускается с влажным звуком разрубаемого мяса и дробимой кости, похожим на тот, с которым пилят заболонь. Булавы издают глухой, вминающий звук, подобно мотыге, которой забивают колышки в болотный суглинок или топленый лед. Но хуже этого звуки, которые следуют позже. Крики страдающих, покалеченных и умирающих. Умоляющие вопли раненных и изувеченных. За ними следуют методичные рубящие удары, пока лежащие перестают быть живыми или прекращают пытаться встать, или перестают кричать, или перестают быть одним целым.

У Фита было достаточно времени, чтобы натянуть рубаху и достать секиру. Еще пара хэрсиров[17] взялись за оружие и встали рядом с ним, чтобы встретить первых застрельщиков, которые уже ломились через стены и окна домов. Началась паника. Они слепо сшибались лбами в темноте, в нос лез дым и вонь мочи.

Секира[18] Фита была одноручной. Ее изготовили хорошие мастера, у нее было высокоуглеродистое навершие, которое весило как приличных размеров новорожденный. Дуга от основания лезвия до боковых щекавиц была шире человеческой кисти, и само оружие прикасалась к оселку лишь прошлой ночью.

Секира – простое оружие, рычаг, который превращает силу замаха в мощный удар. Без разницы, рубишь ты дерево или людей. Секира Фита ломала кости, раскалывала щиты, пробивала шлемы, она была смертоносной кромкой, которая обрывала чужие жизни. Он был хэрсиром этта аскоманнов и знал, как нужно сражаться.

В самой деревне шла жаркая сеча. Фит сбил двух балтов с шатра, но теснота не позволила ему хорошо замахнуться. Он знал, что нужно отсюда выбираться. Фит прокричал это остальным хэрсирам, и воины поспешно отступили.

Они выбрались из шатров на площадь деревни, окутанную клубящимся черным дымом, и столкнулись лицом к лицу с балтами в шлемах с личинами. То было безумие. Всеобщая свалка. Клинки вращались подобно крыльям ветряной мельницы в буре.

Фэнк упал — топор балта рассек ему голень по всей длине. Он заорал от гнева, когда его нога перестала повиноваться. Мгновением позже его огрели булавой по голове, сломав шею. Он рухнул на землю, из расколотой черепной коробки потекла кровь.

Фит отогнал балта с киркой, испугав его вращающейся со свистом секирой.

Гхэйи пытался прикрыть Фита сбоку, используя базовые принципы стены щитов[19]. Но у него не было времени взять хороший щит, у него в руках была лишь обшарпанная доска с тренировочной площадки. Копье балта пробило ее насквозь и пронзило человека с такой силой, что его кишки посыпались на снег подобно связке сосисок. Гхэйи попытался ухватить их, будто мог запихнуть обратно. Они источали пар на весеннем воздухе. Он пронзительно закричал из-за боли разочарования. Он не мог помочь себе. Он знал, что рана была смертельной.

Гхэйи взглянул на Фита и вновь заорал. Это была не боль. Это была злость на то, что ему пришел конец.

Фит нанес удар милосердия.

Он отвернулся от тела и увидел, что на снегу кругом валялись пальцы, на снегу площади, взрыхленном топчущимися и скользящими ногами и лужами крови. То были пальцы женщин и детей, поднятые в попытке защититься. Раны, полученные в попытке защититься.

Здесь на снегу лежала рука, крошечная детская ручонка, прекрасная и целая. Фит узнал символ на кольце. Он знал, какому ребенку некогда принадлежала эта рука. Он знал, кому некогда принадлежал отец этот ребенка. Фит почувствовал, как его голову заволакивает красный туман.

На него двинулся балт, молчаливый и полный решимости. Фит ударил секирой по лицу балта и оставил на нем глубокую рубленную рану.

Осталось четыре хэрсира. Фит, Гутокс, Лёрн и Бром. Ни одного признака вождя этта. Вероятно, он уже лежал на красном снегу вместе со своими хускарлами[20].

Фит чуял кровь. Это была всепоглощающе сильная, теплая вонь с медным привкусом, которая витала в холодном рассветном воздухе. Он чуял дерьмо. Он чуял кишки Гхэйи. Он чуял внутренности, развороченный живот, желтоватый жир брюшного мяса Гхэйи, тепло его жизни.

Фит знал, что пришло время уходить отсюда.

Вышнеземец находился в самом дальнем шатре. Даже аскоманны знали, что его следовало держать подальше от остальных.

Вышнеземец сидел, опершись на подушки.

— Слушай сюда, — прошипел Фит. – Ты понимаешь меня?

— Понимаю. Мой переводчик работает, — ответил побледневший вышнеземец.

— Балты здесь. Двадцать челнов. Они убьют тебя. Скажи мне, желаешь ли ты, чтобы моя секира оборвала твою жизнь прямо сейчас?

— Нет, я хочу жить.

— Ты можешь идти?

— Возможно, — ответил вышнеземец. – Только не оставляй меня здесь. Я боюсь волков.

На Фенрисе нет волков.

Когда вышнеземцу рассказали об этом, он рассмеялся.

Слова слетели с уст почтенного ученого и хранителя, а в последствии и знаменитого итератора по имени Кирил Зиндерман. Вышнеземец, который еще совсем недавно с отличием окончил Сардисский университет, получил вожделенное место в восьмимесячной экспедиции по исследованию и консервации загадочных инфоядер Новой Александрии[21]. Работу предстояло сделать как можно быстрее, пока песчаные бури и горячие радиационные ветра не стерли навеки драгоценные руины с пустынного пейзажа Нордафриканского региона. Это случилось за многие десятилетия до того, как вышнеземец решил посетить Фенрис или начал именовать себя Ахмадом ибн Русте. Тогда ему было всего двадцать пять лет, и друзья звали его Каспером.

Зиндерман довольно быстро запомнил его имя. Он не руководил проектом. Его отправили сюда на три недели консультировать ученых, но Зиндерман не чурался работы или дружбы с младшими сотрудниками. Он легко сходился с людьми. Имена здесь играли важную роль.

Как-то вечером на базе экспедиции, модульной станции, из которой открывался вид на руины библиотеки, ученые начали спор.

Все они дико устали. Каждому из них так хотелось поскорее завершить задание, что они беспрерывно проработали по нескольку смен. Никому не хотелось, чтобы драгоценная цифровая память, хранившаяся в руинах, оказалась утерянной навеки-вечные.

На всех багровели ожоги от раскаленного песка, они иссохли от нехватки воды, и никто уже даже не мог вспомнить, когда спал в последний раз. Ночь испокон веков была временем сна и отдыха, но здесь в грезы живых постоянно врывались инфо-призраки Новой Александрии, болтливые фантомы, не дававшие им утонуть в сладком забытье. Поэтому, чтобы не подпускать к себе фантомов, ученые бодрствовали, и так ночи стали временем для вялых разговоров и раздумий, пока абляционные ветра выли на радиоактивном кладбище Новой Александрии и бились о запертые ставни станции.

Они говорили о чем угодно, лишь бы не дать друг другу уснуть. Зиндерман, наверное, самый образованный человек из всех, кого имел честь знать вышнеземец за свою долгую жизнь, мог говорить часами без устали.

Старшие члены группы рассказывали о местах, которые они посетили в течение своей карьеры, тогда как младшие сотрудники болтали о мирах, которые они надеялись увидеть. В конце концов, это неизбежно привело в составлению списка с вымышленным маршрутом по местам, за право хоть одним глазком взглянуть на которые любой ученый, историк или летописец без колебаний отдал бы все свое состояние или даже часть тела. То был список тайных мест вселенной, ее далеких чудес, неизведанных уголков и мифических земель. Нашлось в нем место и Фенрису. Иронично, как понял вышнеземец под конец одной из своих жизней, была там и Тизка.

Зиндреману, уже тогда довольно пожилому и опытному, не удалось лично побывать на Фенрисе. Чужеземцев, которые посетили планету, было довольно мало. По словам Зиндермана, Фенрис не жаловал гостей, он был далеко не радушным хозяином. Из-за тяжелейших погодных условий даже хорошо подготовленный человек мог считаться счастливчиком, если ему удалось протянуть на открытой местности хотя бы пару часов.

— Да уж, — сказал он, — только подумайте о тех льдах.

По ночам температура на станции могла подниматься к сорока градусам, особенно когда устройство климат-контроля выходило из строя. От слов Зиндермана ученые тяжело застонали.

А затем Зиндерман вдруг обмолвился о волках. Эту фразу, чье происхождение было покрыто мраком, передавали из уст в уста разные путешественники и историки, пока она, наконец, не дошла до великого ученого.

— На Фенрисе нет волков, — произнес он.

Вышнеземец улыбнулся, ожидая, что сейчас последует смешная шутка. За улыбкой он попытался скрыть пробравшую его дрожь.

— Естественно за исключением… самих волков, сэр? – ответил он.

— Точно, Каспер, — сказал старик.

Вскоре они сменили тему разговора, и о словах забыли.

Фиту не хотелось прикасаться к вышнеземцу, но без посторонней помощи ему далеко не уйти. Он поднял мужчину, и вышнеземец застонал от встряски.

— Что ты делаешь? – заорал Бром. – Брось его!

Фит нахмурился. В словах Брома скрывалась правда. Фиту не хотелось тащить на себе вышнеземца всю дорогу, но тот был частью предзнаменования. Ты не приглашаешь знамение в свой этт, но когда оно уже там, ты не можешь не обращать на него внимание.

Фит не мог оставить вышнеземца здесь так же, как балты не могли прекратить резню этой ночью.

К ним подошел Лёрн и взял вышнеземца за плечо. Шатры этта пылали, в бледное рассветное небо текли густые клубы черного дыма. Балты еще не закончили обрезать нити. Резкие крики боли и мучений разрывали воздух подобно стрелам.

Они бежали по краю откоса, то и дело спотыкаясь под тяжестью раненного человека. Позади них следовали Гутокс и Бром, несясь по снегу широкими размашистыми шагами. Бром где-то раздобыл копье. За ними погналось несколько балтов, преследуя их подобно охотничьим псам, которые учуяли добычу.

Гутокс и Бром обернулись. Первого из них Гутокс сбил секирой, и струя крови пятиметровой дугой брызнула на снег. Еще одному балту Бром попал копьем в щеку, разорвав ее словно ткань и выбив попутно несколько зубов. Бром добил свою жертву толстым концом древка, когда воин упал на землю, держась за лицо.

Балт кружил и уклонялся от выпадов Брома. Фит оставил Лёрна с вышнеземцем и бросился к товарищам. Он с криком пронесся мимо Брома и одним взмахом секиры снес балту верхушку черепа. Казалось, за секунду все пришло в движение. Невзирая на копье, балты перешли в атаку. Они использовали щиты, чтобы не дать копью попасть им в лица. Один из них тут же получил удар в грудь. Железный наконечник вошел с сухим треском, и человека вырвало кровью. Но копье застряло, и под весом мертвого балта оно выскользнуло из рук Брома. Хэрсир отошел назад, выхватив длинный нож.

Мощным взмахом секиры Гутокс разбил щит и сломал державшую его руку, а затем ударом по шее повалил балта на снег. Обернувшись, он парировал секиру бородатого воина щекавицей собственного оружия, но тот оказался крупным и сильным, вынудив Гутокса отступить под градом безжалостных ударов.

Фит в ярости поверг еще двух балтов: один из них истекал кровью, другой был оглушен. Хэрсир развернулся как раз вовремя, чтобы спасти Гутокса, погрузив секиру в спину огромного балта.

Фит с рыком выдернул оружие, и тот рухнул лицом в снег. Бром добивал врага непрерывными сильными ударами. В какой-то момент балту удалось ранить Брома, но затем он совершил ошибку, подойдя слишком близко к длинному ножу хэрсира.

Они побежали обратно, туда, где Лёрн плелся с вышнеземцем. Бром вытащил копье, но за воином на снегу оставался красный след.

Вышнеземец тяжело дышал. Он быстро терял тепло, которое выходило через открытый рот. Под теплым плащом человек носил одеяния из тканей, неизвестных ни Фиту, ни его кровным родственникам. Падение с небес не лучшим образом сказалось на нем – скорее всего, он сломал себе пару костей, подумалось Фиту. Конечно, он никогда не видел разделанных вышнеземцев, и потому не мог сказать, были ли их внутренности такими же, как у аскоманнов, балтов или других людей эттов.

Прежде Фиту не встречались вышнеземцы. Он никогда не сталкивался со столь дурным предзнаменованием. Ему стало интересно, какая участь постигла годи этта. Всякий годи должен быть мудрым и использовать свою мудрость, дабы вести и оберегать вюрд этта.

Он сделал все, от него зависящее. Годи не знал, что делать с вышнеземцем, которого притащили хэрсиры с места падения, как и не знал, что делать ему после, поэтому он лишь махал костетрясом и погремушкой с рыбьими зубами и вызывал духов одними и теми же старыми напевами, умоляя их спуститься из Вышнеземья и забрать своего сородича.

Фит верил в духов. Он твердо верил в их существование. Он верил в Вышнеземье вверху, где обитают духи, и в Земли Мертвых внизу, где скитаются рэйфы[22]. Лишь на этих существ стоило обращать внимание человеку, если тот хотел изменить окружающие его вещи из мира смертных. Но, кроме того, он был прагматиком. Фит знал, что иногда бывают времена, особенно если твоя нить была готова вот-вот оборваться, когда приходилось творить собственный вюрд.

На расстоянии в три полета стрелы от этта у аскоманнов была бухта для челнов. То был небольшой ледяной кратер, чья северная сторона выходила в открытое море, и там они держали около десяти лодок. Большинство из них вытянули на сушу и укрыли ото льда так, чтобы днем люди могли ставить на них оснастку в преддверии весенних вод. Но один из челнов принадлежал вождю этта, и он был готов к отплытию в любой момент. Мореходы называли это «держать челн на зарубке». Ты кладешь стрелу зарубкой на дрожащую тетиву, готовую натянуться, готовую к спуску. Драккар вождя стоял на полозьях с убранными парусами, удерживаемый на насте лишь якорными канатами.

— Все в челн! – приказал Фит, когда они покатились по склону к краю бухты.

— В какой? – спросил Лёрн.

— Вождя! – отрезал Фит.

— Но это ведь челн вождя… — недоверчиво промолвил Гутокс.

— Ему он больше не пригодится, — ответил Фит. – По крайней мере, не так сильно, как нам.

Гутокс бросил на него беспомощный взгляд.

— Вождь уже спит на красном снегу, идиот, — разозлился Фит. – А теперь быстро в челн.

Воины залезли в лодку и уложили вышнеземца возле носа. На гребне откоса появились балты, и хэрсиры услышали свист первых стрел.

Фит поднял морской парус, который тут же раздулся. Ткань захлопала подобно грому, уловив дыхание мира. Этим утром дул сильный ветер со снегом, но Фит едва обратил на это внимание. Якорные канаты натянулись и затрещали, когда драккар вышел на лед, готовый к спуску.

— Руби канаты! – проорал Фит.

Гутокс взглянул на него с кормы, где сильный ветер трепал туго натянутые шкоты.

— Он точно не идет? – переспросил он.

— Кто?

— Вождь. Ты видел, как оборвалась его нить?

— Если бы он шел, то был бы сейчас здесь, — сказал Фит.

Они услышали треск, походивший на звук, с которым горит свежесрубленная древесина. В лед вокруг них вонзились стрелы с железными наконечниками, вздымая облачка ледяной крошки или делая неглубокие трещинки в иссиня-черном стекле наста. Одна из них вошла в грот-мачту на длину человеческого предплечья.

— Руби канаты! – еще раз крикнул Фит.

Гутокс и Лёрн разрубили канаты. Драккар помчался подобно убегающему зверю, его парус раздулся еще шире, став твердым будто железо. Челн встряхнуло, едва не сбив хэрсиров с ног. Острые полозья для езды по льду завизжали, прикоснувшись к мраморному льду бухты.

Лёрн схватился за руль. Он был лучшим рулевым среди них. Хэрсир перебросил руку через румпель, упершись в него всем весом так, чтобы ахтерштевневый киль вгрызся в лед, и выровнял натяжение канатов, которые выходили из бокового руля. Управление снастями требовало значительной силы и сноровки. Одно неверное решение, один слишком слабый поворот кормы, один чрезмерно сильный толчок рулевой лопасти, и гладкий лед вкупе со сдвигом ветра могли повалить даже самый большой драккар.

Они вышли из бухты через расселину в гранитном выступе, которая вела в открытое море. Но там была не вода. Хотя ледниковый пик великого года давно минул, да и сам сезоны поменялись, этот участок моря вдоль скрытого в тенях залива оставался стеклянно-гладким, словно небеса. В некоторых местах он был серовато-зеленым, будто древнее зеркало, в других – синим, как неограненный сапфир, еще где-то – светлым и чистым, словно кристалл. Объединяло их одно – толщина льда везде была в два, а то и в три человеческих роста.

Лишь только они вышли из бухты, и полозья челна заскрежетали по зеркальной глади моря подобно зловещим голосам рэйфов из Земель Мертвых, на них набросился холод. Это был настоящий холод, холод пасмурного необратимого конца зимы, тупой холод открытых ледяных просторов. Они выдохнули от шока, мгновенно подняли воротники и прикрыли шарфами рты и носы.

Фит взглянул на распластавшегося у носа вышнеземца. Тот тяжело дышал от боли и напряжения, и тепло его дыхания выходило облачками пара, уносимыми вдаль ветром.

Фит прошел к нему по дрожащей палубе драккара опытной скользящей поступью настоящего моряка-ледохода.

— Прикрой рот! – крикнул он.

Вышнеземец бросил на него безучастный взгляд.

— Прикрой рот! Дыши носом!

— Что?

Фит упал на колени рядом с ним.

— Через рот из тебя выходит тепло. Не открывай его. Дыши носом.

Он открыл один из плетеных коробов у борта челна и достал оттуда меховые одеяла. Они затвердели от холода, но Фит встряхнул их и закутал вышнеземца.

— Носом, — напомнил он. – Разве ты не знал? Ты не знал о холоде?

— Нет.

— Тогда какого черта ты пришел в эту землю, если даже не знал, какими способами она попытается сгубить тебя?

Вышнеземец ничего не мог ответить. Он не мог собраться с мыслями. Его вновь охватила необычайно сильная боль. Она путала мысли, не позволяя думать ни о чем другом. До этого вышнеземец лишь раз в жизни ощущал подобную муку.

До него доносились звуки клавира. Ноты сливались в веселую мелодию для танцевального зала, которая слышалась сквозь визг полозьев и рев команды варваров.

До него доносились звуки клавира, и он понял, что ему следовало любой ценой узнать, почему.

Балты продолжили погоню. Лёрн заметил их и махнул рукой назад. Из-за скалы один за другим выходили драккары – лодки с черными парусами, которые ночью принесли убийц. Они намеревались довести резню до кровавого конца. Фит надеялся, что балты уйдут, убив тех, кто находился в этте.

Но нет. Балты должны были быть в настоящем ужасе, чтобы продолжать преследование. Они не собирались останавливаться до тех пор, пока все не умрут.

Что же поведал им годи, задался вопросом Фит? Как он истолковал знамение той ночи, когда небо прочертила яркая звезда, полоска света, оставившая пылающий шрам прямо над землями аскоманнов? Как он объяснил падение и ужасный грохот звезды, рухнувшей на лед?

Что он сказал озадаченным хэрсирам, вождю, женщинам и детям балтов, которые проснулись и плакали от страха?

Фиту однажды довелось встретиться с годи балтов, три великих года назад, когда балты и аскоманны еще торговали между собою, когда они могли путешествовать из этта в этт для обмена шкур, плетеных корзин и копченого мяса на лекарственные травы, ламповое масло, свечи из тюленьего жира и чугунные бруски.

То была официальная встреча двух вождей, во время которой они обменивались подарками, поклонами, скальды[23] долго пересказывали их родословные, а балты гудели в бронзовые рога, звук которых напоминал одновременно эхо в гроте и приглушенное пуканье.

Годи балтов был тощим человеком, выше боевого лука и вдвое тоньше, чем о нем ходили слухи, и с квадратной челюстью, как у мула-лошади или блаженного. В его губах, носу и ушах торчало столько железных колец, что он казался зараженным фурункулами или герпесом.

В руках он держал посох из лопатки медведя, а на шее у него висела серебряная гривна[24]. В его длинные прямые волосы были вплетены перья морской птицы, которые создавали белую накидку вокруг костистых плеч. Голос годи был тонким и пронзительным.

Его звали Хунур.

Слова его были исполнены мудрости. Во время обмена Фит вошел в шатер годи, присоединившись к людям у костра, и послушал его разговоры. Годи балтов знал, как устроен мир. Он говорил о Землях Живых и Мертвых так, будто сами рэйфы поведали ему об их секретах.

Годи же аскоманнов был безумным идиотом. Он страдал приступами, и от него несло, как от дюгоня – возможно, именно из-за этого его и избрали в годи. Но он хорошо разбирался в звездах, вынужден был признать Фит. Иногда казалось, он слышал, как их полозья скользят по стеклу неба. Все остальное же время он был злобным и буйным.

Его звали Иоло.

Пока вожди вели обмен, Иоло и Хунур кружили друг вокруг друга, принюхиваясь и рыча подобно морским котикам во время течки, а потом провели оставшееся время за попытками выведать секреты врага.

Но все равно, казалось, они боялись друг друга. Даже пытаясь украсть секреты, они боялись подцепить у врага заразу.

По-другому с магией и не могло быть. Она, как монета, имела две стороны. Она могла изменить жизнь человека, но могла также и разрушить ее, особенно если ты небрежно относился к колдовству и не задабривал его. Магия – опасная вещь, которая могла заразить человека, если тот не уделял ей должного внимания.

Магия могла быть тошнотворной. Она могла обратиться против тебя, даже если ты был самым аккуратным и усердным адептом или годи.

Но наихудшей была небесная магия, и именно небесная магия сейчас несла по льду их драккар.

Фит задался вопросом, что такого сказал годи балтам, чтобы так их испугать.

Лёрн повернул на запад по зеркально-гладкой горловине залива в тени холмов, а после вышел на ледяное поле, где брал начало великий ледник.

Идти по льду куда лучше, чем по воде: парус тех же размеров мог дать скорость вдесятеро выше. Но это стоило огромных усилий. Фит понимал, что через час им придется сменить рулевого или остановиться, чтобы дать Лёрну передохнуть. Приглядевшись, хэрсир увидел, что Лёрн уже немного пошатывался, а в его глазах, видневшихся над краем воротника, читалась усталость.

Они промчались ледяным полем цвета рыбьей чешуи и прошли через кольцевую гряду, где из стеклянного льда подобно осколкам кости торчали ледниковые морёны.

Лодки балтов неустанно следовали за ними. Хороший челн балтов из морского дерева и китовой кости – это одно, но драккар аскоманнов – совсем другое, особенно если он принадлежал вождю этта.

Возможно, им удастся выжить.

Надежда была хрупкой, и Фит выругал себя даже за одну мысль о ней из-за боязни сглазить. Но все не так уж и плохо. Они могли избежать резни балтов и найти убежище.

Их единственная надежда лежала в градканцах. Градканцы были основной силой на западе, живя в нескольких эттах вдоль изломанного хребта ледникового поля менее чем в дне пути. Что более важно, на протяжении жизней шести последних вождей между градканцами и аскоманнами царил мир. И что еще важнее, градканцы и балты ссорились и обагряли снег на протяжении десяти поколений.

Фит обрадовался, когда Гутокс увидел впереди первые градканские паруса. Наверное, на одном из дозорных постов заметили, как они мчались по ледяному полю, и передали по цепи аванпостов сигнал, пока вождь градканцев не приказал своим воинам встретить и помочь аскоманнским гостям.

А затем он обреченно понял, что это было не так.

— Мы слишком далеко, — пробормотал он.

— Что? – спросил Бром. Он как раз пытался зашить порез костяной иглой с продетой через нее проволокой. В рукавицах подобная задача была не самой легкой, но на холодном фенрисском ветру их лучше было не снимать. Работа Брома продвигалась довольно медленно.

— Мы еще слишком далеко, чтобы нас могли заметить дозорные, — сказал Фит. – Они идут сюда, потому что знали о нашем приходе.

— Черт! – крякнул Бром.

Фит взглянул на паруса градканских челнов. Они были самой видимой на расстоянии частью корабля, поэтому их часто использовали для оглашения намерений. Соломенно-желтый парус приглашал к торговле и обмену. Фиолетовый символизировал скорбь всего этта, оборванную нить вождя или королевы. Белый парус, как тот, что был сейчас на драккаре Фита, означал дружеские намерения и посольство. Черные паруса, как те, под которыми пришли балты, были парусами опасности, ибо скрывались в ночи, отвергая тем самым обычаи.

Красный же парус означал желание в открытую нести смерть.

Паруса градканцев были красными.

Фит уселся возле вышнеземца на дрожащем носу драккара.

— Что ты такое? – спросил он.

— Что?

— Что ты наделал? Почему ты втянул нас в это?

— Я ничего не делал.

Фит покачал головой.

— Красные паруса. Красные паруса. Годи говорили между собой через Земли Мертвых. Сначала на нас напали балты, а теперь и градканцы. Кто еще? Теперь все Земли Живых ополчились против нас. Или только против тебя?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — сказал вышнеземец.

— Ты хочешь здесь погибнуть? – спросил Фит.

— Нет!

— Что ж, — ответил хэрсир, — ты определенно приложил усилия к тому, чтобы именно так все и случилось.

Место сияло величественностью.

Даже в столь отвратительный день, с приближающимся концом шестинедельной кампании по захвату Беотийской крепости[25], из которой доносились скрежет и грохот, в святыне царило странное безмолвие.

Касперу Хавсеру доводилось чувствовать подобное и раньше, в местах, где на протяжении бессчетных поколений человечество поклонялось своим богам. Хрупкий остов силезийского собора, который возвышался над дымящимися побелевшими руинами и шлаком ядерного пылевого котла. Покрытые рисунками глубокие пещеры в Белуджистане, где монахи спрятали драгоценные свитки со священными таинствами, и тем самым пронесли основы своей веры через Эру Раздора. Монашеские пристанища на Кавказе, где скрывались в изгнании сбежавшие от погромов Нартана Дума ученые. То были заброшенные аскетичные кельи, находившиеся на такой высоте, что оттуда можно было увидеть расширяющиеся зоны ульев Каспийского Блока[26] на востоке и нано-токсичные воды Понта Эвксинского[27] на западе, и где в ветре, разреженном воздухе и ярком небе слышался глас некоего позабытого бога.

Ученые сбежали из королевства Панпасифик Дума с бесценным грузом знаний, которые они вынесли из библиотеки тирана перед одной из его информационных чисток. По слухам, некоторые из этих материалов относились к временам, предшествовавшим Золотой Эре Технологий.

Когда Хавсер и группа консерваторов, наконец, отыскали беженцев, те уже давным-давно сгинули. Данные, книги, цифровые записи – все превратилось в прах.

Чем больше человек собирает, тем больше он находит, что еще следует собрать; чем больше человек изучает, тем отчетливее он понимает, сколько забыл.

Эти слова принадлежали Навиду Мурзе. Хавсер никогда с ним доселе не встречался, но различные представления, которые сложились у них друг о друге за долгие годы, вызывали между ними мрачное отвращение, которое, казалось, ничто не в силах было изменить. Но Мурзу нельзя было винить за его страстное желание, ибо призвание влекло его столь же сильно, как и самого Хавсера.

— Мы потеряли больше, чем знаем сейчас, — говорил он, — и постоянно продолжаем терять. Как мы можем гордиться своим развитием, если обожаем уничтожать и не можем поддерживать даже базовой общности знаний с нашими предками?

В тот день Мурза оказался вместе с ним в Беотии. Они оба получили от Объединительного Совета места в группе консерваторов. Каждому из них не исполнилось еще и тридцати. Тогда они были юными идеалистами в самом плохом смысле. Им претило работать вместе для достижения общей цели, скорее каждому из них хотелось одержать верх над другим.

Тем не менее, они были профессионалами.

Отступающие войска Йеселти подорвали огромный перерабатывающий завод в восьми километрах от них, и небеса Терры потемнели от смертоносного черного дыма из карцерогенной смеси плотной, как туман над океаном, и пагубной, как чумная яма, петрокарбонной сажи. Чтобы зайти туда, консерваторам пришлось надеть защитные костюмы и маски, они брели во мгле, держа в руках тяжелые коробки с хрипящими аугметическими легкими, которые походили на чемоданчики. Эти коробки соединялись с респираторами плотными складчатыми шлангами.

Сквозь дым они увидели очертания богов гробницы. Они также носили маски.

Какое-то время они просто стояли и смотрели на них, столь же неподвижно, как сами древние статуи. Изумительные нефритовые и золотые маски со сверкающими глазами из лунного камня взирали на защитные маски из пластека и керамита с фотомеханическими немигающими линзами.

Мурза что-то сказал, но из-за визора они услышали лишь бессвязное бормотание.

Хавсер никогда прежде не видел в беотийских святынях ничего похожего на богов. Никто из них не видел. Он услышал, как загудели и защелкали визоры нескольких членов группы, когда те принялись искать в инфо-памяти сравнительные изображения.

Вы ничего не найдете, подумал Хавсер. Он едва мог вздохнуть, но не из-за маски или запаха слюны, которым пах воздух из аугметического легкого. Он присмотрелся к графемным надписям[28] на стене святыни, но даже мимолетного взгляда хватило бы, чтобы понять, что здесь они не найдут искомого. В них не было ни тюркских, ни тунгусо-маньчжурских, ни монгольских корневых форм.

Пиктеры, которые они принесли с собою, начали ломаться из-за загрязненного воздуха, их батареи разряжались почти мгновенно. Хавсер приказал двум младшим сотрудникам срисовать надписи. В ответ они лишь недоуменно на него уставились. Вздохнув, Каспер показал им, как это делается: он разорвал листы обмоточного пластека на небольшие кусочки, наложил один из них на настенные надписи и протер чернильным маркером, в результате чего на бумажке появился слабый отпечаток.

— Прямо как в школе, — сказал один из младших сотрудников.

— За работу, — отрезал Хавсер.

Он решил сам проверить комнату, настроив макулярную интенсивность линз. Без лабораторного анализа Хавсер едва ли смог бы сказать сколько лет святилищу. Тысяча? Десять тысяч? Из-за вездесущего нефтехимического смога постройка быстро разрушалась, элементы интерьера исчезали прямо у него на глазах.

На какое-то время ему захотелось побыть одному.

Он вышел наружу, остановившись у входа. Они открыли это сокровище благодаря Беотийскому конфликту. Вернее, оно появилось благодаря случайному разрыву снаряда, а не опытной руке археолога. Без войны эту драгоценность никогда бы не открыли, но из-за все той же войны оно исчезало.

Хавсер поставил на землю аугметическое легкое, отглотнул нутриентной воды из раздатчика в маске и прочистил разбрызгивателем запотевшие линзы.

К северу отсюда штурм Беотийской крепости подсвечивал бездонный черный небосвод, сверкая подобно огням города. Куда ни кинь взгляд, повсюду стелилась туманная дымка, плотная, как сама Древняя Ночь. Вдали вздымались и опадали столбы яркого пламени.

Именно так и выглядела вся Эра Объединения, подумалось ему с мрачной иронией.

Согласно опубликованным историческим трактатам, которые повсеместно изучали в схолах, грозные Объединительные Войны более полутора столетия назад положили конец Эре Раздора. С тех пор на Терре царили мир и процветание, а сам Император начал Великий крестовый поход, отважно воссоединяя утерянные и разбросанные диаспоры человечества.

Так говорилось в исторических трактатах. Но на самом деле все было куда менее благополучно. История хранила лишь краткие описания, основные события эпохи и приписывала людским свершениям ничего не говорящие даты, которые, возможно, были сделаны совсем не с благородными целями. Планета до сих пор ощущала на себе последствия Объединительной Войны. Объединение триумфально объявили завершенным, когда ни одна сила или монарх больше не могли надеяться на то, чтобы уничтожить мощную имперскую машину, но, тем не менее, различные феодальные страны, религиозные последователи, далекие нации и упрямые автократы не только продолжали существовать, но и всеми силами пытались оградить и сохранить свои небольшие очаги независимости. Многие, подобно беотийскому роду Йеселти, держались десятилетиями, отвергая любые попытки сближения и дипломатических переговоров, целью которых было их подчинение молодому Империуму.

Их история показала, что Император или, по крайней мере, его советники, обладали необычайным терпением. После Объединительной Войны имперские власти неоднократно предпринимали попытки решить конфликты невоенными способами, ведь Йеселти, по сути, не были тиранами. Они всего-навсего принадлежали к древнему королевскому роду, который желал сохранить свою независимость. Император великодушно позволил им жить по своему усмотрению полтора столетия, прежде чем они не придут к Согласию – признайтесь, многие терранские империи и то просуществовали намного меньше.

Но история показала и то, что терпение Императора могло истощиться, и когда это случалось, вместе с ним исчезали всякая жалость и выдержка.

Имперская Армия вошла в Беотию, чтобы арестовать Йеселти и аннексировать их земли. Акредитированная консервационная группа Хавсера была одной из сотен, следовавшей за войсками вместе с потоками медиков, рабочих технической поддержки, реноваторов, инженеров и итераторов.

Им предстояло склеить разбитые осколки.

Вокс в маске Хавсера тихо щелкнул.

— Да?

Это был один из младших сотрудников.

— Хавсер, зайдите внутрь. У Мурзы появилась теория.

В святилище Мурза освещал фонарем угловатые вытяжные трубы в каменных стенах. Там, где шли потоки воздуха, в луче света кружились пылинки.

— Вентиляция. Еще рабочая, — сказал он.

— Что?

— Святилище не древнее. Да, оно старое, но еще недавно здесь бывали люди.

Хавсер смотрел, как Мурза обходит помещение.

— Доказательства?

Мурза указал на разнообразные фарфоровые чаши вдоль края нижней ступени алтаря.

— Здесь есть подношения рыбы и зерна, а еще копаловая смола – видимо, мирра. Сканеры указывают наличие углерода – им не больше недели.

— Любое количество углерода в подобных условиях еще ни о чем не говорит, — ответил Хавсер. – Машина ошибается. Кроме того, взгляни на их состояние. Они уже затвердели.

— Образцы стали такими под влиянием здешнего воздуха, — настаивал на своем Мурза.

— Да ну, правда, что ли? – заметил Хавсер.

— Ты только взгляни на это место! – ответил Мурза, раздраженно взмахнув рукой, обтянутой перчаткой.

— И что же ты хочешь сказать? – спросил Хавсер. – Это некий оккультный религиозный ритуал беотийского общества или дань традиции, разрешенная Йеселти?

— Не знаю, — произнес Мурза, — но, по-видимому, это место что-то охраняет, не так ли? Нужно подогнать сюда экскаватор. За статуями должен находиться тайник.

— Нам придется исследовать, описывать и изымать статуи постепенно, — сказал Хавсер. – Нам потребуются недели лишь на то, чтобы начать консервацию, и только потом мы сможем поднять их, одну за…

— Я не могу так долго ждать.

— Ты уж прости, Навид, но по-другому нельзя, — ответил Хавсер. – Эти статуи бесценны. Сначала нужно позаботиться о них.

— Да, они бесценны, — сказал Мурза. Он приблизился к торжественным безмолвствующим богам гробницы. Младшие сотрудники неотрывно следили за его движениями. Кто-то судорожно вздохнул, когда он ступил на основание алтаря, осторожно поставив ногу так, чтобы не задеть ни одну из чаш с подношениями.

— Слезь оттуда, Мурза, — сказал один из старших сотрудников.

Мурза стал на следующую ступень, теперь он стоял почти вровень с некоторыми из взирающих на них богов.

— Они бесценны, — повторил он. Навид поднял руку и бережно указал на пылающие глаза из лунного камня ближайшей статуи. – Только взгляните на них. Глаза очень важны, не правда ли? Они так много могут сказать.

Он бросил взгляд через плечо на взволнованных слушателей. Даже невзирая на маску, закрывавшую лицо Мурзы, Хавсер понял, что тот улыбается.

— Спускайся, Навид, — сказал он.

— Посмотрите на глаза, — продолжил Мурза, не обращая внимания на просьбу. – Они до сих пор символизируют то же, что и многие тысячелетия назад. Ну же, это ведь азы!

— Защита, — неловко пробормотал один из младших сотрудников.

— Я тебя не слышу, Йена. Говори громче!

— Глаз – это старейший и в культурном отношении наиболее разноплановый апотропический символ[29], — ответил Хавсер, надеясь тем самым перейти к сути и угомонить Мурзу.

— Да, это так, — сказал Мурза. – Кас знает. Спасибо, Кас. Глаз должен что-то оберегать. Вы ставите его ради защиты. Вы ставите его, дабы отгонять зло, и чтобы он хранил вещи, которые вы считаете ценными.

Его палец вновь заскользил по очертаниям немигающего глаза.

— Мы видели их уже множество раз, и все они были вариациями одного и того же дизайна. Взгляните на его пропорции! Форма глаза, линия брови – возможно, это стилизация назар бонджук[30] или уаджета[31], а еще он походит на Всевидящее Око[32], которое можно увидеть, к примеру, на большой печати Объединительного Совета. Без сомнения, перед нами – боги-обереги.

Он соскочил со ступеней. Пару сотрудников тревожно выдохнули, но Мурза не перевернул и не разбил ни одну из стоявших на самом краю чаш.

— Боги-обереги, — произнес он. – Не подходите. Держитесь подальше.

— Ты закончил? – спросил Хавсер.

— Кас, там зрачки из кусочков обсидиана, — нетерпеливо сказал Мурза, приблизившись к Хавсеру. – Подойди поближе, увеличь разрешение фотоаппаратуры, и ты увидишь, что они резные. Круг с точкой посередине. Ничего не напоминает?

— Циркумпункт[33], — тихо ответил Хавсер.

— И что он олицетворяет? – подтолкнул его Мурза.

— Да все, что угодно, — сказал Хавсер. – Солнечный диск. Золото. Окружность. Монаду[34]. Диакритический знак[35]. Атом водорода.

— Ох, Йена, пожалуйста, помоги ему, — воскликнул Мурза, — он не видит очевидного!

— Око бога, — нервно ответила женщина. – Всевидящий круг.

— Спасибо, — сказал Мурза и взглянул на Хавсера. Его глаза за тонированными линзами пугали. – Оно говорит — не подходи. Держись подальше. Я вижу тебя. Я прозреваю твою душу. Я могу отразить твой удар, и узнать все, что тебе ведомо. Я вижу, что ты затаил на сердце. Я могу удержать тебя, ибо я сила, я знание, я защита. Статуи бесценны, Хавсер, но перед нами боги-обереги. Они что-то стерегут. Как думаешь, насколько ценно то, для охраны чего поставили бесценные статуи?

Какое-то время в святыне царила тишина. Ученые смущенно переступали с ноги на ногу.

— Перед нами одна семья, — едва слышимо произнес Хавсер. – Одна династическая линия. Семейный портрет в виде статуй. В них видны половой диморфизм, разница в росте и позе, а это означает родственные узы, иерархию и взаимные связи. Самые высокие фигуры на верхней ступени – мужчина и женщина, они самые величественные. Ниже – потомки, наверное, два поколения, у них уже есть свои семьи и слуги. Первый сын и первая дочь располагаются на видном месте. Это своеобразная запись о родословной и наследовании. Это — одна семья.

— Но глаза, Кас! Что насчет них?

— Согласен, они апотропические, — ответил Хавсер. – Но что они могут охранять? Что может быть бесценнее, чем золотые и нефритовые изображения бога-короля, его королевы и божественных детей?

Хавсер обошел Мурзу и встал перед алтарем.

— Я отвечу тебе. Останки бога-короля, его королевы и божественных детей. Склеп. Вот, что в тайнике. Склеп.

Мурза устало вздохнул.

— Ох, Кас, — сказал он. – Ты мыслишь слишком узко.

Хавсер вздохнул, понимая, что спор еще далеко не окончен, но резко обернулся, когда со стороны входа донеслись шаги.

Пятеро солдат с лязгом ввалились в святилище, освещая мглу фонарями, закрепленными под стволами. Они были имперскими солдатами, гусарами из Тупеловских Улан, одного из старейших полков. Они вошли спешенными, оставив своих кибернетических лошадей снаружи.

— Очистить помещение, — рявкнул один из них. Солдаты были облачены в полные боевые доспехи с опущенными визорами, вдоль зрительных щелей которых мелькали зеленоватые фотомеханические курсоры.

— У нас есть разрешение здесь находиться, — сказал один из старших сотрудников.

— Ничего у вас уже нет, — ответил гусар. – Собирайте вещи и проваливайте отсюда.

— Ты хоть знаешь, с кем говоришь? – зло сказал Мурза, протолкнувшись вперед. – Кто твой командир?

— Император Человечества, — сказал гусар. – А твой, кретин?

— Здесь, должно быть, какая-то ошибка, — произнес Хавсер и потянулся к подсумкам на поясе. Пятеро солдат тут же прицелились в него из седельных карабинов, осветив его подобно некоему лабораторному образцу.

— Стоп! Стоп! – воскликнул Хавсер. – Я лишь хочу достать аккредитацию!

Он вынул пропуск-планшет и активировал его. В задымленном воздухе возникли размытые и немного подрагивающие голографические документы, выданные Министерством консервации Объединительного Совета. В этот раз Хавсер обратил особое внимание на Всевидящее Око на печати Совета, сверкнувшее прежде, чем развернулись необходимые данные.

— Это, конечно, очень хорошо, — сказал один из гусар .

— Они все действительны, — заверил их Хавсер.

— Все меняется, — ответил гусар.

— Командующий Селуд лично заверил эти документы, — сказал один их старших сотрудников. – Он главнокомандующий и…

— Сегодня в шесть часов тридцать пять минут командующий Селуд имперским указом был отстранен от командования. Все выданные им разрешения и полномочия уже недействительны. Проваливайте отсюда и избавьте меня от своих жалоб.

— Почему Селуда отстранили? – спросил Мурза.

— Вы что, Верховное командование? Вас это разве касается? – насмешливо бросил один из гусар.

— А если неофициально? – попросил Мурза.

— Если неофициально, то Селуд превратил все это в сплошной цирк, — сказал гусар. — Уже шесть недель прошло, а он дал Йеселти шанс подорвать очистительный завод! Поэтому Император прислал сюда кое-кого, кто сможет быстро со всем закончить.

— Кого? – удивился Хавсер.

— Почему эти гражданские до сих пор здесь? – спросил кто-то. Голос незнакомца был глубоким и вкрадчивым, он звучал немного резко из-за вокс-усиления. В зале позади Тупеловских Улан неожиданно возник человек, хотя Хавсер ума не мог приложить, как он сумел зайти в святилище настолько бесшумно.

Перед ним стоял воин астартес.

Во имя Столпов Земли, астартес! Император прислал сюда астартес!

Все внутри Хавсера напряглось, его пульс ускорился. Раньше ему никогда не приходилось сталкиваться с настоящими астартес. Он даже представить не мог, что они настолько огромны. Изгибы его доспехов казались гигантскими, едва не равняясь размерами с самими богами гробницы. Из-за сумрака, да еще и в маске, Хавсер не мог различить цвет его брони. Похоже, красный: светлый, почти бледно-красный, цвета разбавленного вина или насыщенной кислородом крови. Левый наплечник и торс воина укрывала мантия из металлической кольчуги, а визор его шлема походил на клюв ворона.

Хавсеру вдруг стало интересно, к какому легиону принадлежит воин. Он не мог четко рассмотреть символ на его плече. Как их теперь называли на Терре, когда они направились в Великий крестовый поход?

Космические десантники. Точно. Космические десантники. Прямо как смазливые герои из женских журналов.

Но перед ним стоял не смазливый герой. Он не был даже человеком. Это было гигантское существо, вдвое выше любого, кто находился сейчас в зале. Хавсер должен был бы почуять его запах: гарь на пластинах, машинная смазка на сложных сочленениях, текущий по телу пот.

Но он ничего не чувствовал. Ни следа, ни даже намека на тепло тела. Он походил на холодное и необъятное пятно в пустоте.

Хавсер не представлял, что могло бы остановить его, не говоря уже о том, чтобы убить.

— Я задал вопрос, — сказал астартес.

— Мы сейчас их выведем, сэр, — запинаясь, произнес один из гусар.

— Поторопитесь, — ответил астартес.

Гусары принялись подгонять группу по направлению к выходу. Кое-кто протестующее забормотал, но никто не пытался сопротивляться. Всех слишком ошеломило присутствие астартес. Аугметические легкие гудели и бились сильнее прежнего.

— Пожалуйста, — сказал Хавсер. Он подступил к астартес и протянул пропуск-планшет. – Пожалуйста, мы лицензированные консерваторы. Видите?

Голограмма вновь загорелась, но астартес не шевельнулся.

— Сэр, это очень важное открытие. Его невозможно переоценить. Нам стоит сохранить это святилище ради будущих поколений. Моя группа имеет необходимый опыт. У нас есть нужное оборудование. Пожалуйста, сэр.

— Эта территория небезопасна, — сказал астартес. – Вам нужно уйти.

— Но, сэр…

— Я отдал приказ, гражданский.

— Сэр, какой именно легион меня защищает?

— Пятнадцатый.

Пятнадцатый. Значит, Тысяча Сынов.

— Как тебя зовут?

Хавсер обернулся. Тупеловские Уланы вывели из святилища всю группу, так что внутри остался лишь он. Позади первого астартес появились еще двое, столь же необъятных размеров. Как могло нечто настолько огромное передвигаться так тихо?

— Как тебя зовут? – спросил один из новоприбывших.

— Хавсер, сэр. Каспер Хавсер[36], консерватор, приписанный к…

— Это шутка?

— Что? – переспросил Хавсер. Заговорил другой астартес.

— Это должно быть шутка?

— Я не понимаю, сэр.

— Ты назвал нам свое имя. Это должно была быть шутка? Это некое прозвище?

— Не понимаю. Меня так зовут. Почему вы подумали, что это шутка?

— Каспер Хавсер? Ты не видишь отсылки?

Хавсер покачал головой.

— Никто и никогда…

Астартес с клювоподобным визором взглянул на своих товарищей, а затем вновь обратил взгляд на Каспера.

— Уходи отсюда.

Хавер кивнул.

— Когда здесь станет безопасно, — сказал астартес, — твоей группе будет позволено продолжить работу. Вас эвакуируют в безопасную зону до последующего уведомления.

Уведомление так и не пришло. Беотия пала, а вместе с ней и род Йеселти. Шестнадцатью месяцами позже, работая уже над другим проектом в Транссибири, Хавсер услышал, что группам консерваторов, наконец, разрешили войти в беотийские низины.

К тому времени от святыни не осталось и следа.

Фиту стало интересно, каким рэйфом он вернется в Земли Живых. Тем, что мелькает под настом? Тем, кого иногда можно увидеть с челна, плывущим в тени борта? Тем, который по ночам в одиночестве бродит и бормочет за стенами этта? Тем, который поздней зимой поет песнь ветра меж высокими ледяными пиками?

Фит надеялся, что это будет самый темный и зловещий из видов. Он станет призраком с масляно-черными глазами и отвисшей челюстью, призраком в рубахе, покрытой ржавчиной и плесенью. Призраком, который руками и зубами вырыл себе путь из Земель Мертвых сквозь камень и вечную мерзлоту, а после убрел в ночь.

Да.

Он будет идти до тех пор, пока не достигнет Железоземья и главных эттов треклятых балтов. Он будет идти с секирой в руке, секирой, созданной в Землях Мертвых из горького гнева неприкаянных и невинно убиенных, выкованной на наковальне самого бога, закаленной в желчи и крови оскорбленных и неотомщенных. Она будет заточена на оселке вюрда до такой остроты, что сможет отделить душу человека от его бренного тела.

А затем он отсечет нити. Нити балтов.

Фиту хотелось верить, что так все и случится. Он не собирался покидать Земли Живых, не надеясь вернуться обратно. Рэйфы наверняка отпустят его. Они могут утянуть его в Хельхейм[37], погибшего от булавы или стрелы балтов, но обязательно позволят вернуться. Когда Фит доберется до незнакомого берега, рэйфы излечат его от ран, и он вновь будет походить на человека, хотя на самом деле станет не более чем орудием, подобно секире или доброму клинку, выкованным ради одной-единственной цели.

Скоро он все узнает.

Гутокс сменил Лёрна у руля, и тот принялся растирать замерзшие пальцы. Красные паруса приближались куда быстрее черных.

Похоже, у них остался лишь один шанс, подумал Фит. Даже половина шанса. Последняя стрела в колчане вюрда. Если они немного заберут на север и пройдут у границы земель градканцев, то смогут попасть в ледяную пустыню, которая раскинулась дальше. Пустыня также была верной смертью, ибо выжить там не мог ни человек, ни зверь, но заботиться об этом следовало позже. Они собирались сотворить свой вюрд.

Если они доберутся до пустыни, то ни балты, ни градканцы не посмеют сунуться туда за ними. Если у них получится прорваться через расселину в скальном валу градканцев, известном как Хвост Дьявола, воины вырвутся на волю и попадут в Хельхейм по своей воле, а не от рук проклятых резников.

Но до Хвоста Дьявола путь неблизкий. Из-за раны Бром не мог стоять у руля, и, даже сменяясь, остальным придется очень несладко. Весь путь они пройдут за четыре или пять коротких переходов, возможно, им придется заночевать на льду и приготовить кое-какую еду. Если же идти без перерыва, то дорога превратится для них в настоящее испытание на выносливость, деяние столь тяжкое, что могло бы стать достойным отдельной саги.

Если хотя бы один скальд аскоманнов остался бы в живых.

Держась за поручень, Фит обговорил это с Лёрном и Бромом. Все трое были охрипшими после боя и криков ненависти в лица балтам.

Брому было совсем плохо. От его лица отхлынула кровь, а глаза стали тусклыми, как грязный лед, казалось, его нить вот-вот оборвется.

— Сделай это, — сказал он. – Хвост Дьявола. Сделай. Не дай тем ублюдкам повода для радости.

Фит прошел к носу и склонился возле закутанного вышнеземца.

Вышнеземец что-то бормотал.

— Что? – спросил Фит, наклонившись ближе. – Что ты говоришь?

— Затем он сказал, — прошипел вышнеземец. – затем он сказал, что я тебя вижу. Я прозреваю твою душу. Я могу отразить твой удар, и узнать все, что тебе ведомо. О боже, как он был самоуверен. Типичный Мурза. Типичный. Статуи бесценны, Хавсер, сказал он мне, но, как думаешь, насколько ценно то, что охраняют бесценные статуи?

— Не знаю, о чем ты говоришь, — сказал Фит. – Это история? Что-то, что произошло в прошлом?

Фиту стало страшно. Он испугался того, что, возможно, слышал небесную магию, а ему не хотелось принимать в ней ни малейшего участия.

Внезапно вышнеземец вздрогнул и открыл глаза. Какое-то мгновение он глядел на Фита с нескрываемым ужасом.

— Я спал! – воскликнул он. – Я спал, а они стояли и смотрели на меня.

Он моргнул, реальность происходящего хлынула в его разум и смыла остатки горяченного сна. Вышнеземец откинул голову и застонал.

— Все было так реально, — прошептал он про себя. – Прошло пятьдесят фуговых лет, а кажется, что все случилось лишь вчера. Я будто действительно там был. Ты когда-нибудь видел такие сны? Сны о том, что считал давным-давно позабытым? Я действительно был там…

Фит что-то пробормотал.

— … А не здесь, — угрюмо добавил вышнеземец.

— Спрашиваю последний раз – ты желаешь милости моей секиры? – спросил Фит.

— Что? Нет! Я не хочу умирать.

— Что ж, во-первых, мы в любом случае умрем. Во-вторых, тебе ничего с этим не поделать.

— Помоги мне встать, — попросил вышнеземец. Фит поднял его на ноги и прислонил к поручню на носу. Навстречу им полетели колкие хлопья снега. Небеса затягивали темные тучи, цветом походившие на лицо человека, умирающего от удушья, и они шли к ледяному полю.

К ним приближался сильный шторм, вздымая в воздух осколки льда. На дворе стояла слишком поздняя зима для подобных штормов. Дела обстояли из рук вон плохо, с какой стороны на них не взгляни. С той скоростью, с какой он приближался, им не удастся от него уйти.

— Где мы? – спросил вышнеземец, покосившись на проносящееся мимо ослепительно яркое ледяное поле.

— Там, где наша удача покатилась ко всем чертям, — ответил Фит.

Вышнеземец уцепился за поручень, когда драккар тряхнуло на камне.

— Что это? – сказал он, указывая вдаль.

Они быстро приближались к одному из отдаленных северных эттов градканцев. То был всего лишь аванпост из пары шатров, поставленных на вздымающихся над ледяной равниной утесах. Здесь градканцы пополняли припасы и держали рыболовные суда, когда море оттаивало. Сейчас лагерь должен был пустовать вот уже несколько месяцев.

Перед эттом поднимался ряд из шести или семи копий, будто заборные столбы. И на древко каждого копья была насажена человеческая голова.

Головы повернули так, чтобы они смотрели на ледяное поле перед собою. Их глаза были широко открыты.

Скорее всего, они принадлежали разбойникам или ритуально обезглавленным вражеским пленным, но, возможно, они были самих градканцев, принесенных в жертву из-за страха перед малефиком[38]. Их глаза были открыты так, чтобы они могли видеть близящееся зло и оберегать от него этт.

Фит сплюнул и выругался. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы Иоло нарисовал им на лицах хранящие знаки, дабы отпугнуть оберегающую магию. Конечно, на носу драккара были глаза: нарисованные яркой краской и украшенные драгоценными камнями всевидящие очи небесного бога в форме солнечных дисков. Их рисовали на всех драккарах, чтобы они находили верный путь, предсказывали опасность и отвращали злое колдовство.

Фит надеялся, что этого окажется достаточно. Челн вождя этта был прочным, но он прошел долгий путь и очень устал, поэтому хэрсир волновался, что его глаза уже не смогут защитить их от магии.

— Боги-обереги, — пробормотал вышнеземец, глядя на головы. – Не подходи. Держись подальше. Я вижу тебя.

Фит не слушал его. Он закричал Гутоксу, чтобы тот сворачивал. В этте жили люди. Мгновение спустя они промчались мимо насаженных на копья голов и вылетели на прибрежный лед в тени утеса.

Гутокс заорал. Они все еще находились в добрых двух-трех полетах стрелы от этта, но кто-то там был либо очень метким, либо ему благоволили сами Земли Мертвых. В Гутокса попала стрела.

В них полетели стрелы, вонзаясь в борта и лед вокруг челна. Фит заметил лучников на краю утеса и еще одних на берегу.

Он бросился к Гутоксу, Лёрн и Бром — следом.

Выстрел оказался поразительно удачным, но только не для Гутокса. Стрела пробила руку хэрсира и приколола ее к телу, вонзившись между ребер. Шкоты бокового руля выскользнули из рук Гутокса. Боль была настолько невыносимой, что он прокусил язык, только бы не закричать.

Рядом с ними в палубу попало еще две стрелы. Фит увидел, что их наконечники были сделаны из рыбьих чешуек: каждое острие представляло собою одну, прочную как железо, чешуйку глубоководного чудища. Их специально зазубрили так, чтобы они походили на гребень с косыми зубцами.

Именно такая стрела и попала в бок Гутоксу. Теперь ее никак оттуда не вытащить.

Гутокс сплюнул кровь и попытался повернуть руль. Бром и Лёрн кричали на него, пытаясь утянуть оттуда и сломать древко стрелы, чтобы освободить руку Гутокса. Хэрсир едва не терял сознание.

В них полетела еще одна туча стрел. Одну из них, вероятно, выпустил тот же везунчик. Стрела пробила голову Гутокса, разом прервав его мучения и обрезав нить.

На их лица брызнули капли крови. Гутокс сполз с руля, и Бром с Лёрном мигом подхватили его, но на долю секунды челн оказался во власти ветра.

Ветер в большем и не нуждался, и он не собирался щадить их.

Вторая глава: Бедствие

Ветер вынес их на граничащие с пляжем скалы, и драккар разбился о них, словно глиняной кувшин. Встряска напоминала безостановочную серию ударов молотом. Мир содрогался и вращался, в холодный воздух полетела скальная крошка и камни, снежная крупа, кусочки льда и расколовшиеся обломки палубы, острые, словно иглы для штопанья. Дикий ветер сорвал паруса, как злой ребенок отрывает крылышки стрекозе. Полотнище, едва не разорвавшись под крепким ветром, с треском оторвалось, а фалы[39] с визгом пронеслись по блокам и вгрызлись в кофель-нагели[40]. В воздухе на краткий миг резко завоняло дымом от влажного дерева, когда канаты, загоревшись от силы трения, унеслись вдаль. Из-за сильного натяжения они жужжали и гудели подобно жукам.

В последнее мгновение жизни драккара Фит учуял запах горящей древесины. Палуба под ним треснула, и он полетел в дождливые небеса. Выпав из лодки и задыхаясь от забившихся в горло снега и крови, Фит покатился по стеклянной морской глади. Еще несколько раз перевернувшись, он, наконец, остановился.

Фит поднял голову. Лед под ним был тусклым и холодным, словно поверхность меча. Его грудь и лицо ощущались сплошным ноющим синяком, и он чувствовал себя так, будто только что получил секирой по ребрам и щеке.

Он попытался встать. Фиту было настолько плохо, что ему даже было тяжело дышать. Каждый вдох походил на глотание битого стекла. Вдоль линии берега, словно радостный фантом или беснующийся рэйф, пролетел наполненный ветром обрывок паруса, волоча за собою куски канатов.

Фит заковылял к обломкам челна. Над головой просвистело пару стрел. Градканские лучники полезли вниз по скалам к разбитому драккару. По льду к ним приближались красные паруса. Фит уже даже слышал визг полозьев.

Лед был усыпан обломками: тут лежал срезанный кусок мачты; там валялся сорванный такелаж с правого борта, кованные железные салазки торчали изо льда, подобно стрелам великана; чуть дальше виднелась часть рангоута. Подойдя к нему, Фит взял его в руки.

Он увидел труп Гутокса. Его выбросило из драккара во время крушения, а один из канатов такелажа рассек тело у пояса.

Мимо лица Фита просвистела стрела. Хэрсир и глазом не моргнул. Возле Гутокса он заметил свою секиру и, недолго думая, выкинул рангоут.

Недалеко от искореженных обломков драккара Лёрн тащил тело вышнеземца на прибрежные скалы. Половина его лица была в крови, пропитав собою волосы воина. Фит заковылял быстрее, чтобы добраться до них.

Когда хэрсир вышел на покрытую снегом гальку пляжа, градканцы уже приблизились настолько, что он смог рассмотреть их дикие глаза и покрытые белым липким пеплом лица. Они были так близко, что он чуял их ритуальные притирания. Вонючие мази, которые изготовил их годи, были оберегами, которым предстояло хранить воинов от малефика. Они отбросили луки и взялись за секиры и мечи. Дурное предзнаменование следовало не просто убить. Его нужно было порезать на куски, изрубить, расчленить и забыть. Только так магия могла оставить тебя в покое.

Навстречу им с секирой в руке вышел Бром. Фит удивился, как он вообще еще стоял на ногах. Прихрамывая, он пошел за Бромом.

Один из градканцев принялся что-то кричать. То был не вызов или угроза, но ритуал оглашения того, что они собирались сделать и почему. Фит догадался об этом скорее по напевному мотиву слов, чем по смыслу. Воин говорил на тайном градканском племенном языке, особой разновидности вюрда, которого Фит не понимал.

— Сие по вас да по главы ваши, в день да по ночи, в час моря движущегося да моря стылого, — вдруг громко произнес вышнеземец, когда Фит проковылял мимо него. Похоже, он все же не умер, хотя обе его ноги определенно были сломаны во время кораблекрушения. Лёрн, у которого до сих пор кровоточила голова, пытался уложить его поудобнее, но тот упорно карабкался вверх, пытаясь забраться на утес.

— Сей вюрд вы сами себе написали, в этт свой бедствие впустив да охранить решив, — продолжил вышнеземец. Он взглянул на Фита. – Это то, что они говорят. Мой переводчик еще работает. Ты понимаешь их?

Фит покачал головой.

— Почему они зовут меня бедствием? Что я такого натворил?

Фит пожал плечами.

Внезапно осунувшееся лицо вышнеземца озарилось пониманием.

— А, вся проблема в переводчике! Это ведь буквально, всего лишь буквально… «бед-ствие»… дурная звезда. Они зовут меня Дурной Звездой.

Фит поравнялся с Бромом и повернулся лицом к градканцам. Их воин как раз заканчивал объяснение. Фит услышал, как позади него вышнеземец переводит последние слова.

Градканцы бросились на них.

Без щитов, двое аскоманнов приняли на себя первый удар. По высокой дуге они разом ударили по первому ряду лиц, а затем по низкой – по второму. Отхлынув, словно морская волна, градканцы вновь ринулись к ним по заснеженной гальке. Бром раздробил кому-то плечо. Другому воину Фит сломал челюсть и вырвал из рук щит. Железным умбоном[41] он ударил по лицу следующего градканца, который пытался найти брешь в их защите, и вбил ему переносицу в череп. На Брома едва не опустилась огромная двуручная секира, но Фит парировал ее отнятым щитом, а Бром, не мешкая, вспорол живот ее владельцу.

На их щит обрушилась следующая волна. Каждый раз они отступали на пару шагов назад. Драккары с красными парусами взошли на пляж, и из них принялись выгружаться новые воины.

— Думаешь, они подвезли достаточно тел? – спросил Бром. Он тяжело дышал, его лицо побелело от боли и напряжения, но в его голосе до сих пор ощущалось веселье.

— Мало, — сказал Фит. – Их нитей слишком мало.

Лёрн оставил вышнеземца на скалах и встал рядом с ними. Он забрал меч из рук мертвеца, поблагодарил его за оружие и встал в боевую стойку перед началом следующей атаки.

Сзади на них шел шторм. Он с диким воем мчался по ледяному полю замерзшего моря, вопя словно хор из Земель Мертвых. Все, что могло в этом мире дрожать, дрожало. Трое аскоманнов почувствовали, как им в шеи и затылки забила ледяная крупа, а иглы льда впиваются в короткие кольчуги.

Перед ними же бушевал шторм человеческих тел. Большинство из них были градканцами, три или четыре десятка ритуально разрисованных для убийства людей, но были среди них балты, которые только что прибыли на своих медленных лодках и теперь в рвении топтали под собою снег.

Но их рвение было странным. Его породило отчаяние, безумное желание освободиться от бремени или проклятья, сбросить с плеч тягостный долг и покончить с ним раз и навсегда. Они не вопили, не издавали боевые кличи, не подбадривали и не подзадоривали друг друга. Им не хотелось кричать, либо же страх заставлял слова застревать у них в глотках.

Вместо этого они бормотали, медленно и безостановочно. Они напевали стихи изгнания и оберегания, которые еще детьми выучили у родных очагов, острые слова, сильные слова, могущественные слова, слова, которые могли сдержать дурную звезду.

Но дурная звезда также влияла на них.

Их была целая толпа: в большинстве своем хэрсиры, ветераны, такелажники – крепкие люди с мышцами, затвердевшими от постоянной работы с топорами, и спинами, раздавшимися вширь от гребли на драккарах. Они заполонили весь пляж: Фиту раньше никогда не приходилось видеть в одном месте столь большой рати. С таким количеством людей можно было завоевать целое королевство. Захватить все земли вождя.

И все, что требовалось от этих людей – убить трех хэрсиров и калеку. Трех воинов и калеку, которые прикрывались одним щитом, вонзив его острым краем в береговую отмель посреди хладной пустоты, им было уже некуда бежать, ибо за спинами у них не оставалось ничего, кроме неуклонно приближающегося последнего зимнего психопатического шторма.

И все же они колебались. Они опасались. В выпадах не чувствовалось уверенности. Когда они ринулись вперед, в глазах стоял страх, и было видно, что руки, сжимавшие клинки, дрожали. С каждым их ударом аскоманны все ближе отступали ко льду, на котором они бы не смогли парировать удар и устоять при этом на ногах. Но после нескольких обменов ударами Фиту, Брому и Лёрну удалось свалить десяток человек и обагрить под ними снег.

Фит заметил Хунура, годи балтов. Его драккар только что вышел на берег, и теперь хэрсиры выносили шамана на пляж. Тощий ублюдок поднялся во весь свой огромный рост прямо на их скрещенных ладонях и указал медвежьей лопаткой на Вышнеземье. Сквозь смыкающиеся облака на кольца и серебряную гривну годи упал желтый морозный отблеск солнца. Позади него раздулась белая, словно ранний снег, накидка из перьев морской птицы.

Он кричал. Он бросал наполненные ядом проклятья на ревущий ветер, взывая к духам воздуха, рэйфам Земель Мертвых и всем демонам Хеля, дабы они явились и испепелили дурную звезду. У Фита пошли мурашки по коже, но не из-за крупинок снега.

Вид годи и его крики заставили градканцев вновь хлынуть вперед. Фит понял, что эта атака станет самой опасной. Сила столкновения заставила аскоманнов отступить еще на шаг. В щит вонзились две секиры и потянули его вниз. Третья расколола обод. Фит забил секиру в череп градканцу, затем выдернул ее из падающего тела и отвел руку для следующего удара. Обухом он разбил науш и расколол глазницу еще одному воину. Теперь Фит не мог прикрыть Брома.

Бром совсем ошалел от усталости и боли. Он размахивал секирой направо и налево, но в его руке уже не чувствовалось ни силы, ни мастерства.

Фит услышал, как Лёрн прокричал Брому быть внимательнее. Лёрн дрался одолженным у рэйфов мечом. Он прекрасно знал, что в свалке следовало пользоваться острием, а не кромкой, и колоть на высоте пояса, ломая ребра, калеча поясницы и пронзая животы. Клинок был хорош, он с легкостью пробивал кольчуги и доставал до самой плоти.

Затем один из градканцев закрылся щитом, и меч Лёрна пробил его насквозь на длину руки. Лезвие застряло в крепко сбитом дереве. Хэрсир попытался вытащить его, но владелец щита потянул его на себя и вырвал Лёрна из линии. Градканцы обрезали ему нить: в него один за другим вонзились пять или шесть мечей. Хозяева оружия явно выучили урок владения мечом, который преподал им Лёрн.

Он исчез у них под ногами, и его накрыла людская волна. Бром упал на колени. Он уже даже не понимал, где находится. Фит до боли стиснул рукоять секиры.

Волна отхлынула, разошлась в стороны, и к ним приблизился годи балтов. Хэрсиры все еще несли его на руках. Он указал медвежьей лопаткой на Фита, и на мгновение воину показалось, будто на усеянном галькой пляже кроме них больше никого не осталось.

Годи заговорил. Его уста произносили колдовские слова, выковывая заклинание, которое прогонит Фита с берега. Люди вокруг него зажимали глаза и уши. Хэрсиры, которые держали Хунура, зарыдали, ибо их руки были заняты, и они не могли укрыться от ужасных слов.

Фит не понимал их значения, да ему и не особо хотелось. Он лишь крепче сжал секиру. Хэрсир задумался, успеет ли он добраться до годи и погрузить оружие в его увешанное кольцами лицо прежде, чем градканцы и балты сразят его, либо магия годи обратит его кости в талую воду.

— Довольно.

Фит оглянулся через плечо. Слова принадлежали вышнеземцу, который сейчас скрутился возле почерневшего от влаги валуна и подогнул под себя искалеченные ноги. Он смотрел прямо на него.

Фит заметил, что тот весь дрожит. Из его рта вырывались небольшие облачка пара. На них падал снег, он лежал небольшими белыми островками на спутанных волосах вышнеземца.

— Что? – переспросил Фит.

— Я услышал достаточно, — произнес вышнеземец.

Фит вздохнул.

— Правда? В самом деле? Теперь, когда мы дошли до этого момента, ты желаешь милости моей секиры? Ты не мог попросить об этом раньше, прежде…

— Нет, нет! – отрезал вышнеземец. Он с трудом выдавливал из себя слова, и ему явно не хотелось говорить больше, чем это было нужно.

— Я сказал, — повторил он, — что услышал достаточно. Я услышал достаточно бреда от этого шамана. Мой переводчик собрал достаточно информации, и он выстроил приемлемый грамматический базис.

Фит непонимающе покачала головой.

— Помоги мне встать, — приказал вышнеземец.

Фит приподнял вышнеземца. Легчайшее движение заставило вышнеземца скривиться от боли. Сломанные кости его ног терлись друг о друга. Из его глаз брызнули слезы, тут же замерзая на щеках.

— Ладно, ладно, — сказал он. Вышнеземец нажал небольшое устройство-переводчик, вшитое в стеганый воротник.

Он начал говорить. Из устройства в воротнике вырвался громкий, резкий и металлический голос. Фит отпрянул. Голос говорил на том же языке, что и годи.

Хунур прекратил кричать и слез с рук хэрсиров. Он уставился на Фита и вышнеземца. На его дергающемся лице читался ужас. Градканцы и балты неуверенно отступили назад.

— Что ты сказал? – спросил Фит в оглушительной тишине, которую нарушало лишь завывание зимнего ветра.

— Я использовал их же слова, — ответил вышнеземец. – Я сказал им, что если они не отступят, я вызову из шторма демона. Если они считают меня дурной звездой, то я могу и поступить соответствующе.

Годи что-то бормотал своим воинам, пытаясь их вновь погнать в атаку, но они более не желали делать и шагу. Годи начал терять самообладание. Он смотрел на Фита и вышнеземца пораженным взглядом. Как и большинство воинов.

И тут Фит понял, что на самом деле никто из них не смотрит на него или вышнеземца.

Они смотрели мимо него. Они смотрели на ледяное поле, на замерзшее море, они всматривались в шторм из самих глубин Хеля, который ревел и закрывал собою лик неба. Мрак опускался все ниже, словно кровью заливая воду. Кружащаяся впереди шторма ледяная крошка затемняла воздух. С поверхности заледеневшего моря вздымались льдинки, и уносились ветром подобно сорванным лепесткам. То и дело из шторма вырывались молнии, и подобно острым ослепительным копьям света, бились о морскую твердь.

В шторме что-то было. Впереди него что-то шло, вздымая перед собою ледяную пыль.

Человек. Гигантский человек, тень на льду, которая, обгоняя шторм, неслась прямо на них.

Магия дурной звезды вышнеземца привела к ним демона, который покарает всех.

Хунур закричал. На какое-то время хэрсиры ошеломленно замерли, но от его визга быстро опомнились и подняли луки. Фит бросился на землю, когда в приближающегося демона полетел первый залп стрел. Воины стреляли раз за разом, выпуская в воздух стрелы с железными наконечниками, как будто надеялись пригвоздить шторм к небесам.

На них упал демон. Он вырвался из шторма размашистым скачущим шагом. Фит слышал, как трещал лед под его громогласной поступью. За ним вились меха и изорванная мантия. Он выскочил на прибрежные скалы, оттолкнулся от них и с вытянутыми в стороны руками взмыл в воздух. Демон перелетел через Фита и вышнеземца. Хэрсир опять упал на снег. Краем глаза он заметил в воздетой руке демона секиру. Воздух вновь почернел от стрел.

На мгновение демон завис среди кружащихся осколков льда, широко раскинув руки, походившие на крылья на черном тле, его одеяния развевались подобно порванным парусам. Толпа градканцев и балтов в ужасе отшатнулась, словно пшеница, которую гнет к земле ветер.

А затем он обрушился на них. От удара люди разлетелись во все стороны. Щиты, спешно поднятые в последний момент, развалились на части. Клинки раскололись. Луки треснули. Руки сломались.

Демон заревел. Он приземлился на корточки, и под его ногами остались лежать, по крайней мере, два человека. Демон поднялся, встав в боевую стойку. Он резко развернул свое огромное тело, вложив всю силу широких плеч в удар секирой. Ее смертоносное лезвие разом рассекло трех человек. В воздух брызнула черная в тусклом свете артериальная кровь, и ее капли оросили снег. Воины заорали. Градканцы, балты – все вопили.

Демон вклинился в толпу врагов, с одинаковой легкостью круша дерево и кость. Клинки, казалось, не брали его, словно демона отковали из железа. Острия мечей ломались, отскакивая от него, рукояти секир трескались. В демона вонзилась пара чернооперенных стрел, но он будто и не заметил их, и уж тем более они не смогли его замедлить.

Демон вновь взревел. То был звериный рев, глубокое и раскатистое утробное рычание леопарда. Этот звук пробирал до самого нутра. Он затмил громогласный вой шторма, заглушил ярый звон стали, крики и шелест снегопада. Он пронзал словно смертоносный клинок. Фит ощущал его всем своим телом. Рев, что был холоднее льда и хуже страха, заставил трепетать его сердце.

Он смотрел, как перед ним разворачивается настоящая бойня.

Огромный демон набросился на толпу убийц. Он разбрасывал их в стороны и опрокидывал на заснеженную гальку. Они кинулись на него гурьбой, словно псы на медведя, пытаясь задавить количеством, не дать ему еще раз замахнуться секирой, окружить и повалить наземь. Они боялись его, но еще больше они боялись оставлять его живым.

Но все их усилия пропали втуне. Казалось, градканцы и балты были всего лишь набитыми сушеной травой тряпичными куклами, пустыми сосудами. Демон крушил и сбивал их с ног. От каждого его взмаха разлетались люди. Воины падали под каждым его новым ударом. Они поскальзывались, летели на землю со сломанными конечностями; вот в сторону полетел ботинок, а вслед за ним – обломки щита. Люди разлетались в стороны, катились по укрытому снегом пляжу и замертво останавливались чуть поодаль. Под взмахами секиры демона они падали словно подкошенные или, того хуже, рассеченные напополам, из их тел фонтанами хлестала кровь, орошая багрянцем кольчужные кольца, которые со звяканьем, словно монеты, катились по всему берегу. Иногда куски их тел перелетали через демона.

Их тела усеивали берег. В большинстве случаев они были рассечены на куски. Некоторые лежали, свернувшись калачиком, как будто просто спали. Иные валялись в безвольных, обмякших позах, которые живым вовек не повторить. От рассеченных тел валил пар. Части тел некоторых людей разлетелись во все стороны от безостановочных взмахов секиры. Маслянисто-красная кровь, насыщенного блестящего оттенка, цвета мяса, текла и просачивалась между покрытыми снегом черными камнями, или же остывала среди гальки, становясь ржаво-коричневой или тускло-пурпурной.

Огромная секира демона была двуручной с отлично сбалансированным топорищем. Рукоять и лезвие покрывали запутанные извивающиеся узоры и выгравированные символы. Казалось, она пела. Фит слышал ее. Секира гудела и урчала, словно ее смертоносная кромка радовалась растущему количеству оборванных нитей. С нее слетали алые брызги, как будто оружие смахивало со своих губ кровь.

Ее ничто не могло остановить. Она пробивала любой щит, не важно, был ли он из дубленой кожи, дерева либо кованой меди. Она проходила сквозь броню, толстые пластины, железные чешуйки и кольчуги. Она с одинаковой легкостью рассекала древки копий, топорища добрых секир и лезвия мечей, которые передавались из поколения в поколение. Она пробивала мясо, мышцы и кости.

Люди не были для нее препоной. Фит видел, как несколько человек продолжали стоять на ногах после того, как секира снесла им головы с плеч. Их изувеченные тела продолжали стоять еще какое-то время, слегка покачиваясь от хлещущей из шей крови. А затем они падали, обмякшие и безвольные, подобно сорванным покровам.

Резники были готовы сломаться. Демон обрубил столько нитей и оставил столько бездыханных тел воинов на окропленном кровью пляже, что их решимость стала таять, подобно льду по весне. Шторм уже ярился над островком, заключив берег и утес в свои вопящие объятия. Казалось, будто ветер заострили на точильном камне. Воздух потемнел от непрекращающегося снегопада. Там, где сводящий с ума снег ложился на камни пляжа, он смывал кровь и превращал мертвецов в распухшие побелевшие создания, выглядевших так, будто они пробыли под водой не меньше месяца.

Годи Хунура направляло пламя. В его крови полыхал огонь. Он увидел, что будущему грозила опасность от дурной звезды, и поэтому начал резню, дабы погубить ее. И теперь, когда зло явилось, он был полон решимость изгнать его.

Он забрался на возвышающиеся над пляжем скалы и завопил в сторону последних драккаров балтов, из которых еще не выгрузились воины. Те в свою очередь достали луки, и в штормовом сумраке Фит заметил отблеск горящего жира.

Лучники готовились использовать зажигательные стрелы – они были длиннее обычных, с простыми железными наконечниками и обвязанными позади них мотками промасленной ткани. Тряпки занялись сразу, как только их поднесли к огню. В раздираемое молниями небо вырвались горящие стрелы.

Другие воины раскручивали на кожаных веревках бутыли, которые затем по инерции уносились вдаль. Они были наполнены воспламеняющейся жидкостью. Как только бутыли разбивались на пляже, их содержимое разлеталось во все стороны. Горящие стрелы быстро подожгли все увеличивающиеся лужи.

Яркое пламя вырвалось с мощным звуком, напомнившим тот, с которым ветер бьет в паруса. По пляжу начала шириться стена огня, которую к тому же подпитывали пылающие стрелы. Огонь был до боли ярким, горяче-зеленого цвета. Всего за пару секунд демон и окружившая его толпа резников исчезли в пламени.

Крики горящих людей не похожи на вопли раненых или сбитых с ног. Они пронзительны и наполнены безумием. Охваченные пламенем, от которого невозможно было скрыться или стряхнуть с себя, воины отхлынули с поля боя, полной грудью вдыхая огонь. На шквальном ветру от них поднималось пламя и черный дым от плавящегося жира, делая их похожими на горящие хвосты падающих звезд.

Пылающие руки бессильно колотили по воздуху. Волосы и бороды полыхали. Огонь поджег рубахи, а те, в свою очередь, приварили кольца кольчуг к плоти. Люди ринулись к морю, но оно было покрыто толстой коркой льда, который не мог унять их мучений, и воины в отчаянии просто падали на него, сгорая с шипением тающего под ними снега. От них оставались тонкие черные фигурки в догорающей одежде, походившие на чучела, которые сжигали на зиму Хель. Они были словно трут, который потрескивал, шипел и искрился под падающим снегом, и сильный ветер раздувал их, словно домашний очаг, пока они не загорелись белым ярким светом.

Демон шел сквозь пламя. Его укрывал налет гари, походившей на угольную пыль. Его меха и грубо сотканная мантия, казалось, обрели собственную жизнь благодаря небольшим синеватым огонькам. Глаза на покрытом копотью лице походили на полированные лунные камни. Он вновь взревел, и в этот раз звук походил на громогласный рев вышедшего на охоту кота. Но не только глаза сверкали диким белым цветом на почерневшем лице. Его зубы также блестели: длинные клыки костяного цвета, которые не уместились бы во рту ни у одного человека.

Демон погрузил секиру в лед на пляже так, что ее рукоять, словно перст, указывала в небеса. В него попало еще две горящие стрелы. Одну он вырвал из мантии, и пламя принялось лизать его пальцы.

Он взял нечто у себя на боку, нечто металлическое и тяжелое, закрепленное на поясе. Коробка с ручкой. Фит понятия не имел, для чего она была нужна. Он знал лишь то, что это демоническое устройство. Демон указал им на драккары балтов.

Коробка издала такой рев, будто разом ударила сотня раскатов грома. Звук был настолько громким, таким резким и чуждым, что Фит подскочил от удивления. Из передней части загадочной коробки демона вырвались небольшие сполохи, мерцая и вспыхивая так же быстро, как гремели удары грома.

Ближайший драккар балтов содрогнулся, а затем исчез. Его корпус разлетелся на куски опилками, пульпой и кружащимися обломками. Мачта и кормовой такелаж взорвались. Носовое украшение раскололось. Люди на борту испарились в клубах алых брызг.

Драккар позади него также задрожал, а затем и лодка, которая находилась за ним. Демон продолжал целиться в челны коробкой-с-молниями, и невидимые руки один за другим уничтожали стоявшие на берегу корабли. Ветер нес с места бойни густую дымку опилок и крови. А затем взорвались оставшиеся бутыли с зажигательной смесью.

Ад был невообразимым. Несмотря на шторм, Фит почувствовал, как тепло коснулось его лица. Ряд челнов озарился, словно они были погребальными кострами великих героев. Пепел и искры носились туда-сюда будто светлячки. Ветер разнес поднимающийся от пожарища черный дым по всему морю, и он казался стелящимся густым туманом.

Коробка-с-молниями демона перестала реветь. Он опустил ее и взглянул на годи, который стоял на кряже. Хунур казался побежденным, его плечи поникли, руки безвольно висели вдоль тела. Несколько градканцев и балтов промчались мимо него по скалистому склону, пытаясь добраться до дальней стороны островка.

Демон поднял коробку-с-молниями и направил ее на годи. Он заставил ее вспыхнуть и рявкнуть всего лишь раз, но голова и плечи годи разом испарились в розоватом облачке. То, что осталось от Хунура, рухнуло со скалы, как будто его кто-то подтолкнул сзади.

Демон пошел по льду. Сильный жар от горящих челнов растопил лед у берега, создав растопленный бассейн сгустившейся воды, которая под завесой пара жадно утягивала остатки лодок во тьму. Впервые за этот год воздух наполнился океаническим привкусом железа. Демон встал на колено, набрал в чашу, которую держал в огромной руке, немного воды и выплеснул ее себе на лицо. Сажа потекла по его щекам и бровям. Потом он поднялся и зашагал к Фиту.

Гроссглвалур[42] вылез внезапно: его появлению предшествовали лишь вонючие пузыри в крутящейся талой воде и пенка из красных водорослей. Как и все огромные морские существа, из-за сплошного льда он практически не питался зимой и к этому времени успел изрядно проголодаться. Горящие лодки растопили море, а вместе с дымящимися обломками под воду ушло много мяса и крови, которые не могли не привлечь к себе различных хищников. Гроссгвалур, наверное, был во многих лигах отсюда, когда почуял вкус – мизерную долю человеческой крови в триллионах кубических литров соленой воды. За пару взмахов массивными хвостовыми плавниками он покрыл отделяющее его от берега расстояние.

Демон услышал тревожный всплеск воды и обернулся. Морское существо едва умещалось в озере талой воды. Своим чешуйчатым телом и заканчивающимися когтями плавниками оно расколол лед и вылез на пляж с широко разверзнутой пастью. Плоть у него во рту мерцала белым цветом, словно перламутр, и оттуда сильно разило нашатырем. Его зубы походили на зазубренные копья желтоватых кораллов. Чудище вытянуло свое студенистое тело на берег и издало резкий басовитый крик – звук, который иногда по ночам можно услышать на драккаре в открытом море. Более мелкие мушвели[43], которые подпрыгивали и извивались подобно червям, проследовали за ним сквозь дыру, также привлеченные обещанием поживы. Гроссгвалур растолкал их в стороны и даже сломал шею тому, который осмелился подобраться слишком близко, после чего проглотил его целиком за два или три судорожных глотка. Чудище потащило свое тело по берегу на массивных складчатых плавниках.

Демон встал лицом к лицу с огромным убийцей. Он знал, что аппетит чудища, особенно с приходом весны, был столь же бездонным, как Северный океан. Оно не остановится до тех пор, пока не очистит островок этта от всего, что хотя б даже отдаленно напоминает еду.

Демон выдернул секиру из ледяной хватки. Он воздел ее вверх, держа у самого конца рукояти, а затем немного ослабил хватку, и топорище под тяжестью навершия скользнуло на оптимальный уровень, между горлом и животом. Демон ринулся на океаническое чудище.

Оно распахнуло свои челюсти, и в воздухе разнеслась прогорклая вонь. Они раскрылись так широко, что будто сформировали опоясанный зубами проход в церковные подземелья. Пасть была настолько огромной, что вся команда могла бы на плечах занести туда драккар. Затем, ведомые пульсирующими эластичными мышцами горла, вытянулись вторые челюсти, которые ощетинились хребтовыми зубами из полупрозрачных хрящей. Хребтовые зубы, некоторые из которых были длиннее ноги взрослого человека, выскользнули из полостей в деснах, подобно ножам, которые вынимают из ножен. Они были прозрачными, словно лед, и истекали каплями слизи. Гроссгвалур бросился на атакующего демона, и его гигантское тело захрустело и заскрежетало по камням пляжа.

Демон взмахнул секирой и рассек нижнюю первичную челюсть между передними резцами, раскроив челюсть подобно тому, как корпус корабля раскалывается вдоль киля. Из раны пошла отвратительного вида пена, словно гроссгвалур совсем обезумел от жажды крови. Он с воплем попытался отвернуть раненную голову. Демон вонзил секиру ему в череп, лезвие пробило толстую чешуйчатую пластину и проникло внутрь. Затем он нанес еще один удар прямо под стеклянный глаз, размером со щит вождя.

Океанический монстр взревел и изрыгнул поток прогорклых миазмов. Демон продолжал рубить до тех пор, пока место, где голова гроссгвалура соединялась с шеей, не превратилось в пузырящуюся розовую дыру. Щель собиралась складками и сочилась жидкостью, когда из нее с хрипом вырывался воздух. Хотя зверь еще не умер, но он был смертельно ранен. Извивающиеся мушвели начали пожирать его заживо. Демон бросил чудище подыхать и вновь двинулся к Фиту.

Вышнеземец все время оставался в сознании, поэтому стал свидетелем представления. Он следил за приближающимся демоном. Уже вблизи они заметили, что под обгоревшими одеяниями и мехами демона скрывались изукрашенные серые доспехи. Они заметили, что на его лице вдоль линии носа, на щеках и вокруг глаз были наколоты коричневые линии. Они ощущали, как от него несет звериным духом, но то был незапятнанный, мускусный аромат феромонов вожака стаи.

Они узрели его клыки.

— Ты Ахмад ибн Русте? – сказал демон.

Вышнеземец молчал, пока его переводчик обрабатывал слова.

— Да, — наконец ответил он. Вышнеземец вздрогнул от холода и боли. Было чудом, что он до сих пор оставался в сознании.

— А ты? – спросил вышнеземец.

Демон произнес свое имя, и переводчик быстро заработал.

— Медведь? – спросил вышнеземец. – Тебя зовут Медведь?

Демон лишь пожал плечами.

— Зачем ты здесь? – вновь задал вопрос вышнеземец.

— Случилась ошибка, — ответил демон. В его голосе постоянно слышался горловой рык. – Оплошность. Я совершил ошибку и сейчас исправляю ее. Я заберу тебя отсюда.

— Этих людей тоже, — произнес вышнеземец.

Демон взглянул на Фита и Брома. Опираясь о скалу, Бром лежал без сознания, и его уже начало заметать снегом. Кровь, которая текла из его ран, замерзла. Фит просто смотрел на демона. На рукояти его секиры все еще алела кровь.

— Он мертв? – спросил демон, кивнув в сторону Брома.

— Мы оба мертвы, — ответил Фит. Все, что ему теперь оставалось – уйти в Земли Мертвых, где его выкуют наново.

— У меня нет времени, — сказал демон вышнеземцу. – Только ты.

— Ты возьмешь их. После всего, чем они пожертвовали ради меня, ты возьмешь их.

Демон издал тихий гортанный рык. Он отступил назад и снял с пояса какое-то устройство в виде жезла. Когда демон настроил его, оно начало издавать слабые музыкальные звуки.

Демон взглянул на море, туда, откуда пришел шторм. Фит проследил за его взглядом. Он начал моргать и щуриться от летящего прямо в лицо снега. Хэрсир услышал звук, походивший на шторм внутри шторма.

К ним приблизилась лодка демона. Фиту раньше не доводилось видеть ничего подобного, но он узнал обтекающие очертания корпуса и плавники, похожие на рулевые лопасти. Это не был буер[44] или водный челн: это была воздушная лодка, которая могла оседлать ветер и шторм. Она медленно летела в воздухе надо льдом на уровне высоты мачты. С нее срывался ревущий ветер, который и поддерживал ее в небе. Струи воздуха поднимали с морской глади вихри снега. На краях ее рулей-крыльев то зажигались, то гасли небольшие зеленые свечи.

Лодка приближалась, и вот Фиту уже пришлось закрыть лицо рукой от секущего ветра и ледяной крошки. Затем она с треском приземлилась на ледяном покрове моря и распахнула свои большие, как у гроссгвалура, челюсти.

Демон взял вышнеземца на руки. Вышнеземец заорал, когда кости в его сломанных ногах потерлись друг о друга. Но демона, казалось, это ничуть не беспокоило. Он взглянул на Фита.

— Бери его, — сказал он, вновь кивнув на Брома. – Иди за мной. Ни к чему там не прикасайся.

Хавсер работал на верхнем ярусе Карельского Улья уже больше восьми месяцев, когда с ним, наконец, согласился поговорить человек из миссии Совета.

— Вы работаете в библиотеке, не так ли? – спросил он. Его звали Бакунин, и он был помощником Эмантина, чей секретарь уже не раз отказывал в письменных просьбах Хавсера о встрече или экспертизе. Косвенно это означало, что Бакунин отвечал за связь с муниципальными властями и канцелярией и, таким образом, был частью намного более важного административного механизма. В конечном итоге это привлекло внимание Яффеда Келпантона из Министерства Сигиллайта.

— Да, в библиотеке Университариата. Но я за ним не закреплен. Я здесь временно.

— Ах, — отозвался Бакунин так, словно Хавсер сказал что-то жутко интересное. Краем глаза он просматривал распределительный планшет и, судя по выражению лица, ему сейчас отчаянно хотелось находиться в любом другом месте, но только не здесь.

Они встретились в кулинахалле на Алексантеринкату[45] 66106. Это было чрезвычайно респектабельное и дорогое заведение с отличным видом на самый высокий ярус коммерческого района. Акробаты и канатоходцы давали представление под лучами послеобеденного солнца, лучи которого пробивались сквозь каркасные солнечные батареи.

— Что ж, какова ваша должность? – осведомился Бакунин. Элегантные трансчеловеческие[46] официанты с разнообразными аугметическими модификациями принесли им чайник с листьями вурпу и серебряный поднос со снежными пирожными.

— Мне поручено следить за процессом реновации[47]. Я инфоархеолог.

— Ах да. Припоминаю. Библиотеку разбомбили, не так ли?

— Сторонники панпацификцев во время мятежа взорвали два стирающих устройства.

Бакунин кивнул.

— Что-то могло и уцелеть.

— Совет улья определенно придерживался иного мнения. Он собирался сровнять участок с землей.

— Но вы им этого не позволили?

Хавсер улыбнулся.

— Я уговорил ректорат Университариата нанять меня на временной основе. В архиве, которые все считали не представляющим ценности, мне к этому времени удалось найти семь тысяч текстов.

— Отлично, — сказал Бакунин. – Для вас это очень даже хорошо.

— Это хорошо для всех нас, — ответил Хавсер. – Что подводит меня к цели нашей встречи. Вы прочли мое прошение?

Бакунин натянуто улыбнулся.

— Признаюсь, нет. Не полностью. Я сейчас ужасно занят. И, тем не менее, я перелистывал его. Пока вы работаете в этом ключе, я буду всегда на вашей стороне. Всегда. Но не понимаю, почему ваши изыскания до сих пор не попали в сферу компетенции «Положения о Летописи» и…

Хавсер успокаивающе поднял руку.

— Пожалуйста, не направляйте меня к ведомствам летописцев. Уверяю вас, мои запросы и в дальнейшем будут оставаться неизменными.

— Но вы ведь явно говорите о запоминании и систематическом накоплении информации об освобождении и объединении человеческой цивилизации. Нам посчастливилось жить в величайший момент истории нашего вида, и наше естественное право – увековечить его. Эту идею поддерживает и всячески продвигает сам Сигиллайт. Вы знаете, что он лично подписал «Положение»?

— Знаю. И насчет его поддержки мне также известно. Я несказанно рад. Но в великие моменты истории люди очень часто забывают об историках.

— Прочитав ваши тезисы и биографию, — сказал Бакунин, — я не сомневаюсь, что смогу обеспечить вас высокой должностью в ордене Летописи. Я могу порекомендовать вас и, уверен, еще несколько лиц из поданного вами списка.

— Благодарю вас, — ответил Хавсер, — правда, спасибо. Но я хотел поговорить несколько о другом. Важность работы летописцев нельзя переоценить. Конечно же, мы должны во всех подробностях описывать происходящие вокруг нас события. Конечно, мы должны поступать так ради общего блага, великой славы, потомства, но я выступаю за несколько более тонкий подход, который, боюсь, мы совершенно упустили из виду. Я говорю не о записывании того, что мы делаем. Я говорю о записывании того, что мы знаем. Я говорю о сохранении человеческого знания, его систематизации, разделения на то, что мы знаем, и то, что забыли.

Помощник моргнул, и его улыбка вмиг стала какой-то пустой.

— Это определенно… простите меня, сэр… но это ведь определенно естественный процесс в Империуме. Мы делаем это постоянно, не так ли? Я имею в виду, мы ведь должны. Мы накапливаем знания.

— Да, но не тщательно и непоследовательно. А когда мы теряем источник, вот как библиотеку в Карелии, то просто пожимаем плечами и говорим: «вот ведь незадача». Но эта информация не была потеряна, вовсе нет. Я хочу спросить – мы вообще знаем, что потеряли, когда детонировали стирающие устройства? Мы хоть отдаем себе отчет, какие прорехи они оставили в коллективном знании нашего вида?

Бакунин чувствовал себя явно не в своей тарелке.

— Мне нужен кто-то, кто контролировал бы это, сэр, — сказал Хавсер. Он знал, что у него сейчас блестят глаза, и к тому же он становится чрезвычайно назойливым; для него не было секретом также и то, что люди очень часто находили такой энтузиазм раздражительным. Бакунину явно было неловко, но Хавсер уже ничего не мог с собой поделать. – Мы… и под «мы» я имею в виду всех ученых, которые подписались под моим прошением,… мы нуждаемся в ком-то, кто смог бы донести эту проблему до Администратума. Сделать так, чтобы на нее обратили внимание. Заинтересовать в ней кого-то, кто занимает достаточно высокое положение и пользуется большим влиянием, чтобы он смог принять меры.

— Со всем уважением…

— Со всем уважением, сэр, я не хочу прожить жизнь, следуя за войсками Крестового похода, подобно верному псу, старательно записывая каждую мелочь их бесспорно великих свершений. Я хочу стать свидетелем куда более важных процессов учета человеческого знания. Мы должны отыскать границы известного. Мы должны обнаружить пробелы и либо заполнить их самостоятельно, либо отыскать пропавшую информацию.

Бакунин нервно хихикнул.

— Ни для кого не секрет, что некогда мы знали, как изготовить вещи, которые сегодня не можем воспроизвести, — продолжил Хавсер. – Великие достижения технологии, здания, чудеса физики. Мы забыли, как творить вещи, которые наши предки пять тысячелетий назад считали элементарными. Пять тысяч лет — и все забыто. То был золотой век, а теперь взгляните на нас сейчас, как мы копошимся в пепле, пытаясь собрать все обратно. Всем известно, что Эра Раздора была темным временем, за которое человечество утратило бессчетные сокровища. Но давайте подумаем – вот вы, сэр, вы знаете, что именно мы потеряли?

— Нет, — ответил Бакунин.

— Вот и я не знаю, — сказал Хавсер. – Я даже приблизительно не могу сказать, что мы потеряли. Я даже не знал бы, с чего начать.

— Но послушайте, — отозвался Бакунин. Он дрожал так, будто сидел на сквозняке. – Мы все время находим новую информацию. К примеру, недавно я услышал, что у нас теперь есть полные тексты всех трех пьес Шекспира!

Хавсер посмотрел в глаза помощнику.

— Тогда ответьте мне, — сказал он. – Кому-нибудь известно, почему началась Эра Раздора? Для начала, как могло случиться так, что мы оказались в непроглядном мраке Древней Ночи?

Хавсер проснулся. Он до сих пор чувствовал запах листьев вурпу и слышал разговоры в кулинахалле.

Если не считать того, что его там и близко не было.

Все это случилось много лет назад и в другом месте. Он просто на мгновение лишился сознания и видел сон. Он чувствовал запах крови и смазочного масла. Он ощущал вонь тел, ароматы грязи и боли.

Раны уже так не болели. Он задался вопросом, мог ли астартес – Медведь – вколоть ему какое-то лекарство. Это казалось маловероятным. По-видимому, к боли Медведь относился несколько иначе. Более вероятным казалось, что на каком-то этапе мозг вышнеземца просто перестал обращать внимание на боль в отчаянной попытке защитить себя.

В отсеке вокруг полки, на которой он лежал, царил мрак. Его конечности были привязаны. Они все еще летели. Все дрожало. Двигатели боевого корабля беспрестанно выли. То и дело их встряхивало от турбулентности.

Откуда-то вышел Медведь и встал у его носилок. Он срезал опаленные края своей гривы, а оставшиеся волосы стянул кожаной лентой. Его лицо было вытянутым и благородным, с высокими скулами, длинным носом и несколько выступающим ртом, похожим на рыло. Нет, не на рыло, на морду. Замысловатые изгибы коричневых татуировок повторяли очертания лица Медведя, подчеркивая его скулы, нос, а также края щек и бровей. Кожа его была обветренной и выдубленной. Казалось, лицо было вырезано из дерева, словно фигурка на носу драккара.

Он взглянул на вышнеземца, и тот понял, что астартес сканирует его при помощи некоего устройства.

Затем он щелчком выключил его и убрал.

— Мы почти на месте, — сказал он. Переводчик вышнеземца тут же заработал, пытаясь поспеть за речью воина. – Там тебя будет ждать хирург, но то место – особенное. Ты знаешь это. Поэтому, если хочешь продолжить, мы начнем.

Он потянулся и пальцами вынул вышнеземцу правый глаз.

Третья глава: Этт

Демон, Медведь, принес не только избавление, но также и окончательное смирение. Вышнеземцу уже не нужно было сражаться с холодом, чтобы оставаться в сознании, или с болью, чтобы продолжать жить. Он расслабился, и его, словно камень, утянуло в прозрачную тишину замерзающего моря. Его поглотила боль. Она окружила его, подобно метели, столь яростной и неистовой, что он видел ее даже ослепленным глазом.

Метель бушевала еще долгое время после того, как он лишился сознания.

Они приближались к особому месту, куда пообещал привести его Медведь. Они летели на крыльях снежного шторма. То был ужасный снежный буран.

Или белый шум? Статические шумы вместо крупинок снега? Неисправный пикт-канал? Помехи сигнала в поврежденной аугметической оптике? Лишь фузз[48], лишь жужжащие белые спеклы[49] на фоне…

На фоне черноты. Чернота, вот она-то и была настоящей. Она была такой кромешной. Кромешной чернотой.

А может все дело в слепоте? Глаз болел. Его отсутствие болело. Сама глазница, в которой он некогда находился, болела.

Снег и статика, чернота и слепота – все значения смешались. Он уже едва мог их различать. Температура тела резко упала. Боль разбавляла оцепенение. Вышнеземец понимал, что уже давным-давно утратил нить событий. Он не мог собраться с мыслями. Он оказался в беспросветной пропасти полуяви, в жалкой норе с подветренной стороны заснеженного берега бессознательности. Для него казалось невероятно сложным отличить воспоминания от порожденных болью грез. Видел ли он белый шум на неисправном экране или секущий снег на фоне кромешно-черной скалы? Он уже не мог сказать.

Он представил себе, что чернота была горой за стеной снега, горой, которая была слишком большой для горы, черным скальным зубом, вырисовывавшимся посреди метели, шире и выше всего, что можно оценить одним взглядом. Она казалась настолько огромной, что вышнеземец и глазом не успел моргнуть, как та уже полностью заполонила его поле зрения – сверху, снизу, слева и справа. Поначалу ему показалось, что это была чернота полярного неба, но нет, прямо на него неслась сплошная скальная стена.

Вышнеземец с облегчением вздохнул, сразу стало легче от мысли, что ему, наконец, удалось отделить настоящие воспоминания от надуманных грез. Гора – вот она определенно ему грезилась.

Ни одна гора не может быть настолько большой.

Его перенесли из шторма в тепло и сумрак глубокой пещеры. Он лежал там и продолжал видеть сны.

Вышнеземец смотрел сны долгое время.

Они пришли как порожденные болью грезы, заостренные от муки и искаженные от опиатов, которые ему вводили в кровь. Они походили на фрагменты, яркие и неполные, словно кусочки головоломки или осколки разбитого стекла, рассеянные между периодами полной бессознательности. Они напоминали ему ходы в регициде, поединок между двумя опытными игроками. Медленные, взвешенные и стратегически глубокие ходы, которые разделяли длительные промежутки созерцательного бездействия. Регицидная доска была старой и инкрустрированой слоновой костью. Он чувствовал запах волокна, собравшегося по углам коробки-футляра. Рядом лежала деревянная лошадка. Вышнеземец пил яблочный сок. Кто-то играл на клавире.

Острые края ментальных обрывков притупились, и сны стали длиннее и сложнее. Он начал видеть грезы, которые длились эпичными циклами сновидений. Они тянулись годами, они исчислялись поколениями, в них он видел видел, как появлялся и исчезал лед, как твердел и вновь приходил в движение океан, как по облачному небу, подобно диску из откованной меди, проносилось солнце, которое мерцало, сверкало и становилось ярким, словно сверхновая, чтобы затем потускнеть, будто мертвый звездный уголек. День, ночь, день, ночь…

В грезах к нему приходили люди и сидели рядом с ним в таинственном сумраке пещеры. Они разговаривали. Горел костер. Он чуял дым копаловой смолы. Самих людей он не видел, но зато различал их тени, которые на стены пещеры отбрасывал плюющийся огонь. Они были нечеловеческими. У теней были головы зверей, а иногда даже оленьи или козьи рога. Человеческие очертания с псиными мордами садились и сопели. Ветвистые рога кивали, пока другие говорили. Некоторые тени были согбенны тяжелыми горбами из запасенного на зиму жира. Спустя некоторое время вышнеземец уже не мог сказать, видит ли он тени на стене пещеры или просто древние наскальные рисунки, жирные линии охрой и углем, которым капризный огонь придавал иллюзию движения.

Он пытался прислушиваться к бормотанию людей, но ему никак не удавалось сконцентрироваться. Казалось, стоит вслушаться, и река слов откроет секреты мироздания, и он узнает все истории, от первой до последней.

Иногда грезы уносили вышнеземца за пределы пещеры. Они приводили его на какую-то высокую точку, где на бархатном своде у него над головой виднелись лишь звезды, а внизу были залитые солнцем земли, гобелен из сшитых вместе мирков, которые постоянно перекраивались, подобно мозаике великой игры. И на этой мозаике для него разыгрывалась грандиозная история. Нации и империи, убеждения и расы, взлеты и падения, объединения и сражения, заключение альянсов, объявление войн. Он был свидетелем единений, истреблений, реформаций, аннексий, вторжений, экспансий и просвещений. Он видел все это со своего шаткого трона на такой высоте, что иногда ему приходилось что есть мочи держаться за его золотые подлокотники из-за боязни упасть.

Временами грезы уносили его вглубь себя, в его же плоть и кровь. Там, на микроскопическом уровне, он наблюдал за вселенной своего тела, пока оно разбиралось на атомы, и покуда вышнеземец не увидел свою сущность до мельчайшей генетической спирали, подобно солнечному свету, который сквозь тонкие линзы рассеяли и расщепили на составные цвета. Он чувствовал себя разобранным, как старые часы: ходовые части отделили друг от друга, а каждую его деталь отремонтировали. Он чувствовал себя подопытным зверем, у которого из распоротого живота один за другим вынимают органы, подобно деталям карманных часов; он казался насаженным на булавку насекомым, которое расчленяют на предметном стекле, дабы узнать, что заставляет его двигаться.

Когда же грезы возвращали его обратно в пещеру, где у костра сидели и бормотали териантропные[50] тени, он часто чувствовал себя так, словно его собрали воедино уже в совершенно ином порядке. Если представить вышнеземца старыми часами, то тогда его открытые ходовые части перенастроили, некоторые детали почистили, модифицировали или заменили, ходовую пружину, спуск, часовой механизм, баланс[51], и все эти крошечные рычаги и оси собрали в новой затейливой последовательности, а после завинтили крышку, чтобы никто не узнал, что именно в нем изменили.

И когда вышнеземец вновь оказывался в пещере, то думал лишь о ней. Теплая, безопасная, скрытая глубоко в черной скале, вдали от шторма. Но забрали ли его сюда, чтобы защитить? Или его будут держать здесь лишь до тех пор, пока люди-звери у костра не проголодаются?

В наиболее странных и редких грезах он оказывался в самой глубокой и холодной части пещеры, где к нему обращался голос.

В том месте мрак освещался морозным синим сиянием. Воздух был стерильным, словно скала в сухих полярных горах, где не хватало воды, которая могла стать льдом. Он был очень далеко от ласкового тепла костра в пещере, вдали от бормочущих голосов и аромата дымящихся смол. Тут вышнеземец чувствовал, как конечности наливаются свинцом, как будто он проглотил лед, словно по венам бежит холодный жидкий металл, тянущий его вниз. Даже его мысли становятся медленными и вязкими.

Он боролся с холодной медлительностью, опасаясь, что та утянет его сначала в сон без сновидений, а после и в смерть. Но все, что у него получалось в конечном итоге – слабая дрожь отяжелевших конечностей.

— Лежи смирно!

Это было первое, что произнес голос. Он был настолько внезапным и резким, что вышнеземец замер.

— Лежи смирно! – повторил голос. Он был глубоким и пустым, шепотом, в котором, однако, чувствовалась мощь грома. Голос едва ли принадлежал человеку. Он звучал блеющими и жужжащими нотами старого сигнального рога. Каждая гласная и согласная произносились с одинаковым низким, раскатистым звуком, очищенным и интонационно приведенным в порядок.

— Лежи смирно. Прекрати дергаться и вертеться.

— Где я? – спросил вышнеземец.

— Во тьме, — ответил голос. Он затих вдали, словно рев бараньего рога с одинокого утеса.

— Не понимаю, — произнес вышнеземец.

Ответом ему стала тишина. Затем голос возник прямо за правым ухом вышнеземца, словно говоривший обошел его.

— Ты не должен понимать тьму. Вся суть тьмы как раз в том, что ее не нужно понимать. Это просто тьма. Вот и все.

— Но что я здесь делаю? – спросил он.

Когда голос ответил, он, казалось, находился уже дальше. Голос пришел рокотом откуда-то спереди от него, подобно стенающему среди пустых пещер ветру.

— Ты просто здесь находишься. Ты здесь для того, чтобы смотреть сны. Поэтому спи. Сны помогут скоротать время. Спи. Прекрати дергаться и вертеться. Ты мне мешаешь.

Вышнеземец заколебался. Ему не понравился намек на угрозу в голосе.

— Мне здесь не нравится, — наконец отважился сказать он.

— Никому из нас здесь не нравится, — взорвался голос в левом ухе вышнеземца. Он непроизвольно взвизгнул от ужаса. Голос был не только громким, близким и озлобленным, в его раскатах слышался еще и рык леопарда.

— Никому из нас здесь не нравится, — уже спокойнее повторил голос, кружа вокруг него во тьме. – Никто из нас не выбирал остаться здесь. Мы скучаем по свету. Мы пересмотрели все сны, которые они нам давали, уже сотню, даже тысячу раз. Мы знаем их наизусть. Мы не выбирали тьму.

Долгая пауза.

— Тьма выбрала нас.

— Кто ты? – спросил вышнеземец.

— Меня звали Кормеком, — ответил голос. – Кормеком Додом.

— Сколько ты уже здесь, Кормек Дод?

Пауза, затем урчание.

— Я не помню.

— А сколько здесь уже я?

— Я даже не знаю, кто ты такой, — произнес голос. – Просто лежи смирно, закрой пасть и не тревожь меня.

Когда вышнеземец проснулся, он все еще лежал на металлических носилках, к которым его привязал Медведь.

Сами носилки висели в воздухе и слегка раскачивались. Вышнеземец сфокусировал зрение и посмотрел вверх, вдоль цепей, которые крепились к четырем концам его носилок. Все они сходились в центральном кольце, где после превращались в одну толстую цепь. Главная цепь, темная и покрытая жиром, терялась в гнетущих сумерках огромного свода. Само место походило на огромную пещеру, но не на ту пещеру из грез, где у костра бормотали люди-звери, и не на глубокую холодную пещеру с синим сиянием.

Все скрывалось в тенях, сумраке с зеленоватым отливом. Судя по тому, что ему удалось различить в полумраке, пещера была обширной, словно неф собора или ангар бороздящего космос корабля. Да и на самом деле это была вовсе не пещера, так как углы и скосы здесь были слишком ровными и на равных промежутках.

Вышнеземец не мог повернуть голову или пошевелить конечностями, но с облегчением отметил, что боль исчезла. Не осталось даже притупленной боли от дискомфорта в теле или раздробленных костях ног.

Но облегчение едва ли не сразу переросло в тревогу – ведь он сейчас был в заключении, связан и даже не мог повернуть голову, чтобы оглянуться. Он не видел ничего, кроме черного свода вверху. Тупая сонная тяжесть на сердце заставляла вышнеземца чувствовать себя вялым и медлительным, словно он принял транквилизатор или таблетки от бессонницы. Он моргнул, чтобы унять жжение в глазах, и больше всего ему сейчас хотелось, чтобы носилки прекратили раскачиваться.

Под углом к поддерживающей его центральной цепи из мрака бежал еще один подрагивающий кусок толстой цепи, и, судя по ритмичной встряске, его вытягивали к своду собора. На некоем невидимом блоке у него над головой мерно звякали звенья цепи.

Подъем прекратился. Носилки качнулись, а затем с такой силой ушли влево, что начали вращаться. Затем цепь вновь неравномерно задергалась, и носилки начали опускаться. Натянутые с четырех концов носилок цепи дрожали при каждой встряске. Вышнеземец запаниковал. Он натянул связывающие его ремни. Те не поддавались, а ему не хотелось, чтобы раны растянулись, или того хуже, открылись.

За несколько рывков он опустился ниже, на некоего рода посадочное место или платформу. По обе стороны носилок засуетились люди и взялись за их края.

Вышнеземец взглянул в их лица, и тревога переросла в страх.

Они были одеты в робы из обычной отвратительной материи поверх плотно прилегающих к телу одеяний из вычурно отделанной коричневой кожи. Каждый такой наряд был сшит из отдельных лоскутов, некоторые из которых имели определенную форму, а другие украшены кольцами, вышивкой узлами или полосками меха так, что в совокупности они напоминали анатомическую диаграмму человеческой мускулатуры: стенки мышц вокруг ребер, сухожилия на руках и у горла.

Лица их представляли собою человеческие черепа, маски из кости. От обесцвеченных бровей поднимались затупленные рожки. У кого-то посреди лба красовались ветвистые оленьи рога. Сквозь прорези в масках на вышнеземца смотрели нечеловеческие глаза. То были золотые глаза с черными точечками зрачков, как у волков. Они будто лучились внутренним светом.

Уйдите от меня! Закричал вышнеземец, но слова застряли в горле, словно он молчал столетиями. Он закашлялся, и начал паниковать. Столпившиеся вокруг него костяные лица закривлялись в ответ. Они смеялись с глупыми ухмылками черепов, идиотскими ухмылками мертвых лиц, но глаза сквозь глазницы и щели масок выдавали лживость этих ужимок. Желтые глаза светились хищническим, устрашающим разумом, в них читалось желание причинить боль.

— Уйдите от меня! – закричал он, собравшись, наконец, с силами, сумев вытянуть из своего иссушенного горла дряхлый проржавевший голос. – Отойдите!

Черепа подступили ближе. К его рту потянулись руки, обтянутые в перчатки из коричневой кожи. На некоторых из них было лишь по два или три пальца. На иных красовались лишь прибылые пальцы.

Вышнеземец начал ворочаться и извиваться в порожденной паникой безумной попытке высвободиться из пут. Его больше не заботило, рвал ли он при этом швы или не открылись ли недавно зажившие раны, или же вновь ломал сросшиеся кости.

Что-то сломалось. Он услышал треск, и ему почудилось, что это было его ребро или сухожилие. Вышнеземец приготовился к вспышке ослепительной боли.

Это оказался матерчатый наручник на его правой руке. Он начисто оторвал его от металлической уключины, которая крепилась к носилкам.

Вышнеземец замахнулся освободившейся рукой и почувствовал, как костяшки пальцев врезались в острые углы черепа-маски. Существо издало гортанный лай боли. Вышнеземец с воплем ударил еще раз, затем вцепился в затянутую вокруг шеи пряжку и рывком расстегнул ее. Освободив горло, он поднял тело с твердого ложа носилок и сорвал с головы фиксирующий ремень. Приподнялся и принялся отвязывать ремень, который удерживал его левую кисть. На его правой руке все еще болтался ремень, от которого к стальной уключине все еще тянулись растянутые нити.

Черепа бросились к нему, пытаясь схватить и уложить обратно. Носилки, которые теперь никто не держал, бешено завращались. Вышнеземец оттолкнул существ. Его ноги все еще были связаны. Он бился и извивался, бранясь на низком готике, турецком, хорватском и сиблемическом. Они нечленораздельно что-то кричали ему в ответ, стараясь прижать к носилкам и привязать обратно.

Вышнеземцу удалось высвободить правую ногу. Вышнеземец согнул ее в колене, а затем ударил изо всех сил. Он попал одному из черепов прямо в грудь, и довольно отметил, что тот упал на двух других своих облаченных в робы сообщников.

Затем он освободил и левую ногу. Из-за резко сместившегося веса носилки покачнулись, и вышнеземец свалился на десяток черепов, которые пытались удержать его на месте. Он принялся дико размахивать кулаками. Вышнеземца никогда не учили драться, да ему никогда и не приходилось, но когда власть над телом взяли ужас и первобытный инстинкт выживания, оказалось, что в этом нет никакой большой тайны. Ты наносишь удары кулаками. Если они с чем-то соприкоснулись, ты наносишь чему-то вред. Оно отлетает назад, рычит от боли и злобно лает. Если тебе повезет, оно падает. Вышнеземец колотил кулаками как сумасшедший. Он лягался. Ему удалось заставить их отступить. Одного он пнул так сильно, что тот рухнул на землю и разбил маску-череп о гладкий гранит платформы.

Вышнеземец поднялся во весь рост. Черепа окружали его, но стали действовать осторожней. На некоторых даже красовались синяки от его тяжелых ударов. Он принялся рычать, топать ногами и размахивать кулаками, словно пытаясь вспугнуть стаю птиц. Черепа еще немного отступили.

Вышнеземец оглянулся по сторонам.

Он стоял на квадратной платформе с заостренными углами из темного гранита, площадке, которая была вырезана прямо в скале. Позади него раскачивались на цепях носилки. Слева располагался ряд продолговатых блоков, вековечных саркофагов, в которые можно было бы опустить носилки. У него над головой висело еще четыре или пять цепных блоков самых разнообразных форм и размеров.

С правой стороны платформа выступала над обрывом, который уходил во тьму, откуда несло минералами из самого центра мира. Ущелье было прямоугольной в поперечном сечении шахтой, которая, как и платформа, была высечена в скале. Шахта вела во мглу продолговатыми клиновыми врубами, подобно слоям пирога или кубическим уровням монолитного карьера. Она выглядела так, словно ее высекли ударами гигантской стамески.

Зал сверкал величием, его циклопические стены были вырезаны в самой скале, слишком аккуратные и гладкие, чтобы принадлежать естественной пещере, но в то же время слишком шероховатые и несовершенные, чтобы можно было предположить, что их создали в один и тот же период. Каменщики и горные инженеры, должно быть, разрабатывали эту пещеру на протяжении десятилетий или даже веков, каждый раз изымая по одному или два яруса продолговатых блоков, постепенно увеличивая свободное пространство в вертикальной плоскости и оставляя в гигантских стенах на местах уровней искусственные линии разделения и расслоения. Каждый этап, наверное, представлял собою монструозную задачу хотя бы из-за одного веса скалы. Угловатые срезы свидетельствовали о том, какими тяжелыми и громоздкими должны были быть вынутые каменные блоки. В сердце горы выдолбили кубическую массу целой скалы.

Платформу и вершину шахты освещал морозный зеленый сумрак. Горизонтально располосованные и расслоенные стены пересекали водяные потеки, оставляя за собою следы из изумрудных минералов и пятен водорослей. Вышнеземец даже не видел свода, который терялся высоко во мраке пещеры.

Окруженный черепами, он сделал шаг назад. Каждый звук, который они издавали, огромный зал превращал в глубокий колокольный звон. Вышнеземец старался двигаться так, чтобы между ним и черепами всегда находились саркофаги. Существа же кружили среди могил, пытаясь окружить его. Вышнеземец заметил, что хотя саркофаги и выглядели цельными, в их боках были вмонтированы металлические панели. На панелях виднелись выпускные клапаны, индикаторные огоньки и выглядевшие терранскими кнопки управления. Из панелей, подобно желобам, вились металлические кабели, которые исчезали в прорезях в платформе. В этом первобытно обустроенном зале была техника, много техники, но в большинстве своем она была скрыта от посторонних глаз.

Черепа попытались взять его с наскока. Вышнеземец бросился назад к раскачивающимся носилкам. Он ухватился за металлический корпус и толкнул их в сторону черепов. Они отскочили в стороны, и вышнеземец толкнули ложе вновь, чтобы черепа не вздумали подойти ближе. Он заметил на носилках разорванные ремни. Вышнеземец думал, что просто вырвал их из креплений, как тот ремень, который до сих пор болтался у него на запястье. Но оба ремня для ног и левой руки были разорваны. Вощеное полотно и кожаные стяжки были порваны вдоль линии сшива. Вышнеземец в буквальном смысле вырвался из оков.

Мысль встревожила его. Он ведь был болен и ранен, не так ли? Но вышнеземец не чувствовал себя больным и раненым. Он оглядел себя. Он был здоров. Бос. Ноги розовые и чистые. С правого запястья свисает ремень. На нем был надет темно-синий нательник с армированными вставками на коленях и локтях, как у поддоспешника некой пустотной брони. Он плотно облегал тело и был как раз впору. Под ним красовалась примечательно худощавая и крепкая фигура с выступающими рельефными мышцами. Она не походила на потрепанное и повидавшее виды восьмидесятитрехлетнее тело, которое он видел, когда последний раз смотрелся в зеркало. Ни боли в бедрах, ни зарождающегося брюшка от выпитого за многие годы амасека.

И нет аугметического имплантата, который он получил в Осетии[52].

— Какого черта? – выдохнул вышнеземец.

Почувствовав его внезапное замешательство, черепа вновь бросились на него.

Он изо всех сил метнул в них носилки. Одному металлическая кромка угодила прямо в грудь, и череп едва не рухнул на пол. Вышнеземец лишь заметил, как по платформе покатилась треснувшая маска в форме собачьего черепа с разорванной лямкой. Другой череп ухватился за противоположный конец носилок и попытался выхватить их у него из рук. С отчаянным криком, который разнесся по огромному залу, вышнеземец вырвал носилки. Череп попытался удержать их, и на мгновение его ноги даже оторвались от земли.

Вышнеземец опять запустил носилки. Они завращались подобно брошенному мячу. По пути они сбили одного черепа и врезались во второго с такой силой, что тот полетел с платформы в пропасть.

Ему удалось ухватиться за край. Пальцы черепа дико скребли гранитную поверхность, но под весом своего тела он неуклонно соскальзывал. Остальные черепа бросились ему на помощь и успели ухватить его за руки и рукава.

Пока они вытягивали товарища, вышнеземец бросился наутек.

Он пулей вылетел из зала, и его босые ноги зашлепали по холодному каменному полу. Вышнеземец пронесся под широким косяком и оказался в коридоре, достаточно большом, чтобы по нему смог пролететь грузоперевозчик. Вездесущий зеленый сумрак освещало лишь смутное сияние. От вышнеземца во все стороны бежали тени.

Огромный выход и лежавший за ним вырезанный в скальной толще туннель имели несколько более завершенный вид, нежели гигантский зал, который остался позади. Скальные стены были выровнены и отполированы до матового блеска, словно лед из темной воды посреди суровой зимы. Каменный пол. Свод, а также края пола в местах, где они сходились со стенами вдоль пересекающихся арок, ребер и стенных панелей, были крыты балками и арматурой пергаментного цвета, которые походили на лакированное белое дерево. Большинство украшений были массивными, толстыми, как ствол дерева, и с острыми краями, хотя некоторые из них зодчие искусно выгнули в форме арок или закруглили, как ребра.

Мрачное место вызвало в голове вышнеземца внезапные и резкие воспоминания. Коридоры напомнили ему о ларцах с иконами, которые он однажды обнаружил в бункерах под нанотичным эпицентром ядерного взрыва за Зинцирли[53], в Федеративном Ислахие[54]. Они напомнили ему гадуаренские раки[55] с гравировками молниевого камня[56]  коробку драгоценного набора для игры в регицид ректора Уве. Они напомнили ему прекрасные медали Даумарл на шелковой подкладке. Они напомнили ему осетинские молитвенные коробочки из серого сланца в изысканных футлярах из слоновой кости. Да, именно так. Золотые листы в деревянных рамах, закрепленные костяными винтами, такие древние, такие бесценные. Белые столбы и колонны, довершавшие интерьер, выглядели так, словно их выточили из кости. В них безошибочно угадывался золотистый отблеск, некое тепло. Вышнеземцу казалось, будто он находился внутри инкустрированой слоновой костью коробочки из осетинского сланца, словно он был древним сокровищем, куском сгнившего ногтя или прядью волос святого, расслаивающимся пергаментом или драгоценностью.

Он продолжал бежать, прислушиваясь, не гонится ли за ним кто-либо. Единственными звуками были шлепки его ступней и далекие стоны ветра в пустых коридорах. Из-за сквозняка он чувствовал себя словно в каком-то высоком замке, где забыли закрыть ставни, позволив ветру бродить по необжитым палатам.

Вышнеземец замер. Повернувшись влево, он ощутил на лице слабое дыхание сквозняка.

А затем он услышал тикающий звук. Клацанье. Вышнеземец не мог понять, откуда он доносился. Он тикал как часы, но быстрее, словно учащенное сердцебиение.

Чуть погодя он понял, что это был за звук.

Неподалеку по каменному полу туннеля мягкой поступью кралось что-то четвероногое, оно двигалось с определенной целью, но не бежало. У него были когти, но не вытяжные кошачьи коготки, а выступающие острые когти пса, и их обладатель цокал ими с каждым шагом по полу.

За ним шли. На него охотились.

Он вновь перешел на бег. Под красивой, с пазухами сводов[57], аркой из белого дерева туннель расширился, и впереди показался огромный лестничный пролет. Квадратные и ровные ступени были высечены во все той же скале. После первых десяти, когда пролет повернул в сторону, ступени превратились в винтовую лестницу. Высота ступеней была в два или три раза больше обычных пропорций. То была гигантская лестница.

Он услышал цокот приближающихся шагов и начал взбираться по ступеням. Глянцевитый зеленый сумрак отбрасывал странные тени. Тень вышнеземца боязливо мелькала сбоку, пятная стену, подобно териантропным теням в пещере из грез. Форма его головы на изгибающейся стене напомнила ему собачью, поэтому вышнеземцу даже пришлось на мгновение остановиться и потрогать лицо, чтобы убедиться, что он не проснулся с рылом или мордой.

Его пальцы нашли лишь гладкую человеческую плоть со следами усов и бороды.

А затем он понял, что видит лишь одним глазом.

Последним его воспоминанием было то, как Медведь вынул ему правый глаз. Хотя боль и была тупой, но ее оказалось достаточно, чтобы вышнеземец лишился сознания.

Но сейчас он видел именно правым глазом. Правым глазом он видел морозные зеленые сумерки. Левый же регистрировал только тьму.

Цоканье приближалось, оно стало громче, уже где-то у начала пролета. Вышнеземец побежал. Бросив взгляд вниз, он увидел, как двигались и вырастали тени позади него. Тени, отбрасываемые краями ступеней, походили на лучистую векторную диаграмму, равные секции огромной морской ракушки, части сложной медной астролябии[58] или часы.

Цок, цок, цок – каждая секунда, шаг, ступень, поворот, деление.

Внизу возникла новая тень. Она выросла на внешней стене гигантской лестницы – ее отбрасывало что-то, что пока оставалось за поворотом и вне поля зрения вышнеземца.

Это был пес. Его голова была опущена, а уши – приподняты и настороже. Спина, покрытая густой черной шерстью, выгнулась дугой. Лапы ступали с гипнотической точностью и грацией. Цоканье замедлилось.

— Я тебя не боюсь! – закричал вышнеземец. – На Фенрисе нет волков!

Ответом ему послужило глубокое утробное рычание, которое на некоем инфразвуковом уровне вызывало страх. Вышнеземец обернулся и бросился наутек, но оступился и тяжело повалился на пол. Его схватили крепкие лапы. Он заорал, представив себе, как на спине сейчас сомкнутся мощные челюсти.

Его перевернули на спину. Над ним стоял великан, но то был человек, а не волк.

Он не видел ничего, кроме лица. Его закрывала плотная маска из лакированной кожи, частично человеческая, частично – демона-волка, созданная с той же искусностью, что и нательники черепов. Связанные или сшитые вместе кожаные лоскуты окружали глазницы и формировали тяжелые веки. Они покрывали щеки и подбородок, подобно сухожилиям. Они скрывали горло, и переплетались в форме длинных усов и торчащей бороды. Видневшиеся сквозь прорези маски глаза имели цвет канители[59] с черными зрачками-бусинками.

Во рту сверкали клыки.

— Что ты здесь делаешь? – пророкотал великан. Он согнулся над вышнеземцем и принюхался. – Тебе не положено здесь находиться. Почему ты здесь?

— Я не понимаю! – испуганно пролепетал вышнеземец.

— Как тебя зовут? – спросил великан.

К счастью, у вышнеземца еще осталась крупица разума.

— Ахмад ибн Русте, — ответил он.

Великан схватил его за плечо и протащил оставшиеся ступени. Вышнеземец волочился сзади, то и дело поскальзываясь и молотя ногами, словно ребенок, которого тащит взрослый. На плечо великана была наброшена шкура с густым черным мехом, а огромное мускулистое тело облачено в кожаный нательник. В телосложении и размерах тела великана безошибочно угадывалась его природа.

— Ты астартес… — осмелился сказать вышнеземец, волочась и подскакивая из-за крепкой хватки.

— Что?

— Астартес. Я сказал, что ты…

— Конечно, я — астартес! – пророкотал великан.

— У тебя есть имя?

— Конечно, у меня есть имя!

— К-какое?

— «Заткнись или я перережу твою чертову глотку!» Сойдет? Так нормально?

Они добрались до лестничной клетки, а затем вошли в массивный зал с низким сводом. Вышнеземец ощутил тепло огня. Необъяснимым образом его доселе мертвый левый глаз вновь начал видеть. Впереди вышнеземец заметил тусклый огненный отсвет. Его было достаточно, чтобы различить во мраке очертания вещей, которые правый глаз видел в резком, зеленом и холодном контрасте.

Великан протащил его через каменную арку.

Палата была округлой, около тридцати метров в диаметре. Пол представлял собою огромный диск, выложенный практически бесшовными участками отполированной кости и мореного дерева. В зале располагалось три плинта[60], каждый являл собой широкий округлый пьедестал из серого камня около пяти метров в диаметре и в метр высотой. Плинты были просто вырезаны из скалы и бережно отполированы. В центре каждого из них находилась чаша для костра, в которой потрескивало яркое пламя, заливая багрянцем сам воздух. Над кострами с низкой куполообразного потолка свисали конические железные колпаки для отвода дыма.

Правым глазом он видел палату как освещенное спектральным зеленым светом место. Огонь от яркости пылал белым. Для левого же это была темно-красная пещера, залитая колеблющимся золотистым свечением от костров. Костяной пол и отшлифованный белый камень отражали свет костров. Напротив входа в зал, там, где низкая стена встречалась со скошенным краем куполообразного свода, находились неглубокие горизонтальные оконные прорези, более походившие на бойницы огневой позиции. Глубина угловых ниш вокруг прорезей свидетельствовала о необычайной толщине стен.

На гладкой верхушке самого дальнего плинта сидело четыре человека. Они были такими же великанами в мехах и кожаных одеяниях, как тот, который сейчас сжимал его руку.

Люди расслаблено пили из серебряных чаш и играли костяными фишками на деревянных досках, которые лежали на плинте между ними. Выглядело так, словно один из них, тот, который, скрестив ноги, сидел ближе всего к чаше для костра, играл против остальных на трех досках сразу.

Они оторвались от своего занятия, и оказалось, что лица четырех демонов также были скрыты за плотными кожаными масками, сквозь прорези которых на него взглянуло четыре пары желтых глаз, отражавших свет подобно зеркалам. Эта вспышка ярко полыхнула в правом глазу вышнеземца.

— Что ты нашел в этот раз, Трунк? – спросил один из них.

— Я нашел Ахмада ибн Русте на ступенях ордена – вот так-то, — ответил державший его великан.

Два человека у костра фыркнули, а один постучал пальцем по виску.

— А кто такой этот Ахмад ибн Русте? — опять спросил первый. Шкура, которую он носил, была красновато-коричневого цвета, а из задней части маски ниспадали длинные заплетенные волосы, жесткие от воска и лака, завитые буквой «S», подобно атакующей змее.

— Ты разве не помнишь? – сказал великан. – Разве не помнишь, Вар?

Великан отпустил руку вышнеземца и пригнул того к костяному полу, пока он не упал на колени. Пол оказался теплым на ощупь, словно хорошо отполированная слоновая кость.

— Я помню, как ты вчера нес какой-то бред, Трунк, — ответил Вар со змеиной гривой. – И позавчера, и за день до этого. Для меня это все уже слилось в один нескончаемый поток глупостей.

— Да? Тогда укуси мою волосатую задницу.

Люди на плинте расхохотались, кроме того, который сидел, скрестив ноги.

— Я помню, — произнес он. Его голос походил на скрежет, с которым добрую сталь проводят по смазанному точильному камню. Остальные мигом умолкли.

— Правда? – спросил Трунк.

Тот, который сидел, скрестив ноги, кивнул. Его маска была самой вычурной. На ее щеках и лбу красовались переплетающиеся фигурки и спиральные тесемки. Широкие плечи человека покрывали две шкуры, одна угольно-черная, другая белая.

— Да. И ты тоже вспомнил бы, Варангр, задумайся об этом хотя бы на одну чертову минуту.

— Действительно? – неуверенно спросил Вар со змеиной гривой.

— Да, действительно. Это был Гедрат. Старый ярл Тра. Теперь вспомнил?

Вар кивнул. Грива сплетенных волос метнулась вверх-вниз, подобно ручке помпы.

— О да, Скарси, вспомнил. Вспомнил!

— Хорошо, — сказал человек с черной и белой шкурами и шутливо влепил Вару оплеуху с такой силой, с которой молотком забивают заборный столб.

— Я понял свое упущение, и приложу все усилия, чтобы исправить его, — пробормотал Вар.

Человек в черной и белой шкурах встал во весь рост и скользнул к краю плинта.

— Что будем с ним делать, Скарси? – спросил Трунк.

— Что ж, — сказал человек, — думаю, мы можем его съесть.

Он взглянул на вышнеземца, который все еще стоял на коленях.

— Это была шутка, — добавил он.

— Не думаю, что ему смешно, Скарси, — сказал один из людей.

Человек в черной и белой шкурах указал пальцем на Трунка.

— Спустишься вниз и узнаешь, почему он проснулся.

— Да, Скарси, — кивнул Трунк.

Скарси перевел палец на Варангра.

— Вар? Отыщи годи. Приведи его сюда. Он должен знать, что делать.

Вар вновь кивнул змеиной гривой.

Скарси указал на остальных двух.

— Вы двое, идите и… просто идите. Закончим круг-игру позже.

Оба воина сошли с плинта и последовали за Варом и Трунком к выходу.

— Только потому, что ты проигрывал, Скарси, — рассмеялся один из них, проходя около него.

— Ты выглядел бы очень забавно с доской для хнефатафла[61] в заднице, — ответил Скарси.

Мужчины вновь расхохотались.

Как только все четверо прошли под арочным выходом и скрылись из виду, Скарси уселся лицом к вышнеземцу и поставил локти на колени. Он наклонил огромную, скрытую маской голову, разглядывая стоявшего на коленях человека.

— Значит, ты ибн Русте, да?

Вышнеземец не ответил.

— Ты можешь говорить? – спросил Скарси, — или все дело в моих словах?

Он постучал по губам облегающей кожаной маски.

— Слова? Да? Тебе нужен переводчик? Переводчик?

Вышнеземец потянулся к груди и лишь потом вспомнил, что его старая одежда куда-то исчезла.

— Я потерял устройство-переводчик, — ответил он. – Не знаю, куда он подевался. Но я понимаю тебя. Не уверен, как именно. На каком ты говоришь?

Скарси пожал плечами.

— Слова?

— Какой язык?

— Ем, мы зовем его ювик. Жаргон для очага. Если я буду говорить на низком готике, так будет лучше?

— Ты только что перешел с одного языка на другой? – спросил вышнеземец.

— С ювика на низкий? Да.

Немного заинтригованный вышнеземец покачал головой.

— Я услышал своего рода изменение акцента, — сказал он, — но слова остались теми же. Они все время одинаково понятны.

— А ты знаешь, что сейчас говоришь со мной на ювике? – сказал Скарси.

Вышнеземец заколебался. Он тяжело сглотнул.

— Еще вчера я не говорил на ювике, — признался он.

— Вот что может сделать хороший сон, — ответил Скарси. Он поднялся.

– Садись рядом, — он указал на плинт, где до того играли четверо астартес. Вышнеземец встал и последовал на указанное место.

— Вы – Космические Волки, не так ли?

Скарси очень удивился.

— О, а это уже не ювик. Космические Волки? Ха, ха. Мы не пользуемся этим термином.

— А что вы используете?

— Влка Фенрика, если официально. В ином случае, просто Стая.

Он указал вышнеземцу сесть на плинт, отодвинув с его пути деревянную игральную доску. В чаше для огня трещал и плевался костер, и вышнеземец почувствовал на левой части лица сильный жар.

— Ты Скарси? – спросил он. – Тебя так зовут?

Скарси кивнул, отхлебнув темной жидкости из серебряной чаши.

— Это так. Амлоди Скарссен Скарссенссон, ярл Фиф.

— Ты нечто вроде лорда?

— Да. Нечто вроде, — казалось, Скарси улыбнулся под маской.

— А что тогда означает ярл Фиф? На каком это языке?

Скарси взял с игровой доски одну из фишек и принялся безучастно вертеть ее в руках.

— Это вурген.

— Вурген?

— Ты очень много спрашиваешь.

— Да, — сказал вышнеземец. – Так и есть. Именно поэтому я здесь.

Скарси кивнул и положил фишку обратно на доску.

— Именно поэтому ты здесь, да? Задавать вопросы? Я могу придумать тебе множество других занятий.

Он бросил взгляд на вышнеземца.

— А «здесь», это где, Ахмад ибн Русте?

— Фенрис, крепость шестого легиона астартес – прости – Космических Волков. Крепость известна как «Клык». Все верно?

— Да. За исключением того, что только идиот будет называть ее Клыком.

— А как ее будет называть не идиот? – спросил вышнеземец.

— Этт, — ответил Скарси.

— Этт? Просто Этт?

— Да.

— Буквально «дом клана» или «очаг»? Или… «логово»?

— Да, да, да.

— Я раздражаю тебя своими расспросами, Амлоди Скарссен Скарссенссон?

— Так и есть, — буркнул Скарси.

Вышнеземец кивнул.

— Полезно знать.

— Почему? – спросил Скарси.

— Потому что, если я собираюсь здесь остаться, мне придется задавать вопросы. И мне будет лучше знать, сколько я смогу их задать за один раз. Я не хочу выводить из себя Влка Фенрика до такой степени, что они решат съесть меня.

Скарси пожал плечами и вновь скрестил ноги.

— Никто не съест тебя за это, — сказал он.

— Знаю. Я пошутил, — произнес вышнеземец.

— А я — нет, — ответил Скарси. – Ты под защитой Огвая, поэтому лишь он вправе решать, кому тебя съесть.

Вышнеземец замер. Жар огня на лице и шее разом стал до неприятности интенсивным. Он сглотнул.

— Влка Фенрика… значит, они способны на каннибализм?

— Мы способны на все, — ответил Скарси. – В этом вся наша суть.

Вышнеземец соскользнул с плинта и поднялся. Он не был уверен, хотелось ли ему оказаться подальше от лорда астартес или же от неприятного тепла. Ему просто захотелось отойти и немного походить.

— Значит, кто… кто такой этот Огвай, который обладает властью над моей жизнью?

Скарси сделал еще глоток из чаши.

— Огвай Огвай Хельмшрот, ярл Тра.

— А раньше ты говорил, что ярла Тра зовут Гедрат.

— Был такой, — поправил его Скарси. – Гедрат сейчас спит на красном снегу, поэтому Ог теперь ярл. Но Ог должен чтить любое решение Гедрата. Вроде того, чтобы привести тебя сюда под свою защиту.

Вышнеземец двинулся вокруг зала, скрестив руки на груди.

— Ярл, значит. Мы установили, что это лорд. А «Тра» и «Фиф»? Это числа?

— Угу, — кивнул Скарси. – Три и пять. Онн, тва, тра, фор, фиф, секс, сепп, фор-тва, тра-тра, декк.

— Значит, ты — лорд пятой, а Огвай этот – лорд третьей? Пять и три… чего? Банды? Подразделения? Полка?

— Роты. Мы зовем их ротами.

— А это на… вургене?

— Да, на вургене. Ювик это жаргон для очага, вурген – боевой язык.

— Специализированная речь для сражений? Боевой язык?

Скарси просто махнул рукой.

— Зови, как хочешь.

— У вас есть отдельный язык для боя и отдельный – не для боя?

— Фенрис хьолда! Эти вопросы никогда не прекратятся!

— Всегда можно что-то узнать, — ответил вышнеземец. – Всегда можно узнать что-то новое.

— Не верно. Есть такая вещь, как «слишком много».

Последние слова произнес уже другой голос. В палату вошел новый астартес, тихо, словно первый снег. В проходе позади него возник Варангр.

Новоприбывший был таким же, как и все из его рода, одет в сшитый из лоскутов кожаный костюм, как все, кого вышнеземец встречал до этого времени. Но на нем не было маски.

Его голова была обритой, если не считать навощенной и заплетенной бороды, которая торчала, подобно рогу. На голове красовалась шапка из мягкой кожи, а по его обветренному лицу вился след вытатуированных линий и точек. Как и у всехВлка Фенрика, которых довелось увидеть вышнеземцу, глаза новоприбывшего были золотыми с черными зрачками, а худощавое грубоватое лицо несколько удлиненным вокруг носа и рта, словно намекая на морду. Когда он открыл рот, вышнеземец понял, что именно скрывали удлиненные челюсти. Зубы новоприбывшего напоминали пасть взрослого лесного волка. В особенности клыки, которые были самыми длинными из всех, которые видел вышнеземец.

— Есть такая вещь, как «слишком много», — повторил новоприбывший.

— Именно! – согласился Скарси, поднимаясь. – Слишком много! Именно об этом я и говорил! Объясни ему, годи! А еще лучше, попытайся ответить на его бесконечные вопросы!

— Если смогу, — ответил новоприбывший и взглянул на вышнеземца. – Какой следующий вопрос?

Вышнеземец взглянул в ответ, стараясь не моргать.

— Что означает «слишком много»? – спросил он.

— Даже у знания есть свои пределы. Есть точка, в которой оно становится небезопасным.

— То есть, можно знать слишком много? – опять задал вопрос вышнеземец.

— Я это и сказал.

— Я не согласен.

Новоприбывший слабо улыбнулся.

— Конечно, нет. Я нисколько не удивлен.

— У тебя есть имя? – спросил вышнеземец.

— У всех есть имена. У некоторых даже больше одного. Мое – Охтхере Творец Вюрда. Я — рунический жрец Амлоди Скарссена Скарссенссона. Какой следующий вопрос?

— Кто такой рунический жрец?

— А ты как думаешь?

— Шаман. Тот, кто проводит ритуал.

— Тот, кто потрясает костями. Языческий колдун. Ты едва можешь скрыть нотку превосходства в голосе.

— Нет, я не хотел никого оскорбить, — быстро сказал вышнеземец. Губы жреца изогнулись в неприятной ухмылке.

— Какой следующий вопрос?

Вышнеземец вновь заколебался.

— Как умер Гедрат, ярл Тра?

— Он умер так же, как все, — произнес Скарси, — обагрив под собою снег.

— Наверное, все случилось внезапно. В последнюю пару дней.

Скарси бросил взгляд на рунического жреца.

— Это случилось давно, — сказал жрец.

— Но Гедрат дал мне защиту, а она перешла к Огваю. Огвай, наверное, встал на его место в последнюю неделю. Что? Почему вы на меня так смотрите?

— Ты строишь свои предположения на ложных предпосылках, — произнес Охтхере Творец Вюрда.

— Правда? – спросил вышнеземец.

— Да, — сказал рунический жрец. – Ты здесь уже девятнадцать лет.

Четвертая глава: Скальд

Они дали ему Награду Даумарл. Он был польщен и ошеломлен, когда ему сообщили об этом решении.

— Я ведь ничего не сделал, — говорил он своим коллегам.

Был составлен целый список достойных кандидатов, но в конце остались лишь Хавсер и некий нейропластик[62], которому удалось искоренить три штамма наномнемонической чумы, опустошавшей иберо-латинскую Зюд Мерику[63].

— Он совершил нечто, нечто очень важное, в то время как я не сделал совершенно ничего, — сокрушался Хавсер, узнав об этом.

— Ты разве не хочешь Награду? – спросил Василий. – Слышал, медаль довольно красивая.

Она действительно была очень красивой. Золотая, размером с карманные часы, вмонтированная в витрианский корпус, медаль покоилась в элегантной шкатулке, футерованной переливчатым пурпурным шелком. На благодарственном тексте красовались гололитические гербы Атлантической легислатуры[64] и Гегемона[65], а также стояли генетические печати трех членов Объединительного Совета. Он начинался словами: «Каспер Ансбах Хавсер, за значительный вклад в описание и завершение Терранского Объединения…»

Вскоре после вручения награды Хавсер понял, что все это сделали с политическими целями, и хотя к подобным вещам он питал стойкое отвращение, в этот раз решил смолчать, ибо сейчас политика служила целям Консерватории.

Награду ему вручили во время званого ужина в Каркоме, на Атлантических платформах, когда Хавсеру шел уже семьдесят пятый год. Ужин специально устроили так, чтобы он совпал с датой проведения Средилантического конклава и таким образом послужил возможностью заодно отметить и тридцатую годовщину Консерватории.

Хавсеру все это казалось ужасным. Он провел вечер, прижимая к груди элегантную крошечную пурпурную коробочку, со слабой улыбкой на лице ожидая завершения, казалось бы, нескончаемых речей. Из множества высокопоставленных чиновников и влиятельных лиц, которые присутствовали на этом ужине в середине лета, наибольшее почтение он испытывал к Гиро Эмантину. К этому времени Эмантин стал префектом-секретарем одного из старших членов Объединительного Совета, и все предрекали, что Гиро займет первое же освободившееся в нем место. Он был старым и, по слухам, прошел уже третье омоложение. Его везде сопровождала удивительно молодая, удивительно красивая и удивительно молчаливая женщина. Хавсер никак не мог взять в толк, была она дочерью Эмантина, вульгарной «статусной» женой или же его медсестрой.

Благодаря своему положению Эмантин сидел сразу по правую руку от Атлантического Канцлера (хотя номинально являясь почетным гостем, Хавсер сидел аж через три кресла слева, между промышленным кибернетиком и председателем одного из орбитальных банковских домов). Когда пришла очередь говорить Эмантину, ему оказалось довольно сложно вспомнить, кем же был Хавсер, так как он принялся с любовью в голосе повествовать об их «продолжительной дружбе» и «тесном сотрудничестве» на протяжении «многих лет после того, как Кас впервые заговорил со мной насчет основания Консервации».

— За все тридцать лет я видел его лишь трижды, — прошептал Хавсер Василию.

— Замолчи и продолжай улыбаться, — прошипел Василий.

— Всего этого сроду не было.

— Помолчи.

— Думаешь, он сейчас под действием каких-то сильных препаратов?

— Ох, Кас! Да замолчи ты! – зашептал Василий на ухо Хавсеру. – Это обычная ситуация. Кроме того, он выставляет Консерваторию в хорошем свете. Ах да, и его помощник сообщил мне, что Эмантин хочет встретиться с тобой чуть позже.

После ужина Василий провел Хавсера до резиденции канцлера на Марианской Вышке.

— Прекрасный город, — заметил Хавсер, пока они прогуливались по террасе. В конце ужина он выпил несколько рюмок амасека для того, чтобы подготовиться к благодарственной речи, после чего пошли тосты – одним словом, сейчас Хавсер был в задумчивом настроении.

Василий терпеливо ждал, пока он не налюбуется видом. С террасы перед ними открывался урбанизированный пейзаж Каркома и его окрестностей. Поверхность метрополии в девять квадратных километров, покрывшая давно мертвый океан, подобно паковому льду, блестела в лучах заходящего солнца. Над городом порхали и кружили стайки воздушных судов, которые походили на серебристых рифовых рыбешек.

— Удивительно, что человек сумел возвести нечто подобное, — сказал Хавсер, — не говоря уже о том, что построить трижды.

— А возможно человеку не стоило столько раз облучать его, не находишь? – произнес Василий.

Хавсер взглянул на своего агента. Василий был ужасно молод, не больше двадцати пяти лет.

— Василий, у тебя нет души, — заявил он.

— О, именно поэтому ты и нанял меня, — ответил Василий. – Я не позволяю сантиментам мешать работе.

— Именно.

— По-моему, сам факт того, что Атлантические платформы дважды уничтожали и отстраивали заново, символизирует всю работу Консерватории. Нет ничего, что нельзя было бы вновь найти и восстановить. Нет ничего невозможного.

Они направились к резиденции. Нелепо украшенные роботы-сервиторы, которых импортировали с самого Марса, обслуживали группку избранных гостей. Канцлер получил эти машины прямиком из Кузницы Мондус Гамма Луки Хрома — демонстративная похвальба своим высоким положением.

Окна резиденции потемнели, ограждая гостей от сияния заходящего солнца. Пара сервиторов в виде жужжащих птиц принесла Хавсеру стакан амасека.

— Пей медленно, — рассудительно посоветовал Василий. – Когда будешь говорить с Эмантином, речь твоя должна быть связной.

— Сомневаюсь, что осилю весь стакан, — сказал Хавсер. Он сделал глоток. Амасек, который подавали у Атлантического канцлера, был настолько хорош и столь экстравагантной выдержанности, что вкусом и запахом уже и не походил на амасек.

Эмантин со своей молчаливой дамой-компаньоном подошли через пару минут. Он оставил своих прежних собеседников, подобно змее, сбросившей кожу – они поняли, когда уделенное им краткое время для встречи с префектом-секретарем подошло к концу.

— Каспер, — поприветствовал его Эмантин.

— Сэр.

— Поздравляю с наградой. Бесценный приз.

— Спасибо. Я… спасибо, сэр. Это мой агент, Исак Василий.

Естественно, Эмантин не обращал ровным счетом никакого внимания на таких людей, как Василий. Хавсеру казалось, что префект-секретарь видел его самого лишь потому, что это было необходимо. Эмантин повел Хавсера в сторону окон.

— Тридцать лет, — сказал он. – Даже не верится, что с тех пор прошло целых тридцать лет.

Хавсер подумал, что префект-секретарь имеет в виду Консерваторию.

— На самом деле около пятидесяти.

— Правда?

— Мы считаем, что Консерватория была основана принятием ее первого устава на конклаве в Лютеции[66], которому этим летом исполняется тридцать лет, но у нас ушло еще около двадцати лет на то, чтобы все пришло в движение. Минуло более пятидесяти лет с тех пор, как я вышел на связь с вашим кабинетом, чтобы обсудить первые шаги. Это было в Карелии. Карельский улей. Вы тогда возглавляли миссию, и долгое время я сотрудничал с парой ваших помощников. На самом деле, я вел диалог с ними на протяжении нескольких лет, прежде чем встретил вас в первый раз и…

— Пятьдесят лет, да? Подумать только. Карелия, говоришь? Словно другая жизнь.

— Действительно, именно так и кажется, не правда ли? Значит, я работал с вашими помощниками, чтобы привлечь к себе внимание. Уверен, я тогда всем успел надоесть. Одного звали Долинг. Еще помню Баранца. Бакунина.

— Не помню их, — ответил префект-секретарь. Его улыбка стала словно неживой. Хавсер отхлебнул еще немного амасека. Тот был не очень крепким и теплым. Его взгляд упал на руку Эмантина, в которой тот держал хрустальный бокал с каким-то зеленым дижестивом[67]. Рука была идеальной. Чистая, с ровными аккуратными ногтями, надушенная, грациозная. Она была белой и гладкой, пухлой и подвижной. На ней не было ни единого признака старения – ни морщин, ни печеночных пятен, ни выцветших участков кожи. Ногти были отполированными. Это были не корявые, ссохшиеся и испещренные венами когти почти двухсотлетнего старика, а префекту-секретарю Гиро Эмантину было, по меньшей мере, именно столько. Каспер видел руку молодого мужчины. Хавсеру вдруг стало интересно, а не скучал ли юноша за своей рукой? От этой мысли он тихо прыснул со смеху.

Само собой, у префекта-секретаря был доступ к лучшим омолаживающим процедурам терранской науки. Терапия была настолько эффективной, что уже и не походила на омоложение, в отличие от операций, через которые прошел Хавсер в шестьдесят лет. В ходе их ему закачали в плоть коллагены, заполнили морщины и складки дермальными веществами, придали коже «здоровый» оттенок с помощью нанотичных пигментов, прочистили глаза и внутренние органы, изменили форму подбородка и подтянули щеки, пока в конечном итоге он не стал походить на отретушированное гололитическое изображение себя в молодости. Эмантин, наверное, прошел генную терапию и получил скелето-мускулатурные трансплантаты, имплантаты, подкожные ткани, трансфекции[68], вживления…

А возможно, это была рука юноши. Возможно, лицо секретаря выглядело таким неподвижным потому, что это была не его кожа.

— Вы не помните Долинга и Бакунина? – спросил Хавсер.

— Говоришь, они были помощниками? Это было давным-давно, — ответил Эмантин. – Все они поднялись по карьерной лестнице, заняли высокие должности, пошли на повышение или были переведены. За всеми не уследишь. Это невозможно, когда управляешь восьмидесятитысячным персоналом. Не сомневаюсь, что все они сейчас руководят своими экуменополисами[69].

Наступила неловкая пауза.

— В любом случае, — нарушил тишину Хавсер, — должен поблагодарить вас за то, что вы одобрили идею Консерватории, будь то тридцать или пятьдесят лет назад.

— Ха, ха, — ответил Эмантин.

— Я ценю это. Все мы ценим.

— Я не могу приписывать себе все заслуги, — сказал Эмантин.

Чертовски верно, не можешь, подумал Хавсер.

— Но у идеи всегда были свои преимущества, — продолжил Эмантин, как будто он все же собирался, в конечном счете, приписать их себе. – Я всегда говорил, что она не лишена достоинств. Да, ее было легко утратить в безумном порыве построить лучший мир. Некоторые называли ее неприоритетной. Затраты – большая часть которых учитывалась бюджетом – на Объединение и консолидацию намного превышали те, в которых нуждалась консервация. И все же мы взялись за нее. И что мы имеем в итоге – тридцать тысяч сотрудников по всему миру?

— Несколько больше. Около четверти миллиона, учитывая внештатных рабочих и археологов, а также сотрудников за пределами планеты.

— Грандиозно, — произнес Эмантин. Хавсер безотрывно смотрел на его руку. – Теперь же, естественно, проводится обновление устава, чему, собственно, никто и не противится. Все понимают важность Консерватории.

— Не все, если честно, — признался Хавсер.

— Я имел в виду всех значительных людей, Каспер. Знаешь ли ты, что сам Сигиллайт очень интересуется деятельностью Консерватории?

— Я слышал об этом, — ответил Хавсер.

— Очень интересуется, — повторил Эмантин. — При каждой встрече он спрашивает меня насчет последних записей и докладов. Ты знаком с ним?

— С Сигиллайтом? Нет, никогда с ним лично не встречался.

— Необычайный человек, — сказал Эмантин. – Слышал, как-то он даже обсуждал работу Консерватории с самим Императором.

— Правда? – спросил Хавсер. – А вы знаете его лично?

— Императора?

— Да.

Лицо префекта-секретаря на мгновение онемело, словно он не мог понять, было ли это издевкой.

— Нет, я… я никогда с ним не говорил.

— Ах.

Эмантин кивнул на пурпурную коробочку, которую Хавсер все еще сжимал подмышкой.

— Ты заслужил ее, Каспер. Ты и вся Консерватория. Это часть всеобщего признания, о котором я говорил. Все это очень важно, ведь таким образом мы сможем переубедить сомневающихся.

— Переубедить в чем? – спросил Хавсер.

— Скажем так, в необходимости содействия Консерватории. Поддержка очень важна, особенно в нынешней ситуации.

— В какой еще нынешней ситуации?

— Ты должен ценить эту награду, Каспар. Для меня она символ того, что Консерватория стала глобальной силой в Объединении…

И ничего, что твое имя теперь будет навеки связано с Консерваторией лишь благодаря тому, что ты находился в конце бюрократической цепочки, когда я впервые задумался о ее создании, подумал Хавсер. Твоей карьере это нисколько не навредило, Гиро Эмантин. Увидеть важность проекта консервации, проявить поддержку и защиту, когда остальные этим пренебрегли. О, какой же ты гуманный и бескорыстный человек! Совершенно не такой, как остальные политики.

Префект-секретарь продолжал говорить.

— Поэтому мы должны быть готовы к изменениям в течение следующего десятилетия, — вещал он.

— Простите, каким изменениям?

— Консерватория стала жертвой своего успеха! – рассмеялся Эмантин.

— Правда?

— Нравится нам это или нет, но пришло ей время стать легитимной. Я не могу оберегать Консерваторию вечно. Мое будущее лежит несколько в иной плоскости. Возможно, меня назначат сенешалем на Луну или Марс.

— А мне говорили, вам дадут место в Совете.

Лицо Эмантина приняло скромное выражение.

— О, даже не знаю.

— Мне так говорили.

— Суть в том, что я не смогу опекать тебя вечно, — произнес Эмантин.

— Я понятия не имел, что Консерваторию кто-то опекает.

— Ресурсные затраты и персонал значительно возросли.

— И за всем этим тщательно следят.

— Естественно. Но меня тревожит ее сфера компетенции. Консерватория обладает всеми признаками важного правительственного органа, значительным и все время увеличивающимся людским ресурсом, но в то же время она действует отдельно от Администрации Гегемона.

— Так и должно быть, — ответил Хавсер. – Именно так она и развивается. В своей деятельности мы прозрачны и открыты для всех. Консерватория – публичное учреждение.

— Возможно, ей пришло время подчиниться Администрации? – сказал Эмантин. – Поверь, так будет лучше. Централизация пойдет на пользу не только бюрократическому менеджменту, но и архивации и доступу в различные зоны, не говоря уже о спонсировании.

— Мы станем частью Администратума?

— Просто для облегчения бухгалтерского учета, — ответил префект-секретарь.

— Что ж… я несколько сомневаюсь. На самом деле мне это не очень нравится. Думаю, остальные со мной согласятся.

Префект-секретарь отставил свой дижестив и сомкнул пальцы на руке Хавсера. Юношеская ладонь стиснула старческую руку Хавсера.

— Как говорит Сигиллайт, все мы должны в едином порыве и с максимальной гибкостью идти к Объединению, — произнес Эмантин.

— Объединение Терры и Империума, — парировал Хавсер. – Это ведь не объединение всех интеллектуальных отраслей человеческой деятельности…

— Доктор Хавсер, в случае сопротивления они могут отказаться обновлять устав. У вас ушло тридцать лет на то, чтобы доказать им важность консервации. Теперь многие в Совете понимают необходимость сохранения знания, поэтому они решили, что пришло время передать это дело в руки Администрации Гегемонии. Нужно, чтобы процесс стал официальным, санкционированным и централизованным.

— Понятно.

— В следующие пару месяцев я собираюсь передать многие обязанности своему заместителю, Хенрику Слюссену. Ты встречался с ним раньше?

— Нет.

— Я организую вам встречу завтра во время визита на фабрику. Там и познакомитесь. Хенрик необычайно способный, и возьмется за дело так, что у тебя не будет никаких нареканий.

— Понятно.

— Хорошо. И вновь, мои поздравления. Ты заслужил эту награду. Пятьдесят лет, да? Подумать только.

Хавсер понял, что аудиенция закончилась. Его стакан также опустел.

— Как могло пройти столько времени? – спросил он, когда астартес вывели его из зала с кострами в длинные продуваемые сквозняками коридоры Этта. Вокруг них свистел ветер. Без освещения его левый глаз вновь ослеп.

— Ты спал, — ответил рунический жрец.

— По твоим словам, девятнадцать лет, но ты ведь имел в виду фенрисские годы, да? Ты говорил о великих годах?

— Да.

— Но они же в три или даже четыре раза дольше терранских!

— Ты все это время спал, — повторил рунический жрец.

У вышнеземца закружилась голова. Дезориентация была сильной и тошнотворной. Он испугался, что ему может стать плохо или даже потерять сознание, но ему также было страшно выказать слабость перед астартес. Он боялся астартес. Страх усиливал дезориентацию, и от этого вышнеземец чувствовал себя еще хуже.

Вместе с ним шли рунический жрец, Варангр и еще один человек, чьего имени вышнеземец не знал. Скарси не выразил особого желания пойти с ними. Он вновь занялся своими игральным доскам, словно вышнеземец был не более чем помехой, покончив с которой, он вернулся к несомненно куда более важной возне с костяными фишками на инкрустированных досках.

Астартес указывали ему путь легкими хлопками по плечу. Они вели его через огромные скальные крипты и базальтовые чертоги, зияющие пустоты из гранита и высеченные в камне погребальные залы с костяными плитами. Все это он видел правым глазом в зеленом свете, тогда как для левого постоянно царила непроглядная мгла. Кругом не было ни души, за исключением заунывного стенания ветра. Высеченные в преддверии немыслимого числа покойников, в ожидании трупов миллионов воинов, которых принесут сюда на щитах и упокоят с миром, гигантские склепы походили на могилы, которые ждали своих павших. Миллионы. Миллионы миллионов. Легионы павших.

Ветер репетировал роль главного плакальщика.

— Куда мы идем? – спросил вышнеземец.

— Увидеться со жрецами, — ответил Варангр.

— Но ты ведь жрец, — полуобернувшись, вышнеземец взглянул на Охтхере. Варангр легко подтолкнул его вперед, чтоб он шел дальше.

— Других жрецов, — сказал Варангр. – Иного вида.

— Какого еще иного вида?

— Понимаешь, иного, — отозвался безымянный астартес.

— Не знаю. Не понимаю, — сказал вышнеземец. – Я ничего не понимаю, и к тому же мне холодно.

— Холодно? – переспросил Варангр. – После того, где он побывал, ему не следует чувствовать холод.

— Это хороший знак, — сказал другой астартес.

— Дай ему шкуру, — приказал рунический жрец.

— Что? – удивился Варангр.

— Дай ему шкуру, — повторил жрец.

— Дать ему свою шкуру? – спросил Варангр, бросив взгляд на красно-коричневый мех у себя на плечах. Когда он опустил подбородок, его лакированные волосы в форме буквы «S» взметнулись, подобно руке, готовой метнуть копье. – Но это ведь моя шкура.

Другой астартес фыркнул, сбросил с себя серую волчью шкуру и протянул ее вышнеземцу.

— Вот, — сказал он, — бери. Подарок от Битура Беркау Ахмаду ибн Русте.

— Это своего рода сделка? – подозрительно спросил вышнеземец. Ему не хотелось помимо всего прочего по неосторожности стать еще и должником Волка-астартес.

Беркау покачал головой.

— Нет, ничего общего со смешиванием крови. Возможно, когда будешь рассказывать о моих деяниях, ты вспомнишь о моей доброте и вплетешь ее в сказание.

— Когда я буду рассказывать о твоих деяниях?

Беркау кивнул.

— Да, ибо так и будет. Ты будешь его рассказывать, и я буду выглядеть в хорошем свете за то, что поделился с тобой шкурой. А Вар у тебя будет выглядеть, как злобная свинья.

Вышнеземец взглянул на Варангра. Его глаза светились, словно фонари в морозной мгле. Казалось, он был готов ударить Беркау. Затем Вар почувствовал на себе взгляд рунического жреца, и его плечи поникли.

— Я понял свое упущение и приложу все усилия, чтобы его исправить, — пробормотал он.

Вышнеземец набросил на плечи подарок Беркау и взглянул на Охтхере Творца Вюрда.

— Я все еще не понимаю.

— Знаю, — ответил жрец.

— Нет, нет, — огорченно заметил вышнеземец. – Успокой меня. Скажи, что там мне все объяснят.

— Но я не могу, — произнес жрец, — ибо это не так. Кое-что тебе объяснят. Возможно, многое. Но не все, потому что из объяснения всего и вся никогда не выходит ничего хорошего.

Они вышли к обрыву.

Длинный, продуваемый сквозняком коридор резко закончился, и они оказались на краю огромного утеса. Внизу расселина тонула в непроницаемом мраке. С противоположной стороны обрыва вышнеземец увидел призрачно-зеленоватую необработанную стену шахты. Погребальный коридор вывел их к гигантскому дымоходу, который был проведен через всю скалу в сердце горы. Шахта исчезала высоко во тьме у них над головами. Снизу дул порывчатый сильный ветер.

— Куда теперь? – спросил вышнеземец.

Варангр крепко схватил его за руку.

— Вниз, — сказал он и ступил с утеса, утягивая вышнеземца за собой.

Он был слишком шокирован, чтобы завопить от ужаса, который бился в груди и разрывал мозг. Они падали. Они падали. Они падали.

Но падали они не отвесно и не навстречу верной смерти. Они спускались плавно, подобно пойманному ветром пуху из разорванного спальника, словно частички пепла, будто пара жужжащих птиц-сервиторов, которые махали своими крылышками так быстро, что казалось, они даже не двигались.

Ветер Фенриса свистел по всему Этту, он завывал в коридорах, проносился по криптам, хранилищам и покоям, а в огромном вертикальном дымоходе он дул, улавливая восходящими потоками падающие тела и смягчая их спуск. Ветер медленно их опускал, развевая шкуры, бусы и ремешки астартес.

Варангр вытянул руку, которой не сжимал безвольное тело вышнеземца. Он выставил ее так, как орел расправляет крыло на ветру, и начал направлять полет. Астартес медленно их развернул под углом к яростным порывам. Сквозь слезы, выступившие от ветра и пронизывающего страха, вышнеземец увидел внизу еще один утес, участок земли, который заканчивался пропастью. Они летели к нему под идеальным углом. Варангр плавно приземлился и сделал несколько стремительных шагов, гася скорость. Ноги вышнеземца заплелись и оступились, и он рухнул лицом вниз. Шкура сбилась ему на голову, подобно капюшону.

— Ты научишься этой премудрости.

— Как? – спросил вышнеземец.

— Повторяя вновь и вновь, — ответил астартес.

Поднявшись на четвереньки, вышнеземец содрогнулся, и его стошнило. Из желудка не вышло ничего, кроме мокроты и желчи, так как он пустовал девятнадцать лет, но его тело все равно продолжало дергаться и извиваться в отчаянной попытке выдавить хоть что-то.

Позади них приземлились Беркау и рунический жрец.

— Подними его, — сказал жрец.

Они оттащили вышнеземца от края утеса. Его голова безвольно болталась, но левый глаз вновь начал видеть. Он заметил впереди комнату, освещенную яркими биолюминесцентными лампами и нитями накала в стеклянных трубках. Этот неожиданный свет больно резанул его по глазам. Картинка в левом глазу отображалась светлыми оранжевыми тонами, наполненными огненными тенями и теплым желтоватым ламповым светом, который отражался от пола из слоновой кости. Для другого же глаза сцена казалась раскалено-зеленой и невыносимо яркой. Его правый глаз почти ослеп от мощных ламп и других источников света, которые отображались для него ярко-белыми точками и расцветами остаточных изображений. Правым глазом он практически не различал тени, и ему никак не удавалось сфокусировать его. Астартес опустили его на землю.

Вышнеземец почувствовал запахи крови, подсоленной воды и антисептиков. Скорее всего, он оказался или в медицинской палате, или на бойне. А, возможно, она была одновременно и тем, и другим, или же поначалу одним, а потом уже и вторым. Кроме того, обстановка напоминала лабораторию, а издали пахло кухней. В комнате стояли металлические лавки и регулируемые койки. Под потолком были размещены фокусирующие лампы, и, подобно ивняку, вились автоматические ветви-руки сервиторов и манипуляторы. Также здесь находились каменные глыбы, походившие на разделочные столы или алтари. Умело скрытая техника гудела и жужжала, и электрические нотки непрерывным хором звучали на заднем фоне, словно некий цифровой ливень в экваториальных джунглях. Арочные переходы уводили к другим подобным кухням-моргам. Комплекс был по-настоящему огромен. Вышнеземец заметил заледеневшие шлюзы криогенных камер и застекленные резервуары органических восстановительных баков. Вдоль стен тянулись полки, на которых рядами стояли тяжелые стеклянные сосуды и колбы, которые походили на гигантские банки с консервированными фруктами и засолками в зимнем погребе. Но в темных сиропах емкостей хранились далеко не овощи или рад-яблоки, они крепились к полкам, из которых тянулись шнуры, соединяющие их с системами жизнеобеспечения палаты.

Откуда ни возьмись, появились увенчанные рогами черепа, люди со звериными головами, подобные тем, что окружали его во время пробуждения. Рунический жрец ощутил его тревогу.

— Они всего лишь трэллы[70]. Слуги и челядь. Они не причинят тебе вреда.

Из невидимых уголков лаборатории возникли другие фигуры. Судя по телосложению, они были астартес. Их лица были скрыты за такими же, как и у трэллов, черепами, но куда большими и страшными. Их сшитые из лоскутов замшевой кожи робы ниспадали до самого пола. Они протянули руки, чтобы поприветствовать или схватить вышнеземца, и он заметил, что те были в перчатках, пришитых к кожаным одеяниям. Места сшива лоскутов, хоть и были очень аккуратными, напоминали вышнеземцу хирургические швы.

Фигуры излучали угрозу, и этому не мешало даже то, что сам Охтхере Творец Вюрда выказывал им уважение.

— Кто они? – спросил вышнеземец.

— Это – волчьи жрецы, — тихо сказал Охтехере у него над плечом, — геноткачи, творцы плоти. Они проверят тебя.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, что ты здоров. Чтобы проверить свое творение.

Вышнеземец бросил быстрый взгляд на рунического жреца.

— Что проверить?

— Ты попал в Этт сломленным и старым, Ахмад ибн Русте, — произнес один из волчьих жрецов голосом, походившим на скрип тороса[71], — слишком сломленным для жизни и слишком старым для исцеления. Поэтому, чтобы спасти тебя, нам пришлось тебя пересоздать.

Один рогатый великан взял его правую руку, другой – за левую. Они отвели его в капеллу бойни, подобно тому, как родители ведут ребенка. Вышнеземец стянул шкуру и уселся в черную стеклянную койку-сканер. Вокруг него теперь столпилось множество волчьих жрецов, шаманские тени с первобытными рогами и гортанными голосами. Кто-то настраивал подсвечиваемые сзади настенные панели управления. Кто-то методично стучал и потрясал погремушками и костяными посохами. Казалось, оба задания были одинаково важны.

Койка-сканер поднялась, и ее спинка опустилась. Руки-манипуляторы, одни с сенсорами, другие с тонкими микрометрическими резцовыми головками, защелкали и окружили его, подобно лапам притаившегося на потолке паука. Они приступили к работе, дергая, соскабливая и ощупывая. Вышнеземец ощутил щекот сканеров, щипки игольных уколов, жжение диагностических лучей на зафиксированных открытыми глазах.

Он взглянул вверх, и там, между хирургических устройств, увидел себя во весь рост в отражении освещенного купола сканера.

У него было здоровое, атлетически сложенное тело тридцатилетнего мужчины. На самом деле, более здоровое и атлетическое, чем то, которое у него было в том же возрасте. Мышцы были удивительно крупными. В нем не осталось ни грамма жира. И ни единого признака старой аугментации. У него начали пробиваться усы и борода, небольшая щетина недельной давности. Волосы были несколько короче, чем он любил носить, казалось, будто после того, как его обрили, они начали лишь отрастать только сейчас. Они стали темнее тех, что были у него после пятидесятого дня рождения.

Лицо было его, моложе, но его. Это принесло ему большее облегчение и уверенность, чем все, что случилось с ним после пробуждения.

Это было лицо двадцатипятилетнего Каспера Ансбаха Хавсера, времен, когда он был своевольным, заносчивым и ничего не знал об окружающем его мире. Последняя деталь несколько смутила его.

В зеркале он увидел, что над ним работали десятки рук в перчатках из кожаных лоскутов.

— Вы пересоздали меня, — сказал он.

— Твои конечности и внутренние органы были сильно повреждены, — произнес скрипящий голос. – Ты бы не выжил. Мы девять месяцев с помощью неорганических соединений и костных трансплантатов воссоздавали твою скелетную массу, после чего пересадили на нее генетически скопированные мускулы, хотя мы укрепили их пластековыми тканями и полимерами. Твои органы – первичные, генетически скопированные трансплантаты. Кожа осталась твоей.

— Моей собственной?

— Мы ее сняли, очистили, омолодили и надели обратно.

— Вы меня освежевали.

Они не ответили.

— А еще вы поработали над моим разумом, — сказал он. – Я кое-что знаю. Я знаю язык, на котором раньше не говорил.

— Мы ничему тебя не учили. Мы не касались твоего разума.

— И все же мы разговариваем без помощи переводчика.

И вновь они решили промолчать.

— И что насчет глаза? Зачем вы вынули мне глаз? Почему я не вижу левым глазом?

— Ты не ослеп. Просто он человеческий. Твой настоящий глаз.

— Почему тот воин вынул мне правый глаз?

— Ты знаешь. Это был имплантат. Не твой настоящий глаз. Оптическое записывающее устройство. Это запрещено. Таким образом, мы его обнаружили и изъяли.

— Но я опять могу видеть, — сказал вышнеземец.

— Мы бы не ослепили тебя и не оставили в таком состоянии, — произнес скрипящий голос.

Он взглянул в свое отражение. Его левый глаз был таким же, каким он его помнил.

Правый же — золотой и с черной точечкой зрачка, был глазом взрослого волка.

Ректор Уве позвал их внутрь с восходом луны. На улице стояла хорошая погода, энергосети не сулили радиационных облаков или смога на пустынном нагорье, поэтому дети весь день провели снаружи.

Они были заняты работой, особенно те, что постарше. Как учил ректор, это было целью их общины. Их родители возводили город, великий Ур[72]. Они проводили многие месяцы в рабочих лагерях, раскинувшихся вокруг огромной строительной площадки, которую Зодчий отметил на избранной земле. Ректор Уве показывал детям сценки из жизни Фаронского Эгипта[73] в старых книжках с картинками. Толпы трудолюбивых рабочих с одинаковыми грубыми прическами с помощью канатов поднимали известняковые блоки, из которых были созданы памятники Эгипта. Он объяснял им, что это походило на то, чем занимались их родители – тащили разом, с единственной целью построить город. Но, добавлял он, разница состояла в том, что в Древнем Эгипте рабочие были рабами, а в Уре же трудились свободные люди, которые, как гласят катарские учения[74], по доброй воле взялись за эту работу.

И хотя дети не могли строить город вместе с ними, они все же трудились. Собирали фрукты и овощи на крытых куполами полях, мыли, упаковывали их, а затем отправляли в рабочие лагеря. Латали и штопали изношенную одежду, которую им присылали в желтых мешках со строительных площадок, и писали вдохновительные душещипательные письма на листочках бумаги, которые вкладывали в случайные карманы.

В послеобеденное время ректор преподавал. Он учил детей языку, истории и катарскому слову в длинной общинной комнате или под деревьями на крытых куполами полях, а при хорошей погоде даже в самих полях. Дети учились письму, счету и основам спасения души. Также их наставляли в естествознании: названия пустынных нагорий, длинной долины и места, избранного для строительства Ура. Они заучивали названия других, таких же, как их, общин, где другие ректоры присматривали за другими учениками – всего лишь части большей общины. У ректора Уве не было другого персонала, кроме няни-поварихи Ниины, поэтому старшим детям вменяли в обязанность присматривать за младшими. Самым одаренным ректор позволял пользоваться обучающими столами в пристройке рядом с общинной библиотекой.

Тогда Касу было всего четыре или пять лет, но он уже считался одним из самых одаренных. Как и многие находящиеся под опекой ректора дети, Кас, как полагал Уве, был сиротой. Одна из разведывательных групп Зодчего год назад нашла его в ящике внутри перевернутого вагона посреди зараженной радиацией равнины. Вагон лежал в соляной низине, откуда его было уже не поднять. Батареи давно разрядились, и кругом не было ни единого признака взрослых, не считая пары костей и обрывков одежды в километре от места крушения.

— Наверное, до них добрались хищники, — сказал командир разведгруппы, когда они принесли Каса. – Машина перевернулась, поэтому они ушли на поиски воды или помощи, но хищники нашли их первыми. Мальчику повезло.

Ректор Уве кивнул и прикоснулся к небольшому золотому крестику на шее. Командир выбрал не очень удачное слово.

— Повезло, что мы отыскали его, — объяснился командир. – Повезло, что не хищники.

— Вы видели хищников? – спросил ректор.

— Лишь обычных птиц-мясоедов, — ответил командир. – И к тому же собачьи следы. Много следов. Большие, возможно волчьи. Они смелеют. С каждым годом подходят все ближе и ближе.

— Они знают, что мы здесь, — ответил ректор, имея в виду то, что человечество постепенно возвращалось к старым привычкам и оставляло за собою все больше излишков и объедков.

Возведение города было тяжелой задачей, поэтому в общине обитало множество сирот, но у большинства из них были имена. У мальчика же его не было, поэтому ректор Уве придумал сам. Подходящее имя. В вагоне группа нашла также маленькую деревянную лошадку, похожую на Илиоского Коня[75], что сильно облегчило выбор. Он позвал их с восходом луны. После работы и уроков дети побежали в леса и на луг позади ручья, на котором стояла водяная мельница. Луговая трава представляла собою оставшуюся с лета последнюю неизмельченную солому, выжженную солнцем и радиацией. На темно-синем небе появились первые вечерние звезды. Дети носились среди рядов деревьев, под сводами из почерневших от радиации листьев. Они бегали туда-сюда, играя в подвижные игры. У мальчиков популярностью пользовалась игра в Громовых Воинов. Пальцами они изображали оружие, голосом подражая звукам выстрелов, к ужину часто возвращаясь с содранными в кровь коленками.

Они всегда неохотно возвращались на зов к ужину. Чтобы загнать их в дом, Ниине приходилось пугать их волками.

— Там волки! Они заберут вас с восходом луны! – звала она из заднего двора кухни.

Когда Кас вернулся этой ночью с раскрасневшимся от бега лицом, он подошел к ректору Уве.

— Здесь есть волки? – спросил он.

На лице мальчика блестел пот. Наверное, он носился со старшими детьми, играя в Громовых Воинов. Но еще Кас казался испуганным.

— Волки? Нет, это просто Ниина так говорит, — ответил ректор Уве. — Здесь водятся хищники, поэтому всем нам стоить быть осторожными. Собаки, скорее всего. Много диких собак, которые сбились в стаи. Они мусорщики. Иногда спускаются с высокогорных пустошей и роются среди куч наших отходов. И то, если наберутся достаточно смелости, или во время суровой зимы. Они боятся нас больше, чем мы их.

— Собаки? – спросил Кас.

— Обычные собаки. Они привыкли жить рядом с людьми. Некоторые общины все еще держат их, чтобы сторожить скот.

— Я не люблю собак, — сказал мальчик, — и боюсь волков.

С этими словами он побежал доигрывать. Мальчик бежал так, как мог бежать только ребенок, пулей сорвавшись с места. Ректор Уве улыбнулся, хотя на сердце у него было тяжело. Каково было малышу лежать в кабинке перевернувшегося вагона? Что видел тогда трехлетний малыш? Как близко подобрались хищники, как скоро они смогли бы проломить дверь в вагон, и с какой радостью набросились бы на жертву?

Теплая погода держалась вот уже несколько недель. На дворе стояла поздняя осень. По вечерам, когда заходящее солнце посылало последние золотые лучи, сучковатые деревья отбрасывали длинные тени. Небо походило на бутылочное стекло. Иногда на горизонте, как далекие дымовые сигналы, мелькали облачка, белые, словно хлопок. Дети играли допоздна. Куда лучше было проводить время на улице, а не в затхлом отфильтрованном воздухе помещений.

Вечерами после ужина ректор Уве любил сыграть партию-другую в регицид с самыми умными детьми. Ему нравилось обучать их (у него даже осталось несколько учебников по игре, которые можно было одолжить), но также он наслаждался игрой с живым соперником, каким бы неопытным тот ни был, потому что даже это было лучше состязания с запрограммированными обучающими столами.

Регицид ректора был очень старым и повидавшим виды. Футляр набора был из шагрени[76] и поблекшей слоновой кости, с подкладкой из синего бархата. Сама же игральная доска была инкрустирована растрескавшимся ореховым деревом, а фигуры вырезаны из кости и пятнистого черного дерева.

Кас быстро учился, быстрее даже некоторых старших детей. У него был талант. Уве учил его всему, что знал сам, хотя понимал, что уйдет много времени на то, чтобы обучить мальчика и показать ему все основные начальные схемы и эндшпили.

Когда этой ночью они разыгрывали партию, в которой ректор Уве с легкостью одержал победу, Кас упомянул, что днем один мальчик услышал собачий лай.

— Собаки? Где?

— На западных склонах, — ответил мальчик, который, положив подбородок на кулак, как это делал сам ректор, обдумывал следующий ход.

— Возможно, он спутал лай с карканьем ворон, — предположил ректор.

— Нет, это были собаки. А вы знали, что все собаки произошли от стаи волков, которую приручили на берегах реки Юнгси[77]?

— Не знал.

— Это случилось пятьдесят пять тысяч лет назад.

— Откуда ты знаешь?

— Я спросил обучающий стол о собаках и волках.

— Ты и в самом деле боишься их, да?

Кас кивнул.

— Это разумно. Они — хищники, и могут пожрать тебя.

— Ты боишься птиц-мясоедов?

Кас покачал головой.

— Не очень, хотя они уродливые и могут поранить тебя.

— А свиней и диких вепрей?

— Они опасны, — кивнул мальчик.

— Но ты их не боишься?

— Я бы вел себя осторожно при встрече с ними.

— Ты боишься змей?

— Нет.

— Медведей?

— Что такое медведь?

Ректор Уве улыбнулся.

— Ходи.

— Кроме того, все они – звери, — сказал мальчик, передвинув фигуру.

— Кто?

— Существа, о которых вы только что говорили, змеи и свиньи. А медведи тоже звери? Думаю, все они просто животные, хотя некоторые из них опасны. Я не люблю пауков. И скорпионов. И больших скорпионов, таких красных, но я не боюсь их.

— Нет?

— У Йены в банке жил красный скорпион, и когда он показал его нам, я не испугался.

— Я поговорю об этом с Йеной.

— Но я не испугался его. Не то что Симиал и остальные. Но я боюсь волков, потому что они не звери.

— Да? И кто же они?

Мальчик почесал щеку, будто не в состоянии подобрать нужные слова.

— Они… они вроде призраков. Они дьяволы, как об этом говорится в писаниях.

— Ты хочешь сказать, что они сверхъестественные?

— Да. Они пришли уничтожать и пожирать, это их сущность, их единственная сущность. И даже в теле пса волки остаются волками, а еще они могут ходить в человеческом облике.

— Откуда ты знаешь это, Хавсер?

— Все знают. Это общеизвестно.

— Это может быть и неверно. Волки – всего лишь собаки. Они из собачьих.

Мальчик яростно замахал головой.

— Я видел их, — наклонившись к ректору Уве, прошептал он. – Видел, как они ходили на двух лапах.

Ему принесли питательный бульон и пару сухарей, после чего оставили наедине в продуваемой насквозь комнате рядом с кухней-моргом. В уложенной плитками из белой кости комнате стояли небольшая жаровня и кровать-раскладушка. Еще здесь была лампа, небольшое биолюминесцентное металлическое устройство, которое миллионами штамповалось для Имперской Армии. Благодаря свету он видел комнату обеими глазами. Он уже понемногу привыкал к новому глазу.

Пищу подали на отшлифованном металлическом подносе. Хотя из него было плохое зеркало, но различить что-то можно было. В исцарапанной поверхности он увидел отражение своего нового глаза.

Он отлично видел в темноте и при слабом освещении. Даже не осознавая того, после пробуждения он провел значительную часть времени в кромешной тьме. Вот почему он думал, что его настоящий глаз ослеп. И вот почему он видел мир в спектральных зеленых тонах, и почему источники света расцветали белыми пятнами болезненного сияния. Большую часть времени Волки Фенриса обитали во тьме. Они не очень нуждались в искусственном освещении.

Тем не менее, его новый глаз плохо видел на расстоянии. Все, что находилось более чем в тридцати метрах, казалось ему немного смазанным, словно он смотрел через широкоугольные оптические линзы, которые вышнеземец использовал в дорогих пиктерах для съемки архитектурных объектов. Но периферийное зрение и чувствительность к движению были просто поразительны.

Именно этого стоило ожидать от глаза хищника.

Держа перед лицом поднос, он закрыл один глаз, другой, потом вновь открыл и закрыл. Открыв волчий глаз в пятый раз, в дверях позади он заметил полутень.

— Лучше тебе зайти, — не оглядываясь, сказал он.

Астартес шагнул в комнату.

Вышнещемец отложил поднос и обернулся. Астартес был столь же крупным, как и все из его рода, и закутан в грифельно-серую шкуру. Меха и доспехи выглядели влажными, словно он только что побывал снаружи. Астартес стянул кожаную маску, под которой оказалось обветренное и покрытое татуировками лицо. Лицо, которое было знакомо вышнеземцу.

— Медведь, — сказал он.

Астартес крякнул.

— Ты – Медведь, — повторил вышнеземец.

— Нет.

— Да. Не скажу, что знаком со многими астартес, со многими Космическими Волками… — от него не укрылось, как скривился астартес, услышав название. — Но мне знакомо твое лицо. Я помню твое лицо. Ты – Медведь.

— Нет, — сказал воин. – Но ты можешь помнить меня. Сейчас я известен как Богобой, из Тра. Но девятнадцать зим назад меня звали Фитом.

Вышнеземец удивленно заморгал.

— Фит? Ты – Фит? Аскоманн?

Астартес кивнул.

— Да.

— Тебя звали Фитом?

— Меня до сих пор зовут Фит. В Стае я известен как Богобой или Божественный Удар, ибо у меня отличный замах, замах, словно у разгневанного бога, а однажды я погрузил секиру в лоб воеводе…

Его голос затих.

— Но это другая история. Почему ты на меня так смотришь?

— Они… они превратили тебя в Волка, — сказал вышнеземец.

— Я хотел этого. Я хотел, чтобы они забрали меня. Моего этта и народа более не существовало. Моя нить была почти свита. Я хотел, чтобы они забрали меня.

— Я говорил им. Я говорил Медведю, чтобы он забрал тебя. Тебя и еще одного.

— Брома.

— Точно, Брома. Я говорил Медведю забрать вас обоих. После того, что вы сделали ради меня, он был обязан забрать вас.

Фит кивнул.

— Они и тебя изменили. Они изменили нас обоих. Сделали нас Сынами Фенриса. Фенрис всегда так поступает. Он изменяет вещи.

Вышнеземец медленно и недоверчиво покачал головой.

— Не могу поверить, что это ты. Я рад этому. Я рад видеть тебя живым. И все же не могу поверить… посмотри на себя!

Он взглянул на стальной поднос.

— Если уж на то пошло, посмотри и на меня. Не могу поверить, что это я.

Он поднялся и протянул руку астартес.

— Я хочу тебя поблагодарить, — сказал вышнеземец.

Фит пожал ему руку.

— Не стоит меня благодарить.

— Нет, стоит. Ты спас мне жизнь, и пожертвовал всем ради этого.

— Я смотрю на это немного иначе.

Вышнеземец пожал плечами и опустил руку.

— А ты не выглядел особо счастливым оттого, что я спас тебе жизнь, — добавил астартес.

— Это было тогда, — ответил вышнеземец, — девятнадцать зим назад. Что ж, теперь все мне кажется несколько странным. Я приспосабливаюсь.

— Все мы приспосабливаемся, — сказал Фит. – Это — часть изменения.

— А Медведь еще жив? – спросил вышнеземец.

— Да. Нить Медведя еще вьется.

— Хорошо. А ему не хочется навестить меня теперь, когда я проснулся?

— Не думаю, что у него есть причины для этого, — ответил астартес. – В смысле, он давно закрыл свой долг перед тобой. Он совершил ошибку, но загладил ее.

— Кстати, насчет этого, — сказал вышнеземец, когда сел обратно и немного расслабился. – Какую ошибку он совершил? Упущение, которое он исправил?

— Ты оказался там по его вине. Из-за него ты стал дурной звездой.

— Правда?

Фит кивнул.

— Все действительно так и было?

Фит снова кивнул.

— Думаю, ты встретишься с Медведем, когда Огвай вызовет тебя к Тра. Возможно, тогда ты его и увидишь.

— А почему Огвай собирается вызвать меня к Тра?

— Он будет решать, как с тобой поступить.

— Ах, — только и сказал вышнеземец.

Фит полез рукой под шкуру и достал из под нее туго затянутый скомканный пластековый мешок. Это была жалкого вида котомка, покрытая каплями ледяной кашицы и талой воды.

— Когда я услышал, что ты вернулся живым, то отыскал это. Здесь твои пожитки, которые ты привез с собою на Фенрис. Во всяком случае те из них, которые я смог найти. Подумал, ты захочешь получить их обратно.

Вышнеземец взял холодный влажный мешок и принялся развязывать его.

— А где Бром? – спросил он.

— Бром не выжил, — ответил Фит.

Бросив попытки развязать узел, вышнеземец взглянул на астартес.

— Ох. Мне жаль.

— Не стоит. Каждому человеку отведено свое место, и Бром сейчас в Вышнеземье.

— Это слово, — произнес вышнеземец. – Припоминаю его. Когда я оказался здесь, когда аскоманны вытащили меня из-под обломков, они меня так назвали. Вышнеземец.

— Да.

— Этим словом называются небеса, не так ли? Оно означает некое место в выси, над миром? – вышнеземец указал на потолок. – Вышнеземец – это тот, кто спускается на землю, в Земли Живых. Звезды, другие планеты, небо – все это одно и то же, верно? Вы подумали, что я некий бог, упавший с небес.

— Или демон, — добавил Фит.

— Или так. В любом случае, полагаю… ты же теперь знаешь о космосе и звездах. Знаешь о других планетах. Ты даже бывал на них. Ты стал астартес, узнал о вселенной и своем месте в ней.

— Да.

— Но ты до сих пор используешь слово «Вышнеземье». Ты сказал, что Бром сейчас в Вышнеземье. Небеса и ад – это ведь примитивные концепции, верно? Или ты просто находишь успокоение в старых словах?

Какое-то время Фит молчал.

— Насколько я знаю, Вышнеземье пока никуда не исчезло, — наконец сказал он. – Как Земли Мертвых и Живых. И я знаю, что существует Хель. Я видел его несколько раз.

Когда они пришли, дабы отвести к ярлу Тра, ему стало страшно за свою жизнь. Он понимал, что страх этот был беспочвенным, ибо Волки приложили значительные усилия, чтобы сохранить ему жизнь и поддерживать существование. Слабо верилось, что теперь они пустят все эти старания по ветру только для того, чтобы отделаться от него.

Но страх не отступал. Он окутывал его подобно шкуре. Волки, кем бы они ни были, не выказывали ни толики эмоций. Казалось, он принимали решения, какими бы они в итоге не оказались, по одной лишь прихоти, хотя, скорее всего, то были мгновенные инстинкты сверхускоренных воинов. Им он в лучшем случае казался диковинкой. Они вложили в спасение его жизни много усилий. Для них, наполовину бессмертных астартес, это мог быть просто способ избавиться от скуки долгой зимы.

За ним пришел Фит Богобой и несколько других Тра, имена которых вышнеземец узнает позже. Фит был самым молодым. Они были громадными чудищами с длинными зубами и глубоко посажеными глазами. Вышнеземец понял, что Фита включили в почетный эскорт в знак уважения, которое старшие выказывали новичку. Фит спас вышнеземца и привел в свой этт, поэтому он по праву мог занять место в эскорте, несмотря на то, что обычно эта обязанность возлагалась на ротных ветеранов.

В этом был логический смысл, который стал понятен, когда они вошли в его комнату из белой кости и жестом приказали следовать за ними. Когда они добрались до зала Тра, восхождение, на которое у них ушел час, и которое включало в себя огромные лестничные колодцы и естественные скаты, а раз выворачивающий наизнанку подъем на самом ветру, логику затмил страх. Тперь вышнеземец думал, что Фит Богобой должен был казнить его там.

В зале Тра было темно и холодно. Волчий глаз улавливал слабое мерцание едва дымящихся очагов. Судя по теплу и свету, Волки не придерживались общечеловеческих понятий удобства. Они дали ему шкуру и глаз, чтобы видеть в темноте. Чего еще он мог желать?

Вышнеземец понял, что он тут не один. Вокруг него собралась вся рота. Тепло их тел было едва уловимым, слабее даже света очагов. Зал представлял собою огромную пещеру естественного происхождения, и в ней повсюду сидели завернутые в шкуры Волки, неподвижные, словно улегшаяся спать единокровная стая хищников, которые прижались друг к другу поисках тепла. Глаза, скрытые капюшонами из звериной кожи, следили за его приближением. Тут и там доносились ворчание и бормотание, подобно зверям, которые рычат во время сна или дерутся за кость. Сумев лучше рассмотреть сцену, вышнеземец заметил движение. Он увидел, как астартес то и дело подносят ко ртам серебряные кубки и миски с черной жидкостью. Он заметил, как согбенные фигуры играют в хнефатафл, за которым ранее сидел Скарси.

На него едва ли обращали внимание. Рота Тра отдыхала. Они собрались не ради встречи с ним. Его привели сюда, просто чтобы решить проблему. Он был всего лишь небольшим неудобством.

В дальней части зала, в высшей точке пещеры, восседал Огвай Огвай Хельмшрот. Верховный Волк. Хозяин стаи. Ярл Тра. Одного взгляда на него хватало, чтобы понять всю неоспоримость его власти. Он был огромен, с длинными костями, воин, который с бесконечной выносливостью мог преследовать свою добычу по пустошам и тундре. Его длинные и прямые черные волосы были разделены ровно посередине. Гладко выбритый подбородок надменно приподнят, так что были видны обведенные черной краской глаза. Нижняя губа была украшена посередине толстым стальным кольцом, которое придавало его лицу выражение нетерпеливости, в равной степени детской и смертельно опасной.

Он соскользнул с груды старых потрепанных шкур и пристально взглянул на вышнеземца.

— Значит, вот как выглядит дурное знамение? – спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. В стылом воздухе дыхание вышнеземца вырывалось густыми клубами пара, но изо рта Огвая вышел лишь едва заметный пар. Тело астартес было удивительным образом приспособлено к сохранению тепла.

Ярл носил кожаную безрукавку на шнуровке. Руки его были длинными, а кожа – бледной, словно ей не хватало солнечного света. На его белой, как у альбиноса, коже вились темные татуировки. Он протянул руку и взял серебряную чашу. В ней плескалась жидкость столь темная, что походила на чернила. На сомкнувшихся вокруг чаши пальцах ярла виднелись грязные кольца. Вероятнее всего, ярл носил их не для красоты, но ради урона, которые те могли нанести врагу в бою.

Огвай сделал глоток, а затем протянул чашу вышнеземцу, который принял ее.

— Он не сможет пить это, — сказал один из его эскорта. – Мёд[78] прожжет его внутренности, словно кислота.

Огвай хмыкнул.

— Прости, — сказал он вышнеземцу. – Не хотел убить тебя здравицей за твое здоровье.

Напиток вонял нефтью. И кровью. Жидкая пища, ферментированная, химически очищенная, очень калорийная… жидкость скорее походила на авиатопливо, нежели на хмельной напиток.

— Он помогает сберечь тепло, — отметил Огвай, забрав у него чашу, и посмотрел на вышнеземца. – Скажи, почему ты здесь?

— Я здесь по мудрости Стаи, — ответил вышнеземец на ювике. Огвай скривился.

— Нет, из-за этого ты пока жив, — сказал он. – Я спрашиваю, почему ты здесь?

— Меня пригласили.

— Расскажи об этом приглашении.

— Я послал множество сообщений на фенрисский маяк, запрашивая разрешение войти в пространство Фенриса. Я хотел увидеть и изучить фенрисских астартес.

Один из стоявших за вышнеземцем воинов эскорта хмыкнул.

— На подобный запрос мы едва ли могли ответить согласием, — сказал Огвай. – Ты был настойчив?

— Думаю, я посылал запрос в различных вариациях около тысячи раз.

— Думаешь?

— Не уверен. У меня есть лог с точным числом и датами отправления. Мне вернули мои пожитки, но все инфопланшеты и блокноты исчезли.

— Записанные слова, — сказал Огвай. – Записанные слова и устройства для сохранения слов. У нас здесь запрещено ими пользоваться.

— Совсем?

— Да.

— Значит, вы уничтожили мои записи, черновики и вообще весь мой труд?

— Полагаю, что так. Ты глупец, если решил привезти все это с собой. Разве у тебя не осталось копий за пределами мира?

— Девятнадцать лет назад были. Как вы храните информацию на Фенрисе?

— Для этого существует память, — сказал Огвай. – Значит, ты отослал множество сообщений. А потом?

— Мне дали разрешение. Разрешение на посадку. Я получил координаты. Было подтверждено, что разрешение выдали астартес. Но во время приземления в транспортнике случилась поломка, и он потерпел крушение.

— Он не потерпел крушение, — сказал Огвай и отхлебнул чернильно-черный напиток. – Его сбили. Не так ли, Медведь?

Возле груды шкур ярла внезапно зашевелилась одна из темных меховых масс.

— Ты сбил его, не так ли, Медведь?

Груда что-то пророкотала в ответ.

Огвай осклабился.

— Вот почему он пошел спасать тебя. Потому что сбил твой корабль. Это была ошибка, не так ли, Медведь?

— Я понял свое упущение, ярл, и приложил все усилия, чтобы исправить его, — ответил Медведь.

— Но если ты знал все это, то почему спрашивал? – удивился вышнеземец.

— Просто хотел проверить, помнишь ли ты историю так же хорошо, как я, — Огвай нахмурился. – Хотя твой пересказ не очень хорош. Я спишу это на то, что ты слишком долго пробыл в морозильнике, и твой разум еще не оттаял. Но в качестве скальда представить тебя непросто.

— Скальда?

Огвай сгорбился и оперся локтями на колени. Его белая кожа светилась во мгле, подобно льду.

— Да, скальда. Тогда я скажу это сейчас. Поведаю сказание. Гедрата, который был до меня, зацепили твои послания. Он поговорил с нами в Тра, и со мною, его правой рукою, и с другими ярлами, и с Волчьим Королем также. Скальд, сказал он. Это было бы забавно. Интересно. Скальд мог принести с собою новые сказания из Вышнего и из еще более дальних краев и изучить наши. Выучить, и пересказывать их нам.

— Значит, по-твоему, я должен стать скальдом? – спросил вышнеземец.

— А кем, по-твоему, ты должен стать? – спросил в ответ ярл. – Ты хотел познать нас, не так ли? Что ж, свои истории мы никому не отдаем запросто так. Не рассказываем первому встречному. Ты кажешься многообещающим и целеустремленным к тому же.

— Было еще имя, — сказал один из воинов эскорта позади вышнеземца. Огвай кивнул, и ветеран Тра сделал шаг вперед. Он был долговяз и седовлас, вдоль краев его кожаной маски и на высоком лбу вились синие рисунки. Из-под нижнего края маски выбивалась заплетенная в косы седая борода.

— Что еще, Эска? – спросил Огвай.

— Имя, которое он дал нам, — сказал Эска. – Ахмад ибн Русте.

— Ах да, — согласился Огвай.

— У ярла Гедрата, да упокоится его нить, была романтическая натура, — произнес воин.

Огвай ухмыльнулся.

— Да, он всегда интересовался подобным. И я. Я был его правой рукой, и он полагался на меня. Ему не хотелось показаться капризным или слабым, но сердце человека можно затронуть старым воспоминанием или запахом истории. На этом ты и решил сыграть, не так ли?

Он глядел прямо на вышнеземца.

— Да, — сказал он. – Честно говоря, после тысячи или около того посланий я был готов попробовать все, что угодно. Но я не знал, поймете ли вы смысл имени.

— Потому что мы тупые варвары? – все еще улыбаясь, спросил Огвай.

Вышнеземцу хотелось ответить "да".

— Потому что эта информация по всем меркам древняя и таинственная, и сообщение я отослал еще до того, как узнал, что у вас нет письменных архивов, — вместо этого сказал он. – Давным-давно, еще до Древней Ночи, до Внешнего Рывка, исхода человечества с Терры и Золотой Эры Технологий, жил-был человек по имени Ахмад ибн Русте или ебн Росте Исфахани. То был ученый муж, консерватор, который путешествовал миром в поисках знаний, добывая их из первых рук, дабы знать, что оно точное и подлинное. Свой путь он начал из Исфахана[79], который, как мы знаем, находился в Персидском регионе, и дошел до самого Новгорода[80], где встретился с русами[81]. То был народ каганата Киевской Руси, часть обширной и мобильной генетической группы, в которую входили славяне, шведы, норды и варангары. Он стал первым чужаком, который вступил с ними в контакт, познал их культуру и говорил, что они являются нечто большим, чем просто тупыми варварами, как считалось раньше.

— Ты видишь здесь параллель? – спросил Огвай.

— А ты нет?

Огвай фыркнул и большим пальцем почесал кончик носа. Ногти на его пальцах были толстыми и черными, словно кусочки эбенового дерева. На каждом из них были оттиснуты или высверлены глубокие сложные завитки.

— Гедрат видел. Ты использовал имя как шибболет[82].

— Верно.

Наступило молчание.

— Я понимаю, что ты сейчас будешь решать мою судьбу, — сказал вышнеземец.

— Да, именно так. Решать придется мне, ибо теперь я – ярл, а Гедрата более нет с нами.

— А почему не… твоему примарху? – спросил вышнеземец.

— Волчьему Королю? Это не то решение, которым он станет себя утруждать, — ответил Огвай. – В сезон, когда ты появился, в Этте хозяйничала Тра, поэтому Гедрат был командующим лордом. Он принял тебя по своей прихоти. Теперь же я узнаю, придется ли Тра пожалеть об этом. Ты действительно хочешь познать нас?

— Да.

— Это значит познать выживание. Познать убийство.

— Ты о войне? Большую часть жизни я прожил на Терре, мире, который даже во время восстановления продолжают разрывать конфликты. На своем веку я повидал достаточно войны.

— Я говорю не совсем о войне, — туманно заметил Огвай. – Война – лишь совершенствование и упорядочение куда более ясной деятельности – выживания. Иногда, на самом примитивном уровне, быть живым означает делать так, чтобы другие люди переставали таковыми быть. Вот чем мы занимаемся. И в этом мы чрезвычайно хороши.

— В этом я не сомневаюсь, сэр, — ответил вышнеземец.

Огвай взял обеими руками кубок и задумчиво поднес его к губам.

— Жизнь и смерть, — тихо произнес он. – Вот для чего мы предназначены, вышнеземец. Там-то и находится поле нашей деятельности. Ту нишу мы занимаем. В том месте вершится вюрд. Если хочешь пойти с нами, тебе придется познать их. Тебе придется приблизиться к ним. Скажи, был ли ты когда-нибудь рядом с ними? Был ли ты когда-то в месте, где они пересекаются?

Он слышал музыку. Кто-то играл на клавире.

— Почему я слышу музыку? – спросил он.

— Не знаю, — ответил Мурза. Его это явно не волновало. Он был целиком погружен в изучение разложенной на покореженном столе огромной кучи манускриптов и карт.

— Это клавир, — сказал Хавсер и поднял голову.

День был ясным и солнечным. Белая пыль, вздымавшаяся от артобстрела армии, казалось, высушила вчерашние хляби и подарила небу насыщенный темно-синий цвет, словно футерованной бархатом крышке коробочки. Сквозь выбитые окна и дверь лился солнечный свет, неся вместе с собою звуки далекой музыки.

В здании когда-то располагалась канцелярия, возможно, по патентным правам или юридической деятельности, но бронебойный снаряд прошил его верхние этажи подобно тому, как пуля пробивает насквозь череп. Пол главного офиса, в котором они сейчас и находились, был темно-синим от упавших с полок сотен банок с чернилами, которые впитались и засохли еще пару месяцев назад. Синий пол походил на небо снаружи. Хавсер стоял в пятне света и слушал музыку. Он не слышал игру на клавире уже много лет.

— Взгляни сюда, — сказал Мурза. Он передал пиктер Хавсеру, и тот посмотрел на картинку на экране в задней части аппарата.

— Только что поступило от нашего контакта, — сказал он. – По-твоему, это оно?

— Качество изображения никудышнее… — начал Хавсер.

— Но ты-то не дурак, — отрезал Мурза.

Хавсер улыбнулся.

— Навид, это была самая милая вещь, которую ты когда-либо говорил обо мне.

— Заканчивай, Кас. Взгляни на пикт. Это наша коробочка?

Хавсер вновь взглянул на картинку, сравнив ее с разнообразными древними пиктами из архива и справочными чертежами, которые Мурза разложил на столе.

— Кажется настоящей, — сказал он.

— Я б сказал даже, она прекрасна, — улыбнулся Мурза. – Но я не хочу такого же провала, как в Лангдоке[83]. Мы должны быть уверены в ее подлинности. Взятки, которые мы дали, комиссионные посреднику. И это еще далеко не конец, можешь не сомневаться. Местное духовенство нужно постоянно подпитывать финансово, чтобы оно не вставляло нам палки в колеса.

— Действительно? Думал, они должны благодарить нас. Мы пытаемся вывезти их наследие, пока война не уничтожила его. Разве они не понимают, что мы пытаемся спасти то, чего они сами не могут?

— Ты же знаешь, что все обстоит несколько сложнее, — ответил Мурза. – Это вопрос веры. Ты, как прилежный катарский мальчик, должен как никто другой это понимать.

Хавсер не заглотнул наживку. Он никогда не пытался скрыть верования, которые ему привили в детстве. В общине, которая стала ему домом, исповедовали катарскую религию, как и во всех общинах и лагерях урского проекта. Город, построенный верующими и для верующих. Привлекательная идея, которую попытались воплотить в жизнь, но она, как и множество подобных ей, не сумела стать тем фундаментом, на котором бы смогло подняться человечество после Древней Ночи. Хавсер никогда не считал себя особо верующим человеком, но испытывал бесконечное терпение и уважение к мировоззрению людей вроде ректора Уве, который, в свою очередь, никогда не навязывал своей веры Хавсеру. Он полностью поддерживал его в его стремлении поступить в университариат. Много лет спустя, в разговоре с деканом факультета, Хавсер по чистой случайности узнал, что поступил в Сардис лишь из-за письма, которое Уве послал главе приемной комиссии.

Без помощи ректора Хавсер никогда бы не покинул общину и Ур, не поступил бы в академию. Вместо Сардиса Хавсер все еще торчал бы в общине, когда с западных склонов радиационных земель спустились хищники, человеческие хищники, и положили конец мечте об Уре.

То было избавление, из-за которого он даже спустя два десятилетия чувствовал себя неловко.

Хавсер всегда увлекался традициями, историей веры и религии, хотя в модерный век сложно было верить в бога, который никогда даже не пробовал как-нибудь заявить о своем существовании, но при этом был человек, который именно так и поступал. Говорят, Император пресекал любые попытки наречь Его богом или обожествить, но никуда не деться от факта того, что когда Он возвысился на Терре, все уцелевшие верования и религии мира испарились, подобно пересыхающему летом ручейку.

Но вот Мурза, тот скрывал свое вероисповедание. Хавсер знал, что Мурза также был катаром. Временами они говорили об этом. В катарстве существовало ответвление милленарианизма[84]. В протоверованиях, из которых оно возникло, говорилось о Конце Времени, Апокалипсисе, во время которого придет Спаситель, дабы увести праведников на небеса. Что ж, Апокалипсис наступил. Он назывался Раздором и Древней Ночью. А вот Спасителя все не было. По мнению некоторых философов, преступления и грехи человечества были столь тяжкими, что с искуплением придется повременить. Избавление отложили до тех пор, пока люди вдоволь не настрадаются, и лишь после этого пророчество исполнится до конца.

Это больше всего раздражало Хавсера. Никто не знал или даже не помнил, что же такого ужасного совершила человеческая раса, чтобы так сильно прогневить бога. Сложно искупать вину, даже не зная, в чем она состоит.

Еще Хавсера волновало, что все больше людей считало возвышение Императора доказательством завершения их страданий.

— Прости. Легко насмехаться над религией, — сказал Мурза.

— Так и есть, — согласился Хавсер.

— Ее легко презирать за анахроничность и неадекватность. Куча суеверного мусора. У нас есть наука.

— Есть.

— Наука и технологии. Мы настолько развиты, что не нуждаемся в духовной вере.

— К чему ты ведешь? – спросил Хавсер.

— Мы забыли, что давала нам религия.

— И что же?

— Тайну.

Таков был его довод. Тайна. Во всех религиях люди должны были верить в нечто неописуемое. Ты должен смириться с тем, что существуют вещи, которые тебе никогда не понять и не познать, которые просто нужно принимать на веру. Тайна в сердце религии была той загадкой, которую следовало не понимать, но лелеять, ибо она должна была напоминать тебе о твоей ничтожности в масштабах космоса. Наука же отрицала подобный подход, так как все на свете можно объяснить, а то, что нельзя, недостойно даже презрения.

— Далеко не совпадение, что в столь многих древних религиях существовали мифы о запретной истине, об опасном знании. Вещи, о которых человеку не положено знать.

Мурза всегда умел подбирать верные слова. По мнению Хавсера, Мурза презирал религию, на которой вырос, куда больше, чем он, но дело в том, что Мурза верил, а Каспер – нет. По крайней мере, Хавсер уважал нравственные законы катаризма. Мурза же никогда не упускал случая обозвать того, кто верил открыто, безнадежным идиотом.

Но его это заботило. Хавсер знал, что Мурза верующий. Нательный крестик, который тот носил под рубашкой, молитвы на преклоненных коленях, когда он думал, будто его никто не видит. В глубине сардонического Мурзы мерцала искра духовности, и он не гасил ее из страха потерять собственное чувство тайны.

Именно тайна всегда заставляла Мурзу и Хавсера отправляться в экспедиции, дабы отыскать бесценные реликвии данных в изуродованных войной уголках мира. Спасенная информация помогала открывать тайны, которые Древняя Ночь, словно раны, выжгла на теле коллективного знания человечества.

Иногда тайна отправляла их также и за духовными реликвиями. К примеру, за молитвенными коробочками в Осетию. Они оба не верили в религию, сторонники которой создали те коробочки, или в сакральную силу предметов, которые должны были храниться в них. Но они верили в важность тайны, которую эти предметы несли для минувших поколений, и тем самым в их ценность для человеческой культуры.

Молитвенные коробочки поддерживали в людях веру на протяжении всей Эры Раздора в этой обращенной в золу части Терры. Едва ли к этому времени внутри них сохранилась какая-либо информация, которая принесла бы практическую пользу. Но изучение их природы, способа создания и хранения могло многое поведать об образе мышления людей, их моральных устоях, а также о том, где они видели свое место во вселенной, когда наука постепенно вытесняла религию.

С улицы донесся шум, и в комнату вошла Василий.

— А, капитан, — сказал Мурза. – Мы уже собирались послать за вами.

— Вы готовы идти? – спросила Василий.

— Да, пойдем к месту встречи через Старый город, — сказал Хавсер.

— Наш контакт придет с товаром, — добавил Мурза.

Судя по выражению лица капитана, ей не очень этого хотелось.

— Я забочусь о вашей безопасности. Час назад во всем районе резко повысилась активность. Я получаю доклады о действиях Бригады Н по всей долине до самого Улья Рожника. Дорога через Старый город будет не самой безопасной.

— Мой дорогой капитан Василий, мы с Касом целиком и полностью доверяем вам и вашим людям.

Василий ухмыльнулась и пожала плечами. Она была миловидной женщиной за тридцать, а пластины и баллистическая подкладка боевых доспехов Ломбардских Хортов не могли полностью скрыть женственные очертания ее форм. В правой руке она держала хромированный четтер, который висел на ремне, перекинутом через плечо. От бронированных звеньев патронной ленты, тянувшейся от ранца к оружию, отражалось солнце. На ее глаза, подобно очкам летчика, был опущен огромный визор из тонированного желтого пластека. Хавсер знал, что на его внутренней поверхности мелькают дисплеи и графики-мишени. Он знал это, так как однажды попросил у нее разрешения примерить шлем. Потуже затянув ремешок у него под подбородком, она ухмыльнулась и принялась объяснять, что означают все те курсоры и значки. По правде говоря, Хавсер сделал это лишь для того, чтобы увидеть ее лицо открытым. У нее были прекрасные глаза.

Хорты готовились к выходу. Вокс-офицеры носились, словно жуки, со своими тяжелыми установками-панцирями и раскачивающимися антеннами. Солдаты проверяли четтеры и мелтеры, разбивались по огневым группам. От их желтых визоров отражался солнечный свет. На холме возвышался изрешеченный пулями и разрушенный в боях невзрачный суб-улей. У подножия холма, подобно корням дерева, ветвились древние улочки и дома – Старый город. С юга до Хавсера доносились звуки канонады, а временами над ними с воем и грохотом проносились ракеты.

Хавсер и Мурза провели здесь три месяца, выискивая молитвенные коробочки с помощью длинной и запутанной цепочки контактов и посредников. По слухам, в тех коробочках покоились останки известных людей из Эры, предшествовавшей Раздору, — часть местных традиций протокрестового верования. В некоторых из них находились старые бумажные тексты или диски устаревшего формата. Мурзу, в частности, привлекало то, что для переводчика работы здесь было непочатый край.

К этому времени они нашли уже две коробочки. Консерваторы надеялись, что сегодня им удастся получить третью, ту, которая сохранилась лучше остальных, прежде чем жестокая война в улье не вынудит их, наконец, покинуть район. Коробочка хранилась у небольшой подпольной группы верующих на протяжении шести столетий, и пикт-снимки, сделанные антикваром девяносто лет назад, свидетельствовали об ее необычайной ценности. Кроме того, в записях антиквара говорилось также про значительный текстовый материал.

— Ни шагу в сторону без моего разрешения, — сказала им Василий, как делала это каждое утро, когда давала разрешение выйти на улицу.

По городу они передвигались только с сопровождением.

— Ты слышишь музыку? – спросил Хавсер.

— Нет, но слышала, что у тебя сегодня день рождения, — сказала в ответ Василий.

Хавсер покраснел.

— У меня нет дня рождения. В смысле, я могу лишь догадываться о том дне, когда родился.

— В твоем биофайле говорится, что твой день рождения – сегодня.

— Ты просматривала мое досье, — сказал Хавсер.

— Я командир, как-никак, — с притворным равнодушием ответила она. — Мне нужно знать подобные вещи.

— Что ж, капитан, дату рождения, указанную в биофайле, придумал человек, который воспитал меня. Я найденыш. Там могло стоять абсолютно любое число.

— Ясно.

— А с какой целью интересуешься? – спросил Хавсер.

— Просто подумала, что вечером, после того, как обтяпаем это дельце, мы могли бы пропустить по стаканчику.

— Какая чудная идея, — сказал Хавсер.

— Вот и я о том же, — согласилась она. – Сорок, да?

— Совсем уже старик.

— Ты не выглядишь на свои годы.

Хавсер рассмеялся.

— Так, хорош любезничать, — сказал Мурза. Ему только что поступило сообщение от контакта по пикт-каналу. Это было изображение молитвенной коробочки с поднятой крышкой. Картинка была гораздо лучшего качества, нежели предыдущая.

— Он словно дразнит нас, искушает, — заметил Хавсер.

— По его словам, коробочка находится в подвале общественного зала, в пятистах метрах отсюда. Все уже готово. Он согласовал условия и вознаграждение со старейшинами культа. Они просто рады тому, что коробочку перевезут в безопасное место, прежде чем война разорвет этот улей на куски.

— И, тем не менее, они хотят вознаграждение, — сказала Василий.

— Оно для связника, а не для старейшин, — ответил Хавсер. – Рука руку моет.

— Может, будем уже выдвигаться? – резко спросил Мурза. – Если нас не будет там через двадцать минут, все отменяется.

Василий подала сигнал бойцам.

— Он не отличается терпеливостью, не так ли? – спросила Василий, кивнув в сторону Мурзы.

— Да, он такой. Мурза больше всего боится упустить свой шанс.

— А ты разве нет?

— В этом-то и разница между нами, — ответил Хавсер. – Я хочу сохранить знание – любое знание – ведь это лучше, чем ничего. Насчет Навида, думаю, он жаждет найти важное знание. Знание, которое изменит мир.

— Изменит мир? Как?

— Даже не знаю… открыть некую давно забытую научную истину. Продемонстрировать утраченную технологию. Объявить нам имя бога.

— Я скажу, как ты можешь изменить мир, — произнесла она и достала из патронного подсумка сложенный пикт-снимок. Солнечный день, улыбающийся подросток.

— Сын моей сестры. Исак. Всех мужчин в моей семье называют Исаками. Такая традиция. Моя сестра вышла замуж и теперь растит детей. Мне же пришлось поступить на военную службу. Практически вся моя зарплата уходит ей, семье. Исаку.

Взглянув на снимок, Хавсер вернул ее капитану.

— Да, — сказал он. – Теперь ты мне нравишься еще больше.

Они вышли из-за угла и увидели клавир.

Он стоял прямо посреди улицы – вертикальная модель, у которой отсутствовала боковая панель. По пока невыясненной причине (если не учитывать того, что он вообще уцелел), его кто-то выкатил на улицу из разбомбленного здания. За клавишами стоял старик. Так как стула не было, ему пришлось немного согнуться, чтобы дотянуться до клавиш. Когда-то он был мастером в своем деле. Его пальцы до сих пор сохранили подвижность. Хавсер попытался вспомнить мелодию.

— Я же говорил, что слышу музыку, — сказал он.

— Очистить улицу, — приказала Василий своим бойцам по воксу.

— Это так необходимо? – спросил Хавсер. — Он же безобиден.

— Члены Бригады Н обвязывают детей токсичными бомбами, — отрезала она. – Я не собираюсь рисковать из-за старика с деревянным ящиком, в котором может уместиться небольшой ядерный заряд.

— И то верно.

Старик поднял голову и улыбнулся приближающимся солдатам. Он поздоровался с ними и, не прерываясь ни на миг, сменил мелодию. В ней безошибочно угадывался «Марш Объединения».

— Вот нахальный старикашка, — пробормотал Мурза. Бойцы обступили старика и принялись уговаривать его отойти от инструмента. Тот пропустил пару нот и еще несколько раз сфальшивил. Старик рассмеялся. «Марш Объединения» превратился в веселую мелодию для танцевального зала.

— День рождения, значит, — сказал Мурза, повернувшись к Хавсеру.

— Только сейчас вспомнил?

— Раньше ведь тебе не исполнялось сорок, — ответил Мурза и достал что-то из кармана пальто. – Держи. Такая вот безделушка.

Музыка оборвалась. Хорты, наконец, заставили старика отступить от клавира. Его нога отпустила правую педаль. Раздалось металлическое жужжание, похожее на ход противовеса в часах, и внутри клавира детонировала нано-мина.

Менее чем за один — последний — удар сердца клавир взорвался, старик исчез, окружавшие его солдаты испарились, словно семена хлопчатника, метель из гальки сорвала асфальт с улицы, дома по обе стороны дороги развалились, Мурзу унесло взрывной волной, его кровь попала в глаза Хавсеру, а сам Каспер полетел вслед за ним, и в краткий миг пересечения жизни и смерти ему открылись все тайны мироздания.

Обдумывая свое решение, Огвай отослал вышнеземца обратно. Когда по подсчетам вышнеземца минуло сорок или пятьдесят часов, за которые он видел лишь трэлла, приносившего ему чашу с едой, в дверях показался воин по имени Эска.

— Ог сказал, что ты можешь остаться, — будничным тоном произнес он.

— Я… а в чем состоит сущность этой работы? Есть какие-то рамки? Определенные принципы или стиль речи для сказаний, которые мне предстоит запоминать?

Эска пожал плечами.

— У тебя же есть глаза? Глаза, голос и память? Значит, у тебя есть все, что нужно.

Часть II: Волчьи истории

Пятая глава: У врат Оламской[85] Тишины

Он спросил, понадобится ли ему оружие. Трэллы и слуги, которые умащивали и готовили роту к высадке, загоготали за скалящимися масками черепов и морд животных.

Медведь сказал, что в этом нет необходимости.

Тишина разместила подразделение своих силовиков на основных уровнях ремонтного дока. Он представлял собой огромную сферу, по размерам схожую с небольшой луной. Оболочка пустотной брони окружала массивные соты легированных балок. В ядре конструкции, будто семя в ягоде, темнел практически законченный Инструмент.

Глубокое сканирование сообщило об Инструменте очень немногое, только лишь то, что это был тор[86] двух километров в диаметре. Внутри не было никаких пустот, устройство создавали без расчета на экипаж. По мнению командующего 40-го имперского экспедиционного флота, беспилотное устройство могло быть только машиной, предназначенной для убийства, и Огвай Огвай Хельмшрот был склонен с этим согласиться.

Тра проникла через полюсную верхушку мегаструктуры ремонтного дока. Рота спустилась внутрь сквозь колоссальную решетку балок, где покоился Инструмент. Волки опускались подобно единому существу: качающемуся на кончиках пальцев, цепляющемуся носками ботинок, сжимающему балки коленями, скользящему, падающему, прыгающему с одной опоры на другую. Хавсер думал, что спуск будет выглядеть грубым и обезьяньим; что астартес со всем их оружием и доспехами будут казаться неуклюжими и примитивными, как приматы, раскачивающиеся на ветках металлического леса.

Он ошибался. В их движениях не было ничего даже отдаленно обезьяноподобного. Воины лились вниз через переплетенные ребра балок подобно жидкости. Темная и глянцевая субстанция, вроде мёда или крови. Она текла и капала, расширялась и неслась снова, темная субстанция находила в каждом углу, каждой распорке кратчайший путь, который приведет ее к цели.

Позже это наблюдение стало первым, за которое Хавсер заслужил похвалу в качестве скальда.

Волки спускались, и делали они это бесшумно. Ни вздоха, ни шороха, ни щелчка или шепота вокса. Оружие не шуршало о ножны, не стучало о пластины брони. Волосы были переброшены через плечо и покрыты лаком либо заплетены. Перчатки и подошвы ботинок обмотали чешуей земляного гроссгвалура для лучшего сцепления с поверхностями. Выступающие края доспехов обернуты мехом и кожей. Рты за плотными кожаными масками крепко сжаты.

Силовики Тишины могли померяться с астартес массой и силой. Они были спроектированы для боя. Каждый из них реагировал на мельчайшее движение, свет, тепло и запах феромонов. Но они пока не заметили приближения Волков.

«Почему воины Тра не обнажают оружие?» — удивился Хавсер.

Его начала охватывать паника. Во имя Великой Терры, они все забыли достать оружие! Эти слова почти вырвались из него, когда Волки начали спрыгивать с балок на головы патрулирующих внизу силовиков.

Большинство метили в шеи. Силовики были массивными, но веса падающего сверху закованного в доспехи астартес было достаточно, чтобы свалить их с ног. Воины голыми руками брали в захваты головы своих жертв и выкручивали вверх, ломая шейные позвонки.

Это была быстрая и безжалостная казнь. Волки использовали свои тела как противовес для разрыва стальных позвоночников. Первым звуком сражения стал резкий треск более полусотни шей. Они в унисон протрещали салютом над полированной палубой. Словно хруст костяшек.

Пронзительно заблеяли сигналы тревоги и медицинских систем. Немногие из поверженных силовиков погибли по-настоящему. Они слишком сильно отличались от обычных людей. Силовики просто стали беспомощны, не в состоянии передать команды мозга к измененным для боя телам. Пространство мегаструктуры дока огласил странный хор сирен. Звуки накладывались друг на друга, постепенно усиливая общий рев, когда группы социальной цепи Тишины узнали о случившемся.

Теперь скрытность стала лишней.

Волки вскочили на ноги. Внезапно у всех в руках оказалось оружие. Самым быстрым способом вооружиться было решение воспользоваться оружием, которое сжимали парализованные руки их жертв. Волки поднимали обтекаемые хромированные высокотемпературные излучатели и гравитационные винтовки. Хавсер с удивлением заметил, насколько странно подобное оружие выглядело в руках Стаи. Казалось, будто дикие псы сжимают в зубах куски стеклянных скульптур или стерилизованные хирургические инструменты.

Но в своем сказании он упомянул следующий эпизод. Как учит Волчий Король, против врага лучше всего использовать его же оружие. Враг может сделать замечательную броню, но Волки Фенриса на своем опыте знали, что эффективность защиты врага пропорциональна эффективности его оружия. Это может казаться заумной философией, но на самом деле – простое, понятное на инстинктивном уровне следствие. Противник может думать: «Я знаю, что броня может быть прочной до степени X. Но поскольку я могу создать такую мощную броню, мне нужно оружие способное ее пробить, на случай если столкнусь с врагом в таких доспехах, ибо это возможно».

Высокотемпературные излучатели выпускали тонкие лучи испепеляюще-белого света, которые ослепляли глаза. Они не издавали драматического шума, за исключением резких взрывов, когда выстрелы попадали в цель.

Гравитационные винтовки стреляли шариками сверхплотного металла, которые мелькали в теплом воздухе дока размытыми пятнами, похожими на отпечатки пальцев на стекле. Это оружие звучало куда громче. Его выстрелы походили на удар кнута, подчеркнутые странно звучащей отдачей. В отличие от лучей, которые раскалывали броню силовиков, вызывая исторжение мерзких внутренностей и раскаленных кусков доспеха, шарики гравитационных винтовок пробивали крошечные отверстия в теле и оставляли гигантские раны на выходе. Силовики отшатывались, когда их тела раскрывались под ударами обжигающих лучей или спины взрывались брызгами расколотого пластика и внутренних жидкостей, обломками костей и ошметками внутренностей.

Это было жалкое зрелище. Тишина развивала свое военное искусство на протяжении столетий и применяла на расстоянии многих световых лет, а силовики были элитой на полях сражений. Здесь же они падали, словно неуклюжие дурачки в гололед, будто клоуны в пантомиме. Десяток, два, три, они безвольными кучами валились на землю, не успев сделать ни единого выстрела, ни единого.

Когда силовики, наконец, начали приходить в себя, Волки разыграли следующую карту. Они отбросили трофеи и достали собственное оружие — в основном болтеры. Социальные цепи Тишины лихорадочно проанализировали природу угрозы и немедленно выработали ответ. На это ушло меньше восьми секунд. Главной защитой силовиков было наложенное на тело стальное плетение, но кроме того каждый из них был способен создать вокруг себя переменное силовое поле. Только спустя восемь секунд, социальные цепи Оламской Тишины определили природу оружия, используемого против ее силовиков. Они немедленно изменили структуру силовых полей, чтобы дать бойцам необходимую защиту.

В результате силовики оказались защищены от раскаленных лучей и гравитационных шариков в тот самый миг, когда по ним открыли болтерный огонь.

Еще одно попрание славы. Воины Тра начали рассредоточиваться, стреляя от груди и кося силовиков, пока те пытались перегруппироваться.

«Вот для чего», — думал Хавсер, — «Для такой работы, для подобных деяний были предназначены роты Волков».

Никогда раньше ему не доводилось наблюдать стрельбу из болтера. За все свои восемьдесят с чем-то лет, за все конфликты, которым он стал свидетелем, Хавсер никогда не видел, как стреляют из болтера. Болтера, который был символом имперского превосходства и объединения Терры, внушительного, мощного и простого. Он был отличительным оружием астартес. Немногим людям хватило бы сил поднять болтер. Это было грубое механическое оружие из прошлой эры, прочное и надежное, с минимумом сложных частей, способных сломаться или дать осечку. То была примитивная техника, которую, вместо того, чтобы заменить сложными современными системами, просто доработали и сделали еще мощней. Астартес с болтером походил на человека с ужасающе огромным карабином.

Это зрелище напомнило Хавсеру, насколько Волки отличаются от обычных людей. Он пробыл среди них достаточно времени, чтобы привыкнуть к их виду и не замечать, насколько они крупнее его.

И все же на людей они походили больше, чем воины Тишины.

Пропорции черепов и другие биологические данные, собранные у пленных с Тишины, подтвердили их терранское происхождение. Когда-то, задолго до Древней Ночи, человеческие колонисты принесли генофонд Терры в этот всеми забытый удаленный уголок галактики. Командующий 40-го имперского экспедиционного флота вместе со своими советниками и учеными полагал, что исход этот свершился во время Первой Великой Эры Технологий около пятнадцати тысяч лет назад. Тишина обладала чрезвычайно сложными технологиями, которые отличались от терранских или даже марсианских стандартов настолько, что могло означать либо долгое изолированное развитие, либо влияние ксенокультуры.

Некогда, на одной из ранних стадий посттерранской жизни, люди Тишины отринули свою человеческую природу. Они существовали в социальных цепях, объединенные между собой коммуникационными сетями, к которым их нервные системы были подсоединены с самого рождения. Эти создания жертвовали большей частью живой плоти во время ритуальных операций, которые с детства готовили их к переселению в искусственные тела. По большому счету у взрослого обитателя Тишины органическими оставались только мозг и череп с позвоночником. Все это покоилось в шее изящно спроектированного человекоподобного корпуса, где размещались питающие и поддерживающие существование мозга механические органы.

Это объяснило, почему вокруг поверженных силовиков вместо крови натекали лужи фиолетовой жидкости.

Черепа жителей Тишины были скрыты оболочками из серебряных схем, а также голограммными масками вместо лиц. При смерти существ их маски мерцали и исчезали, являя под собою рукотворную нечеловечность.

Эска нес на себе Хавсера следом за Тра, безустанно напоминая, чтобы тот крепче держался за его шею. Хавсер почти прилип к воину, Эска нес его, словно пушинку. Даже когда они спускались сквозь переплетение балок дока, а от смерти Хавсера удерживали лишь пальцы, сжатые вокруг шеи Эски, скальд не закрывал глаза. Он много раз прыгал в трубы Этта, и со временем перестал бояться высоты. Он знал, что не должен был этого делать. От него требовали это.

Когда на главной палубе началась атака, Эска поставил Хавсера на пол и приказал следовать за ним. Обширная палуба простиралась далеко в обе стороны от них, изогнутая, словно поверхность мира, если смотреть на него с орбиты. Сверху решетка балок походила на туго переплетенные ветви колючего кустарника. Воздух то и дело прошивали болтерные выстрелы.

Хавсера не нужно было просить дважды.

Через пять минут Тишина, наконец, стала огрызаться. Первым из Стаи пролил кровь воин по имени Галег, в которого попал гравитационный шарик. Выстрел превратил всю левую руку ниже локтя в кровоточащую плеть, на которой скрежетали браслеты расколотой брони. Не обращая внимания на боль, Галег шагнул к нападающему и взмахнул цепным топором. С раненной руки слетали кровавые брызги, и с шипением поднимался пар.

Стреляли не силовики. Три изящника — более легкие технологичные модели – подняли оружие упавшего силовика и установили его в проходе. Они успели сделать еще два отчаянных неудачных выстрела, прежде чем Галег ворвался внутрь и расчленил их вопящим топором. Он делал свою работу с наслаждением и рычал всякий раз, когда с каждым его ударом под сопровождение сдавленных электронных стонов разлетались куски их корпусов.

Покончив с ними, Галег яростно взмахнул окровавленным кулаком, и от этого жеста у Хавсера пошли мурашки по коже.

Несколько силовиков защищали вход на главный инженерный подуровень с чем-то вроде тяжелой версии гравитационной винтовки, для обслуживания которой был нужен целый расчет. Словно из ниоткуда вырвавшиеся колоссальные огненные сполохи испарили Хьяда, первого Волка, который приблизился к врагу. Медведь приказал своей стае рассредоточиться. Не было смысла подставляться под выстрелы. Хавсер увидел, как Медведь достал цельнометаллический топор и принялся выбивать зарубки на переборке около спуска на подуровень. Он действовал быстро и ловко. Очевидно, ему не раз доводилось высекать этот знак: четыре зарубки – грубое подобие ромба, и пятая, которая делила фигуру пополам. Хавсеру хватило одного взгляда на вырубленный в металле переборки знак, чтобы узнать его.

Невероятно упрощенный символ глаза. Символ-оберег.

Оламская Тишина была враждебной с первых минут контакта. Подозрительные и совершенно не желающие идти на сближение, они дважды атаковали корабли 40-го флота в попытке прогнать экспедицию из космического пространства Тишины. Во время второго столкновения Тишине удалось захватить экипаж имперского военного корабля.

Командующий 40-го имперского экспедиционного флота послал предупреждение Тишине, объясняя, что основной целью Империума Терры был мирный контакт и обмен, и агрессивные действия Тишины не останутся без последствий. Военный корабль и его команда должны быть возвращены. Переговоры должны начаться. Разговор с имперскими итераторами должен привести к взаимопониманию. Наконец, Тишина ответила. Она объяснила, словно ребенку, или, возможно, собаке или птице, которую пыталась выдрессировать, что именно Тишина является истинной и единственной наследницей Терры. Само название планеты предполагало постоянную готовность возобновить контакт с миром-колыбелью. Тишина терпеливо выжидала все эти тысячелетия апокалипсических бурь и штормов.

Имперцы, которые приближались к ее границам, лгали. Они были не теми, за кого пытались себя выдавать. Любому дураку было понятно, что они – всего лишь грубая поделка некой чуждой расы, пытавшейся создать пародию на человека.

Свой приговор Тишина подкрепила результатами допросов пленных имперцев. По заявлению Тишины, после проведения вивисекции выяснилось, что у каждого пленника было более пятнадцати тысяч отличий, ясно указывающих на их нечеловеческое происхождение.

Командующий 40-го экспедиционного флота запросил помощи у ближайшего контингента астартес.

Чем дольше Хавсер жил среди Стаи, тем больше к нему приходило астартес. Воины, которых он не знал, из рот, с которыми он не пересекался, приходили и подозрительно рассматривали скальда золотыми нечеловеческими глазами.

Они не учились доверять ему. К доверию это не имело никакого отношения. Волки словно привыкали к запаху чужака в Этте.

Или это, или кто-то, кто мог держать в узде самых диких убийц Фенриса, приказал им принять его.

По всему выходило, что, как и в случае с Битуром Беркау, истории имели для Волков огромное значение.

— Почему истории так важны? — спросил однажды ночью Хавсер, когда ему разрешили отобедать со Скарссеном и его приятелями по кругу-игре. Настольные игры, вроде хнефатафла, служили для того, чтобы отточить стратегическую интуицию.

Скарссен пожал плечами. Он был слишком занят, вгрызаясь в мясо совершенно несвойственным человеку образом. Даже изрядно проголодавшийся человек не ел бы подобным образом. Скорее его движения напоминали кормящегося зверя, который не знает, когда будет насыщаться в следующий раз.

Хавсер сидел над миской рыбного супа и несколькими сухофруктами. У астартес Фиф были мёд и огромные шматы сырого, с душком, мяса, от которого несло холодной медью и карболкой.

— Это потому что вы не записываете события? – продолжил расспрашивать Хавсер.

Лорд Скаррсен вытер кровь с губ.

— Память — вот что действительно важно. Если помнишь что-то – можешь это повторить. Или не можешь.

— Вы учитесь?

— Именно так, — Скарссен кивнул. — Если можешь поведать сказание, значит, ты его знаешь.

— А благодаря сказаниям мы не забываем о наших мертвецах, — вставил Варангр.

— Тоже верно, — сказал Скарссен.

— Мертвецах? — спросил Хавсер.

— Если мы забываем о них, им становится одиноко. Товарищи не должны забывать и оставлять их в одиночестве, даже если они стали рэйфами и ушли во тьму Земель Мертвых.

Хавсеру хотелось увидеть лицо Варангра, но перед ним была лишь ничего не выражающая маска с тусклыми глазами высшего хищника.

— Когда я спал, — начал Хавсер. Это было начало фразы, но он не продумал ее до конца и замолк на полуслове.

— Что? — раздраженно спросил Скарссен.

Хавсер встряхнулся, выходя из краткого транса.

— Когда я спал. В холодной дреме, в которой вы держали меня. Я услышал голос. Он сказал, что ему не нравится быть во тьме. Он скучает по свету. Голос сказал, что видел все сны сотню, даже тысячу раз. Он сказал, что не выбирал тьму.

Неожиданно Хавсер понял, что Скарссен, Варангр и другие воины Фиф перестали есть и пристально наблюдают за ним. Некоторые из них даже забыли стереть с подбородков кровь.

— Он сказал, что тьма выбирает нас, — продолжил Хавсер. Волки согласно забормотали, хотя их глотки превратили звук в утробное рычание леопарда.

Хавсер посмотрел на воинов. Прыгающий свет камина блестел в золотых глазах и отражался от белых клыков.

— Это был рэйф? — спросил он. — Я слышал голос из Земель Мертвых?

— У него было имя? — сказал Варангр.

— Кормек Дод, — ответил Хавсер.

— Значит, не рэйф, — выдохнул Скарссен. Он обмяк, будто разочаровался. — Почти, но все же не он.

— Возможно, даже хуже, — проворчал Трунк.

— Молчи! — отрезал Скарссен.

Трунк склонил голову.

— Я понял свое упущение, и приложу все усилия, чтобы исправить его, — сказал он.

Хавсер спросил, что они имели в виду, но Волки не ответили ему. Его история ненадолго оживила их интерес, но теперь они занялись прежними делами. Ярл вновь вернулся к разговору о смерти.

— Мы сжигаем своих мертвецов,— сказал Скарссен. — Таков наш обычай. На Фенрисе нет подходящей для погребения земли. Зимой она все равно, что железо, а летом норовит уйти под воду. Мы не оставляем надгробий или могил, не кормим червей, как другие люди. Разве мертвец хотел бы этого? Чтобы его рэйф оказался прикованным к одному месту? Его нить обрезана, и он может, наконец, бродить, где пожелает. Ему не захочется, чтобы его засыпали камнями.

— История лучше камня, — сказал Варангр. – Так мы куда сильнее помним мертвых. Ты знаешь, как помнить о мертвых, скальд?

Медик, который ухаживал за ним в полевой станции в Ост-Рожнике, потратил немало времени, объясняя, что едва успели спасти его ногу.

— Осколочное ранение лечится, — сказал он, как будто обсуждая побелку стены. – Хуже были последствия ударной волны. Взрыв впечатал вас в стену, а потом обрушил перекрытие.

Хавсер ничего не чувствовал. Он подозревал, что его ощущения затуманивали лекарства. Полевая станция Ломбардских Хортов была неряшливой и ужасно бедной – халат, маска и шапочка медика были безнадежно испачканы кровью, очевидно, он подолгу не менял их. Зато на хромированном подносе рядом с Хавсером лежало несколько пустых шприцов с обезболивающим. Врачи потратили на него драгоценные медикаменты. Он заслужил особое внимание и личный визит специалиста.

Вероятно, из-за него несколько простых солдат умрут или в лучшем случае будут терпеть невыносимую боль.

Он ничего не чувствовал.

— Думаю, аугметика приживется, — ободряюще сказал медик. Врач выглядел уставшим. Точнее глаза выглядели уставшими. Все, Хавсер что видел выше заляпанной маски — это уставшие глаза.

— Большего обещать не могу, — вздохнул хирург. — У меня действительно нет необходимых медикаментов.

Глаза, ни намека на нос или рот. Хавсер не чувствовал ничего, кроме текущего в глубине души потока наркотического отупения. Глаза без носа или рта, глаза над грязной маской. Это было неправильно. Он привык видеть наоборот. Рот, и никаких глаз. Рот, улыбка и скрытые глаза.

Действительно прекрасные глаза, скрытые за желтым визором.

— Хмм, — вздохнул медик. Снаружи кто-то закричал. Машины-перевозчики Кибернетики подвезли на носилках новых раненных.

— Василий. Капитан Василий.

— Она не выжила. Мы сделали все возможное, но повреждения внутренних органов оказались слишком обширны.

Хавсер ничего не чувствовал. Это не продлится долго.

— Мурза, — сказал он. Его губы походили на тесто, а слова стали клейким и не хотели срываться с языка.

— Кто?

— Другой инспектор. Другой специалист.

— Сожалею, — сказал медик. — Взрыв убил его сразу. От него ничего не осталось.

Хавсер помнил имена мертвых, нити которых были обрезаны при штурме ремонтного дока Тишины. Пятеро астартес, пятеро из Тра: Хьяд, Адсунг Седобородый, Штормовой Глаз, Тьюрл Ледяной и Фултаг Красный Нож.

Две смерти он засвидетельствовал лично, а другие подробно изучил впоследствии, чтобы, по крайней мере, поведать о павших воинах в сказании.

Например, прежде чем орудие силовиков превратило Хьяда в кровавое облако просыпавшейся градом размолотой брони, воин сразил двух врагов. Одного из них он изувечил так, что тот уже не смог подняться. Другой попытался вцепиться в Хьяда. Голографическая маска силовика мигала, пока тот старался сменить ее на что-то более угрожающее. Хьяд пробил кулаком тело врага и вырвал ему позвоночник. Да, это был Хьяд, согласились воины Тра. Могучий и суровый. Хорошее сказание.

Уловив нужный стиль, Хавсер почувствовал себе увереннее.

Адсунг Седобородый очистил целую палубу ремонтного дока с помощью одного цепного меча, после того как меткий выстрел повредил его болтер. Он ураганом пронесся сквозь ряды силовиков и изящников. Никто не заметил, как в него попали два гравитационных шарика, но Тхель, первым увидевший упавшее тело, поведал Хавсеру, что знаменитая седая борода Адсунга была почти синей от псевдокрови врагов. Он умер, как подобает воину. Адсунг оставил после себя кучу мертвецов и море обрезанных нитей. К концу сказания об Адсунге Хавсер изменил старинный кеннинг[87], упомянув о сне на фиолетовом снегу. Этим он вызвал довольный рев Тра.

Штормового Глаза в Земли Мертвых отправил выстрел излучателя. Ослепленный, с обугленным лицом и навеки запекшимся ртом, прежде чем рухнуть наземь, он успел раскроить топором силовика от плеча до пояса. Хавсер видел этот подвиг своими глазами. Мертвец, утащивший врага в пропасть смерти следом за собою. Конец этого сказания был встречен в мрачном, но уважительном молчании.

Эртхунг Красная Рука поведал Хавсеру о Тьюрле. Его прозвали Тьюрл Ледяной, потому что воину нравилось охотиться даже во время мраморного безмолвия зимы Хель Фенриса. С копьем иль секирой он спускался с горы и уходил в безлюдные пустоши Асахейма[88]. «Его кровь никогда не замерзает» — так говорили о нем. «Это из-за мёда, который я выпил» — любил добавить Эртхунг.

В тот день Тьюрл отправился на охоту в ремонтный док. Он собрал много трофеев. Именно так Хавсер описал это. Ярость Тьюрла никогда не остынет. Воин никогда не замерзнет.

Еще одним павшим был Фултаг Красный Нож. Последняя история, которую стоит услышать, прежде чем завершится сказание о штурме ремонтного дока. Фултаг вел отряд, который взял центр управления дока и перерезал горло социальным цепям Тишины так, что все исходящие данные превратились в бесполезный шум.

Штурм не был актом вандализма, как того ожидал Хавсер. Отряд Фултага не разбивал беспорядочно системы, в языческой жажде уничтожить артефакты более сложной культуры. Волки повредили лишь определенные части центра управления, используя магнитные мины, огонь болтеров и собственную силу, но сохранили базовую структуру, чтобы механикумы могли в будущем ее исследовать и даже заставить работать.

Правящие планетой существа определенно опасались случайной стрельбы в центре управления. Ни один из силовиков там не был вооружен. Вместо этого геодезический купол, расположенный под прямо Инструментом, защищали отряды сверхсиловиков. Это были настоящие титаны, вооруженные грозными ударными булавами и ускорительными молотами. У некоторых из них было по две пары верхних конечностей, как у синекожих богов древних индузов[89]. А иные — даже двухголовыми, их черепа торчали бок о бок, закрытые отдельными оболочками и голографическими масками.

Отряд Фултага показал им, как следует владеть секирами. Свидетелем схватки стал Улльстэ, который пришел им на помощь. «Сила их была такова, что от каждого удара вздрагивала палуба», — говорил он. От сокрушающих кости ударов как сверхсиловики, так и Волки валились на землю. На разгромленном центральном уровне шла яростная, безжалостная рубка. Разлетались осколки мерцающих окон, ломались консоли от падающих на них тел. Матовая поверхность пола быстро покрылась битым стеклом, кусками пластика и лужами фиолетовой псевдокрови.

Фултаг повалил своего первого сверхсиловика на ведущий в купол пандус. Он увернулся от взмаха булавой. Попади удар в цель, он бы размозжил даже череп астартес с Фенриса. Вместо этого оружие вспороло воздух с тяжелым вздохом, который мог бы издать уставший фьорулалли[90], великое морское чудище.

Уклонившись от удара, он неудачно выбрал позицию, и когда сверхсиловик вновь замахнулся, у него не было времени, чтобы сместить ногу для лучшего удара секирой. Вместо этого он изо всей силы нанес удар обухом. Удар пробил броню на плече сверхсиловика и повредил пару конечностей. Шансы уравнялись.

Восстановив равновесие, Фултаг повернул секиру и ударом сверху вниз отсек одну руку сверхсиловика в локте, а вторую – в запястье. Отрубленные конечности, которые все еще сжимали охваченную энергетическим полем булаву, упали на палубу. Из разорванных гидравлических трубок в механических культях хлынула фиолетовая псевдокровь.

Сверхсиловик, казалось, был ошеломлен, словно не уверенный в том, что нужно делать дальше.

— Да падай уже! — прорычал Фултаг и пнул врага, будто дверь.

К тому времени несколько бойцов его отряда оттеснили врагов вверх по пандусу к ведущему в зал проходу. Там началась яростная сеча. Фултаг перепрыгнул через поручень пандуса и помчался по парапету, который огибал наружную поверхность купола. Добравшись до окна, он выбил его секирой и заскочил внутрь.

Управляющие консолями изящники начали отсоединяться и разбегаться во все стороны, когда их засыпало дождем осколков. Фултаг в полете ударил одного из них ногой и развалил на две части. На него бросился сверхсиловик, но воин сумел рукоятью секиры отразить удар молота. Фултаг ловко взял свое оружие в обе руки и мощным ударом всадил секиру в грудь воину Тишины так, что лезвие пробило правое плечо.

Секира крепко застряла в теле. Существо не умерло. Оно кинулось на Волка. Фултаг обнажил свой длинный нож, которым он обрезал не одну нить и благодаря которому получил свое имя, и бросился на врага. Он завалил существо на одну из консолей. Под их весом та частично вылезла из своего гнезда в палубе, вырвав проложенные под полом кабели. Сверхсиловик потянулся к горлу воина, но Фултаг вонзил нож прямо ему в лицо.

Существо умерло и обмякло прямо под Фултагом, из-за свисающих с консоли головы, рук и ног он походил на жертву на алтарной плите.

Прежде чем Фултаг успел слезть со свой добычи, сзади на него набросился еще один сверхсиловик. Он ударил астартес из-за спины ускорительным молотом. Удар пробил доспехи Фултага и сломал левое бедро.

Волк с рычанием развернулся, его золотые глаза с черными точечками зрачков горели от ярости. Сверхчеловеческая биология астартес уже блокировала боль, отделила от кровотока разорванные сосуды и ввела адреналин, чтобы помочь Фултагу устоять на наполовину оторванной ноге.

Сверхсиловик был одним из четырехруких монстров с двумя головами. Его туловище и плечи были шире даже десантного отсека лэндспидера «Тайфун». В верхних конечностях чудовище, подобно скипетру, сжимало ударный молот. Фултаг увернулся от следующего удара, раздавившего сломанную консоль вместе с уже убитым сверхсиловиком. Но когда монстр поднимал оружие, то зацепил Волка за правый наплечник, и того отбросило на другой ряд консолей. Оскалив клыки, Фултаг зарычал, с его губ слетали капельки крови. Волк был ранен, но это делало его лишь еще более смертоносным.

Воин бросился на сверхсиловика и схватил за верхние конечности, чтобы блокировать новые удары. Воин Тишины пошатнулся под весом Волка. Он не мог вывернуться из его хватки. Чудовище вцепилось в Волка нижней парой рук, пытаясь разорвать его объятия. Оно изо всех сил давило на разбитые доспехи, превращая в фарш раненное бедро, и сумело вырвать из Фултага мучительный вой. Волк боднул левую голову врага и разбил тому голографическую маску. Его настоящее лицо представляло собою освежеванный череп, опутанным проводами пластиковых схем. На воина уставились лишенные век глазные яблоки. Один из них от удара сразу налился фиолетовой псевдокровью.

Из горла Фултага вырывался резонирующий рык, и он вновь ударил врага головой. Когда сверхсиловик отшатнулся, Волк выхватил ускорительный молот из его верхних рук, но не смог удержать скользкую, покрытую псевдокровью рукоять.

Тогда воин выдернул имплантат левой головы сверхсиловика. Он выдрал его из плечевого гнезда — череп, позвонки и спинной мозг. Все это вылезло в фонтане брызг, словно плацента. Фултаг сплюнул. Воин схватил вырванные внутренности за конец позвоночника и замахнулся им, будто пращей. Раз за разом он бил сверхсиловика своим орудием, точно ядром на цепи, не останавливаясь до тех пор, пока не вколотил вторую голову в плечи.

Воины Тра одобрили это.

После этого Фултага окружили другие враги, и единственным оружием, до которого он мог дотянуться, был ускорительный молот. Решение это оказалось для него роковым. Когда силовиков ранее атаковали их собственным оружием, Тишина адаптировалась к новым условиям. Когда Фултаг попытался использовать молот, из рукояти вырвался мощный огненный заряд, который изжарил воина на месте.

Стоявшие вокруг него воины мрачно кивали. Уловка, ловушка, вражеский обман – война полна опасностей. Любой из них на месте Фултага поступил бы так же. Он погиб с честью, удерживая сверхсиловиков достаточно долго, чтобы воины Тра захватили центр.

За погибших взялись волчьи жрецы. Хавсер видел некоторых из этих темных фигур в полу-кухне, полу-госпитале, полу-морге в день пробуждения. Жрец, который служил Тра, носил имя Найот Плетущий Нити.

Больше всего Тра беспокоила смерть Фултага. Все его органические части были обожжены или превращены в пепел. Как сказали Хавсеру, Найоту Плетущему Нити взять из него было нечего.

Хавсер не догадывался, что это могло значить.

Корабль приблизился, как только Тра сообщила о взятии ремонтного дока. Все они ощутили, как под разрушительными ударами мощных батарей содрогнулась вся мегаструктура. Залпы уничтожали резервные доки и суда обеспечения, разрушали работоспособность всей станции.

Палуба дрожала. Казалось, кто-то невпопад бьет в огромный гонг, мрачные мертвенные звуки разносились, словно в дворце из разносящего эхо мрамора. Воздух начал пахнуть совсем иначе: он стал сухим, будто в нем смешались пепел или сажа. Хавсеру стало страшно, страшнее даже чем тогда, когда находился в гуще рукопашной схватки рядом с Тра. Он представлял себе калькулус бомбарди в монашеских капюшонах, рядами стоявших в золотых гнездах вокруг артиллерийского центра. Они быстрым речитативом напевали сложнейшие алгоритмы в запрограммированные пульты управления орудийными батареями. Ошибки случались. Достаточно лишь одного крошечного упущения, возможно, лишней цифры, чтобы мегаваттный лазер либо ускорительный луч ударил на пару метров левее или правее, и это при дальнобойности в шестьдесят тысяч километров. Док взорвется, как бумажный фонарик, раздувшийся от горючего газа.

Хавсер понял, в чем разница – он не сомневался в способности воинов Тра защитить его от самого грозного сверхсиловика. Он боялся только тех вещей, которые они не могли контролировать.

Начиналась следующая фаза войны. Поступило сообщение, что экспедиционный флот начал атаку на главный мир Тишины. Воины Тра направились на полярные платформы ремонтного дока, чтобы взглянуть на это действие.

Посадочные платформы открыли, чтобы армейские корабли с механикумами и обслуживающим персоналом смогли попасть в док. Хавсер присоединился к Волкам, которые глядели вниз сквозь переплетающиеся балки и швартующиеся пустотные челноки. Огромные люки и грузовые ворота были распахнуты настежь, словно расправленные крылья мифических рухов[91].

Под всем этим простиралась поверхность планеты, похожей на гигантский апельсин. Из-за вакуума все казалось более четким, поэтому отражаемый солнечный свет в своей яркости походил на неон.

Воины Тра выбрались на решетки балок и распорок, чтобы лучше рассмотреть начинающуюся операцию. Они не обращали внимания на огромную высоту. Хавсер старался выглядеть, как ни в чем не бывало, но боролся с желанием ухватиться за первый попавшийся поручень или руку.

Он бочком залез на стыковую балку вслед за Эской, Богобоем и Ойе. Другие Волки собрались на помостах вокруг них.

Приблизительно в трех километрах под ними в поле зрения появился строй гигантских кораблей развертывания, и воины стали внимательно наблюдать за ними, иногда указывая на некоторые характерные технические детали. Больше всего Хавсера поразило поведение трех воинов, которые стояли рядом с ним. Они припали к помосту, подобно нетерпеливым хищникам, выслеживающим добычу с вершины утеса – Ойе присел на четвереньки, а двое других пригнулись так низко, что, казалось, они почти лежали. Словно собаки на солнце», подумал Хавсер, «тяжело дышащие, настороженные, готовые в любой момент отреагировать на угрозу. Доспехи, в которые они были закованы, казалось, не давали совершенно никакой защиты.

Шквал маленьких, но ослепительных вспышек, пронесшихся на фоне оранжевой полусферы под ногами, обозначил начало орбитальной бомбардировки. Темные узоры немедленно изуродовали воздух Тишины. В небо потянулись огромные массы дыма выбитой ударами пыли. Теперь «апельсин» мира казался подгнившим. Неторопливые суда развертывания начали выбрасывать десантные капсулы: позади монолитных транспортников оставались облака то ли семян, то ли мелкого сора.

Волки не переставали комментировать происходящее. Ойе несколько презрительно высказался о командующем 40-го экспедиционного флота и его штабе, не способных синхронизировать десантирование с движением терминатора[92], как поступил бы он сам, и потерявших таким образом психологическое и тактическое преимущество сумерек. Эска согласился, но добавил, что хотя он бы он сам предпочел воевать на ночной стороне планеты, обычным солдатам не нравится вести боевые действия ночью.

— Скверные глаза, — сказал он, словно рассуждая об инвалидах или непримечательных животных. И тут же добавил. – Ты уж прости.

Последнюю фразу он бросил через плечо Хавсеру, который, взгромоздившись позади них, изо всех сил цеплялся за балку.

— За что? — удивился Хавсер.

— Он приносит извинения твоему человеческому глазу, — сказал Богобой.

— Возможно, кто-то должен оказать тебе услугу и вынуть и его тоже, — усмехнулся Ойе.

Три Волка расхохотались. Хавсер смеялся, показывая, что понял – воины шутят.

Волки вернулись к наблюдению за вторжением.

— Конечно, будь я главным, — сказал Эска, — то просто сбросил бы Огвая на их главное обиталище и вернулся неделю спустя, чтобы забрать его из руин.

Три Волка вновь засмеялись, оскалив клыки. Они хохотали так громко, что помост, на котором стоял Хавсер, даже слегка задрожал.

Раздался крик. Все мигом обернулись, чтобы узнать, в чем дело.

Медведь и еще один из Тра по имени Орсир, наконец, выбили расчет силовиков, который ранее испарил Хьяда у входа в подуровень. Они вытащили их на открытое место, где собрались Тра, и перебили, словно в неком ужасном кровавом ритуале. Несмотря на то, что обитатели Тишины мало походили на людей, Хавсер старался не смотреть в сторону бойни. Худшую часть ритуала воины приберегли для командира расчета. Стоявшее вокруг них бойцы Тра радостно заорали. Расчленение доставляло им истинное веселье.

— Они изгоняют малефик, — сказал Огвай. Хавсер поднял глаза. Он не слышал, как к нему приблизился массивный, покрытый гарью ярл.

— Что?

— Они выгоняют его, — объяснил Огвай. – Все эти мучения лишь для того, чтобы он уже никогда не вернулся сюда. Испытав боль, малефик не захочет возвращаться, чтобы потревожить нас вновь.

— Понятно, — ответил Хавсер.

— Надеюсь на это, — сказал Огвай.

Силовики были мертвы. Волки больше не прикасались к их телам.

Хавсер смотрел, как Медведь подошел к спуску на подуровень и вырубил топором еще один символ-оберег.

Шестая глава: Искрящийся град

— Мне уже семьдесят пять лет, — произнес Каспер Хавсер, — из них пятьдесят я отдал проекту…

— И Награда Даумарл – лучшее тому доказательство…

— Вы дадите мне закончить?

Хенрик Слюссен кивнул и примирительно поднял обтянутую перчаткой руку.

Хавсер тяжело сглотнул. Во рту у него пересохло.

— Я работал над проектом Консерватории пятьдесят лет, — продолжил он, — создав ее буквально из ничего. Меня вырастил человек, который понимал ценность информации и важность сохранения науки.

— Мы все верим в это, доктор Хавсер, — сказал один из тридцати шести рубрикаторов, полукругом сидевших за партами позади Слюссена. Вопреки пожеланию Слюссена, Хавсер попросил Василия организовать встречу не в кабинете ректора, а в отделанной коричневым деревом аудитории Театра Инноминандум[93]. Это был психологический прием, ибо Слюссену и его свите придется сидеть на откидных креслах, подобно студентам перед преподавателем.

— Полагаю, доктор еще не закончил, — сказал Василий, стоявший у левого плеча Хавсера. Хотя он старался говорить спокойно, в его голосе безошибочно угадывались резкие нотки. Агент держал руку в кармане пальто, где лежал небольшой флакон с лекарствами на случай, если Хавсер перенервничает.

Юноша слишком сильно переживал за него. Как мило.

— Работа, проделанная Консерваторией, — продолжил Хавсер, — работа, проделанная мной… вся она лишь для того, чтобы расширить человеческое понимание космоса. Она заключается не в том, чтобы собрать как можно больший объем информации и запереть ее в недоступном архиве.

— Объясните, доктор, как подобное осуществимо? – спросил Слюссен.

— Помощник секретаря, объясните, каким образом обычный человек может получить доступ к данным в инфохранилищах Администратума? – ответил Хавсер.

— Для этого существует протокол. Подается запрос…

— Для которого требуются одобрения. Утверждения. На положительный ответ могут уйти годы. Причины отказа зачастую не объясняют, и он не подлежит апелляции. Информационные ресурсы, бесценные информационные ресурсы бросают в тот же котел, что и общие административные данные. Василий?

— По прогнозу Кабинета эффективности, количество централизованных информационных материалов Империума будет удваиваться каждые восемь месяцев. Вскоре одно лишь ориентирование в каталоге информационных материалов станет непосильной задачей. Через несколько лет…

Слюссен не одарил агента даже мимолетным взглядом.

— Значит, вся проблема в доступности и планировке наших архивов. Я с радостью рассмотрю данную проблему…

— Не думаю, что проблема именно в этом, помощник секретаря, — перебил Хавсер. – Это скорее симптомы и отговорки. Ненасильственные способы цензуры и запрета. Тонкие методы контролирования потоков данных и решения, что и кому следует знать.

— Звучит как обвинение, — сухо произнес Слюссен.

— Это еще не худшее, что я собираюсь сказать вам сегодня, помощник секретаря, — сказал Хавсер, — так что мужайтесь. Высокий уровень контролирования информации – неверно само по себе. Существующий, так сказать, сговор с целью ограничения свободного распространения общего знания по человеческим мирам – не лучше. Но хуже всего последствия такой политики – невежество.

— Что? – удивился Слюссен.

Хавсер поднял глаза на потолок лекционного зала, где среди гипсовых облаков порхали писанные яичной темперой[94] ангелы. По правде говоря, у него немного кружилась голова.

— Невежество, — повторил он. — Империум так стремится взять под контроль данные, что просто складирует все подряд без какого-либо анализа или экспертизы. Мы владеем данными, о которых ничего не знаем. Мы не знаем, что мы знаем.

— Все это в целях безопасности, — сказал один из рубрикаторов.

— Это я понимаю! – отрезал Хавсер. – Я прошу только о прозрачности. Возможно, стоит создать аналитический форум, который будет рассматривать данные по мере их поступления. Оценивать их. Эмантин поставил вас вместо себя полгода назад, помощник секретаря. Полгода прошло с тех пор, как вы начали окутывать Консерваторию густым туманом Администратума. Наши основы рушатся. Мы более не занимаемся обработкой данных и не задаем вопросы.

— Полагаю, вы несколько преувеличиваете, — произнес Слюссен.

— Только за эту неделю, — сказал Хавсер, взяв из рук Василия инфопланшет, — в обход Консерватории прямиком в Администратум направилось сто восемьдесят девять археологических и этнологических отчетов. Девяносто шесть из них спонсировалось лично нами.

Слюссен промолчал.

— Много лет назад, — продолжил Хавсер, — так много, что мне и вспомнить страшно, я задал вопрос одному человеку. Во многом именно благодаря этому вопросу и появилась Консерватория. Он состоит из двух частей, и мне интересно, сможете ли вы на них ответить?

— Задавайте, — согласился Слюссен.

Хавсер уставился на него немигающим взором.

— Кому-нибудь известно, почему началась Эра Раздора? Как могло случиться так, что мы оказались в непроглядном мраке Древней Ночи?

— Что ты собираешься делать? – спросил Василий.

— Закончить собирать вещи, — ответил Хавсер. – Помочь не хочешь?

— Ты не можешь уйти.

— Могу.

— Ты не можешь все бросить.

— Уже бросил. Ты был там. Я сказал помощнику секретаря Слюссену, что желаю на время оставить проект. Оплачиваемый отпуск – так, по-моему, это называется.

— И куда ты отправишься?

— Возможно на Калибан. Для осмотра Великих и Жутких Бестиариев в библиотеках бастиона собирается группа ученых. Привлекательная идея. Или на Марс. Мое приглашение посетить Симпозиум Адептус еще в силе. Также довольно интересно.

— Ты реагируешь слишком эмоционально, — сказал Василий. Сквозь решетчатые ставни богато обставленных академических апартаментов на самой вершине улья лился мягкий полуденный свет. Хавсеру принадлежало совсем немного вещей, которые он сейчас со злостью кидал в модульный чемодан. Внутри уже покоилась одежда, пару излюбленных инфопланшетов и бумажных книг, а также регицидная доска.

— Ответ помощника секретаря был необдуманным, — продолжил Василий. – Банальным. Он ничего не значит. Это нонсенс, и по зрелом размышлении Слюссен заберет свои слова назад.

— Он сказал, что это не важно, — сказал Хавсер. Он перестал складывать вещи и взглянул на агента. В руках Хавсер держал деревянную лошадку, решая, стоит ли класть ее к остальным вещам. Она принадлежала ему, сколько он себя помнил.

— Слюссен сказал, что это не важно, Василий. Причины Эры Раздора не имеют значения для нового Золотого Века. Да я в жизни не слышал большей глупости!

— Это и в самом деле прозвучало высокомерно, — согласился Василий.

На лице Хавсера мелькнула едва заметная улыбка. Как всегда в стрессовых ситуациях, у него разболелась нога. Он положил коня обратно на полку. Ему он больше не нужен.

— Я ухожу, — сказал Хавсер. – Много времени прошло с тех пор, когда я последний раз работал в полевых условиях. Слишком много. Меня уже тошнит от этой мелочности и политических интрижек. Я просто не создан для этого. Мне в жизни не хотелось быть чиновником. Ты понимаешь это, Василий? В жизни. Это противоречит моему естеству. Мне нужно работать в размеченной траншее или библиотеке со скребком, блокнотом или пиктером. Я отлучусь совсем ненадолго. Максимум на пару лет. Этого будет достаточно, чтобы упорядочить мысли и обдумать планы на будущее.

Василий покачал головой.

— Знаю, тебя не переубедить, — сказал он. – Мне знаком этот твой взгляд. «Держись подальше от безумца».

Хавсер улыбнулся.

— Ну, видишь? Ты знаешь, на какие знамения следует обращать внимание. Тебя предупредили.

Родной мир Тишины, неоновый оранжевый шарик, в стратегически важных местах был покрыт ледовым щитом. Оказалось, что Тишина искусственно увеличила полярные шапки, сделав их похожими на бронированную оболочку.

К Огваю пришла просьба об оказании дальнейшей помощи.

— Мы спускаемся на поверхность, — сказал Хавсеру Фит Богобой. – Ты с нами. Для сказания.

Слова прозвучали как вопрос, хотя на самом деле лишь утверждали неизбежное.

В замысловатых ангарах ремонтных доков их уже ждали «Грозовые птицы». Пока воины Тра проверяли оружие и снаряжение, выстраиваясь в очередь на посадку, Хавсер заметил, что некоторые бросают на него взгляды и с улыбками о чем-то говорят между собой.

— Что происходит? – спросил он Богобоя.

— Они решают, на которой «Птице» полетишь ты, — сказал Богобой. — Ведь ты упал на Фенрис, как дурная звезда. Никому не хочется находиться в небе рядом с дурной звездой.

— Могу представить, — ответил Хавсер и взглянул на Волков.

— На каком корабле летит Медведь? – крикнул он.

Пару человек указали на искомую машину.

— Значит, на этом, — удовлетворенно произнес Хавсер, направляясь к «Птице». – Медведь не позволит мне упасть дважды.

Все, кроме Медведя, рассмеялись. Но в голосах Тра слышалось утробное рычание леопардов.

Хавсеру пришлось надеть пластековый респиратор, так как в воздухе присутствовали какие-то смертельные для обычного человека соединения. Астартес же не нуждались в подобных предосторожностях. Многие были даже без шлемов.

Кругом открывался потрясающий пейзаж. Слегка подернутое туманной дымкой небо было похоже на полог цвета океанического янтаря, блестящего, как дутое стекло. Все имело желтоватый оттенок, апельсиновый окрас. Это о чем-то напомнило Хавсеру, но ему пришлось основательно покопаться в памяти, дабы вспомнить, что именно.

Воспоминание оказалось неожиданно ярким. Осетия. За пару дней до его сорокового дня рождения капитан Василий со смешком позволила ему надеть свой тяжелый шлем. Он удивленно моргал, смотря на мир сквозь гигантский оранжевый визор.

Затем ему послышался «Марш Объединения» на клавире, и он попытался начать думать о чем-то другом.

Они приземлились посреди бескрайнего ледяного поля. На километры окрест раскинулась подернутая небольшой рябью равнина, которая выглядела как рельефная подкладка, побывавшая под машинным прессом. Но то был лед. Рябь на самом деле была замерзшими каплями, пробы которых взяли техники из продвигающихся вперед армейских бригад. Их химический состав совпал с данными орбитального сканирования. Из ледяного поля на равных промежутках в шестьсот семьдесят километров, подобно гвоздике в ароматических шариках, поднимались колоссальные башни размером со шпили города-улья, которые напоминали ремонтные доки в космосе.

Первое, что сказал Волк рядом с Хавсером, было «здесь не на кого охотиться».

Он имел в виду то, что лед был стерильно чист. Хавсер также это чувствовал. То было не абсолютно белое безмолвие Асахейма. Перед ними раскинулся искусственный ландшафт. Похоже, башни представляли собой генераторы. Оказавшись перед угрозой полномасштабного планетарного вторжения, Оламская Тишина при помощи высоких технологий расширила естественные полярные шапки так, чтобы они стали щитами. Их толщина и плотность были таковы, что орбитальная бомбардировка оказалась практически бесполезной.

А подо льдом размещались города, в которых Тишина готовилась к контратаке.

Имперская Армия избрала целью несколько башен, которые теперь и атаковала всеми силами. На глазах Хавсера к одной из них по льду неслось море людей и бронетехники, хлынув на мосты пилона и опорные раскосы[95]. На ледяном поле расцветали огни выстрелов, и наст вокруг основания башни начал таять, из чего можно было заключить, что некоторые части конструкции получили повреждения.

Кругом полыхало пламя. В охряное небо тысячами нитей поднимался дым от уничтоженных машин, которые среди масс атакующих казались черными точками на льду. Сражение было столь грандиозным, что он даже не мог охватить целиком весь его масштаб, оно походило на задний фон картин с неким генералом или воителем с воздетым мечом и ногой на вражеском шлеме. Хавсер всегда считал, что изображенные на них апокалипсические батальные сцены были преувеличены и существовали исключительно ради того, что лишний раз подчеркнуть важность персоны на переднем плане.

Но эта битва была крупнее всех ранее виденных им: поле боя размером с континент, армия, исчислявшаяся миллионами, и она была всего лишь одной из сотен тысяч, которые Империум разослал по пробуждающемуся космосу. В один страшный миг ему открылся противоречивый размах человечества – огромная фигура, которая дала своему виду право властвовать в галактике, и крошечная фигурка одного из миллионов закутанных в шинели солдат, который падает под ноги идущих в атаку товарищей.

Тишина рвала солдат едва ли не с презрительной легкостью. На переднем крае атаки, казалось, искажался сам воздух, когда орудия решетили и корежили танки, лед и человеческие тела. Похожие на лампы турели на вершине зловещей башни медленно разворачивались и вели по льду лучами смертоносной энергии, походившей на свет маяка. После них в плотных рядах атакующих имперцев оставались дымящиеся вязкие черные прорехи.

Сверхтяжелые танки перевели огонь со льда на нижние ярусы башни. Постепенно она начала обваливаться. На расстоянии взрывы казались маленькими, а облака обломков немногим больше поднятой с подушки пыли, но Хавсер понимал, что дело было опять же в масштабе. Башня была необъятной. Обломки разлетались, словно после разрушения жилого блока.

Внезапно обрушилась целая секция моста, и в бездну между башней и шельфовым ледником вслед за ней свалились сотни имперских солдат. Крошечные фигурки панически молотили по воздуху руками и ногами, их галуны и отполированная броня сверкали в лучах солнца. Вместе с ними падали и несколько машин, чьи гусеницы все еще продолжали вращаться. Они штурмовали одни из основных ворот, которые все это время стояли запертыми. Пятью минутами позже обвалилась вторая секция, когда попавшая под обстрел сверхтяжелых танков нижняя турель откололась от башни и, подобно оползню, свалилась на массивный мост.

«Сколько тысяч имперцев погибло в этот момент?» — спросил себя Хавсер. – «В этой вспышке? В непонятном рокоте?»

«Что я здесь делаю?»

— Пошли. Ты, скальд, за мной.

Он отвел взгляд от Армагеддона и увидел озаренное пламенем лицо Медведя. На его лице не было ни улыбки, ни даже слабого намека на тревогу. Хавсер давно догадался, что это отличительная черта угрюмого Волка. Медведь особо угрюм оттого, что ему, астартес, приходилось возиться с обычным человеком не только на глазах у роты, но и всей Влка Фенрика.

— Куда?

Медведь раздраженно прищурил глаза.

— Куда скажу, — ответил он, после чего отвернулся и кивнул, указывая Хавсеру путь.

Они сошли с присыпанного снегом желтого края ледяной гряды, откуда большая часть Тра следила за штурмом. В янтарное небо медленно поднимался столб густой кремовой пыли. Он вздымался из творящегося вокруг башни хаоса, словно массивный грозный ледник. В своей верхней части столб раскинулся на семьдесят квадратных километров, поэтому направляющимся к башне армейским боевым кораблям и штурмовикам приходилось двигаться сквозь серный полог по приборам.

Хавсер поднимался по склону следом за Медведем. На темные, едва ли не матово-серые доспехи Волка падал желтый, похожий на порошок, снег. Иногда Хавсер оступался или поскальзывался на подтаявшем или раскрошившемся льду, но к Медведю это не относилось. В его широкой размашистой походке ощущалась неослабевающая уверенность. Подкованные железом ботинки всегда становились в нужное место таким образом, что ему ни разу не пришлось помогать себе руками. Постепенно Хавсер стал отставать.

Он заметил на поясе и панцире Волка черные кожаные шнурки и рунические обереги, и ему захотелось ухватиться за них, чтобы хоть как-то догнать Медведя.

Они поднимались извилистым склоном холма мимо отдыхавших Волков, нависающих над ними монстров-терминаторов, чьи гигантские начищенные доспехи сияли на солнце, а также команд трэллов, которые отлаживали и чинили сочленения брони, пока их повелители бросали нетерпеливые взгляды в сторону сражения. Терминаторы, которые собрались, дабы посмотреть на зарево, в своей неподвижности и веющей от них угрозе походили на бронзовые статуи древних воинов.

Вдали от неотмеченной, но, тем не менее, четко определенной территории Тра, раскинулись, словно базар, тыловой эшелон и лагеря снабжения контингента Армии. Позицию Тра и ближайший армейский пост разделяла двухкилометровая пограничная зона, которая красноречивее всех слов свидетельствовала о нежелании солдат, офицеров и даже посредников Имперской Армии попадаться на глаза Фенрисским Волкам.

«Если бы только они знали», — подумал Хавсер. — «На Фенрисе нет волков».

— Не отставай, — обернувшись, бросил Медведь. По крайней мере, теперь его лицо хоть что-то выражало. Раздражение. Ветер ерошил черные как смоль волосы, отчего его глаза словно тонули в тенях и сверкали демонической злобой.

Хавсер уже весь вспотел под нательником и наброшенной на плечи шкурой. Респиратор мешал дышать, и к тому же солнце нещадно припекало шею.

— Иду, иду, — ответил он, утерев пот с лица и сделав длинный глоток из встроенной в респиратор питьевой трубки. Хавсеру пришлось на какое-то время остановиться, чтобы хоть немного перевести дух. Ему стало интересно, сможет ли он вывести Медведя из себя, и что тот будет делать в этом случае.

Хавсер надеялся, что он его не ударит.

Медведь пристально смотрел на него. Перед атакой на ремонтный док, чтобы надеть шлем Мк-IV, он заплел угольно-черные волосы у лба и висков в косички. Одна из них расплелась, и волосы постоянно лезли ему в глаза. Дожидаясь Хавсера, Медведь принялся переплетать ее заново.

Хавсер сделал еще глоток, размял шею и поспешил к Медведю. Через некоторое время они вошли в армейский лагерь. Он появился всего пару часов назад, но уже разросся до размеров крупного колониального города. Туда-сюда сновали трансатмосферные лихтеры «Арвус» и «Авес»[96], в дымке ледяной крупы приземляясь на дальнем краю лагеря. На солнце крупа блестела и искрилась небольшими радугами. Лагерь, лоскутное одеяло из сборных палаток и климат-модулей, вперемешку с различными поддонами, контейнерами, ящиками с боеприпасами и транспортом бежевых, золотых, бурых и серых цветов, казался Хавсеру скоплением плесени или лишая, разросшегося на девственной поверхности ледяного поля. Позже Волки также одобрили это сравнение.

Они беспрепятственно вошли на территорию полевого лагеря. На его границах располагались посты Саваренских Харьеров[97] в киверах[98] и с жезлами с золотыми навершиями, а также элитных сил Убойного дивизиона G9K в широкополых маскхалатах поверх полумеханических боевых костюмов. Никто не осмелился преградить им путь. Стоило Волку с плетущимся позади него человеком приблизиться к солдатам, как у тех сразу нашлись куда более важные дела, которыми следовало срочно заняться. Толпящиеся на «улицах» палаточного городка военные, едва завидев их, уступали дорогу.

Лагерь походил на настоящий базар, суетливый рынок, за исключением того, что вместо торговцев здесь были солдаты, а вместо товаров – боеприпасы и снаряжение.

— Куда мы идем? – спросил Хавсер.

Медведь не ответил.

— Эй! – крикнул Хавсер и, догнав астартес, схватил его за толстый и помятый край наруча. Керамит казался обжигающе холодным.

Медведь остановился и медленно обернулся. Взглянул на Хавсера, а затем на посмевшую прикоснуться к нему руку.

— Мне не стоило этого делать, верно? – спросил Хавсер, опасливо убрав руку. – Почему ты меня недолюбливаешь?

— Мое мнение и так ничего не значит, — ответил Медведь. – Но я не думаю, что тебе следует здесь находиться.

— Здесь?

— Со Стаей.

Медведь вновь остановился и бросил на него взгляд через плечо.

— Почему ты пришел на Фенрис? – спросил он.

— Хороший вопрос, — произнес Хавсер.

— И каков будет ответ?

Хавсер лишь пожал плечами.

Медведь обернулся и пошел дальше.

— Ярл хочет тебе кое-что показать.

В центре военного лагеря, который казался Хавсеру карнавалом, возвели огромный командный шатер. Для защиты от яркого света ледяной пустоши над головами развесили ткани, а для отражения снарядов возвели армированные стены. Неподалеку команда отполированных серебристых сервиторов устанавливала портативный генератор пустотного щита, который уже к вечеру накроет главный участок лагеря шипящим голубым зонтом. Палатки и стены каким-то образом искажали грохот боя с той стороны гряды, заставляя казаться его громче и назойливее, чем на склоне, где собрались Волки.

Под центральным навесом находилась толпа из двухсот человек. Все они стояли вокруг переносного стола стратегиума, на котором светились гололитические дисплеи.

Компания, целиком состоявшая из офицеров Имперской Армии, расступилась, чтобы пропустить Хавсера и сопровождавшего его исполинского астартес. Когда он поднялся на самовыравнивающий помост, у него заложило уши и в лицо повеяло холодом. Он оказался в пузыре с искусственным климатом. Хавсер тут же стянул с себя респиратор, оставив его болтаться на шее, и глубоко вдохнул свежий воздух с примесью запаха пота разгоряченных, напряженных и уставших людей.

В центре толпы возле стола стратегиума стоял Огвай. Рядом с ним не было ни одного воина Тра, он стоял без шлема и большей части брони на руках, плечах и груди. Доспехи укрывали его тело лишь до живота, а сверху на него была прорезиненная черная термоустойчивая безрукавка с торчащими трубками, походившими на омертвелые капилляры. Вкупе с белыми руками и длинными черными волосами с пробором посередине он походил на силача в окружении толпы на деревенской ярмарке.

В детстве Хавсер не раз видал подобных людей. Иногда ректор Уве водил своих подопечных на праздники в рабочие лагеря Ура, в которых на фоне медленно растущего монолитного города-мечты рабочие отмечали дни Катернаса, Радмастида и Божественного Зодчего, а также ритуалы лож каменщиков. Как правило, они и служили главной причиной проведения памятных ярмарок и празднеств. Нередко при этом самые рослые рабочие обнажались до пояса и предлагали сразиться с ними всем желающим за пиво, деньги или на потеху публики. Подобные люди возвышались над зеваками на целую голову.

Вот только здесь вместо обычных прохожих были солдаты Имперской Армии, многие из которых и сами были довольно крупными и внушительными людьми. Огвай среди них походил на настоящее жилистое чудовище. Из-за необычайно белой кожи он казался будто высеченным изо льда и нечувствительным к жаре, от которой с остальных мужчин давно сошло семь потов. Из-за огромного серебряного пирсинга на нижней губе он выглядел так, словно насмехался над присутствующими.

«Почему он снял доспехи?», — подумал Хавсер. – «Он выглядит… непринужденным. Зачем я ему понадобился?».

Медведь вместе с Хавсером остановился на краю круга наблюдателей. Огвай заметил их. Он как раз разговаривал с тремя офицерами, опираясь на стол и подавшись вперед. Хотя подобная поза и была обычной, в данной ситуации она выглядела несколько подозрительно. Офицеры явно чувствовали себя не в своей тарелке. Один из них, фельдмаршал[99] Аутремаров, послушно держал в руках устройство с голографическим изображением своего мастера-хедива[100], словно официант, несущий блюдо с головой грокса. Рядом с ним стоял рослый и вспыльчивый строевой инструктор Убойного дивизиона G9K в шинели и шлемофоне танкового водителя. Третий же был веснушчатым белокурым мужчиной в идеально чистой, строгой форме Ягдпанцерных[101] полков. Хавсеру казалось странным то, что Огвай говорит на низком готике: странно, что он способен на это, что вообще может издавать человеческие звуки.

— Мы впустую теряем время, — говорил он. – Штурм продвигается недостаточно быстро.

Аутремарский хедив на гололитическом изображении гневно воскликнул, но звук при этом был искажен цифровой передачей.

— Это явное и неприкрытое оскорбление творцов планетарной атаки, — объявило изображение. – Вы переходите границы, ярл.

— Нисколько, — довольно парировал Огвай.

— Но вы ведь только что критиковали ответственных за штурм людей, — произнес ягдпанцерный офицер куда более примирительным тоном, нежели хедив. Как-никак, именно он сейчас стоял рядом с Огваем.

— Так и было, — согласился ярл.

— Для вас это «недостаточно быстро»? – спросил командир G9K, указав на дисплей.

— Да, — ответил Огвай. – У вас все будет в порядке лишь до тех пор, пока идет массированное десантирование. Полагаю, его планировал кто-то из вас?

— Командующий экспедиции доверил честь составить план вторжения мне, — гордо сказал хедив.

Огвай кивнул и посмотрел на ягдпанцерного офицера.

— Можешь ли ты убить человека из винтовки? – спросил он.

— Конечно, — ответил солдат.

— Можешь ли ты убить человека лопатой? – вновь спросил ярл.

Офицер нахмурился.

— Да, — сказал он.

Огвай перевел взгляд на инструктора G9K.

— Ты. Сможешь вырыть яму лопатой?

— Конечно, — уверенно ответил тот.

— А сможешь вырыть яму винтовкой?

Солдат не ответил.

— Для определенной работы нужны определенные инструменты, — произнес Огвай. – У вас есть большая, хорошо обеспеченная армия и мир, который требуется захватить. Но если вы бросите одно на другое, то еще далеко не факт, что в итоге получите желаемое.

Огвай взглянул на Медведя.

— Ты ведь не будешь охотиться на урдаркоттура[102] с секирой, а, Медведь?

— Хьолда, нет! – прорычал Астартес. – Чтобы пробить мех, понадобится рогатина.

Огвай посмотрел на армейских командиров.

— Для каждой работы необходим свой инструмент, понимаете?

— И этот инструмент – вы? – осведомился хедив.

Ягдпанцерный офицер ойкнул и отодвинулся от фельдмаршала.

— Не нагнетайте обстановку, — сказал Огвай голограмме. – Я пытаюсь помочь вам сохранить лицо. Если ситуация не улучшится, командующий флота именно из вас сделает козла отпущения.

— Мы будем искренне благодарны мудрому совету астартес, — внезапно отозвался фельдмаршал, прикрыв рукой гололитический планшет так, чтобы его повелитель не сболтнул чего лишнего.

— Именно поэтому мы и попросили вас прийти сюда, — сказал солдат G9K.

Огвай кивнул.

— Все мы служим великому Императору Терры, не так ли? – спросил он, обнажив зубы в мимолетной улыбке. – Мы сражаемся на одной стороне с единой целью. Он создал Волков Фенриса, дабы сокрушать врагов, которые остальным не по силам. Вам не нужно просить нас дважды, и еще с такой учтивостью.

Огвай взглянул на мерцающее лицо хедива.

— Но немного уважения никогда не бывает лишним, — добавил он. – Скажу как есть, если вы хотите, чтобы мы сделали это, то не стойте у нас на пути. Пошлите уведомление командующему экспедиционным флотом, что до окончания войны контроль над этим театром боевых действий переходит в руки астартес. Я не начну действовать, пока он не согласится.

«Почему он хотел, чтобы я увидел это?» — задумался Хавсер. – «Он хотел впечатлить меня? В этом все дело? Огвай хотел, чтобы я увидел, как он открыто насмехается над старшими офицерами Крестового похода? И притом обнаженный до пояса, словно без лишних усилий».

Офицеры начали понемногу расходиться. Огвай подошел к Медведю и Хавсеру.

— Ты понял? – спросил он на Ювике.

— Понял что? – сказал Хавсер.

— Зачем я привел тебя сюда, — отрезал Медведь.

— То, что тебя все боятся? – осмелился высказаться Хавсер.

Огвай ухмыльнулся.

— И это тоже. Но также и то, что я подчиняюсь законам войны. Мы подчиняемся законам войны. Влка Фенрика подчиняется негласным правилам.

— Почему так важно, чтобы я понял это?

— У Шестого легиона астартес есть определенная репутация, — произнес Медведь.

— У каждого легиона астартес своя репутация, — ответил Хавсер.

— Но не такая, как у нас, — сказал Огвай. – Мы славимся своей свирепостью. Нас считают первобытными и недисциплинированными. Даже братские легионы полагают, что мы дикие и звероподобные.

— А это не так? – спросил Хавсер.

— Только при необходимости, — произнес Огвай. – Будь мы такими постоянно, то давно уже бы сгинули.

Ярл наклонился к Хавсеру, словно отец к ребенку.

— Чтобы быть столь опасным, нужно обладать огромным самоконтролем, — сказал он.

Хавсер попросил разрешения задержаться в лагере еще на пару часов, пока не пришло время отлета. Огвай к тому времени уже ушел. Медведь вручил Хавсеру небольшой жезл-маяк и приказал тут же возвращаться к месту высадки, когда тот даст сигнал.

Много времени утекло с тех пор, когда Хавсер в последний раз находился среди обычных людей, словно это было в прошлой жизни, после которой он переродился в нечто совершенно иное. Большую часть последнего года он провел в Клыке вместе со Стаей, приспосабливаясь, изучая их традиции, истории и способ жизни в мрачных склепах Этта.

Все это время он был лишен трех вещей. Первая – Волчий Король. Хавсер даже не знал, находился ли шестой примарх на Фенрисе. Вряд ли. Скорее всего, он был в Вышнем, где во имя Императора вел в бой свои роты. Хавсер уже свыкся с мыслью, что Скарссен и Огвай будут самыми старшими по званию Волками, с которыми ему позволено видеться.

Вторая была какая-то тайной, касающейся самого Хавсера. Сложно сказать, откуда он знал об этом. Просто предчувствие, чутье. Волки не раз описывали ему яркие мгновения боя: сжимающий внутренности примитивный инстинкт в долю секунды, отделяющей жизнь от смерти. Они гордились такой способностью. Хавсер радовался тому, что жизнь среди них также подарила ему нечто подобное.

Значит, к этому чувству следовало прислушиваться. Астартес и трэллы наверняка что-то от него скрывали. Они прекрасно умели хранить тайны. Хавсер не замечал явных признаков, вроде внезапно обрывающихся при его приближении разговоров или замирающих на полуслове предложений, когда рассказчик хорошенько думал, прежде чем сказать что-либо.

Третьим же было человеческое общество.

Под конец первого года его пребывая в Этте из продолжительной Второй кобольдовой войны вернулась рота Декк, и рота Тра вновь вернулась к активным боевым действиям, с приказом следовать за 40-м экспедиционным флотом в Гогмагогское[103] скопление.

У Хавсера, который стал скальдом, не оставалось иного выбора, кроме как следовать за ними. Он теперь был частью их свиты, частью сил обеспечения роты, наряду с трэллами, оружейниками, пилотами, сервиторами, музыкантами, фуражирами и мясниками.

Рота отправилась в путь на «Нидхёгге»[104], одном из мрачных, лишенных удобств космических кораблей, которые служили Шестому легиону, и вошла в имматериум в сопровождении флотилии поддержки. Через девять недель Волки Фенриса оказались в Гогмагогском скоплении и вышли на связь с 40-ым экспедиционным флотом, который к тому времени уже пытался прорваться на территорию, контролируемую Оламской Тишиной.

— Что ты такое?

Хавсер оторвал взгляд от стола стратегиума. Возле него стоял строевой инструктор Убойного дивизиона G9K, с которым ранее говорил Огвай.

— У тебя есть разрешение здесь находиться? – спросил человек, явно будучи довольным уходу астартес.

— Ты и сам знаешь, что есть, — ответил Хавсер с уверенностью, которая удивила даже его самого. Судя по виду солдата, ему не терпелось поругаться с ним, но Хавсер собрал назад волосы, сильно отросшие за проведенный в Этте год, и показал золотой глаз с черной точечкой зрачка.

— Я – избранный Шестым легионом астартес наблюдатель, — заявил Хавсер.

Строевой инструктор взглянул на него с нескрываемым отвращением.

— Но ты ведь человек?

— В общем и целом.

— Как ты можешь жить с этими животными?

— Для начала, я слежу за языком. Как тебя зовут?

— Павел Корин, строевой инструктор первого класса.

— У меня сложилось впечатление, будто здесь мало кому нравится союз с Волками.

Корин неуверенно взглянул на Хавсера.

— Что ж, я все же прислушаюсь к твоему совету, и послежу за языком, — сказал он. – Я бы не хотел, чтобы они увидели меня через твой глаз и решили, что мне следует преподать урок покорности.

— Он не действует подобным образом, — улыбнулся Хавсер. – Я могу быть осмотрительным и аккуратным. Мне просто интересно, что ты думаешь на этот счет.

— Значит, ты кто-то вроде… кого? Хрониста? Летописца?

— Нечто вроде этого, — ответил Хавсер. – Я слагаю сказания.

Корин вздохнул. Он был плотным мужчиной с прусскими чертами лица и повадками настоящего кадрового офицера. У G9K была грозная слава штурмовых войск. В нем до сих пор сохранилась архаичная зарплата, основывающаяся на личных потребностях, и модель продвижения по службе, которая, по слухам, уходила корнями в древние традиции наемных армий. То, что Корин достиг звания строевого инструктора первого класса, свидетельствовало о том, что на своем веку он участвовал не в одном сражении.

— Что это значит? – спросил Хавсер.

Корин пожал плечами.

— Я многое повидал на своем веку, — сказал он. – Да, да, сейчас пойдут старые солдатские байки. Тридцать семь лет по не относительному календарю. Именно столько я провел в Крестовом походе. Тридцать семь лет, восемь кампаний. Поверь, уж я-то знаю, что такое настоящее дерьмо. Я четыре раза видел, как сражаются астартес. И каждый раз мне было страшно.

— Астартес и должны вселять страх. Иначе они не были бы столь эффективны.

Казалось, эти слова не убедили Корина.

— Да нет, я говорю про другое, — ответил он. – По-моему, если человек хочет построить великий Империум, то должен сделать это собственными силами, а не создавать чертовых суперменов.

— Мне уже приходилось слышать подобное. Конечно, в этом есть доля правды. Но без астартес мы бы не смогли даже Терру объединить…

— Да, да. А что нам делать, когда война будет закончена? – спросил Корин. – Что мы будем делать с всемогущими космическими десантниками, когда закончится Крестовый поход? Что делать с оружием, когда закончится война?

— Возможно, война будет длиться вечно, — ответил Хавсер.

Корин безрадостно скривил тонкие губы.

— В таком случае мы воюем зря, — произнес он.

На кисти Корина пикнул коммуникатор, встроенный в резиновый напульсник, и он взглянул на дисплей.

— Поступил приказ о возможной полной эвакуации в течение шести часов, — сказал Корин. – Нужно взглянуть, что там происходит. Если хочешь, можешь пройтись вместе со мной.

Они вышли наружу под нещадный солнечный свет. Хавсер прошел пузырь искусственной атмосферы, и вновь одел респиратор. В лагере вовсю кипела деятельность. Над ледяными пустошами в радужных клубах пара кружили дожидающиеся посадки лихтеры. Самые далекие из них были практически неразличимы в прозрачной дымке зноя.

— Значит, вы недолюбливаете астартес, строевой инструктор? – уточнил Хавсер, когда они оказались на улице.

— Вовсе нет. Необычайные существа. Как я уже говорил, я четыре раза видел, как они сражаются.

Они вошли под огромный климат-тент, командный пост строевого инструктора. Десятки офицеров и техников G9K уже начали готовиться к демонтажу оборудования. Корин прошел к своему столу и принялся копаться в личных вещах.

— Гвардия Смерти – это раз, — произнес он и поднял первый палец. — Смертельная эффективность при столь небольшой численности.

— Кровавые Ангелы, — Корин поднял второй палец. – Завязалась жаркая перестрелка на заводе по производству казеина[105] на одной из лун Фрэмиума. Они прибыли словно… словно ангелы. Действительно. Они спасли нас. Казалось, будто они пришли спасти наши души.

Корин бросил взгляд на Хавсера и поднял третий палец.

— Белые Шрамы, полгода плечом к плечу на равнинах Х173, искореняя местные ксеноформы. Абсолютная концентрация, самоотверженность и безжалостность. Положа руку на сердце, я бы сказал, что они не только верят в конечную цель Крестового похода, но и к тому же великие воины.

— Ты упомянул, что сражался вместе с ними четырежды, — напомнил Хавсер.

— Действительно, — сказал Корин и поднял четвертый палец, словно признавая свое поражение. – Космические Волки, два года назад по не относительному календарю. Они звали себя ротой Декк и помогли нашим войскам в передряге в Кобольдском[106] космосе. Мы слыхали о них истории.

— Какие истории?

— Что космические десантники бывают разные. Есть сверхлюди, а есть чудовища. Что при создании идеального астартес Император, Направляющий Нас, зашел слишком далеко и создал существ, которых создавать не стоило. Существ, которых сразу следовало утопить, как котят.

— Дикие существа?

— Худшие из них – Космические Волки, — ответил Корин. – Они — животные, Великая Терра, существа, которые сражались вместе с нами, были настоящими животными. Когда ты начинаешь жалеть врага, то понимаешь, что тебе достались не те союзники. Они резали без разбору, уничтожали все подряд, но, что хуже всего, они наслаждались этим апокалипсисом. В них не было ничего вдохновляющего и достойного уважения. После них у нас осталось горькое послевкусие, словно позвав их на помощь, мы каким-то образом опозорили себя.

Корин на секунду замолчал и отдал несколько распоряжений своим людям. Все они были исполнительны, хорошо обучены и внимательны. Хавсер понимал, что Корин из тех офицеров, которые требовали от своих бойцов абсолютной дисциплины, дабы войско действовало подобно отлаженному механизму. К Корину подошел грузный солдат второго класса с эспаньолкой и вручил ему инфопланшет, бросив при этом на Хавсера враждебный взгляд.

Корин вернул устройство обратно офицеру.

— Полная эвакуация с планеты, — произнес он. Корин казался сломленным. – Все силы. Нам приказано очистить территорию и оставить Волков одних. Вот дерьмо. Штурм стоил нам тысяч бойцов, а мы лишь слегка повредили укрепления.

— Это лучше, чем еще тысячи смертей.

Корин открыл вещмешок и достал из него помятую металлическую флягу. Немного жидкости он налил в крышечку и передал ее Хавсеру, а сам отхлебнул из фляги.

— Когда мы поняли, что против Тишины нам могут помочь лишь Волки, то едва не отказались от их предложения. Я услышал это от одного старшего офицера при командующем флота. Нам совершенно не хотелось вновь действовать совместно с Волками.

— Вы бы скорее согласились на поражение?

— Все дело в том, чем это окончится, и в том, почему вы здесь, — ответил Корин. – Подумай, для чего существуют Волки? Почему Император создал их именно такими? Зачем ему нужно было создавать что-то столь нечеловеческое?

— У тебя есть ответы на эти вопросы, Корин? – спросил Хавсер.

— Или Император не столь идеальный зодчий новой эры, как все считают, или же он предвидел опасности, о которых мы пока и понятия не имеем.

— И какой вариант ты бы предпочел?

— Оба открывают не очень радужные перспективы будущего, — признался Корин. – А каково твое мнение, ведь ты водишь с ними дружбу?

— Даже не знаю, — ответил Хавсер. Он одним махом осушил крышечку, и Корин опять наполнил ее. Напиток был крепким, что-то вроде амасека или шнапса. На щеках Корина уже зарделся румянец, хотя Хавсер не чувствовал ничего, кроме слабого жжения в горле. Жизнь на Фенрисе определенно закалила его.

— Существа, против которых мы сражались в космическом пространстве Кобольда, — тихо начал Корин, — они были смертоносными и гордыми. Их едва ли заботили человеческие дела, и при желании они смогли бы остановить нас. Эти существа обитали на гигантских кораблях, походивших на настоящие города. Я даже видел один из них. Из-за блеска кое-кто прозвал его Искрящимся Градом, словно он был создан из стекла. Позже выяснилось, что на их языке он назывался Туельса, а сама конструкция – искусственный мир. К сожалению, мы так и не поняли, почему они сражались с нами или что пытались защитить. Скорее всего, они хотели нас задержать, дабы что-то сберечь, то, что наверняка стоило оборонять, даже ценою собственных жизней. Наследие, историю, культуру. И все это они утратили.

Корин заглянул во флягу, будто на ее дне могла скрываться некая истина. Хавсер подозревал, что он искал ее там уже довольно долго.

— В конце они молили нас о пощаде, — тяжело продолжил Корин. – Волки продвигались все дальше, город-корабль разваливался на части, и те осознали, что это конец. Мы так и не поняли, что они хотели поведать нам или как именно сдаться. По-моему, они бы без раздумий отдали свои жизни, лишь бы Искрящийся Град уцелел. Но было слишком поздно. Волки уже добивали свою добычу. Их было невозможно отозвать. Волки уничтожили все. От искусственного мира не осталось камня на камне, они не сохранили ничего, что можно было бы забрать в качестве трофея. Волки уничтожили все.

Жезл-маяк Хавсера тихо пикнул.

Хавсер отложил крышечку и кивнул строевому инструктору.

— Спасибо за выпивку и беседу.

Корин пожал плечами.

— Но, по-моему, ты все же несправедлив к Волкам, — добавил Хавсер. – Возможно, их просто никто не в силах постичь.

Корин странно усмехнулся.

— А разве чудовища именно этим и не оправдываются? – спросил он.

Хавсер вышел из-под климат-тента G9K. Персонал уже разбирал лагерь, готовясь к эвакуации.

Он сверился с индикатором направления маяка и собирался уже идти, когда кто-то за его спиной громко выругался.

Хавсер резко обернулся.

Боец второго класса с эспаньолкой и еще несколько человек из G9K грузили противоударные ящики в грузовик.

— Ты это мне? – спросил Хавсер.

Боец с эспаньолкой одарил его злобным взглядом, а затем поставил свой ящик и подошел к Хавсеру. Остальные также прекратили работать и просто наблюдали.

— Да, тебе, кусок собачьего дерьма, — прошипел он.

— Что?

— Возвращайся к своим тварям. Они ведь даже не люди!

Хавсер отвернулся. Крупный, злобного вида солдат был определенно чем-то раздосадован. Хавсер большую часть жизни старался избегать подобных людей.

Боец с эспаньолкой схватил Хавсера за руку. Его хватка оказалась до боли крепкой.

— Слушай сюда, — прорычал он. – За один день погибло тысяча семьсот солдат Убойного дивизиона, а эти тупые животные теперь говорят нам проваливать отсюда? Тысяча семьсот жизней к чертям собачьим?

— Ты очень расстроен, — примирительно сказал Хавсер. – Бой выдался тяжелым, и я искренне сочувствую…

— Да пошел ты.

Остальные солдаты уже стояли вокруг них плотным кольцом.

— Отпусти руку, — произнес Хавсер.

— Или что? – спросил боец с эспаньолкой.

— Беги! – крикнул Мурза.

Как правило, он не ошибался в подобных случаях. Не сказать, что Мурза был трусом, просто он мыслил рационально. Как ни крути, их обоих едва ли можно было назвать бойцами. Они были учеными, полевыми археологами, обычными людьми с обычными потребностями. Никто из них не проходил военную подготовку и не оканчивал курсы по самозащите. Из оружия у них была лишь собственная храбрость да аккредитационные документы, в которых были указаны их имена, то, что им недавно исполнилось по тридцать лет, а также что они были консерваторами, работавшими в Лютеции по поручению Объединительного Совета.

И все это едва ли могло им сейчас помочь.

— Им нельзя позволить уйти с этими… — начал Хавсер.

— Просто беги, идиот! – заорал в ответ Мурза.

Остальные члены группы уже давно бросились наутек. Их ботинки гремели по вымощенному плиткой темному переулку, когда они разбежались по перенаселенным улочкам бедняцкого квартала Лютеции, который раскинулся вокруг древнего собора.

Само здание собора походило на огромный труп. Он перестал быть местом поклонения три тысячи лет назад во время девятнадцатой войны за Уропанское наследство, после чего строение использовалось в самых разных целях: три столетия в качестве здания парламента, мавзолеем, ледовым карьером, богадельней, а когда обрушились остатки крыши – рынком. Последние восемьсот лет он был просто остовом, облеченным в камень воспоминанием, протягивающим в пасмурное небо проржавелые балки.

Истории о его прошлом ходили столько же, сколько стояли эти балки, если не дольше. Когда два дня назад Мурза проводил инструктаж группы, он не скрывал радости в голосе. Даже в наиболее древних записях здание упоминалось как место поклонения, собор стоял на фундаменте из остатков других построек с таким же названием, да и именовался он так, скорее всего, лишь из-за наследия своей кладки.

Глубоко под фундаментом располагались подвалы, катакомбы прежних строений, колодцы, погребенные под тяжестью более новых зданий. Поговаривали, что если идти по ним сквозь тьму, то можно было достичь центра Земли и подземелий старой Франкии.

Один из контактов Мурзы (а у него, как обычно, имелась сеть хорошо оплачиваемых информаторов, которые следили за перемещениями артефактов и реликвий по всему городскому узлу Лютеция) сообщил ему, что банда рабочих, разбирая старую кладку, обнаружила дренажный колодец. Нескольких серебряных амулетов и кольца, найденных там, убедили контакт в том, что к месту стоит присмотреться внимательнее, а также что консерваторы не поскупятся на вознаграждение банде, которая нашла столь бесценное сокровище.

Хавсера с самого начала терзали некоторые сомнения. Все рабочие были довольно рослыми и покрытыми грязью от долгого пребывания на улице. Также на них были следы радиационной мутации – обычное явление в бедняцких кварталах. Как только Хавсер увидел их, то мгновенно насторожился, как когда-то в общине ректора Уве при встречах со старшими и большими мальчиками. Он не был бойцом. При угрозе насилия ноги сразу отказывались ему повиноваться.

Трущобы являли собой настоящий рукотворный хаос. От некогда тщательно спроектированного города не осталось и следа. Улицы стали темными и забитыми мусором подулицами, подземными переходами, проулками и тупиками, ни одна из них более не носила названия и не была отмечена на картах. Дети игрались среди куч мусора, из окружающих высоток эхом доносился плач младенцев и ругань взрослых. Между зданиями были натянуты бельевые веревки, словно лианы выцветших искусственных джунглей. Внизу царила мрачная и удушливая атмосфера.

Рабочие завели их в переулки. Хавсеру казалось, что они идут неверным путем, но когда он сказал об этом Мурзе, тот лишь шикнул на него в ответ. Спустя двадцать минут рабочие остановились и потребовали от Мурзы условленное вознаграждение.

При этом главарь банды не забыл упомянуть, что сумма вознаграждения стала теперь куда выше той, что пообещал им Мурза.

Хавсер понял, что они крупно влипли. Их просто-напросто заманили в ловушку с целью ограбить, после чего, скорее всего, изобьют или похитят. Для программы Консерватории это будет ощутимый удар: ей придется раскошелиться на лечение, выкуп или просто на огромные деньги. Возможно, им придется заплатить даже собственными жизнями. Хавсер пришел в ярость. Он чувствовал себя дураком из-за того, что позволил Мурзе втянуть себя в подобную авантюру.

— Не время пороть горячку! – лихорадочно произнес Мурза. Бандиты уже с руганью шли к ним, вооруженные лопатами и кирками.

— Беги! – вновь закричал Мурза.

Наконец Хавсер понял, что бегство было единственным выходом в этой ситуации, но чувство страха затмило гнев, и его ноги словно прилипли к земле. Один из рабочих приближался прямо к нему, потрясая кулаком с покрасневшими костяшками и выплевывая ругань сквозь коричневые зубы. Хавсер попытался сдвинуться с места.

Мурза что есть силы схватил Хавсера под локоть и потащил за собой.

— Пошли! Да пошли же, Кас!

Наконец, он сумел сделать шаг, но рабочий был уже рядом с ними, доставая из кармана нечто вроде пистолета.

Потащив Хавсера за собою, Мурза оглянулся и проорал что-то рабочему, одно-единственное слово или звук. Раздалась странная пульсация, а затем хлопок, словно в климатическом пузыре выровнялось давление. Рабочий завопил и, корчась в судорогах, упал навзничь.

Они бросились наутек.

— Что ты сделал? – закричал Хавсер. – Что? Что ты ему сказал?

Мурза не мог ответить. Изо рта у него текла кровь.

Пальцы солдата впились в руку, словно крюки. Испугавшись, Хавсер толкнул его. Он просто хотел, чтобы тот отошел в сторону и дал ему пройти. Вместо этого боец пролетел несколько метров и рухнул в кузов грузовика на груду ящиков с прорезиненными краями. Позвоночник и плечи приняли на себя первый удар, а череп раскололся о крышку верхнего ящика. Затем боец перелетел через него и, будто мешок с камнями, упал на землю. Он свалился прямо в твердый снег, разбив пластековый респиратор.

В это же время другой боец попытался ударить Хавсера в висок. Удар показался ему удивительно показушным, словно солдат хотел играть честно и дать ему шанс уклониться. Хавсер выставил ладонь и поймал его кулак. Его рука слегка дрогнула. Он почувствовал, как ломаются пальцы и трещат костяшки. Чужие.

Третий человек попробовал размозжить ему голову гаечным ключом. И вновь Хавсеру показалось, что боец делает это чересчур медленно. Красивый удар, которому, несмотря на всю изящность, не судилось попасть в цель. Хавсеру вовсе не хотелось, чтобы его огрели ключом. Он рефлекторно взмахнул рукой, чтобы отбить удар солдата.

Боец закричал. Казалось, в его руке внезапно образовался второй сустав. Кожа на месте удара встопорщилась, словно пустой носок. Солдат упал на снег, и ключ бессильно выпал у него из рук.

Остальные разбежались кто куда.

Медведь ждал его у посадочной рампы «Грозовой птицы».

— Ты опоздал, — прорычал он.

Хавсер протянул ему маяк.

— Но ведь пришел.

— Еще немного, и мы бы улетели без тебя.

— Не сомневаюсь.

— Ты пахнешь кровью, — принюхался Медведь.

Седьмая глава: Длинный Клык

Решение проблемы Тишины у ярла Огвая было столь же прямым, сколь и эффективным. Получив от командующего экспедиционного флота согласие на передачу контроля над зоной боевых действий, он привлек к работе своих железных жрецов.

На вычисление и подготовку у них ушло около двух дней. К тому времени высадившийся ранее контингент сил был эвакуирован с поверхности планеты.

На третий день, сочтенный советникам ярла наилучшим, железные жрецы показали результат своей работы.

Серия колоссальных направленных взрывов сорвала ремонтный док с орбиты. Следом за ним, сияя в резких солнечных лучах, вился след из покореженных металлических обломков. Док пролетел над оранжевой поверхностью мира, будто крошечный близнец планеты, пойманный в силки гравитации. Они танцевали, словно пара вращающихся шаров, как два ярко раскрашенных волчка.

Потребовалось восемнадцать полных витков по орбите, чтобы случилось неизбежное – катастрофа. К тому времени обломки сформировали вокруг планеты прекрасные коричневые нити, словно тончайшие кольца вокруг газового гиганта. Из-за трения и атмосферного торможения[107] док начал пылать, а его структура – разрушаться. При падении он полыхал, словно раскаленный в кузнице слиток металла: сначала пепельно-красный, затем розовый и под конец слепяще-белый от жара. Его плавный величественный спуск с орбиты был томительно медленным.

Он упал, словно дурная звезда. Уж кто-кто, а Хавсер знал. И это падение было худших из всех, что ему приходилось видеть.

Металлическая глыба рухнула на ледяное поле между двумя громадными башнями, которые высились приблизительно в шестистах семидесяти километрах друг от друга и простояли здесь, должно быть, тысячи лет. Сначала была вспышка света, а затем сияние, которое стало стремительно расползаться, подобно солнечным лучам по льду. Сияние вздулось слепящим, расширяющимся во все стороны куполом, испарившим лед и смахнувшим башни, словно деревья во время урагана.

Столкновение вызвало вспышку смертельного инфракрасного излучения. Извержение выбросило в атмосферу огромные тучи темной пыли и серной кислоты. Полыхающие обломки, извергнутые при мощнейшем ударе, обрушились на землю, усиливая огненную бурю.

Тра собралась на посадочной палубе корабля, чтобы на нескольких огромных экранах, обычно использующихся для инструктажей, посмотреть на смертельный удар. Здесь были также трэллы и палубная команда. Некоторые все еще держали инструменты, тряпки или даже оружие, которое они чинили или чистили.

Во время неторопливого спуска на палубе царило молчание, которое временами нарушалось нетерпеливым бормотанием или шепотом. Когда же столкновение наконец произошло, Волки будто взорвались. Бронированные ботинки загрохотали по палубе в унисон с рукоятями молотов и секир. Мечи застучали о штормовые щиты. Некоторые откинули головы и завыли.

Шум стоял оглушительный. Сквозь Хавсера словно прошла ударная волна. Вокруг него ревели бронированные гиганты. В их оскаленных ртах сверкали клыки и плотоядные зубы[108], меж которых брызгала слюна. Удлиненная, похожая на морду, форма лиц фенриссцев никогда не была для Хавсера более очевидной.

Но в действительности он понял это позже. Там, на посадочной палубе в пылу момента, его будто захлестнуло звериными звуками. Яростное ликование Волков разрывало барабанные перепонки. Крики словно вошли в грудь Хавсера когтистыми пальцами. Закутанные в балахоны фенрисские трэллы и даже некоторые члены команды также начали выть и кричать, потрясая кулаками. То был воистину варварский и первобытный рев.

Когда Хавсер понял, что больше не выдержит, он запрокинул голову, закрыл глаза и завыл вместе с остальными.

Под конец планету оросил кислотный дождь, а затем начала разрушаться стратосфера[109]. «Грозовые птицы» Тра направлялись прямиком в ядовитую пыль, в обесцвеченное дымное море, внутри которого то и дело вспыхивали молнии.

Темные корабли с широкими крыльями напомнили Хавсеру их тезок – черных, как грозовые облака, воронов, которые спускались в сожженное сердце разрушенных древних городов Тишины.

Когда он сказал об этом Волкам, те спросили, что такое «вороны».

На усмирение у них ушло три недели по корабельному времени. «Времени, чтобы узнать кое-что», — решил Хавсер. И что-то из этого будет о нем.

Сказаний становилось все больше. Одни приносили с собой отряды, которые охотились в подземельях, другие рассказывали воины из резерва, которые они узнавали из уст пересказчиков.

Некоторые были героическими сказаниями о сражениях. Иные же казались Хавсеру чрезмерно приукрашенными и преувеличенными. Истории мёда – так называл их Эска Разбитая Губа. Сказания, раздутые смертоносной силой фенрисского топлива.

Хотя вряд ли это были истории мёда, как объяснил ему Эска, ни один уважающий себя член Стаи, и Тра в особенности, не опустится до бахвальства. Хвастуны в Влка Фенрика почитались не лучше червей. О воине судили по его историям, а их истинность определяла его славу. Поле битвы быстро разоблачит хвастуна: испытает силу, храбрость, воинское мастерство.

И, добавил Эска, это была еще одна причина существования скальдов. Они оценивали истинность, были нейтральными посредниками, которые не позволяли погрешностям вроде гордости, предвзятости или мёда влиять на ценность рассказа.

— Значит, скальды рассказывают сказания, чтобы вас развлекать, заставлять быть честными и хранить историю? — уточнил Хавсер.

Эска ухмыльнулся.

— Да, но в основном, чтобы развлекать.

— И что же развлекает Волков Фенриса? — спросил Хавсер. — Что веселит их больше всего?

Эска задумался.

— Нам нравятся истории о том, что нас пугает, — наконец ответил он.

Кроме историй, которые казались преувеличенными, были и другие, озадачившие Хавсера.

Судя по всему, сражение походило на апокалипсис. Ледяной щит исчез, подобно разрытым охотником барсучьим норам открыв расположенные под ним города Тишины. Там было словно в аду. Постоянно лил кислотный дождь, клубились ядовитые облака, бил град. Радиоактивные склоны кратера от удара продолжали разрушаться, сползая в дыру размером с целый континент. Города, теряющие жизнь, тепло и энергию, были искорежены, сокрушены и раздавлены, словно пассажиры разбившейся машины.

Войскам Тишины некуда было отступать, поэтому они сражались до последнего.

Тра двигалась на острие удара. Следом за ними продвигались имперские силы, теперь оснащенные для ведения химической войны и действий в агрессивной окружающей среде.

Озадачившие Хавсера сказания представляли собою странные обрывки, в которых говорилось о едва ли не звериной жестокости. Волки совершенно не желали, чтобы о них говорили как о героях, храбрецах или любимцах удачи. Вовсе нет. Казалось, их несказанно радовали бессвязные истории, в которых чувствовался лишь ужас.

Это были не-истории, без смысла, начала, середины и конца. Без причины и следствия. Просто описания убийств и расчленений воинов Тишины.

Хавсер размышлял, требовалось ли от него сплести эти истории в единую нить и создать общий фон, который мог сделать их героическими и впечатляющими. Возможно, он что-то неправильно понял, некую культурную особенность, которую не могли воспринять даже обрабатывающие устройства, нанотичным путем вживленные ему в мозг.

Затем он вспомнил штурм ремонтного дока и момент, когда Медведь с Орсиром уничтожили расчет силовиков, ранее убивших Хьяда. Хавсер вряд ли сможет когда-нибудь забыть ту ритуальную резню.

Они изгоняют малефик, сказал Огвай. Они выгоняют зло. Все эти мучения лишь для того, чтобы он уже никогда не вернулся сюда. Испытав боль, малефик не захочет возвращаться, чтобы потревожить нас вновь.

Эти сказания, понял Хавсер, были по сути тем же самым – символами-оберегами, облеченными в словесную плоть. Они предназначались для того, чтобы устрашить малефик.

«Но что же вызывает страх у Волков?» — задался он вопросом.

Хеорот Длинный Клык

— Ты кажешься задумчивым, — заметил Улвурул Хеорот. Хеорот, прозванный Длинным Клыком, был руническим жрецом Тра, куда старше Охтхере Творца Вюрда. Как и у Огвая и многих из Тра, его кожа походила на лед, но, в отличие от плоти ярла, она не сияла внутренним светом, подобно леднику. Она была темной и похожей на стекло, словно полупрозрачная корка льда на озере.

Но не только кожа указывала на возраст. Воин был худощавым и костистым, а его длинные волосы истончились и побелели. В рунических доспехах он походил на сгорбленного склеротичного старика. Возраст сказался на нем иначе, нежели на других старших Волках. Годы высушили и выбелили жреца, у него выросли огромные клыки, благодаря которым он и получил прозвище. Поговаривали, если Стая просуществует достаточно долго, появятся и другие «длинные клыки». Лишь вюрд сохранял нить Хеорота. Он был настолько стар, насколько может быть стар Волк, старший из горстки уцелевших астартес Шестого легиона, которых создали на Терре и отправили на Фенрис для Волчьего Короля.

Над огромной посадочной палубой висели ряды готовых к запуску «Грозовых птиц». Сейчас здесь было куда тише, чем во время удара рукотворного метеорита. Жрец преклонил колени, подобно крестоносцу Древней Терры в крестовой святыне, пристально вглядываясь в экраны передатчиков. Неподалеку готовились две стаи, которые ему предстояло повести на планету в помощь Огваю. До Хавсера доносился пронзительный гул подгоняющих доспехи инструментов, шипение гидравлики и треск подъемных механизмов. В пятидесяти метрах от него, на главном переходе палубы, вокруг командира отделения, принося обеты, преклонили колени Волки. В других легионах астартес этот ритуал был известен как особый обет.

— Что ты делаешь? — спросил Хавсер рунического жреца. Вопрос был грубым, тем не менее он задал его. Хотя скальд провел с Тра больше времени, чем с любой другой ротой Шестого легиона, он почти не общался с мрачным жрецом. Длинный Клык никогда не рассказывал ему истории и не обсуждал сложенных сказаний. К Длинному Клыку подступиться было куда тяжелее, нежели к Творцу Вюрда, хотя даже и с ним Хавсер боялся разговаривать.

Увидев Длинного Клыка одного, Хавсер решил попытать удачи. Старому астартес не пришлось озираться, чтобы увидеть приближение Хавсера и, судя по всему, о выражении его лица.

Экран показывал мир Тишины с высоты, резкую контрастность космоса и прямые лучи солнечного света. Мир походил на апельсин, которому прижгли верхнее полушарие.

Нет, скорее на яблоко позднего урожая, крупное, наливное, но запятнанное огромным ржавым пятном гнильцы.

Длинный Клык продолжал смотреть на экран.

— Я слушаю, — сказал он.

— Что слушаешь?

— Звон нитей. Сотворение вюрда.

— Значит, ты не смотришь?

— Только на отражение твоего лица на экране, — ответил Длинный Клык.

Хавсер хмыкнул. Какая глупость с его стороны. Волкам нравилось окружать себя покровом тайны и мрачной сверхъестественной силы, но эта ерунда представляла собою суеверия, унаследованные от фенрисских варваров, среди которых и набирались астартес. Что действительно было необычно в Волках, так это острота их восприятия. Они учились подмечать каждую деталь и использовать любую информацию, которая попадала им в руки. И здесь их репутация играла немаловажную роль. Никто не ожидал, что дикари, похожие на скованных обычаями звероподобных племенных воинов, могут иметь великолепную войсковую разведку.

Именно это делало их таким эффективным оружием.

— Итак, что же омрачает твой лик? — спросил Длинный Клык.

— Я все еще не уверен в своем месте среди вас. В своем предназначении.

Длинный Клык поморщился.

— Во-первых, все люди пытаются познать собственную природу. Такова жизнь. Большинство людей объединяют размышления о собственном вюрде. Ты не одинок.

— А во-вторых? — спросил Хавсер.

— Меня удивляет, Каспер Ансбах Хавсер, он же Ахмад ибн Русте, он же скальд Тра, что ты о себе ничего не знаешь, хотя в тебе есть столько интересного. Меня удивляет, что ты решил попасть на Мир Всезимья, но при этом не можешь объяснить свой выбор. Зачем же ты прибыл на Фенрис?

— Всю свою жизнь я посвятил обучению, — сказал Хавсер, – сбору и сохранению знаний. Я всегда трудился во благо человечества. А теперь чувствую, словно моя жизнь, все усилия … прошли впустую. Их отбросили, как недостойные внимания.

— Твою гордость уязвили?

— Нет! Ничего подобного. Это не личное. Вещи и знания, которые я пытался сохранить, просто забыли. Их не использовали.

Вместо ответа Хеорот Длинный Клык чуть шевельнулся внутри гравированных, украшенных бусинами доспехов, что можно было счесть за пожатие плечами.

— Пусть так, но это не объясняет цели твоего прибытия на Фенрис.

— Когда труд всей моей жизни остановили, — сказал Хавсер, — я почувствовал, что должен совершить последнее путешествие, более далекое и отважное, более приближенное к некой истине и действительности, чем когда-либо прежде. Вместо того чтобы копаться в тайнах далекого прошлого, я решил взяться за нечто новое. За легионы астартес. Они покрыты собственным покровом тайн и связаны своими ритуалами и мистериями. Человечество вверило свое будущее легионам, хотя ничего о них не знает. Поэтому я решил попасть в один из них, дабы подробно изучить его.

— Честолюбивая затея.

— Возможно, — признал Хавсер.

— Даже опасная. Цитадели легионов не назовешь гостеприимным местом.

— Верно.

— Стало быть, здесь есть частичка бахвальства? Желания рискнуть? Ты возжелал завершить карьеру одним последним отважным деянием, которое бы навеки закрепило за тобой славу великого ученого и восстановило уязвленную гордость?

— Я не совсем это имел в виду, — печально ответил Хавсер.

— Нет?

— Нет.

Длинный Клык внимательно посмотрел на Хавсера. Встроенный в горжет[110] вокс-передатчик издал птичью трель, но старый астартес не обратил на нее внимания.

— И все же я вижу на твоем лице гнев, — произнес жрец. – Думаю, я приблизился к правде ближе, чем тебе хотелось бы признать. Но ты так и не ответил на вопрос. Почему Фенрис? Почему не мир другого легиона? Более безопасный?

— Не знаю.

— Правда?

Хавсер не мог ответить, но его грызло чувство, что должен.

— Говорят, нужно найти силы взглянуть в лицо своему страху. Я всегда боялся волков. Всегда. С самого детства.

— Но на Фенрисе нет волков.

Жрец попробовал подняться с колен. Казалось, это давалось ему с трудом, словно уставшему, измученному подагрой старику. Хавсер инстинктивно протянул астартес руку.

Длинный Клык взглянул на нее, словно на палку для разгребания навозных ям. Хавсер испугался, что жрец сейчас бросится вперед и просто-напросто откусит ее, но от охватившего его ужаса просто застыл на месте.

Усмехнувшись, Длинный Клык сомкнул тяжелую пластсталевую перчатку на руке Хавсера и поднялся на ноги. Хавсер выдохнул сквозь зубы, едва устояв под гигантским весом рунического жреца.

Длинный Клык выпрямился во весь рост, после чего отпустил руку и вновь взглянул на скальда.

— Благодарю. Мои суставы стары, а кости холодны, как вмерзшая в лед дохлая рыба.

Жрец направился к ожидающим его стаям, густые тонкие волосы в свете ламп блестели, словно легкий пух. Хавсер потер онемевшую руку.

— Вы десантируетесь сейчас? — спросил скальд. — На поверхность? Боевая высадка?

— Да. Тебе также стоит там быть.

Хавсер удивленно моргнул.

— Мне разрешили?

— Ты можешь идти куда захочешь, — заметил Длинный Клык.

— Я три недели проторчал на корабле, собирая сказания о сражении из вторых рук, — сказал Хавсер, пытаясь сдерживать чувства. — Думал, что должен просить разрешения. Ждать, пока меня пригласят.

— Нет, можешь идти куда захочешь, — повторил Длинный Клык. — Ты – скальд, а скальды пользуются значительными правами и привилегиями. Никто в Стае не может запереть тебя, держать на расстоянии или не позволять совать свой нос, куда только пожелаешь.

— Я думал, меня нужно защищать.

— Мы тебя защитим.

— Я думал, что буду мешать.

— Это уже наши проблемы.

— Значит, я могу идти куда угодно? Могу выбирать то, что захочу?

— Да, да.

— Но почему никто не додумался сказать мне об этом? – спросил Хавсер.

— А почему ты не додумался спросить?

— Это что, такая логика Влка Фенрика?

— Да. На нее подсаживаешься, как на крючок, не так ли? — ответил жрец.

Хавсер не был знаком со стаями, которые Длинный Клык вел на поверхность планеты. Он знал лишь нескольких воинов по имени и репутации.

Казалось, они были чем-то разгневаны и с трудом сдерживали себя. Напряженность витала в воздухе уже много дней. Хавсер пристегнулся, заняв место рядом с Длинным Клыком, когда «Грозовые птицы» бесшумно вылетели из недр ударного крейсера.

— Ты сказал, что я выгляжу смущенным, но вы почему-то мрачные, — заметил Хавсер.

— Вся Тра хочет убраться отсюда, — ответил Длинный Клык. – Это война не принесет славы.

— Зато на Улланоре ее хоть отбавляй, — прорычал Волк, пристегнутый в удерживающей люльке напротив них. Свессл – припомнил скальд.

— Что такое Улланор? — спросил Хавсер.

— Скорее, где это, — ответил другой Волк, Эмрах.

— И где же?

— Там, где случилась великая победа, — произнес Свессл. – Ее одержали еще десять месяцев назад, но мы узнали о ней лишь недавно. Всеотец устроил грандиозную резню зеленокожим и повергнул их на красную траву. Там Он вонзил свой меч в землю и объявил, что дело сделано.

— Сделано? — не понял Хавсер. – О чем ты? Ты об Императоре?

— Он закончил Крестовый поход, — объяснил Эмрах. — Всеотец возвращается на Терру, а в Его отсутствие войну возглавит преемник.

Длинный Клык повернулся и бросил взгляд на Хавсера. Его сощуренные глаза были темными, будто омуты.

— Гора избрали Магистром Войны. Мы вступаем в новую эру. Возможно, Крестовый поход подходит к концу. Тогда мы станем не нужны, и клыки воинов затупятся.

— В этом я сомневаюсь, — сказал Хавсер.

— На Улланоре бушевала великая битва, — произнес Длинный Клык. — Величайшая, кульминация многолетней кампании против зеленокожих. Стая знала об этом и надеялась в решающий миг встать рядом с Всеотцом. Но нас лишили этой чести. Волки слишком увязли в других делах, в грязных схватках в разных уголках галактики, в которых никто не хотел участвовать.

— Схватках вроде этой? — спросил Хавсер

Волки закивали. Кое-кто зарычал.

— Мы не добьемся за нее благодарности, — сказал Длинный Клык.

Печальная правда открылась позже, после того как Огваю передали контроль над зоной боевых действий, командующий экспедиционного флота позволил железным жрецам сбить с орбиты ремонтный док, и тот столкнулся с планетой. Оказалось, заключенный в его сердцевине Инструмент не был военным кораблем, чего так опасались военные эксперты экспедиции.

Когда Тра захватила устройство, механикумы взялись за его исследование, в особенности за центр управления, который Фултаг оставил неповрежденным. Выводы были сделаны лишь после того, как ремонтный док, с согласия командующего экспедиции, превратился в гигантский всеразрушающий снаряд.

На самом деле Инструмент был базой данных. Оламская Тишина загружала в него весь объем накопленной научной мысли, искусства, знаний и тайн. Возможно, она, надеясь на спасение, хотела запустить его, словно бутылку с посланием в океан, или же просто к удаленному неизвестному форпосту социальных цепей Тишины.

Понимая, какие знания он утратил, а также то, что о нем теперь подумают его подчиненные и непосредственные начальники, командующий экспедиционного флота впал в неописуемую ярость. Он винил плохую разведку, медлительность механикумов, плохую связь между подразделениями Имперской Армии. Но более всех он обвинял астартес.

Огвай к тому времени почти завершил работу. Узнав о гневе командующего, он передал по воксу краткое сообщение. Ярл напомнил флотоводцу и его старшим офицерам, что это они настойчиво просили Огвая решить проблему и найти выход из тупика, а также разрешили использовать все возможные ресурсы. Они передали ему общее командование. Астартес, как обычно, провели операцию без единой ошибки. Они просто сделали то, о чем их попросили.

Как только сообщение передали, Огвай выместил всю невысказанную злость на воинах Тишины.

«Грозовая птица» падала, словно дурная звезда.

Хавсер и прежде десантировался с Тра, но на сей раз его ждал смертоносный полет прямо на поле боя. К креслу его прижимали инерционно затянутые ремни и фиксирующая клеть. Плотный облегающий нательник, который он носил под легкой броней, поддерживал работу кровеносной и лимфатической систем. Сердце стучало, как пульсар[111]. Зубы безостановочно выбивали дробь друг о друга.

— Какую историю ты расскажешь об этом? — спросил Свессл, забавляясь страхом скальда.

— У очага редко можно услышать рассказ о том, как кто-то обделался, — сказал Эмрах. Остальные Волки рассмеялись.

— Что разозлило вас больше всего? — спросил Хавсер как можно громче, надеясь, что его хоть кто-то да услышит.

— Что? – не понял Эмрах. Другие воины также повернулись к скальду. На Хавсера уставились глухие шлемы и плетенные кожаные маски.

— Я спросил, что разозлило вас больше всего, Волки Тра? — Хавсер попытался перекричать вой двигателей и вибрацию корпуса. – То, что вы пропустили сражение на Улланоре? Лишились славы? Или то, что наш Всеотец избрал Магистром Войны Гора, а не Волчьего Короля?

«Они могут убить меня», — подумал Хавсер, — «но по крайней мере это отвлечет меня от адского спуска. Тем более разве не лучше всего задавать щекотливые вопросы стае Волков, пока они сидят в удерживающих клетях?»

— Ни то, ни другое, — ответил Эмрах.

— Ни то, ни другое, — согласился другой Волк, рыжий монстр по имени Хорун.

— Мы бы не отказались вкусить славы, — произнес Свессл, — принять участие в великой войне и вплести ее в сказание.

— Улланор был не лучше любой другой из сотни кампаний прошедшего десятилетия, — напомнил воину Длинный Клык.

— Но ведь именно там Всеотец вонзил Свой меч в землю и сказал, что Его Крестовый поход окончен, — подхватил Свесл. – И об этом вряд ли когда-либо забудут.

«И это имеет для вас значение», — подумал Хавсер.

— Волчий Король вовек бы не стал Магистром Войны, — сказал Эмрах.

— Почему же? — спросил Хавсер.

— Потому что это не его вюрд, — ответил Длинный Клык. – Волчий Король не создан для титула Магистра Войны. Дело здесь не в пренебрежении. И его этим не унизили. Всеотец избрал Гора Луперкаля не потому, что тот был его любимцем.

— Объясни, — попросил Хавсер.

— Когда Всеотец произвел на свет Своих щенков, — сказал жрец, — он дал каждому из них свой вюрд. Всем им была предначертана своя судьба. Одному предстояло стать наследником трона Императора. Другим – укреплять оборону Империума, хранить очаг, следить за дальними рубежами, командовать ратью, управлять разведкой. Понимаешь, скальд? Понимаешь, как все просто?

Хавсер постарался кивнуть так, чтоб этот жест был заметен даже на фоне вибрации.

— И каков же вюрд Волчьего Короля, Хеорот Длинный Клык? — спросил скальд. — Какую жизнь Всеотец выбрал для него?

— Быть палачом, — ответил старый Волк.

На миг все воины замолчали. «Грозовую птицу» продолжало неистово трясти. Двигатели ревели настолько сильно, что Хавсер не мог поверить, что такое возможно.

— А больше всего злит то, — внезапно отозвался Эмрах, — что нас даже не было на Великом Триумфе.

— Говорят, зрелище было потрясающим, — сказал Хорун, — дабы приветствовать возвышение Гора, выровняли целый мир.

— Нам бы хотелось оказаться там, — произнес Длинный Клык, — плечом к плечу с братьями астартес, в невиданном с самого начала Крестового похода количестве.

— Плечом к плечу с ротами Волков, которых мы не видели десятилетиями, — добавил Свессл.

— Нам бы хотелось выть с остальными, — сказал Эмрах. – Хотелось бы потрясать кулаками и клясться в верности Магистру Войны.

— Вот что нас злит, — прорычал Свессл.

— А также то, что ты нам напоминаешь об этом, — закончил Хорун.

«Грозовые птицы» пробились сквозь покров ядерной ночи. За матовыми крыльями машин, закручиваясь в спирали, тянулись следы ядовитых испарений, словно чернила на поверхности реки. Вокруг огромного кратера пылала ужасающая оправа из огненных бурь. Планете словно нанесли смертельный удар. Глубина раны поражала воображение. Хавсеру она казалась вовсе не геологического происхождения. Хавсеру она казалась скорее анатомической. Открытая рана, в которой виднелись некогда оранжевые, а теперь почерневшие от гари разорванные органы, мускулы и кости.

В горящую яму спускались гораздо более крупные, но медленные десантные корабли Имперской Армии. «Грозовая птица» пронеслась мимо них, обогнав по пути «Громовые ястребы» и эскортные катера. Машины астартес плотной группой миновали полыхающий край пропасти и сквозь дым, горящий воздух и руины городов Тишины влетели в пустоту, оставшуюся на месте ледника.

Города уходили вглубь планеты. Хавсер пораженно глядел на их сложные пересекающиеся ярусы, которые словно циклопические башни поднимались из каменного дна мира. А еще его шокировала степень их разрушения. Верхние уровни испарились, в то время как общественные ярусы и секции, которые располагались под ними, спрессовались. Башни рухнули или обвалились внутрь самих себя, их остовы удерживались на месте лишь благодаря уцелевшему покрову сверхплотного льда, который, словно смола, скреплял их воедино. Хавсеру это напомнило, как после ужина ректор Уве всегда оборачивал миндальные орехи белой салфеткой, а затем постукивал по ним ложкой, чтобы не разлеталась скорлупа.

Внезапно двигатели корабля взвыли совершенно по-иному, нежели прежде.

— Десять секунд! — проорал Длинный Клык. Волки принялись бить мечами и секирами по штормовым щитам.

Дикая перегрузка сдавила внутренности Хавсера кузнечными клещами. «Птица» мгновенно увеличила подачу энергии в двигатели и яростно дернулась вверх, чтобы уменьшить колоссальную скорость падения. Скальд не успел даже облегченно выдохнуть, как его тряхнуло еще сильнее. Они начали падать. Корабль снижался с таким шумом, словно с петель сорвались стальные врата Имперского Дворца.

Они приземлились. Приземлились, не так ли? Хавсер не был в этом уверен. Казалось, корабль продолжал двигаться, но это могла быть иллюзия помутившегося сознания скальда. Снаружи раздался металлический скрежет. Волки сбросили с себя удерживающие клети и вскочили на ноги.

— Пошли! Пошли! — закричал Длинный Клык. Вдруг Хавсер понял, что последние десять минут они общались на вургене.

Посадочная рампа начала открываться. В зеленоватый сумрак десантного отсека хлынул свет. За ним последовал жар, слепящий огненный шар. Несмотря на защитную дыхательную маску, Хавсер ощутил, как обожгло его горло и легкие.

— Великая Терра! — закашлялся он.

Металлический скрежет становился все громче. Они двигались. Содрогаясь, корабль заваливался назад.

«Грозовая птица» скользила.

В пылающем проеме открытой рампы смутно вырисовывались скачущие тени. Волки стремительно вышли на позиции для атаки. Он услышал их вой.

Нет, это был не вой. Многократно усиленное утробное рычание леопардов, резонирующее мурлыканье хищника мегафауны. Парализующий инфразвуковой рев пантер, который пульсирующей волной вырывается из измененных гортаней плотоядных высшего порядка.

Он последовал за ними в свет и иссушающий жар. Бегущие к рампе воины задевали его, отталкивали в разные стороны. Хавсер понятия не имел, что ему делать. Гигантская пластсталевая рука схватила его за шиворот, и на миг скальд повис в воздухе.

— Не отходи от меня! – на вургене прорычал Длинный Клык.

Хавсер бросился за прихрамывающим старым жрецом. Он сосредоточился на деталях доспехов Длинного Клыка как тогда, когда следовал за Медведем. Доспехи Медведя были куда более простые, но ведь по сравнению со жрецом-ветераном он был лишь драчливым щенком.

Комплект доспехов Длинного Клыка представлял собой древнее произведение искусства и был обязан своей красотой в равной степени оружейнику и офортисту[112]. Он был покрыт руническими символами из меди, сусального золота и блестящей красной эмали. На наплечниках были многозначительно высечены апотропические глаза. Кроме огромной белой, словно паутина, шкуры, с Длинного Клыка свисали бисерные нити, заговоренные талисманы, небольшие трофеи и бряцающие амулеты.

Они выскочили из тени «Грозовой птицы» на яркий свет химической огненной бури. Корабли приземлились на ряд витиевато украшенных платформ, выходящих из монументальных башен с рифлеными стенами, наполовину погребенных в ледяном покрове. Все они пылали, как и массивные соседние строения. Жар стоял удушающий. Из ледяной пропасти, подобно дыму из дымохода, взвивалось насыщенное бушующее пламя. Подпитываемые кислородом из неведомых Хавсеру источников, огненные бури лишь росли в размерах, извергая облака раскаленных добела искр и углей, которые затем падали обратно в пропасть, будто метелица. Скальд вдруг осознал, что некоторые огненные столбы были куда больше городов, в которых он провел большую часть жизни. Он даже не мог целиком осознать масштаб сражения. Скальд попытался сосредоточиться на тихо кружащихся вокруг него искрах, которые на таком расстоянии казались столь же огромными, как бушующие вдали бури. Следить за единственной искрой означало цепляться за драгоценный момент спокойствия среди творящегося вокруг безумия.

Воздух был наполнен искрами. Еще в нем витал странный запах, отличавшийся от гари или гнили. Скорее пахло некой синтетической субстанцией, которую случайно бросили в костер.

Части выдающегося из ямы города обваливались в разверзнутую пропасть. Война шла на всех ярусах. Хавсер видел, как войска Имперской Армии, подсвечиваемые вражеским огнем, высаживаются на верхних листообразных платформах. Чуть ниже к западу волна десантных войск экспедиции шла в атаку по пролетам трех или четырех уцелевших мостов, соединяющих башни. Над ними пролетали бомбометы и катера, обстреливая фасады древних цитаделей.

Стаи Длинного Клыка двигались по украшенным орнаментами платформам в сторону внушительных мрачных особняков. Полированный оранжевый материал, покрывающий здания и платформы, был выщерблен и обожжен. Все кругом было залито оранжевым цветом. Весь мир был оранжевым. Отчасти из-за огненной бури, отчасти из-за материала, который Тишина использовала при строительстве.

И вновь на долю секунды Хавсера обожгло воспоминание о Василии. Но даже от одной мысли, где и как давно это случилось, у него защемило в груди.

Платформу усеивали обломки и крупные куски упавшей кладки. «Что это было за место?» — думал Хавсер, пока бежал сквозь смертоносный жар и реющие в воздухе искры. — «Пристань зала парламента? Платформа оборонительной позиции? Частный причал дворца аристократа? Любовались ли с платформы на сияющие ледяные пещеры, или они были обычными шахтами? Было ли здесь красиво до смертоносного удара Огвая? Рукотворная красота или же чудо природы, приятное лишь для человеческих глаз? Были ли души у обитателей Тишины?»

Наверное, да. Каждая платформа была украшена, особенно внизу, ветвистыми лилиями или листьями аканта[113]. Вдоль высоких широких дверных проемов и по боковым колоннам особняков, которые они атаковали, вились простые рельефные линии, в которых угадывался намек на эстетику.

По ним открыли огонь, в основном из гравитационных винтовок, кроша в пыль поверхность платформ. Хавсер услышал безошибочно узнаваемый рев болтеров и заметил, как Хорун с остальными воинами перепрыгивают рухнувшие каменные плиты. Он мысленно решил, что это нужно внести в следующую историю. Хавсер понятия не имел, что астартес могут двигаться настолько быстро.

Вновь послышался металлический скрежет. Скальд обернулся.

Их «Грозовая птица» соскальзывала вниз. В отличие от других кораблей отряда Длинного Клыка, которые удачно приземлились на других уровнях и уже готовились к взлету, их машина из-за обломков была вынуждена сесть на самом краю платформы. То, что им вообще удалось приземлиться, свидетельствовало о героизме и самоотверженности экипажа.

Ослабленная платформа распадалась на части. Задняя часть «Грозовой птицы» уже заваливалась. Металлический скрежет доносился от посадочных когтей, оставлявших за собою глубокие борозды, пока корабль сползал назад. Пилот выстрелил швартовочными тросами из-под носа машины, но их крючья бессильно скользнули по полированным оранжевым плиткам.

«Грозовая птица» представляла собою крупный трансатмосферный корабль с широким угрожающим профилем, спроектированным для того, чтобы внушать страх. Такие машины были значительно прочней и построены с большей тщательностью, чем аппараты массового производства, вроде «Громовых ястребов» и «Десантных соколов», разработанных в качестве временных утилитарных решений для нужд Крестового похода. «Громовой ястреб» не был судном многозадачного профиля. Скорее он представлял собою дешевую одноразовую штамповку.

«Грозовые птицы» были наследием Объединительных войн на Терре, превосходные машины, но дорогостоящие и трудоёмкие в производстве. Для Экспансии их собрали целые армады, но лишь когда стал понятен истинный масштаб Крестового похода, командование осознало, что необходима дешевая и массовая замена. «Птицы» не должны были быть уязвимыми или неповоротливыми. Их спроектировали как повелителей воздуха, существ, способных спикировать с орбиты в пламя ада и выжить.

Но этот корабль был ранен. Обречен. Аппарат скользил все быстрее. Нос задирался все выше. Металл скрежетал до тех пор, пока посадочные когти, следуя за кренящимся корпусом, не оторвались от поверхности. Хавсер отчетливо видел сквозь затемненные окна кабины паникующие, белые как мел лица экипажа, пытавшегося выровнять корабль. Двигатели внезапно запустились, подняв ураган из песка и обломков, они пытались набрать мощность, но… для чего? Чтобы вытолкнуть корабль обратно на платформу? Взлететь?

«Грозовая птица» перевернулась. Хавсер видел, как она миновала точку невозвращения. Рампа все еще была опущена, будто открытый клюв, корабль походил на пронзительно кричащего неоперившегося птенца, который вывалился из гнезда.

А затем машина свалилась, а следом за ней раскрошился и край платформы. Площадку под ногами Хавсера яростно тряхнуло.

Скальд что-то бессвязно пробормотал, не в силах смириться с произошедшим. Что-то в нем говорило, что сейчас «Грозовая птица» наверняка перезапустит двигатели и воспарит обратно, словно величественный феникс. Но рассудок упорно твердил, что он дурак.

Вдруг до него дошло, что Длинный Клык кричит на него. Возникла более неотложная проблема.

Из–за падения корабля, и без того поврежденная платформа окончательно утратила последний намек на целостность.

Она стала разваливаться.

Как-то ему довелось увидеть взрыв многоярусной фавелы[114] в Зюд Мерике[115]. Трущобный улей, по приказу командования Объединения очищенный от жителей и протестующих, представлял собою высокий зиккурат[116], мусорную гору, которая на протяжении шестидесяти поколений отбрасывала тень на речной бассейн. В будущем его предстояло заменить гидроэлектрической станцией, но перед этим Хавсеру и Мурзе разрешили исследовать невероятно древний фундамент, где, по слухам, словно изотопы в грунтовых водах, таились реликвии протокрестовой веры.

Пирамида обрушилась подобно лавине, взрывы разваливали уровень за уровнем, ярус за ярусом, будто карточный домик. Сейсмические толчки и шум при этом были просто невообразимыми. Но больше всего его поразило огромное пылевое облако, которое поднялось при разрушении.

Платформа разваливалась точно также. Она рассыпалась, и щебень вместе с упавшими сверху массивными обломками также полетел в пропасть. Шум перетекал в дрожь, а дрожь – в шум, между ними не было различий, и от них у Хавсера потемнело в глазах. Оранжевая плитка и опорные балки обратились в пыль, которая была похожа на муку. Хавсер бросился к особнякам. Рок неистового обрушения с ревом несся за ним по пятам. Земля перед ним вздыбилась, и скальд понял, что бежит в гору. Навстречу ему скользил огромный каменный блок, который некогда был частью здания где-то на верхних уровнях. Его падение бесспорно еще больше ослабило устойчивость платформы.

Прежде чем валун не размазал его по остаткам платформы, Хавсер подпрыгнул. Он неуклюже упал на его верхушку, при этом сильно ушиб бедро и лодыжку, но удержался, вцепившись в обломок фиалы[117].

Блок продолжал скользить. Поднявшись на ноги, Хавсер снова прыгнул и оказался по другую сторону глыбы, упав на край платформы. Он полез вперед, на его плечи и маску сверху беспрестанно сыпались камешки. Один из них попал в левый окуляр, ослепив скальда.

Шум стал просто невыносимым. Ничего не видя перед собой, он врезался в нечто похожее на стену.

— Стой. Стой! — прорычал кто-то на вургене. – Здесь ты в безопасности, скальд.

Зрение постепенно возвращалось. Большая часть платформы обвалилась, оставив лишь зазубренный кусок рокрита, перечеркнутый ребрами балок и закороченными силовыми кабелями. Поднялось столько пыли, что в воздухе повис странный мучной туман.

Хавсер сидел, прижавшись к основанию стены особняка, которая чудом не рухнула в бездну. Он оказался на уступе, не больше двух метров в самой широкой части. Возле него к земле припали Волки в припорошенных желтой пылью шкурах и доспехах.

— Ты цел? — спросил незнакомый ему Волк. На воине не было шлема, вместо этого его лицо скрывала защитная маска с переплетающимися на носу и бровях кожаными шнурками, отчего она походила на голову фенрисского морского орма[118].

— Да, — ответил Хавсер.

— Уверен? — спросил Змеемаска. — Я вижу страх в твоем неправильном глазу, а мы не хотим допустить ошибку из-за твоего страха.

— Уверен, — отрезал Хавсер. – Скажи, как тебя зовут, чтобы в сказании об этом дне я не забыл упомянуть о твоем беспокойстве.

Змеемаска пожал плечами.

— Йормунгндр[119], — ответил он. – По прозвищу Змей с Двумя Клинками. Ты оскорбляешь меня, скальд, тем, что не слыхал о знаменитом воине Два Клинка.

— Конечно, слышал, — быстро солгал Хавсер. – Просто я был так потрясен близостью смерти, что не успел разглядеть характерные знаки на маске.

Йормунгндр Два Клинка кивнул, словно удовлетворившись ответом.

— За мной, — бросил он.

Свессл нашел вход в ближайшее из зданий, которые Хавсер считал особняками.

Они миновали сторожку и оказались во внутреннем дворике. Среди гор щебня он увидел первых убитых врагов: изящников, силовиков и существ помельче, доселе невиданных скальдом. Висящая в воздухе бледно-желтая пыль садилась на фиолетовые лужи крови обитателей Тишины.

Волки хлынули в дворик, а затем разбежались во всех направлениях. Каждая аркада[120] и внутренний проход словно приглашали войти его. Пока Хавсер размышлял куда направиться, до него донесся сначала звук вражеского огня, а потом ответные выстрелы из болтеров. Сначала стрелял лишь один астартес, но затем к нему присоединились остальные. Вслед за выстрелами, словно горькое послевкусие, следовал скрежет терзаемого металла.

Он слышал также и другие звуки, более глубокие и громкие. То был скрипящий гул распадающихся городов, которые эхом разносили по всей пропасти медленный, резонирующий, похоронный звон.

Хавсер медленно и осторожно прошелся по особняку, дойдя до аркады, а затем вернулся обратно в дворик. Он чувствовал себя неуязвимым посреди звенящего вокруг сражения, оно было словно и рядом, но все же недостаточно близко, чтобы взволновать его. В пыльном воздухе, будто звезды, парили яркие искры. Скальд вышел из теней аркад под заливавший дворик оранжевый свет. Огненная буря отбрасывала на плитку длинные тощие тени Хавсера.

Он взирал на свою тень, искаженную и вытянутую, длинноногую и дрожащую в свете пламени. Шкура, которую Битур Беркау подарил ему в ночь пробуждения в Этте, все еще лежала у Хавсера на плечах. Скальд никогда ее не снимал. Из-за серой волчьей шкуры его призрачная тень приобрела странную шею и сгорбленную мохнатую спину.

Практически вся внутренняя часть особняка была уничтожена. В местах, где со стен и потолков была сорвана полированная плитка, он видел устройства, которые поразительным образом казались естественного происхождения. Он совершенно не понимал назначение этих скрытых систем. Все они походили на сложный механизм, в котором сложным узором переплелись взаимосвязанные схемы и органические части, силовые кабели и кровеносные сосуды. Из разорванных провисающих труб сочился дым. Из рассеченных каналов вытекала непонятная жидкость.

Хавсер оглянулся. Посмотрел вверх. Над ним вздымался искалеченный город, который словно из последних сил пытался выбраться из своей хладной могилы. Трассирующие снаряды яркой решеткой пересекались в побелевшем от пыли воздухе. Тяжелые орудия идущих на бреющем полете штурмовых кораблей выпускали слепящие лучи энергии, которые в мгновение ока преодолевали многокилометровую пропасть. Стоило им попасть в цель, и здания растворялись в столбах искрящегося света, выплевывая, словно солнечные вспышки, протуберанцы горящего газа. Боевые корабли, столь темные, что их было невозможно различить среди дыма, извергали ливень ракет, видимых лишь по вспышкам отработанных газов. Они неслись, словно стая комет. Слева, на уровне крыши, два титана типа «Полководец» возглавляли наступление армии на дальние ворота бастиона, которые располагались под аркой перекинутого между башнями моста. Вокруг нерушимых фигур титанов, будто светлячки в сумерках, вились росчерки выстрелов.

Города вновь содрогнулись. Казалось, словно в ядре планеты зазвенел колокол.

Резкий звук мгновенно вывел его из задумчивости и тут же оглушил. Прямо у него над головой звено транспортников пыталось высадить несколько взводов аутремар на выступающие, подобно театральным ложам, верхние платформы. Один из них подбили. Корабль исчез в вихре пламени и свисте разлетающихся обломков. Остальные транспортники попытались уйти от взрыва. Одна машина подрезала другую, и им, взревев двигателями, пришлось резко набирать высоту. Обшивку третьего корабля прошил град обломков от уничтоженного транспортника. Смертельно раненая машина задрожала. Из двигателей повалил черный дым. Корабль попытался задрать нос, чтобы подлететь как можно ближе к платформе и высадить солдат.

Вместо этого он врезался в камень. Нижнюю часть машины оторвало, словно крышку консервной банки. Как только корпус начал развалиться, одновременно взорвались четыре двигателя. Из машины посыпались тела.

Беспомощно вращаясь в воздухе, аутремары падали прямо на особняк. Некоторые были уже мертвы. Другие все еще кричали. Они разбивались о крыши, террасы, навесы галерей и дворовую плитку. Солдаты отлетали от скошенных стен и еще несколько раз отскакивали от земли, прежде чем окончательно замереть. Вместе с ними дождем сыпались пылающие обломки. Некоторые тела также либо горели либо были разорваны. Иные падали с такой силой, что кровь забрызгивала стены на пять-шесть метров. Другие приземлялись неповрежденными и лежали, словно просто уснули.

Заворожено наблюдая за градом человеческих тел, Хавсеру потребовалось некоторое время, чтобы понять, что один из солдат может упасть и на него. Рядом со скальдом хлопнулось тело. Оно упало на уложенный плиткой двор со звуком треснувшегося яйца и хрустом сочного стебля. Скальд взглянул на свернувшегося в неестественной позе солдата, которому предстояло пролежать так весь остаток вечности.

Еще один труп упал в паре метров справа, взорвавшись, будто пакет с кровью. Хавсер отшатнулся. Он посмотрел вверх и увидел, как прямо на него летит горящий обломок транспортника.

Скальд бросился бежать. Он едва успел укрыться под ближайшей аркадой, когда обломки обрушились на землю. Затем на крышу его убежища свалилось человеческое тело, и сквозь трещины в расколовшейся оранжевой плитке закапала кровь. Хавсер побежал дальше, выискивая более надежное укрытие в глубине особняка.

Он быстро нашел, где спрятаться, но к тому времени кошмарный ливень тел уже иссяк. Посмотрев вверх, Хавсер вышел из тени арки.

На него бросился сверхсиловик Тишины. Высокое двухголовое чудовище с тремя уцелевшими руками. Четвертую срезало чем-то вроде плазменного луча. Голографические маски обеих голов выражали безумный гнев. Верхние конечности монстра сжимали два огромных изогнутых клинка, похожих на тальвары[121]. Клинки метнулись в сторону скальда.

Хавсер и сам не понял, каким чудом ему удалось увернуться. Он отпрыгнул в сторону и неуклюже упал на плитку в нескольких метрах от арочного перехода. Сверхсиловик двинулся следом, рассекая воздух клинками. Острие одной из сабель выбило искры из плитки. Тварь протянула к нему третью руку, чтобы схватить и выпотрошить скальда. Хавсер вновь уклонился, на сей раз понимая куда лучше, насколько нечеловечески быстрой была его реакция, и на каком глубинном инстинктивном уровне ее вживили в него. Волчьи жрецы, ткачи генов и творцы плоти Влка Фенрика сделали куда больше, чем просто излечили его раны и сняли груз прожитых лет. Они дали ему даже больше, чем улучшенное волчье зрение.

Они ускорили его – чувства, скорость, силу. Усилили мышцы и сделали кости более крепкими. Даже без боевой подготовки он с легкостью ломал руки глупцам из G9K.

Но накачанный боевыми стимуляторами сверхсиловик Оламской Тишины мог убить его без особых проблем.

Хавсер откатился в сторону, чтобы избежать очередного удара сабли. Сверхсиловик продолжал идти на него, размахивая оружием. Поднявшись на ноги, Хавсер поскользнулся на луже крови аутремара и утратил равновесие.

Длинный Клык врезался сверхсиловику в спину. Жрец появился без предупреждения, двигаясь словно призрак. В нем не чувствовалось ни малейшего намека на старческую немощь. Его глаза пылали диким огнем, длинные седые волосы развивались, будто грива. Этому человеку не нужно было протягивать руку, чтобы помочь подняться с колен.

Длинный Клык умело схватил сверхсиловика сзади, наподобие борцовского захвата. Он оттащил вражеского воина от Хавсера, прижав руки существа так, чтобы оно не сумело воспользоваться тальварами. Длинный Клык зарычал от напряжения. Рывком развернув сверхсиловика, воин разжал руки и несколько раз ударил того в спину, чтобы увеличить расстояние, после чего достал из кожаных заспинных ножен огромный широкий меч. У оружия была двуручная рукоять и украшенное рунами, мерцающее, словно от мороза, лезвие. Покинув ножны, меч застонал, он начал издавать странную, которая могла сорваться лишь с уст рэйфа или лишенного души существа. Острое лезвие заискрилось шипящими и потрескивающими разрядами энергии.

Сверхсиловик развернулся и двинулся к воину, который лишил его добычи. Казалось, его ничуть не пугало опаляющее мерцание ледяного клинка, шепчущего скорбную погребальную песнь. Существо метнулось вперед, раз за разом взмахивая тальварами. Длинный Клык с рычанием принял на меч и наруч левой руки ливень ударов. Сверхсиловик был силен, как забивающая сваи машина. На глазах Хавсера старый жрец сделал шаг назад, чтобы выстоять под градом непрерывных ударов.

Зарычав, Длинный Клык развернулся, вложив в удар весь свой вес. Меч начисто отсек третью конечность воина Тишины. Монстр отшатнулся, но казалось, не почувствовал боли. Чудовище вновь напало на жреца, нанося рубящие удары. На сей раз существо достигло цели. Один из тальваров, созданный из смешанных сплавов, пробил изукрашенную броню на предплечье рунического жреца. Кожаные завязки треснули, конкреции[122], безоары[123], морские ракушки и перламутровые бусины посыпались на дворовую плитку. Из раны к запястью потекла кровь, капая с толстого края огромной рукавицы.

Из горла Длинного Клыка вырвалось утробное рычание леопарда, от которого у Хавсера все внутри сжалось. Хеорот обрушил на сверхсиловика град ударов морозным клинком, тесня его по залитому кровью и озаренному пламенем двору. Последним яростным ударом он снес верхние пятнадцать сантиметров левого тальвара и оставил глубокую рубленную рану на бочкообразной груди существа.

В этот миг во двор вбежали еще двое сверхсиловиков. Первый с ускорительным молотом наперевес бросился на помощь существу, сражавшемуся с Длинным Клыком. Второй, голограммное лицо которого сначала выражало любопытство, а затем неприкрытую злость, направился к Хавсеру.

Хеорот не собирался нарушать данную скальду клятву. Хавсер мог ходить, куда пожелает, ибо его защищала Тра, и Длинный Клык собирался выполнить обязательство, пусть даже ценой собственной жизни. Долгое и покрытое завесой тайны наследие генной инженерии достигло своего пика, когда ученые Имперской Терры создали существ, подобных руническому жрецу. Воин прыгнул со всем проворством и силой, дарованным этим наследием. Он прыгнул не как человек, который перескакивает преграду, но как зверь, что набрасывается на добычу. Двое его противников с удивленными лицами остались позади.

Жрец приземлился позади сверхсиловика, который шел на Хавсера, и спас жизнь скальду второй раз за последние полторы минуты. Волк занес шипящий морозный клинок над седой головой, а затем невероятно мощным ударом раскроил существо пополам. Извергнув фонтан фиолетовой псевдокрови, разрубленные половинки воина Тишины упали на землю.

На седые волосы Длинного Клыка попали капельки фиолетовой крови. Он взглянул на Хавсера уставшим взглядом. Скальд понял, что сейчас случится.

— Найди укрытие, — прорычал рунический жрец.

А затем Хавсера отшвырнуло в сторону. Толчок походил на звуковую волну. Миг, и Хеорот Длинный Клык просто исчез из поля зрения Хавсера.

Ошеломленный ударом скальд пошатнулся, его дыхательная маска треснула, а нос наполнился кровью из разорвавшихся от чрезмерного давления сосудов. Ускорительный молот врезался в бок Длинного Клыка, и тот пролетел через весь двор. Жрец тяжело врезался в стену и, расколов плитку, рухнул на землю.

Пока он пытался встать, оба сверхсиловика бросились к нему. Длинный Клык истекал кровью, она сочилась с его губ, а также сочленений рунической брони на поясе и бедрах.

Когда существа приблизились к нему, Длинный Клык поднял руку, словно мог остановить их одной лишь силой воли, будто в столь отчаянной ситуации мог призвать в помощь магию или даже накликать на них малефик. На мгновение Хавсер почти поверил, что так он и поступит. Он почти поверил, что в ответ на яростный зов Длинного Клыка из Земель Мертвых, подобно ледяному шторму, вырвутся завывающие рэйфы.

Ничего не произошло. Ни магии, ни ледяного шторма, ни малефика. Не появились и восторженно ликующие рэйфы из Земель Мертвых.

Хавсер схватил заляпанную кровью лазерную винтовку аутремара, стянув ремень со сломанной руки бывшего владельца. И хотя оружие и упало с немалой высоты, его механизм остался неповрежденным. Скальд вжал курок и принялся поливать огнем сверхсиловиков. Лучи забили им в спины и плечи, оставляя выбоины, дыры и пятна на пластиковом покрытии брони. Один луч попал воину Тишины с ускорительным молотом в затылок, отчего голова его немного дернулась в сторону.

Они остановились, а затем медленно обернулись, от поврежденной брони струились тонкие струйки дыма.

— Тра! Тра! На помощь! Убивают! – на вургене завопил Хавсер. Он вновь открыл огонь, разряжая в сверхсиловиков весь заряд батареи. Те двинулись вперед, постепенно набирая скорость. Молот и тальвары были уже занесены для удара. Не прекращая стрелять, Хавсер, крича, попятился.

Во двор ворвался Йормунгндр Два Клинка. Он добрался сюда по крыше одной из галерей, на которой, словно опавшие листья, лежали аутремары. Верный своему прозвищу, в каждой руке он сжимал по силовому мечу, которые были короче и шире, чем шипящий морозный клинок рунического жреца.

С оглушительным ревом он приземлился перед сверхсиловиками. Его падение походило на грохот брошенной оземь наковальни, плитки под ногами воина пошли трещинами. Не медля ни секунды, правым мечом он отбросил сверхсиловика с тальварами, а левым блокировал молот.

Воин с тальварами без колебаний ринулся обратно в бой. Два Клинка стремительно парировал каждый выпад, не давая тальварам ни единого шанса пробиться сквозь свою защиту. Одновременно клинком в левой руке он отразил мощный удар сверхсиловика с молотом.

После того как Длинный Клык обрубил верхнюю часть одного из тальваров, их разница в длине стала играть сверхсиловику на руку. Отбиваясь левым мечом от второго противника, атаки сабель-близнецов Два Клинка отражал с огромным трудом, если только не принимал их возле гард[124]. Пользуясь моментом, пока тальвар скрещивался с мечом, сверхсиловик уже дважды задел Волка укороченным оружием. Спустя пару секунд после начала боя, на правой руке воина кровоточила глубокая рана.

Он решил проблему самым радикальным образом. Увернувшись от мощного, но предсказуемого удара ускорительным молотом, Волк пнул сверхсиловика с тальварами в колено. От мощного удара стальным ботинком существо пошатнулось, и Два Клинка тут же вонзил правый меч в одно из его лиц.

Шатающейся походкой сверхсиловик сделал несколько шагов назад, выплевывая из лицевой маски яркие искры. На грудь существу закапала фиолетовая кровь.

Йормунгндр Два Клинка даже не успел как следует насладиться победой. В последний момент он пригнулся, и молот пронесся на волосок от его головы. Сверхсиловик вложил столько силы в последний удар, что оружие описало едва ли не полный круг. Его боек обрушился на землю с громогласным взрывным звуком, и по плиткам во все стороны разбежались трещины, словно кто-то выстрелил в зеркало или бросил камень в озеро.

Два Клинка взмахнул левым мечом. Сверхсиловик отразил его рукоятью, выставив ту перед лицом, будто посох, а затем стремительно занес молот над головой для нового смертоносного удара. Йормунгндр скрестил мечи и поймал между ними рукоять вражеского оружия. Но даже тогда сила удара вынудила его припасть на колено.

Два Клинка с усилием пытался удержать мечи. Сверхсиловик с тальварами вновь стал подавать признаки жизни, когда вторая голова взяла на себя контроль над телом. Существо приближалось с боку, намереваясь атаковать связанного борьбой астартес.

Взревев от усилия, Два Клинка свел мечи вместе и рассек ускорительный молот. Он не сумел полностью разрубить рукоять, но ближе к бойку та покорежилась и прогнулась, когда оружие астартес прошло сквозь верхний слой, кожух, прокладку и сердцевину.

Два Клинка поднялся с колен и бросился на врага, раз за разом нанося удары то левым, то правым мечом. Он заставил сверхсиловика пятиться, пронзил его три или четыре раза, прежде чем убедиться, что тот окончательно умер. Под конец существо оставалось стоять на ногах лишь потому, что висело на мечах Йормунгндра.

Сверхсиловик рухнул на землю. Астартес стремительно развернулся, чтобы встретить второго противника, и мощным ударом с разворота сбил того с ног. Сверхсиловик с тальварами упал ничком, но попытался вновь подняться. Два Клинка наступил ему на спину и вонзил меч, пригвоздив существо к земле.

Из-под трупа потекла фиолетовая жидкость.

Хавсер бросился к Длинному Клыку. Йормунгндр выдернул меч из жертвы и двинулся следом. Ускоренный метаболизм астартес уже принялся за дело, и раны Йормунгндра перестали кровоточить.

В отличие от ран Хеорота Длинного Клыка. Жрец прислонился к стене, вытянув перед собой ноги. С его губ срывалось тяжелое дыхание. Из пробоин в доспехах обильно струилась кровь.

— Прекрасный день для того, чтобы посидеть на заднице, — заметил Йормунгндр Два Клинка.

— Мне нравится здешняя погода, — ответил Длинный Клык.

— Тогда мы закончим работу, — сказал Два Клинка. Он помолчал немного, пристально смотря на старого рунного жреца. — Я пошлю к тебе Найота Плетущего Нити, когда найду его.

— В это нет нужды, — ответил Длинный Клык.

— Я не дам тебе уйти без чести, — сказал Два Клинка. На краткий миг он замялся, чем изрядно удивил Хавсера. – Когда я найду Найота Плетущего Нити…

— Нет, — уже решительнее повторил Длинный Клык. – Хоть ты и жаждешь проводить меня, но я еще никуда не собираюсь. Мне просто нужно отдохнуть. Хочу немного насладиться отличной погодкой.

Взглянув на Два Клинка, Хавсер увидел, что тот широко улыбается, так что сквозь ротовую прорезь в маске были видны сверкающие клыки.

— Я понял свое упущение, и приложу все усилия, чтобы исправить его, — произнес он.

— Вот так-то лучше, — ответил Длинный Клык. – Теперь иди и убей кого-нибудь. Скальд останется здесь и составит мне компанию.

Два Клинка взглянул на Хавсера.

— Развлеки его, — сказал воин.

— Что? — удивился Хавсер.

— Я сказал, развлеки его, — повторил Два Клинка. — Ты же скальд Тра. Развлеки его. Отвлеки его разум от того, что грядет.

— Что? – не понял Хавсер. — Что грядет?

Два Клинка фыркнул:

— А ты как думаешь?

Огромный Волк быстро опустился на колени и склонил голову перед Длинным Клыком.

— До следующей зимы, — сказал он.

Длинный Клык кивнул. Воины пожали друг другу руки, а затем Два Клинка поднялся и ушел, не озираясь. Массивные пластсталевые ботинки хрустели на покрытой обломками земле. Последнюю пару метров до выхода из дворика он уже пробежал.

Хавсер взглянул на Длинного Клыка.

— Понимаю, это нескромный вопрос, но что грядет?

Длинный Клык засмеялся и покачал головой.

— Ты умираешь, да? — спросил Хавсер.

— Возможно. Ты мало что смыслишь в анатомии астартес. Мы можем выжить после адских ран. Но иногда для этого приходится терпеть невыносимую боль, и никогда нельзя быть уверенным, что переживешь ее.

— Что мне следует делать? — спросил Хавсер.

— Свою работу.

Он присел рядом со жрецом.

Кожа Длинного Клыка выглядела более бледной, чем обычно. Воин был весь покрыт кровью. Фиолетовой и красной, вражеской и своей. Местами она уже подсохла и потускнела.

Он едва дышал. Похоже, ему пробили легкие. При каждом выдохе изо рта вырывалось облачко кровавого тумана.

— Значит… значит я должен развлечь тебя? — спросил Хавсер. – Желаешь послушать сказание?

— Почему бы и нет?

— Ты мог бы и сам кое-что мне поведать, — сказал Хавсер. – То, что имеет для тебя значение. Если есть желание, конечно.

— Хочешь стать моим исповедником, да?

— Я не это имел в виду. Эска Разбитая Губа сказал мне, что больше всего Стая любит те сказания, которые ее пугают.

— Это так.

— Но что же пугает тебя?

— Ты хочешь знать?

— Хочу.

— Больше всего пугает нас то, — сказал Хеорот Длинный Клык, — что не можем убить даже мы.

Восьмая глава: Зимние сны Длинного Клыка

— Мы — убийцы на службе у Всеотца, — сказал рунический жрец.

— Вы – солдаты, — ответил Хавсер. — Астартес. Лучшие воины, когда-либо появлявшиеся на Терре. Вы все убийцы.

Длинный Клык закашлялся. Кровавый пар, который он выдохнул, начал скапливаться на губах и оседать на бороде. Алая влага закапала на паутинно-белую шкуру, которую тот носил.

— Это слишком поверхностный взгляд, — произнес воин. — Я уже говорил об этом. Каждому сыну-примарху отведена своя роль. Каждому легиону отведена своя роль. Защитники и рыцари, штурмовики и преторианцы… у всех нас свои обязанности. Шестой легион — палачи. Мы — последняя линия обороны. Когда остальных не станет, мы должны сделать то, что должно.

— Но разве это нельзя сказать обо всех легионах?

— Ты все еще не понимаешь, скальд. Я говорю о пределе. Есть границы, которые другие легионы не пересекут. Есть рубежи чести, достоинства и верности. Некоторые поступки столь жестоки, что совершить их может лишь Влка Фенрика. Именно для них нас и создали. Вот в чем наше предназначение. Без сомнений или эмоций, без колебаний или прихотей. Наша гордость в том, что мы единственные астартес, которые никогда, ни при каких обстоятельствах не откажутся нанести удар, исполняя приказ Всеотца, какой бы ни была цель и причина.

— Вот почему Шестой легион астартес считают таким свирепым, — вырвалось у Хавсера.

— Это не главное, — ответил Длинный Клык. — Побочный эффект нашей беспощадности. Мы вовсе не кровожадные дикари. Свою славу мы обрели из-за того, что два столетия делали работу, неприемлемую для остальных легионов. Другие легионы считают нас дикими необученными псами, но на самом деле мы прошли самую жесткую подготовку из всех возможных.

Длинный Клык хотел еще что-то добавить, но внезапно задрожал и закрыл глаза.

— Тебе больно? — спросил Хавсер.

— Ерунда, — тот лишь пренебрежительно отмахнулся. — Пройдет.

Астартес вытер кровь с губ.

— Мы — убийцы на службе у Всеотца, — повторил жрец. – Ради чести мы готовы уничтожить любого. Быть может, поэтому другие считают нас безумцами. Мы не приемлем страх. В наших жизнях ему нет места. Стоит нам оказаться на поле боя, и страх перестает для нас существовать. Он не следует за нами. Не мешает нанести удар. Мы изгоняем его из сердца и головы.

— А истории? — спросил Хавсер.

— Наша жизнь проходит на лезвии ножа, — сказал Длинный Клык. – Беспощадность Фенриса, бесконечное сражение с врагами человечества. В чем нам искать отдушину? Уж точно не в утонченных удовольствиях смертных. Не в вине или песнях, женщинах или пирах.

— Но в чем тогда?

— Лишь в том, что мы отвергаем.

— В страхе.

Длинный Клык хохотнул, и из его рта вновь потекла кровь.

— Вот теперь ты понял. Лишь в Этте, у очага, под рассказы скальдов мы позволяем страху вернуться. И только если сказание будет достаточно хорошим.

— Вы позволяете себе ощутить страх? В этом ваша отдушина?

Длинный Клык кивнул.

— Так какие должны быть сказания? Истории о войне или об охоте на морского орма…

— Нет, нет, — поморщился Длинный Клык. – Всех этих существ мы можем убить, даже если это не всегда просто и не каждый раз получается. Их нечего бояться. Скальд же должен найти историю о чем-то, что мы убить не можем. Я тебе уже говорил об этом. Нечто, против чего бессильны наши клинки и болт-снаряды. То, что не умрет, даже если его ударить изо всех сил. Создание, нить которого мы не в силах перерезать.

— Малефик, — сказал Хавсер.

— Малефик, — согласился жрец.

Он поднял глаза на Хавсерса и вновь закашлялся, сплевывая сгустки крови.

— Постарайся как следует, — произнес он.

— Я родился на Терре, — сказал Хавсер.

— Как и я, — гордо вставил Длинный Клык.

— Как и ты, — кивнул Хавсер. Он начал вновь. — Я родился на Терре. Старой Земле, как ее называли в Первую Эру. Большую часть жизни я проработал консерватором для Объединительного Совета. Когда мне было около тридцати лет, я трудился в старой Франкии, в центре крупного городского узла под названием Лютеция. Большая часть города лежала в руинах, просто исчезла или же превратилась в подулейные трущобы. У меня был друг. Вернее коллега. Его звали Навид Мурза. Он уже умер. Погиб в Осетии примерно десять лет спустя. На самом деле он мне был совсем не другом. Мы соперничали. Мурза был очень опытным и необычайно талантливым ученым, но также весьма безжалостным. Он использовал людей. Готов был перешагнуть любого, чтобы получить желаемое. По стечению обстоятельств мы оказались партнерами. Я всегда его опасался. Мурза часто заходил слишком далеко.

— Продолжай, — сказал Длинный Клык. — Опиши этого Мурзу так, чтобы я смог его увидеть.

Играл клавир. Запись была одним из аудиофайлов, которые Силия вынуждала слушать в пансионате абсолютно всех. Хавсер был уверен, что ее поставил Мурза. Он не сомневался, что Мурза спал с Силией. Она была эффектной темнокожей женщиной с копной рыже-каштановых волос. В первую пару дней пребывания в Лютеции, казалось, ее не на шутку заинтересовал Хавсер. Но затем Мурза подключил свое очарование, и все изменилось.

Если Мурза поставил музыку, значит, он успел прийти в пансионат раньше него. В какой-то момент стремительного бегства они разделились. Хавсер вошел через боковой вход, использовав генетический код, и убедился, что ставни опущены. Банда рабочих, которая хотела схватить их на месте старого собора, знала, где они разместились. Некоторые из них приходили в пансионат, чтобы обсудить детали с членами группы Консерватории.

Хавсер стянул с себя пальто. Его руки дрожали. Их едва не убили. Им угрожали и чуть было не напали, поэтому ученым пришлось спасаться бегством. Адреналин до сих пор клокотал в теле, но потрясенным Хавсер чувствовал себя не из-за этого.

На улице вечерело, поэтому он включил пару светосфер. Вся группа разбежалась по закоулкам. Им придется возвращаться в пансионат поодиночке, полагаясь лишь на удачу.

Хавсер плеснул себе амасек. Его любимая бутылка с напитком десятилетней выдержки исчезла с подноса. Пришлось обойтись чем-то попроще. В его дрожащих руках горлышко графина пару раз звякнуло о стакан.

— Навид? — позвал он. — Навид?

Ответом ему послужила лишь старая пасторальная мелодия.

— Мурза! – уже громче крикнул он. – Где ты?

Он налил себе еще амасека и поднялся по лестнице на жилой уровень.

Пансионат представлял собою большой укрепленный особняк в обособленном квартале под названием Боборг, недалеко от улицы Санантвун. Это было одно из многих безопасных зданий крупного торгового дома Уропан, в которых селили торговых агентов, и который Консерватория арендовала на три месяца. Оно было омеблировано, со штатом сервиторов, настолько безопасное, насколько это вообще возможно в Лютеции. Сам город лежал в развалинах, он был грязным, опустевшим, потрясающе древним, но почти целиком обращенным в трущобы. Хотя Хавсер ценил это место за его грандиозную историю, он не понимал, почему люди продолжали здесь жить, если могли переселиться. Для богачей и аристократов, еще живших в Лютеции, построили множество обособленных анклавов, хотя Атлантические платформы предлагали куда более высокий уровень жизни, а сверхорбитальные станции были во стократ безопасней.

Там, где лестница сворачивала на полпути, из высокого окна открывался вид на город, раскинувшийся за квартальной стеной. В темноте бугристые черные скаты крыш походили на чешуйчатый хребет ящерицы. Самая большая зазубренная глыба, торчавшая, словно обломанный шип, была трупом собора, который походил на клык, затмевающий окружающие его дома-горы. Заходящее солнце окрашивало горизонт за ним яркими розовыми мазками. По большей части свет был искусственным, он исходил от станции, которая скользила по небу на северо-запад. Хавсер не знал точно, что именно за станция это была, но, судя по времени суток и направлению полета в сторону побережья, предполагал, что это «Лемурия»[125]. Отхлебнув из стакана, он бросил взгляд наверх.

— Мурза?

Ученый поднялся. Музыка стала звучать громче. Хавсер заметил, что в пансионате очень тепло. И дело было не только в амасеке. Кто-то включил на полную мощность систему отопления.

— Мурза? Ты где?

В большинстве спален было темно. Свет и музыка доносились из комнаты, которую Мурза выбрал во время заселения команды.

— Навид?

Хавсер вошел внутрь. Все комнаты были небольших размеров, а Мурза к тому же превратил ее в настоящую душегубку. Номер был завален горой сумок со снаряжением, разбросанной одеждой, книгами, инфопланшетами. Музыка лилась из небольшого устройства рядом с кроватью. Среди вещей на полу Хавсер заметил женскую одежду и рюкзак, который не принадлежал Мурзе. Силия переехала к своему новому любовнику, доверив ему свои вещи.

Мурза бросил ее, и теперь женщине придется в одиночку идти по закрытым комендантским часом трущобам Лютеции. Типично для Навида Мурзы.

Пытаясь унять гнев, Хавсер сделал еще глоток. Мурза подверг их всех опасности, и уже не в первый раз. Но это было не самым плохим. С самым плохим ему разбираться совершенно не хотелось, но он знал, что придется.

В спальне было не просто жарко. Там было душно. Влажно.

Хавсер резко открыл дверь в ванную.

Мурза сидел голым на полу маленькой душевой кабинки, подобрав колени к подбородку и обхватив их руками. Вода, горячая вода, хлестала по нему с потолка пластековой кабинки-пузыря. Он казался печальным и опустошенным, темные волосы прилипли к голове и шее. Мурза держал за горлышко графин с амасеком десятилетней выдержки.

— Навид? Что ты делаешь?

Мурза не ответил.

— Навид! — Хавсер постучал пальцами по прозрачному пластику душевой кабины. Мурза посмотрел на него, медленно фокусируя взгляд. Казалось, он узнал его не сразу.

— Что ты делаешь? — повторил Хавсер.

— Я замерз, — ответил Мурза. Он говорил невнятно и настолько тихо, что Хавсер едва расслышал его из-за шума воды.

— Замерз?

— Я вернулся, и мне нужно согреться. Мне так холодно, Кас.

— Навид, что произошло? Это же катастрофа!

— Знаю.

— Навид, выйди из душа, и давай поговорим.

— Мне холодно.

— Вылезай из этого проклятого душа, Навид. Вылезай и расскажи мне, о чем ты думал, когда сотворил все это?

Мурза лишь удивленно заморгал, отчего с ресниц закапала вода.

— Остальные вернулись?

— Еще нет.

— Силия?

— Пока никто не пришел.

— С ними ведь все будет хорошо, да? — пробормотал Мурза. Его голос снова стал невнятным.

— Из-за тебя – нет, — отрезал Хавсер, но немного смягчился, увидев затравленный взгляд Мурзы. – Уверен, с ними все будет хорошо. С ней все будет в порядке. Мы готовились к к таким ситуациям. У нас ведь есть запасной план, для подстраховки. Мы же не дураки.

Мурза кивнул.

— Но вот насчет тебя я не уверен, — добавил Хавсер.

Мурза скривился и приложился к графину. Амасека в нем уже значительно убавилось. Мурза сделал один большой глоток, а потом с шумом прополоскал им рот, словно простой водой. Когда он сплюнул, Хавсер заметил, как в хромированный сток вместе с амасеком потекла кровь.

— Что ты сделал, Навид? — спросил он. — Что, черт возьми, ты сделал с тем человеком? Где ты научился этому?

— Пожалуйста, не спрашивай.

— Что ты сделал?

— Спас твою жизнь! Я спас твою жизнь, не так ли?

— Не уверен, Навид.

Мурза впился в него взглядом.

— Мне не стоило делать этого. Но я спас твою жизнь.

Он снова сплюнул, и в воде оказалось еще больше крови.

— Выходи оттуда, — приказал Хавсер. – Ты должен мне все объяснить.

— Не хочу, — разозлился Мурза.

— Сейчас же выходи из кабинки. Я вернусь через десять минут. Ты должен быть готов объясниться. Тогда я решу, что мы скажем остальным.

— Кас, никто больше не должен знать об…

— Выходи, и мы обсудим это.

Хавсер спустился гостиную, снова наполнил стакан и сел в кресло, пытаясь собраться с мыслями. Он просидел так пять минут, когда начали возвращаться другие. Первыми пришли Польк и Лешер, затем близнецы из Одессы, следом Зириан и его бледный, заплаканный помощник Марис. Наконец, когда Хавсер действительно начал волноваться, вернулась Силия в сопровождении Тхамера.

— Все здесь? — спросила она, стараясь казаться уверенной, несмотря на усталость и страх. Несколько человек уже ушли мыться и переодеваться.

— Да, — сказал Хавсер.

— А Навид? — спросила она.

— Да.

— Ублюдок, — пробормотал Тхамер.

— Я собираюсь поговорить с ним, — сказал Хавсер. – Не вмешивайтесь, пожалуйста.

— Хорошо, — сказал Тхамер, но, судя по всему, это его не убедило.

Хавсер попросил Полька и близнецов приготовить ужин и заставил Лешера с Зирианом начать обдумывать другие варианты, чтобы их путешествие не оказалось пустой тратой времени. Он знал, что в конечном итоге именно таким оно и окажется, но работа хотя бы отвлечет их от сегодняшних неприятностей. Хавсер не мог выбросить из головы образ пистолета. Перед глазами у него до сих пор стояло черное дуло направленного на него оружия.

Он поднялся наверх. Душ был выключен, а сам Мурза сидел на краю кровати, уже одев майку и камуфляжные штаны. Судя по всему, Навид не потрудился вытереться. С его волос капала вода. Мурза налил амасек в небольшую фарфоровую чашечку и, осторожно взяв сосуд в ладони, немного отхлебнул. Графин стоял на полу рядом с ним.

— Нам не стоило в это ввязываться, — без предисловий начал Хавсер.

— Да, — не поднимая глаз, согласился Мурза.

— Это была твоя идея, и она оказалась плохой.

— Согласен.

— Ты убедил нас, что все разведал, и нам ничего не грозит. Не стоило тебя слушать. Нужно было самому все проверить и пригнать машину на случай отступления.

Мурза взглянул на него.

— Да, — сказал он. – Но ты не этого сделал, потому что доверял мне.

— Зачем ты делаешь это, Навид?

Мурза пожал плечами, поднес ко рту палец, провел им под губой, словно у него там шатался зуб, и вздрогнул.

— Ты стал жадным? — спросил Хавсер.

— Жадным?

— Я знаю, каково это, Навид. Мы одного поля ягоды. Нами движет настоящий голод. Мы жаждем найти и сохранить потерянные сокровища нашей расы. Это достойное и благородное дело, но также навязчивая идея. Уж я-то знаю. Ты же понимаешь, что мы похожи друг на друга куда больше, чем нам самим хотелось бы признать.

Брови Мурзы удивленно поползли вверх.

— Иногда ты заходишь слишком далеко, — сказал Хавсер. — Я тоже так делал. Боролся слишком жестко, платил слишком много взяток, заходил туда, куда не следует, подделывал документы.

Мурза насмешливо фыркнул.

Хавсер сел на кровать рядом с ним.

— Но ты переходишь границы, Навид, — сказал он.

— Извини.

— Такое чувство, будто тебе все равно, кто пострадает. Такое чувство, что ты пожертвуешь кем угодно, лишь бы только заполучить желаемое.

— Извини, Кас.

— Это совершенно иная степень жадности.

— Я знаю.

— Это заставляет меня думать, что твоя жадность совсем другого толка. Недостойного, эгоистичного.

Мурза потупил взор.

— Я прав? — спросил Хавсер. – Это действительно эгоизм, как ты думаешь?

— Да. Да, думаю, ты прав.

— Хорошо.

Хавсер поднял стоявший у ног Мурзы графин и наполнил свой стакан. Потом плеснул немного амесека в чашку Мурзы

— Послушай меня, Навид, — сказал он. – Сегодня из-за тебя мы все могли пострадать или даже вообще погибнуть. Это полный провал. Подобное случалось и прежде. Но я не допущу, чтобы это повторилось вновь. У нас есть правила. С этого времени мы больше не пренебрегаем безопасностью и не рискуем понапрасну. Ладно?

— Да. Да, Кас.

— Тогда на этом все. Конец. Разговор закончен. Завтра начнем с чистого листа. Но на самом деле меня беспокоит не это. Ты понимаешь, о чем я?

Мурза кивнул.

— Этим вечером в тени трупа собора ты кое-что сделал. Я не знаю, что это было. Я никогда не видел и не слышал ничего подобного. По-моему, ты сказал слово, или что-то вроде него, тому головорезу с оружием, и его сбило с ног.

— По-моему… — очень спокойно произнес Мурза. – По-моему я вполне мог его убить, Кас.

— Фуг меня подери, — пробормотал Хавсер. — Я должен узнать, как подобное возможно, Навид.

— Нет, не должен, — ответил Мурза. – Разве мы просто не можем забыть об этом? Если бы я ничего не сделал, он бы убил тебя.

— Это я понимаю, — сказал Хавсер. — Я понимаю, что у тебя были веские причины. Понимаю, что ты спас мою жизнь и отреагировал на чрезвычайную ситуацию. Но я должен знать, что ты сделал.

— Но зачем? — спросила Мурза. – Будет лучше, если ты не будешь ничего об этом знать.

— По двум причинам, — возразил Хавсер. — Если мы собираемся и дальше работать вместе, то с этого момента я должен тебе доверять. Я хочу знать, на что ты способен.

— Справедливо, — согласился Мурза. — А вторая причина?

— Я тоже жадный — сказал Хавсер.

Хавсер замолчал. На миг он подумал, что Длинный Клык уснул или даже хуже, но рунический жрец открыл глаза.

— Ты остановился, — прошептал Длинный Клык на ювике. — Продолжай. Мурза, о котором ты говоришь, в нем сидел малефик, но ты беседовал с ним как с братом.

С каждым болезненным выдохом изо рта Длинного Клыка вырывался кровавый пар. Складка белой шкуры под подбородком стала темной и влажной.

Хавсер глубоко вздохнул. У него пересохло в горле. Грохот и пламя пришедшего в города Тишины рока неслись по громадной, дышащей огнем пустоте. За высокими плитчатыми стенами особняка, на дальней стороне пропасти вздымались апокалипсические огненные бури, пожирая цитадели, будто горящий валежник. Неподалеку слышались выстрелы болтеров и плазменного оружия.

— Этот человек, — с усилием произнес Длинный Клык, — этот Мурза. Ты убил его? Из-за его малефика, я имею в виду. Ты обрезал его нить?

— Я спас ему жизнь, — сказал Хавсер.

— Ты никогда не рассказывал о своем детстве и учебе, — заметил Хавсер.

— И теперь не собираюсь, — ответил Мурза.

Он замялся.

— Прости. Прости, я не хотел быть резким. Просто все настолько сложно, что для объяснений не хватит времени. Вот простая версия. У меня частное образование. Традиционная школа, в которой смешалось классическое обучение с упором на эзотерику.

— Эзотерика — очень важная часть классического образования, — сказал Хавсер. — Оккультное знание страстно и ревностно охраняли на протяжении многих тысячелетий.

Мурза улыбнулся.

— А почему, Кас? Как ты думаешь?

— Потому что люди всегда верили в сверхъестественные силы, которые подарили бы им великую силу и господство над космосом. Мы думали подобным образом еще с тех пор, когда наблюдали за игрой теней на стенах пещер.

— Но есть ведь и другая причина? — спросил Мурза. – Ведь если подумать логично, она должна быть?

Хавсер отхлебнул амасек и взглянул на собеседника.

— Ты сейчас серьезно?

— А я разве кажусь не серьезным, Кас?

— Ты улыбаешься как идиот, — сказал Хавсер.

— Хорошо… было ли то, что я сделал сегодня, серьезным?

— Ты намекаешь на что-то? Что-то… но что? Трюк.

— Думаешь? — спросил Мурза.

— Какой-то трюк.

— А если нет, Кас, что, если нет? Тогда существует другая, логическая причина, почему определенное знание всегда очень ревностно охранялось. Не находишь?

Хавсер встал. Он сделал это неожиданно для самого себя и, покачнувшись, удивился, насколько быстро амасек ударил в голову.

— Это смешно, Навид. Ты говоришь, что… можешь колдовать? Ты серьезно думаешь, будто я поверю в то, что ты колдун?

— Конечно, нет.

— Хорошо.

— Я недостаточно долго для этого проучился.

— Что?

— Слово «колдун» здесь неуместно. Лучше использовать термин «адепт» или «магус». А на моем начальном уровне — «аколит» либо «ученик».

— Нет. Нет, нет, нет. У тебя было какое-то оружие. Маленькое, неприметное. Под манжетой или в кольце. Что-то на пальце.

Мурза опять взглянул на него, потом провел левой рукой по мокрым волосам, стараясь пригладить их. В его глазах возник притягательный хищный блеск. Навид Мурза всегда извлекал выгоду из своего обаяния. Именно благодаря ему он поднялся столь высоко.

— Ты попросил объяснить. Я пытаюсь рассказать тебе. Хочешь услышать правду?

— Да.

Пока Мурза одевался, Хавсер спустился вниз и извинился перед всеми, сказав, что им с Навидом нужно отойти, чтобы «серьезно поговорить о его недостатках».

Мурза ждал на небольшой, покрытой ржавчиной посадочной платформе позади пансионата. Ночь была на удивление прохладной. Вонь выхлопных газов смешивалась с запахами из харчевен вдоль Санантвун. За безопасными стенами Боборга огни Лютеции мерцали, будто созвездия.

Мурза надел длинное пальто, а за плечо закинул небольшой рюкзак. Вызванный им скайк уже ожидал на платформе, его компактные мощные двигатели работали на повышенных оборотах. Они договорились с охраной Боборга, подписали генетические пропуска на выход из охраняемого периметра и взяли небольшой маячок, благодаря которому позже смогут войти обратно в воздушное пространство пансионата.

— Куда летим? — спросил Хавсер, когда они нырнули под колпак машины и заняли места позади вмонтированного пилота-сервитора.

— Это секрет, — улыбнулся в ответ Мурза, застегивая ремень безопасности. – Все – один большой секрет, Кас.

Он нажал кнопку «пуск», и скайк, взревев двигателями, два из которых находились под пассажирской кабиной, а еще один под носом, взлетел с платформы. Поднявшись до уровня крыш, машина развернулась на север и быстро набрала скорость. Жмурясь от бьющего в лицо холодного ветра, Хавсер взглянул вниз, где раскинулась сокрытая под вуалью ночи Лютеция. Во мраке мимо них то и дело проносились яркие точки других скайков и спидеров.

— Не нервничаешь? — спросил Хавсер.

— С чего бы?

— Точно?

Мурза рассмеялся.

— Немного, — признался он. — Это великая ночь, Кас. Время пришло. Я много лет хотел рассказать тебе об этом, еще со времен нашей первой встречи. Я думал, ты поймешь. Я знал, что ты поймешь.

— Но?

— Ты такой серьезный! Я всегда боялся, что ты неодобрительно к этому отнесешься, разыграешь из себя старшего братца и все испортишь.

— Я действительно так себя веду?

— Ты ведь знаешь, что да, — усмехнулся Мурза.

— Значит, ты заинтересовался этим вопросом уже довольно давно?

— Когда я был еще совсем молод, в самом конце своей учебы я стал членом тайного общества, которое посвятило себя поиску и восстановлению сил, которыми может овладеть человек.

— Какой-то глупый школьный клуб?

— Нет, само общество старое. Ему по меньшей мере пару сотен лет.

— А название у него есть?

— Конечно, — улыбнулся Мурза. – Но тебе его знать пока рано.

— Но оно, по сути, занимается тем же, чем и Консерватория?

— Да, но немного более специфичным.

— Его интересует лишь то, что можно счесть оккультными знаниями?

— Да, — ответил Мурза.

— И поэтому ты присоединился к Консерватории, Навид?

— Да, эта работа предоставила мне полный доступ к данным, которые интересуют общество.

Хавсер, разозлившись, отвернулся. Он выглянул из скайка, чтобы унять раздражение. Сверхорбитальная платформа «Лемурия» давно скрылась за горизонтом, но огромная лунная тень «Гондваны»[126] беззвучно проплывала над землей с востока на запад, подобно гигантскому циклону. Чуть ниже меньшая тень «Ваальбара»[127] двигалась с юго-запада на северо-восток.

— И какой же я могу сделать вывод, Мурза? — спросил Хавсер после длительного молчания. – Что ты многие годы передавал информацию своему тайному обществу? Что работа в Консерватории для тебя лишь прикрытие? Что в личных целях использовал капиталовложения Совета и…

— Видишь? Вот видишь? Вылитый старший брат! Послушай, Кас. Я никогда не предавал Консерваторию. Я никогда ничего не утаивал, ни одной находки, книги, страницы, кнопки или бусинки. Я посвятил себя работе. Я не давал обществу ничего, что не дал бы Консерватории.

— Но ты делился?

— Да. В свое время я поделился некоторыми открытиями с обществом. Но разве смысл не в том, чтобы делиться? Разве это не главный принцип Консерватории?

— Но не втайне же, Навид. В этом вся суть, и ты это знаешь. Ты придерживаешься буквы, но не духа.

— Возможно, это было ошибкой, — угрюмо произнес Мурза. – Мы можем приказать скайку вернуться.

— Нет, мы зашли слишком далеко, — ответил Хавсер.

— Да, думаю, ты прав, — согласился Навид.

Длинный Клык резко дернулся, когда его тело содрогнулось от новой болезненной судороги. Хавсер отшатнулся, он не знал, что делать. Скальд практически ничего не мог сделать. Он не мог устроить рунического жреца поудобнее и немного опасался его конвульсий. Облаченный в доспехи астартес, даже умирающий, был не из тех, кого обычный человек смог бы прижать к груди.

— Я не умираю, — выдавил Длинный Клык.

— Никто и не говорил, что ты умираешь, — ответил Хавсер.

— Я вижу это в твоих глазах, скальд. Я знаю, о чем ты думаешь.

— Нет.

— Не говори мне «нет». Ты боишься моей смерти. Боишься, что не знаешь, как тогда поступить. Боишься остаться наедине с мертвецом.

— Нет.

— И я не умираю. Это просто исцеление. Иногда оно приносит боль.

Где-то неподалеку Хавсер услышал резкий звук. Он взглянул на Длинного Клыка. Рунический жрец также услышал этот звук. Прежде чем воин успел что-либо сказать или подать знак, Хавсер приложил палец к губам. Взяв ближайшее оружие, он поднялся на ноги.

Выставив его перед собой, он медленно обошел весь дворик, заглядывая в проходы и аркады. Все было спокойно. Скорее всего, шум вызвали упавшие сверху обломки. Ложная тревога.

Хавсер вернулся к Длинному Клыку, снова сел рядом и вернул оружие обратно владельцу.

— Извини, — сказал он. – Мне нужно было чем-то вооружиться.

Длинный Клык посмотрел сначала на морозный клинок в своих руках, а затем перевел взгляд на Хавсера.

— Ты понимаешь, что я убил бы любого другого человека за то, что тот взял меч без спросу?

— Но для начала тебе пришлось бы встать, верно? – нашелся Хавсер.

Длинный Клык рассмеялся. Смех превратился в кровавый кашель.

— Я не помню Терру, — сказал он.

— Что?

— Я не помню ее. Я самый старый из всех братьев, но не помню ее. Я один из немногих созданных там, и был живым напоминанием для всех о нашей связи с родительским миром. Но, по правде говоря, я почти ничего не помню. Темные крепости-бараки, тренировочные лагеря, зоны боевых действий, экспедиции на другие миры. И все. Я не помню Терру.

— Возможно, однажды ты вернешься, — предположил Хавсер.

— Возможно, однажды ты закончишь это сказание и расскажешь мне о ней, — ответил Длинный Клык.

Скайк приземлился на освещенной прожекторами площадке перед уродливым зданием в западном квартале городского узла.

— Библиотех, — узнал Хавсер.

— Верно, — Мурза улыбнулся, хотя нервничал все сильнее.

— Я уже сообщил. Надеюсь, они тебя встретят.

— Они?

Мурза повел его по ступеням в широкий портик. Древние каменные колонны терялись во мраке у них над головами. Пол покрывала черно-белая плитка. Хавсер ощутил сухой воздух из кондиционеров. Прежде он не раз бывал в Библиотехе ради научных изысканий. Но ночью – никогда. Натриевые лампы освещали все морозно-ярким светом.

— Общество наблюдало за тобой, — сказал Мурза. – Уже довольно давно. Я рассказал им о тебе, и они думают, что ты бы мог им пригодиться. Полезный союзник, как и я.

— Они платят тебе, Навид?

— Нет, — быстро ответил Мурза. – Никаких денег. Меня не вознаграждают материально.

— Но как-то вознаграждают же. Как именно?

— Тайнами…

— Например, как убить человека словом?

— Мне не следовало этого делать.

— Да, не следовало.

Мурза покачал головой.

— Нет, я имею в виду, что это было выше уровня моих способностей. Намного выше. Я переступил предел своих сил. У меня нет нужного уровня контроля, и поэтому я повредил рот. Кроме того, энунцию нельзя использовать во вред.

— Что еще за энунция, Навид?

Мурза не ответил. Они уже приняли лекарства, чтобы избавиться от алкогольного опьянения, и с помощью энзимных спреев убрали запах амасека из ртов. Облаченные в церемониальные одеяния книжные жрецы Библиотеха безмолвно ожидали их. Мурза с Хавсером сняли ботинки и верхнюю одежду, и книжные жрецы одели их в костюмы посетителей, мягкие комбинезоны кремового цвета с пришитыми перчатками и тапочками. Жрецы застегнули одежды вокруг их шей, после чего собрали волосы и уложили под специальные шапочки. Мурза вытащил из рюкзака два инфопланшета. Жрецы раздвинули перед ними высокие двери.

Огромный зал пустовал. За длинными столами для чтения никого не было. С высокого потолка на медных цепях в два ряда свисали триста светильников, освещая всю комнату. Казалось, будто они спускаются во чрево кита. Свет подвесных ламп тусклыми пятнами отражался от деревянных столов для чтения и влажно отблескивал от полированных черных железных стеллажей, выстроившихся вдоль стен.

— И где они? — спросил Хавсер.

— По всему миру, — самоуверенно заявил Мурза. – Но, надеюсь, те, кто работают в Лютеции, смогут сегодня встретиться с нами.

— Так вы хотите завербовать меня?

— Эта ночь может стать самой восхитительной в твоей жизни, Кас.

— Ответь на вопрос!

— Хорошо, хорошо, — прошипел Мурза. – Только тише, а то книжные жрецы уже смотрят на нас.

Хавсер оглянулся и увидел лица жрецов, неодобрительно смотревших сквозь декоративные отверстия раздвижной двери. Он понизил голос.

— Вы собрались завербовать меня?

— Да… Слушай, я не знаю, Кас. Я просто не могу дать им все, чего они требует. Они хотят все больше и больше. Я думал, если приведу им тебя…

— Все это мне очень не нравится, Навид. Добром это не кончится.

— Просто подожди здесь, ладно? Жди здесь, а затем выслушай их.

— Возможно, ты не можешь их удовлетворить потому, что тебе нечего предложить, Навид? Я не хочу, чтобы меня втянули в ваши игры.

— Пожалуйста, Кас! Пожалуйста! Мне нужно это! Я должен доказать им, что могу выполнять обещания! И ты увидишь! Увидишь, что это может тебе дать!

— Я ни с кем не встречаюсь наугад.

Мурза протянул ему один из инфопланшетов.

— Посиди здесь. Прочитай это. Я отметил нужный файл. Вернусь через минуту.

С этими словами он поспешно вышел.

Хавсер вздохнул и затем выдвинул кресло из-за ближайшего стола. Он включил инфопланшет, увидел раздел, который Мурза назвал «Для Каспера», и открыл его. Рядом с разделом находилась иконка в виде игрушечной лошадки. Хавсер предпочитал читать на большом экране, а потому вставил планшет в разъем на столе. На торце стола открылась незаметная щель, и перед Хавсером вспыхнул метровый квадрат голотического экрана, развернувшийся под оптимальным углом.

На нем возникли и задвигались изображения.

Поначалу это были обрывочные заметки, электронные страницы факсимиле, скопированные из потрепанного рабочего журнала Мурзы. Это Хавсер уже видел, так как за минувшие годы перечитал и обработал немало материалов Мурзы. В этом они рассчитывали друг на друга. Довольно часто, после очередной экспедиции Консерватории, один занимался физическим архивированием найденных артефактов, а другой сопоставлял и редактировал их рабочие заметки для «Имперского каталога» и научной публикации. Он привык к стенографии Мурзы, его раздражающим сокращениям, привычке к пропускам и комментариям на полях.

Это определенно был черновик Мурзы. Хавсер улыбнулся древнему готическому шрифту, который Мурза всегда использовал для работы, и зарисовкам, которые тот сделал по памяти.

Хотя страницы, похоже, были взяты из нескольких источников. Они представляли собой выдержки, отрывки, которые Мурза собрал из своих журналов за разные периоды. Хавсер узнал записи из более чем десятка экспедиций, в которых они были вместе за прошедшую пару лет. Если это все связано с навязчивой идеей Мурзы, то его безумие длится уже действительно долго. Хавсер заметил ссылку на экспедицию в Тартус[128], в которую Мурза отправился за год до их встречи.

Ученый оторвался от экрана. Звук.

Возможно один из книжных жрецов? Но вокруг никого не было.

Хавсер продолжил читать, пытаясь понять, что Мурза загрузил в файл. Казалось, между фактами и местами, отмеченными Навидом, не было никакой связи. Что же он упускает? И что здесь увидел Мурза?

Просто безумие?

Хавсер взглянул снова.

Он мог поклясться, что услышал шаги. Кто-то шел к нему, тихо ступая по каменной плитке Библиотеха. Возможно, это Мурза.

Ни души.

Встав, Хавсер прошелся к дальнему концу стола и обратно. Он остановился, а затем резко повернулся.

Ему показалось, будто какая-то тень проскользнула сквозь освещенную щель между раздвижными дверями. Всего лишь тень. Закутанный в мантию человек.

— Навид? — позвал Хавсер.

Молчание.

Он сел обратно и вновь начал просматривать страницы. Здесь были аннотируемые изображения мест раскопок, а также артефактов, извлеченных из земли по всему миру. Все записи были сделаны в стиле Мурзы. Два артефакта были найдены во время лунных раскопок.

Мурза был на Луне? Он никогда не говорил об этом. Для такой работы требовалось специальное разрешение. Нужно было получить прямое указание от Совета.

Хавсер облокотился на спинку кресла. Возможно, Мурза просто изучал артефакты, добытые другими полевыми работниками. Он попытался найти даты раскопок и исходные коды.

Их не было.

Все артефакты представляли собой статуэтки или амулеты из камня, глины либо металла. Собранные без всякого порядка, они были предметами бесчисленных культур, которые формировали огромное и слабо изученное лоскутное одеяло истории человечества. Одни насчитывали тысячи лет, другие – десятки тысяч. Иные были настолько старыми или из неизвестного источника, что их происхождение было невозможно определить. Они не совпадали ни по возрасту, ни по географическому расположению, их не объединяла ритуальная важность или религиозная практика, в них не было единства стиля или языка. Боевое знамя Панпацифика Дума пятисотлетней давности находилось в файле между церемониальным синапсным шунтом Нанотэридской Доминации, которому насчитывалось четыре тысячелетия, и обетной чашей из византского Константинополя, изготовленной тридцать тысяч лет назад. Их не объединяло совершенно ни…

Кое-что их все же объединяло.

Теперь Хавсер начал видеть. Его учили замечать подобные вещи, и со своей работой он справлялся на отлично. Его память приближалась к эйдетической[129], и, прокручивая голо-изображения, вращая некоторые из них в трех измерениях, Хавсер, наконец, увидел то же, что и Мурза.

Глаза. Стилизованные глаза. Весь многообразный символизм глаз, походивших на глаза точек, циркумпунктов, монад, омфалов[130], символов-оберегов.

— Везде глаза, — прошептал Хавсер. – Ты идиот, Навид. Это же так упрощенно. Каждая культура в истории человечества отмечала и отражала значение глаза в ритуалах и искусстве. Ты создаешь связи там, где их нет. Небольшое сходство свидетельствуют лишь о том, что эти вещи создали люди. Фуга ради, Навид. Ты видишь в истории некий умысел, какие-то традиции просветительства, оккультную непрерывность, но все это чушь! Твой разум просто пытается увидеть смысл в тенях на стенах пещеры! Но смысла-то нет! Просто тени, Навид, это всего лишь…

Хавсер моргнул. Его кожу защипало. Скорее всего, из-за сухого тепла Библиотеха и слишком плотной одежды. Он остановился на изображении урея[131] или уаджета. Это был частично поврежденный амулет в традиционной форме «глаза и слезы». Здесь Навид особо отметил, что амулет был создан тридцать-тридцать пять тысяч лет назад и состоял из сердолика, золота, ляпис-лазури и фарфора.

— Уаджет/урей прекрасно отражает АБСОЛЮТНУЮ двусмысленность глаза как символа/мотива, — бежало хаотичное примечание Навида, — особ. в Фаронскую Эру, когда он был талисманом защиты, покровительства И гнева, злого умысла. Он ОДНОВРЕМЕННО зло и добро, добро и свет с тьмой, он позитивный и отрицательный. Уаджет, позже известный как Око Гора, можно сказать, являет собой ДВУЛИЧИЕ: предмет или особа, у которого есть два совершенно разных аспекта. Но это «предательское» или «изменническое» значение может быть сглажено/переиначено/ослаблено тем, что уаджет КОСМОЛОГИЧЕСКИ НЕЙТРАЛЕН. Глаз агрессивный И пассивный, защитный И атакующий. Значение зависит от того, КТО или ЧТО его использует.

Это было упрощенное заключение, Мурза, как ученый, определенно был способен на куда большее. Но почему Навид делал эти записи с такой спешкой и неточностью. Хавсер удивлялся…

Хавсер удивлялся, почему не может оторвать взгляд от глаза на гололитической проекции? Глаз смотрел прямо на него, словно призывая отвести взгляд и бросая вызов его пренебрежению к каракулям Навида Мурзы. Он смотрел на него немигающим взором. Зрачок не двигался, его окружала небесно-синяя радужка. У Хавсера заслезились глаза. Он не мог ни моргнуть, ни отвести взгляд. Он попытался повернуть голову или перебороть силу, державшую его веки и заставлявшую глазные яблоки зудеть. Руки Хавсера впились в столешницу. Хавсер хотел отодвинуться, разорвать контакт, как будто изображение было живым электрическим проводом, который он задел и теперь не мог отдернуть руку. Это походило на попытку вырваться из объятий дурного сна, не желавшего отпускать его.

Глаз больше не был синим.

Он стал золотым с черной точечкой зрачка.

Он треснулся затылком о пол. Череп пронзила жуткая боль. Хавсер сумел опрокинуть стул и упасть на спину. Его войлочные туфли торчали в воздухе, что казалось бы смешным, если не боль. Кажется, он неплохо приложился головой.

Возможно, он получил сотрясение мозга. Хавсер чувствовал себя плохо.

Он чувствовал себя странно.

Что сейчас случилось? Мурза встроил в файл какой-то гипнотический образ? Влияющее на подсознание изображение?

Ученый встал и тяжело облокотился на край стола. Затем Хавсер вытащил инфопланшет из разъема, стараясь не смотреть на гололитический дисплей. Изображение погасло. Он сделал несколько глубоких вдохов, а после нагнулся и поднял стул. От этого движения у него закружилась голова и к горлу подступила тошнота. Хавсер выпрямился, стараясь успокоиться.

В дальнем конце комнаты кто-то был.

Фигура стояла в двадцати метрах от него в конце ряда столов, у внутренних стеллажей, которые располагались по ту сторону раздвижных дверей. Она смотрел на ученого.

Хавсер не видел ее лица. Фигура носила те же мягкие бежевые одеяния, что и он, но ее голова была скрыта под капюшоном, подобно монашескому клобуку. Ее руки были прижаты к телу. Ее пропорции казались мягкими и почти округлыми. В одежде Библиотеха фигура напоминала голого человека, который резко похудел, и теперь на нем складками повисла кожа. В полутьме силуэт походил на призрак.

— Кто ты? – спросил Хавсер.

Его голос эхом прокатился по сумрачной пещере Библиотеха. Фигура не шевельнулась. Она смотрела прямо на него. Хасер не видел ее глаз, но знал, что так и есть. Ученый хотел увидеть ее глаза. Он чувствовал, что ему это нужно.

— Эй? — позвал он снова.

Хавсер шагнул вперед.

— Навид? Это ты? Что происходит?

Ученый пошел к фигуре. Та не двигалась, продолжая смотреть на Хавсера. В сумраке бежевый силуэт был столь тусклым, что казался едва ли не прозрачным.

— Навид?

Фигура в капюшоне вдруг развернулась и направилась к декоративной железной раздвижной двери во внутреннее книгохранилище.

— Стой! — крикнул Хавсер. — Навид, вернись! Навид!

Закутанная фигура продолжала идти. Она прошла за дверь и исчезла в тени.

Хавсер бросился за ней.

— Навид?

Он вошел во внутреннее книгохранилище. В тусклом свете перед ним во все стороны расходились длинные ряды красивых деревянных стеллажей по двенадцать метров высотой. На равных промежутках к каждому стеллажу крепились медные стремянки, которые на безинерционных перилах могли двигаться вверх и в стороны, позволяя читателю добраться до самых дальних полок. Стоило Хавсеру войти, как от тепла его тела включился электронный каталог соседних полок. Загорелись гололитические метки, и откуда-то раздался приятный голос.

Восточная литература, ХОЛ — ХОМ.

Восточная литература, подраздел, Хомецель Томас, работы.

Восточная литература, ХОМ – ХОМ, продолжение.

— Тишина, — приказал Хавсер. Приятный голос пропал. Гололитические метки продолжали вспыхивать впереди и гаснуть, когда он проходил мимо.

— Эй? — крикнул он. Хавсер пошел назад и проверил другой ряд. Как мог тот человек исчезнуть так быстро?

Краем глаза он заметил движение и повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как фигура в капюшоне пересекла проход между стеллажами. Он бросился за ней, но когда добрался до нужного перекрестка разделов, там никого уже не было.

Только у полок медленно гасло несколько гололитических меток, словно их перед этим активировало тепло недавно прошедшего здесь человека.

— Навид! С меня хватит! — завопил Хавсер. – Заканчивай свои игры!

Что-то заставило его обернуться. Фигура в капюшоне стояла позади него, прямо позади него, бесшумная и призрачная. Человек медленно развел руки, будто крылья, словно жрец, призывающий божество.

В руке он сжимал нож.

Это был ритуальный клинок. Атам[132]. Хавсер сразу узнал его. Орудие для жертвоприношений.

— Ты не Навид, — прошептал он.

— Выбор должен быть сделан, Каспер Хавсер, — произнес голос. Говорил не Мурза, но и не фигура в капюшоне. Сердце ученого сжал страх.

— Что за выбор? – выдавил он.

— Ты можешь многое предложить, и мы будем рады сотрудничать. Мы получили бы взаимную выгоду. Но ты должен сделать выбор, Каспер Хавсер.

— Я все еще не понимаю, — ответил Хавсер. — Где Мурза? Он сказал, что привез меня встретиться с людьми, с которыми работает.

— Это так. Навид Мурза разочаровал нас. Он опрометчив. Ненадежен. Ненадежный слуга. Ненужный свидетель.

— И?

— Мы ищем кого-то более подходящего для наших задач. Кого-то, кто знает, что ищет. Кого-то, кто может узнать правду. Кого-то, у кого лучшие глаза. Тебя.

— Думаю, ты спутал меня с идиотом, который захочет вступить в жалкое тайное общество, — яростно ответил Хавсер. – Сними этот глупый капюшон. Покажи лицо. Это ты, Мурза? Это еще одна твоя глупая игра?

Фигура в капюшоне шагнула вперед. Казалось, она почти скользила.

— Ты должен сделать выбор, Каспер Хавсер, — сказал голос.

Хавсер понял, что звук раздается со всех сторон. Он определенно исходил не от фигуры. Это был мягкий и приятный искусственный голос стеллажей. Как может что-то или кто-то говорить с ним через систему Библиотеха?

— Ты должен сделать выбор, Каспер Хавсер.

Хавсер услышал вскрик Навида. Это был не просто возглас, но крик боли. Он повернулся спиной к человеку в капюшоне и направился вдоль прохода, не переходя на бег, но шагая очень быстро.

— Ты должен сделать выбор, — по пути шептали ему полки. — Ты должен сделать выбор. Взгляни на нас, и мы многое откроем тебе.

— Навид? — позвал Хавсер, игнорируя голос.

Впереди показался перекресток. В конце одного из проходов стояла библиотечная стремянка. Мурза был привязан к ее медным поручням за запястья. Полусогнутый, он лежал на полу, его ноги были вытянуты к центру перекрестка, руки задраны вверх туго затянутыми путами. Он казался одурманенным или скорее оглушенным.

Возле него неровным полукругом стояло еще шесть фигур.

— Ты должен сделать выбор, — произнес голос.

— Что вы с ним собираетесь сделать? — потребовал Хавсер.

— Ты должен сделать выбор. Посмотри на нас, и мы многое откроем тебе. То, что ты и вообразить себе не мог.

Мурза слабо застонал.

Не обращая внимания на фигуры в капюшонах, Хавсер присел рядом с Мурзой и приподнял его голову. Лицо Навида раскраснелось и вспотело. В его глазах читался страх.

— Кас, — пробормотал он. — Кас, помоги мне. Мне так жаль. Ты им понравился. Ты их заинтересовал.

— Почему?

— Не знаю! Они не говорят мне! Я лишь хотел представить тебя. Показать, что полезен для них, что могу приводить нужных им людей.

— Ох, Навид, какой же ты дурак…

— Пожалуйста, Кас.

Хавсер взглянул на стоящие позади фигуры в капюшонах.

— Мы уходим отсюда, — сказал он с большей уверенностью, чем чувствовал на самом деле. – Мы с Навидом собираемся покинуть это место.

— Ты должен сделать выбор, Каспер Хавсер, — сказал приятный искусственный голос.

— Нет, не должен.

— Должен. Мы пригласили тебя. Мы не разбрасываемся подобными приглашениями. Ты исключительное существо, а это исключительное предложение. Ты недооцениваешь силу того, что мы предлагаем разделить с тобой. Именно это ты искал всю жизнь.

— Это ошибка, — произнес Хавсер.

— Единственная ошибка сказать «нет», Каспер Хавсер, — ответил голос. – Сказать «да» куда проще. Значение ответа «да» должно быть понятным для человека с твоим образованием. Оглянись.

Хавсер моргнул. Он посмотрел на Мурзу, фигуры, вздымающиеся силуэты стеллажей, уводящие вдаль проходы.

— Разумеется, — сказал он. – Ритуал на пересечении путей, символизирующий единство сходящихся направлений. Восемь адептов делают предложение одному послушнику. Их лица скрыты под масками, знаменуя тайны, которые откроются после инициации. Это вариация посвящения в колдовские культы Эры Раздора. Какого? Секта Кновер? Иллюминаты? Когнитэ?

— Это не важно, — ответил голос.

— Нет, потому что все это показное, верно? — отозвался Хавсер. – «Покупатель – будь бдителен». Новичок ничего не узнает: ни истин, ни названий, ни имен до завершения инициации, когда уже будет слишком поздно. Разглашение ведь нарушит секретность. Я знаю, чего вы от меня хотите.

— Ты должен сделать выбор.

— Восемь адептов, но их всегда лишь восемь. Священное число. Чтобы принять кого-то, другой должен уйти. И один совершил ошибку – нарушил секретность.

Мурза вновь застонал. Он слабо дернулся в узах, отчего поручни стремянки задребезжали.

Человек в капюшоне протянул атам Хавсеру.

— Только не это, Кас, — захныкал Мурза. — Пожалуйста.

Хавсер взял нож.

— Ты ведь сам влез в это болото, Навид, — произнес он.

Хавсер резко взмахнул ножом. Мурза завизжал. Связывающий его запястья шнур распался.

Выставив перед собой атам, Хавсер обернулся к фигурам в капюшонах.

— Проваливайте к фугу! — выкрикнул он.

На миг полукруг фигур заволновался. Потом они задрожали. Мягкие кремового цвета костюмы начали подергиваться, словно к ним подвели шланги, накачивающие их воздухом. Они начали раздуваться, становясь уродливыми, комковатыми, искажаясь от неестественных внутренних движений. Костюмы раздувались, круглели, будто воздушные шары. Вдруг раздался громкий вой, который становился все громче и громче. Он доносился из голосовой системы стеллажей. Мурза и Хавсер зажали уши. Достигнув пика, визг оборвался. Капюшоны содрогающихся фигур откинулись, и из них вырвался пар. Он был золотистого цвета, и улетучился практически сразу, будто дым. Опустевшие и обмякшие, семь комбинезонов бесшумно упали на пол.

Хавсер пораженно уставился на скомканные одеяния. В них ведь только что были люди. Даже наиболее совершенная телепортация не смогла бы извлечь их из одежды. Он судорожно выдохнул, пытаясь унять нарастающую панику. Это был особый страх, который он очень редко чувствовал, водившийся за ним еще со времен детства в общине из-за кошмаров, в которых нечто скреблось ему в дверь.

Захныкав, Мурза вцепился за низ стремянки, к которой ранее был привязан.

— Вставай, — произнес Хавсер. Он почувствовал что-то на щеке, но оно было слишком холодным для слезы.

В Библиотехе начал падать снег.

Он опускался мягко и тихо. Снег летел из затхлого мрака над стеллажами, блестя в свете ламп, словно звездный свет.

— Снег? — прошептал Хавсер.

— Что? — пробормотал Мурза.

— Снег? Откуда здесь снег? — удивился Хавсер.

— Ты о чем? — безучастно спросил Мурза.

Хавсер отошел от него и, глядя во тьму, поднял руки ладонями вверх, чтобы ощутить холод снежинок.

— Великая Терра, — прошептал он. — Это не правильно. Снега же не было.

— Да о каком снеге ты говоришь? — простонал Мурза.

— Этого ведь не было, — произнес Хавсер.

— Твоя история настолько правдива, что и снег здесь покажется уместным, — ответил Длинный Клык.

Рунический жрец Тра лежал в проходе слева от Хавсера, откинувшись на стеллаж, будто на оранжевую стену особняка на планете у далекой звезды. Кровь на боку запеклась подобно рыжей ржавчине, и он больше не выдыхал кровавый пар, но губы были влажными и красными, резко контрастируя с почти бесцветной кожей.

— Как ты можешь быть здесь? — спросил Хавсер.

— Я не могу, — вздохнул Длинный Клык. – Это ведь ты со мной. Помнишь? Это же твое сказание.

— Кас? — произнес Мурза. — Кас, с кем ты говоришь?

— Ни с кем, — отозвался Хавсер.

Снегопад немного усилился. Хавсер опустился на колени рядом с Длинным Клыком.

— Так тебе понравилась моя история?

— Да. Я почувствовал твой страх. Но его страх я почувствовал еще больше.

Длинный Клык кивнул на Мурзу.

— С кем ты говоришь, Кас? — крикнул Мурза. — Кас, что происходит?

— Он прыгнул выше головы, — сказал Хавсер Длинному Клыку.

— Он никогда не заслуживал доверия, — ответил жрец. – Тебе следовало почуять это с самого начала. В твоей истории он казался более лучшим и надежным другом, чем я вижу сейчас. Ты слишком доверчив, скальд. Из-за этого люди используют тебя.

— Не думаю, что это правда, — сказал Хавсер.

— Что за «правда»? — взвыл Мурза.

— Ты кажешься старым, — сказал Длинный Клык, взглянув на Хавсера.

— В этой истории я куда моложе, чем ты меня знаешь.

— Мы сделали тебя лучше, — ответил Длинный Клык.

— Почему здесь идет снег? — спросил Хавсер.

— Я люблю снег, — сказал Длинный Клык. — Это снег Фенриса. Снег близящейся зимы. Помоги мне встать.

Хавсер протянул воину руку. Жрец ухватился за нее и поднялся. На этот раз скальд не почувствовал никакого веса. На полу библиотеки осталась лужа крови.

Снегопад усилился еще больше.

— Пошли, — сказал воин и побрел по проходу. Хавсер пошел следом.

— Кас? Кас, куда ты идешь? – крикнул Мурза.

— Что будет дальше? — спросил Длинный Клык.

— Я заберу его в пансионат, приведу в порядок. Мы поговорим по душам. Попытаюсь оценить ту пользу, которую он представляет для программы Консервации с точки зрения его знаний, способностей и чистого упорства против огромного недостатка в том, что он якшался с оккультистами-дилетантами.

— И что ты решишь?

— То, что он ценный товар. То, что не нужно выносить сор из избы. Я поверил ему, когда он поклялся порвать со старыми связями и окружением, чтобы посвятить се…

— Ты должен был почуять его предательство.

— Возможно. Но в течение десяти лет после той ночи мы работали вместе. Проблем больше не было. Он был превосходным полевым исследователем. Мы продолжали сотрудничать пока… пока он не погиб в Осетии.

— Проблем больше не было? — спросил Длинный Клык.

— Нет.

— Никогда?

— Никогда, — ответил Хавсер.

— Кас? – Эхом разнесся голос Мурзы. Казалось, будто он донесся издалека, заглушаемый расстоянием и снегом. — Кас? Кас?

— Тебе понравилось сказание? — спросил Хавсер. – Оно развлекло тебя? Отвлекло?

— Оно было довольно забавным, — сказал Длинный Клык. – Но явно не лучшим из твоего репертуара.

— Уверяю тебя, что лучшим, — ответил Хавсер.

Длинный Клык покачал головой. В его бороде блеснули капельки крови.

— Нет, у тебя будут лучшие сказания, — произнес он. — Куда лучшие. Но даже теперь, это не лучшее из того, что у тебя есть.

— Это самое поразительное событие, произошедшее со мной в старой жизни, — сказал Хавсер с некоторым вызовом. – В нем было наибольше… малефика.

— Ты знаешь, что это не так, — ответил Длинный Клык. – В глубине души ты знаешь это. Ты отрицаешь себя.

— О чем ты?

Снег стал густым. Он лежал на полу и хрустел под ногами. Хавсер видел, как дыхание паром вырывается изо рта. Светлело. Стеллажи казались теперь лишь черными плитами среди снежной бури, словно каменные монолиты или невероятно огромные стволы деревьев.

— Куда мы идем? — спросил Хавсер.

— В зиму, — ответил Длинный Клык.

— Значит, это тоже сон?

— Не больше, чем твой рассказ, скальд. Смотри.

Неоново-белый снег обжигал глаза, за краткий яркий миг зимнего дня отражая лучи стоящего в зените солнца.

Воздух был прозрачным, словно стекло. К западу за мощным снегопадом и могучим хвойным лесом возвышались горы. Они были белыми, столь же чистыми и острыми, как клыки. Хавсер понял, что темные свинцовые небеса позади них вовсе не были грозовыми облаками. То были другие горы, еще более высокие, столь необъятные, что при одном их виде человек чувствовал себя насекомым. Там, где утесы, подобно шипам, пронзали небо, сгущались ужасающие штормы зимнего сезона Фенриса, суровые, словно отцы-боги, и непредсказуемые, как лживые демоны. Через час, в лучшем случае через два, солнце скроется, а вместе с ним погаснет и свет, после чего штормовые тучи смертоносной волной захлестнут вершины гор. Их ярость будет самоубийственной, словно у воинов, бросающихся на нерушимую стену щитов, а снежные облака, наколотые на скальные пики, просыплют свое содержимое на долину.

— Асахейм, — от холода Хавсер едва мог говорить. Казалось, его кровь обратилась в лед.

— Да, — произнес Длинный Клык.

— Я прожил в Этте целый великий год, но так ни разу и не побывал снаружи. Я никогда не видел вершину мира.

— Но теперь видишь, — сказал Длинный Клык.

— Что мы здесь делаем?

— Молчим, — ответил Длинный Клык. – Это уже мой рассказ.

Рунический жрец стал спускаться вдоль снежного намета посреди бескрайнего снежного поля. Он шел широким шагом, опустив голову. Из-за паутинно-белой шкуры на плечах Длинный Клык казался невидимым. В руке он сжимал длинное стальное копье.

Пригнувшись, Хавсер старался идти след в след с Длинным Клыком. Снег был настолько слежавшимся, что следов практически не оставалось. Дыхание вырывалось из ртов длинными струями пара, походившими на реющие шелковые знамена.

Снег замедлил свое медленное нежное падение, и с гор пришла метель. На ветру закружились хлопья, сплетаясь в потрясающий узор. Хавсер ощутил на лице покалывание. Вдруг все вокруг потускнело. Небо заволокло тенями. На горизонте возник серый туман. Казалось, словно солнце отвратило от них свой лик. Как будто кто-то накинул пелену или задернул ширму. Солнечный свет не исчез полностью. Обжигающе ярко-желтые лучи отражались от заснеженных вершин горного хребта, но внизу, там, где был Хавсер, снег внезапно приобрел темно-холодный жемчужный цвет.

Длинный Клык поднял руку. Внизу, у леса, медленно брело стадо огромных зверей. Это были гигантские травоядные животные, помесь бизона и лося, покрытые черной шкурой. Их костяные рога походили на раскидистые кроны деревьев. Хавсер услышал их сердитое фырканье.

— Саенети[133], — прошептал Длинный Клык. – Не шуми. Их рога действуют как акустические отражатели. Они услышат нас задолго до того, как мы подберемся на бросок копья.

Хавсер понял, что также сжимает в руках копье.

— Мы охотимся?

— Мы всегда охотимся, — ответил Длинный Клык.

— Если они услышат нас, то убегут?

— Нет, нападут на нас, чтобы защитить детенышей. Их рога острее и длиннее наших копий, скальд. Не забудь упомянуть об этом в сказании.

— Я думал, это твое сказание?

Длинный Клык усмехнулся.

— Я лишь хочу, чтобы ты разобрался в деталях.

— Хорошо.

— Следи за опушкой, — добавил Длинный Клык.

Хавсер повернулся, чтобы посмотреть на край леса. Сквозь метущий снег он видел вечнозеленую скрытую тенями мглу. Высокие стволы деревьев походили на торцы стеллажей Библиотеха. Он знал, что даже в полдень солнечные лучи не могли проникнуть сквозь мшистую тьму еловых полян.

— Зачем? — спросил он.

— Затем, что возможно охотимся не только мы, — ответил Длинный Клык.

Хавсер сглотнул.

— Жрец?

— Да?

— В чем смысл этой истории? Зачем мне ее рассказывать?

— Смысл в ее смысле.

— Очень поучительно. Я имею в виду, что мне следует извлечь из нее?

— Пора поведать тебе одну из наших тайн, — ответил Длинный Клык. – Хорошую тайну. Кровавую.

Словно подчеркивая последнее слово, Хавсер почуял запах крови. Он чуял кровь Длинного Клыка. Чуть позже до него донесся и другой запах – запах навоза. Он почуял саенети.

Ветер изменился. Он принес с собой вонь стада. Клубящиеся облака неслись на крыльях ветра. Солнце засияло вновь, словно включенная лампа. Они были черными точками на бескрайнем неоновом поле.

Они были как на ладони.

Огромный самец, возглавляющий стадо, повернул бородатую морду и громогласно затрубил через ноздри размером с коллекторные трубы. Он тряхнул раскидистыми рогами. Стадо заволновалось, а затем огромные тела с ревом и криком сорвались в галоп, подняв за собой клубы снежной пыли.

Вожак отделился от убегающего стада и понесся вверх по склону.

— Вот дерьмо! — выкрикнул Хавсер. Размер животного не укладывался в голове. Четыре или все пять метров в высоту? Сколько тонн? И огромные рога, шириной с крылья десантного корабля.

— Уходи! — закричал Длинный Клык. Сам он не собирался убегать, уже приготовившись метнуть копье. Вожак приближался. Он был слишком крупным, высоким и тяжелым, чтобы развить сколь-нибудь приличную скорость, но ее заменяли решительность и свирепость.

— Я сказал, уходи! — повторил Длинный Клык.

Хавсер побрел по снегу за спину жрецу.

— Нет. В сторону. В сторону! — приказал Длинный Клык.

Хавсер постарался убраться как можно дальше от жреца и атакующего вожака стада. Если зверь растопчет Длинного Клыка, то его и подавно. Поэтому астартес приказал ему сменить направление, чтобы не оказаться у зверя на пути.

Учитывая размах рогов, уходить ему придется довольно далеко.

Бежать по снегу было трудно. Скальд уже запыхался. Казалось, будто он оказался в своем прежнем человеческом теле, которое носил перед Фенрисом. Скальд вновь стал старым слабым Каспером Хавсером. Для каждого шага ему приходилось как можно выше поднимать ноги. Снег цеплялся в него мертвой хваткой. Флуоресцентно-яркий свет жег глаза.

Он оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть бросок Длинного Клыка. Копье вспыхнуло на ярком солнечном свете. Похоже, оно попало в гигантское животное, но утонуло в черной косматой шерсти. Вожак продолжал наступать. Длинный Клык пропал в поднятых клубах снега.

Хавсер невольно выкрикнул имя жреца.

Вожак стаи повернулся к нему.

Хавсер развернулся и побежал. Он знал, что это бесполезно. До скальда доносился приглушенный топот, фырканье, пыхтение и плескание жидкостей в желудке. Он почуял зловонное дыхание зверя и брызги слюны, слетающие с гигантского лилового языка. Зверь вновь взревел подобно карниксу[134].

Хавсер знал, что ему не скрыться. В любой момент ожидая удар рогом в спину, Хавсер развернулся и метнул копье.

Оружие было слишком тяжелым. Копье даже не долетело до вожака, хотя тот был всего в пяти метрах.

Хавсер упал на спину. Беспомощный, он широко открытыми глазами смотрел на приближающуюся смерть.

Сбоку на саенети набросился черный волк. Он походил на обычного волка, пока Хавсер не сравнил его с саенети, который был размером с крупнейших терранских динозавров. Хищник бросился на загривок жертве и сомкнул челюсти на ее сгорбленных плечах, где находились запасы зимнего жира.

Вожак поднял голову и мучительно заревел. Он принялся мотать головой, пытаясь зацепить хищника рогами и сбросить его, но волк продолжал держаться. Из сжатых челюстей вырвалось влажное рычание леопарда, частично приглушенное шкурой саенети.

По бороде животного побежала черная как смоль кровь и оросила снег перед его передними копытами. Она потекла по густой темной шерсти. Саенети снова фыркнул, его рот и нос наполнились розовой пеной, налитые кровью глаза, скрытые под нависающей бахромой зимнего меха, наполнились отчаянием и безумием.

Сначала зверь тяжело упал на передние колени, затем подогнулись и его задние конечности. Наконец вожак накренился и рухнул набок, словно опрокинувшаяся яхта. Хавсер увидел, как огромный вывалившийся язык саенети судорожно облизывает оскаленные желтые зубы. Дыхание зверя вырывалось облаками пара, будто сломавшаяся паровая машина. Вытекавшая из его пасти кровь дымилась на снегу.

Волк держал свою добычу, пока та не испустила последний рокочущий вздох, и лишь затем разжал челюсти. С его пасти стекала кровь. Принюхиваясь, зверь дважды оббежал вокруг туши.

Остановившись у морды добычи, он поднял голову со стоящими торчком ушами и взглянул на Хавсера. У волка были золотые глаза с черными точечками зрачков. Хавсер посмотрел на него в ответ. Он знал, что даже если встанет, зверь все равно окажется выше него.

— На Фенрисе нет волков.

Хавсер огляделся. Длинный Клык стоял рядом с ним, внимательно смотря на зверя.

— Очевидно, это не так, — пискнул Хавсер.

Длинный Клык усмехнулся.

— Ну же, скальд, думай. На Фенрисе не было волков до нас.

Длинный Клык взглянул на волка.

— Он дважды помог защитить тебя, — произнес жрец.

— Что?

— Когда ты видел его последний раз, он носил другое имя, — продолжил Длинный Клык. — Тогда его звали Бром.

Черный волк развернулся и понесся к лесу, мгновенно набрав скорость, как это умеют только лучшие из хищников. Затем зверь исчез во мраке огромных елей.

Спустя пару секунд Хавсер увидел во тьме волчьи глаза: яркие, золотые с черными точечками зрачков.

Ему потребовалось еще пару мгновений, чтобы понять, что из лесных теней за ним следят десятки тысяч глаз.

— Объяснись, будь добр, — сказал Хавсер. Он был зол и чувствовал странный холод, несмотря на омывавшие двор волны жара. — Что значит «тогда его звали Бром»? Что ты хотел этим сказать?

Длинный Клык молчал. Он насмешливо смотрел на Хавсера, словно все отрицая.

— Но это же смешно! — воскликнул Хавсер. – Ты все выдумал! Это история мёда! Обычная история мёда!

Он надеялся, что его слова вызовут хоть какую-то реакцию, заденут некую струну в старом жреце, и что тот откроет ему истину.

Но Длинный Клык молчал.

— Что ж, думал, твое сказание будет лучше, — произнес Хавсер.

Услышав шаги позади, скальд обернулся. К нему шли Медведь и Эска Разбитая Губа. Обоих воинов покрывала засохшая кровь воинов Тишины. Хавсер вновь стал слышать непрестанный гул, лязг последнего боя, который бушевал вокруг пропасти.

— Скажи ему, чтобы он рассказал мне правду! — воскликнул Хавсер, поднимаясь навстречу Медведю. — Скажи ему, чтобы он не оскорблял меня загадками!

Медведь присел возле жреца. Он прислонил топор к оранжевой стене и коснулся горла старого воина. Эска наблюдал за действом, вытирая бегущие из носа тонкие струйки крови.

Медведь поднялся и взглянул на Эску.

— Что? — спросил Хавсер.

— Хеорот Длинный Клык умер, — произнес Эска.

— Как? Нет. Ему было больно, но он исцелялся.

— Судя по биоследу доспехов, его нить оборвалась двенадцать минут назад, — констатировал Медведь.

— Но я ведь только что говорил с ним, — возразил Хавсер. — Я ведь только что говорил с ним. Я видел, как он исцелялся.

— Нет, скальд, ты видел Длинного Клыка сквозь остаток его боли, — сказал Эска. — Надеюсь, твое сказание было хорошим.

— Но я смотрел за ним, пока он выздоравливал! — настаивал Хавсер.

Медведь покачал головой.

— Он продержался достаточно долго, чтобы приглядеть за тобой, — ответил воин.

Хавсер пристально взглянул на подпиравшее стену тело рунного жреца. Ему было что сказать, но он не мог выдавить из себя ни звука.

К ним приблизились остальные. Хавсер узнал Найота Плетущего Нити, волчьего жреца Тра. Он пришел в сопровождении свиты трэллов, облаченных в лоскутные кожаные плащи.

— Отвернись, — приказал Эска Разбитая Губа.

Девятая глава: Двенадцать минут

Все сорок недель путешествия он думал о тех двенадцати минутах.

Сделав свою работу, Тра оставила 40-ю экспедицию зачищать Оламскую Тишину – невеселая работа похоронной команды, которая займет три года и фактически закончит странствие самой экспедиции. Тра вызвали на следующее задание. Хавсеру не сказали, на какое именно. Он не спрашивал. И не ожидал, что ему расскажут.

Чего он действительно ждал, так это недовольства за смерть Хеорота Длинного Клыка. Он чувствовал, что вина за его гибель падет на него, а если добавить к этому высокий статус ветерана, скальд не надеялся, что продолжит общаться с Влка Фенрика.

Или, если на то пошло, что останется в живых.

Но упреков не последовало. Когда корабль отправился в путь, рота всего лишь собралась обсудить насущные дела. Хавсеру дали простые указания.

— Они придут к тебе, — сказал Медведь. – Выслушаешь их сказания.

— Кто придет? — спросил Хавсер.

— Все они, — ответил Медведь, словно это был глупый вопрос.

— Это был глупый вопрос? — уточнил Хавсер.

— Других у тебя не бывает, — фыркнул Медведь. – Выслушай их сказания.

И они действительно начали приходить к нему. Каждый воин Тра, по одному или небольшими группами. Они приходили и рассказывали Хавсеру сказания о Хеороте Длинном Клыке.

Их было множество. Некоторые были просто разными версиями одного события, пересказанного очевидцами. Некоторые противоречили друг другу. Некоторые были короткими. Некоторые – длинными и нескладными. Некоторые – забавными. Некоторые – жуткими. Большинство – устрашающими и кровавыми. Многие описывали случаи, когда Длинный Клык спасал рассказчику жизнь или давал ценный урок. В них выражались благодарность и уважение.

Хавсер запоминал их все, полагаясь на эйдетические приемы и обучение Консерватории. В конечном итоге у него накопилось четыреста тридцать два различных сказания о руническом жреце.

Некоторые сказания являлись сухой и невыразительной констатацией фактов. Другие были поведаны опечаленными воинами, переживающими гибель Хеорота. Иные из Волков оказались очень скверными рассказчиками, и ему приходилось просить их по нескольку раз повторять одни и те же эпизоды, чтобы понять, о чем идет речь. Кое-кто стремился настолько быстро рассказать историю, что упускал ключевые моменты. Встречались сказания больше походившие на запутанные клубки, которые ему приходилось распутывать. Слышал он и сказания, исполненные веселья, в которых Длинного Клыка вспоминали с большой любовью. В таких случаях Хавсеру часто приходилось делать паузы, пока рассказчики изо всех сил пытались справиться со смехом и закончить рассказ.

И все время, пока он слушал истории – серьезные или шутливые — Хавсер думал о двенадцати минутах. Хеорот Длинный Клык остался с ним на протяжении двенадцати минут, чтобы закончить историю и поделиться истиной. Двенадцать минут после угасания биоследа. Двенадцать минут жизни после смерти.

Хеорот Длинный Клык украл двенадцать минут у Земель Мертвых не без причины. Но для чего? Чтобы уберечь его? Показать что-то? Или доказать?

После историй начались поминки. Тело Длинного Клыка, помещенное в стазисную капсулу, отошлют обратно на Фенрис, где его сожгут посреди ледяных полей Асахейма на каком-нибудь высоком холме с видом на лесные тропы саенети, где старому жрецу нравилось охотиться, но это будет иное прощание. Рота собралась в одном из основных отсеков корабля, где будет справлять тризну о Длинном Клыке столько дней и ночей, сколько будет продолжаться сага Хавсера.

Богобой немного пожалел Хавсера. Он предупредил, что тому следует попрактиковаться в драматической декламации и выстроить сказание таким образом, чтобы небольшие фрагменты шли между длинными эпичными историями. Воин сказал, что скальд ни при каких обстоятельствах не должен спешить. В рассказе необходимы долгие перерывы, часов по десять и более. Эти периоды раздумий также удлиняют церемонию. Декламация должна вестись на ювике, жаргоне для очага, потому что это было одно из его торжественных и священных предназначений. Термины вургена могли использоваться лишь для того, чтобы украсить повесть специфическими деталями.

Корабль, на котором летела Тра, назывался «Нидхёгг». Хавсер не рассчитывал, что военные корабли Влка Фенрика будут напоминать крейсеры остальных легионов астартес, кроме, возможно, основ конструкции. Скальд не видел других кораблей астартес, но ему доводилось путешествовать на нескольких имперских кораблях, и в сравнении с ними «Нидхёгг» казался действительно странным. У Хавсера сложилось впечатление, что Влка Фенрика считает свои корабли и трансатмосферники челнами, а космос – частью терзаемых штормами океанов родного мира. Изнутри корабль был отделан костью, полированными бивнями и деревом, будто в Этте. Это был крейсер времен Эры Объединения, который постепенно улучшали и дорабатывали так, что практически все старые отличительные особенности стерлись, а на их месте возникли совершенно иные.

Микроклимат был установлен ниже имперских стандартов, поэтому на «Нидхёгге» было темнее и прохладнее, чем на любом корабле, на котором скальд прежде путешествовал. «Слишком много тепла», вспомнил Хавсер, дрожа в углу жилого отсека, «делает человека медлительным». «Слишком много света, и зрение человека ухудшается». На большинстве палуб царил сумрак.

Место для поминок являло собой трюм, который использовали только для особых случаев. Лишь столь почитаемый воин Влка Фенрика, как Длинный Клык, заслуживал такого торжественного прощания.

Трюм напомнил Хавсеру подулейные трущобы, фавелу на помойке города Старой Терры. В нем было грязно, замусорено и темно. Практически все поверхности почернели от сажи. Ворох незакрепленных кабелей, изоляции, сломанных металлических штанг, потолочной прокладки и запутанных проводов свидетельствовали о том, что место за прошедшие годы было заброшено или переоборудовано, а возможно и то, и другое.

Принесенную растопку зажгли под закопченными трубами вытяжки трюмной вентиляции. Отсек наполнился едким дымом. Хасер решил, что на этом уровне аварийные системы давно вышли из строя или были отключены.

Он сидел у стены, наблюдая за подготовкой к церемонии. По поверхностям прыгали выхваченные языками пламени тени. Панели из кости, покрывавшие большую часть трюма, были украшены замысловатыми узорами из узелков, созданными по тому же древнему способу, что был виден на доспехах, оружии Стаи и особенно на защитных кожаных масках воинов. Хавсер ощупывал во мраке поверхность стен, касаясь их там, где заканчивался один рисунок и начинался другой. Работы резчиков отличались, словно почерк или голос. Он понял, насколько «Нидхёгг» древний. Двести, возможно даже двести пятьдесят лет. Скальд считал Влка Фенрика хорошо организованным механизмом с древними благородными традициями, но этот корабль спустили со стапелей еще до того, как Шестой легион покинул Терру и оказался на хладном Фенрисе. Хавсер посвятил большую часть своей жизни истории, и вот теперь она была у него прямо перед глазами. Он осознавал масштаб событий, но никогда прежде не думал о том, насколько разнится скорость, с которой они разворачиваются. Долгие, медленные промежутки неизменных Эпох Технологии походили на бесконечное жаркое лето, они были тусклыми и непримечательными по сравнению с двумя пышущими жизнью столетиями, которые успел повидать на своем веку «Нидхёгг». Изменение судьбы человечества. Возвращение его владений. Был ли другой такой корабль, который просуществовал так долго или стал свидетелем стольких знаменательных событий?

Постепенно начали собираться воины Тра. Все они были облачены в шкуры и кожаные одеяния. Они были тенями с мордами животных, призраками в масках. Хавсер чувствовал резкий нефтяной запах мёда. Мёда было очень много. Вокруг незаметно передвигались трэллы в рогатых шапках и длинных рваных плащах из лоскутов кожи, снова и снова наполняя чаши воинов. Они также принесли корзины с сырым мясом, чтобы подпитывать ускоренный метаболизм астартес.

Застучали барабаны, хотя в них не было единого ритма. Казалось, для барабанщиков было делом чести не попадать в такт с другими инструментами. Грохоча одновременно с грубыми свирелями и трубами из костей и рогов, барабаны предназначались для шума, своего рода бури антимузыки. Некоторые инструменты представляли собой обручи из дерева или кости, либо даже разогретых и согнутых клыков, с натянутой между ними кожей. Другие были гигантской рыбьей чешуей или же пластинами прокованного металла, которые, как позже понял Хавсер, являлись частями вражеской брони, взятых в качестве трофеев. Эти барабаны звенели, словно цимбалы[135] и систры[136].

Ни о какой субординации не было и речи, воины подходили к костру и оставляли подношения в пепле. Они клали бусинки или небольшие трофеи, когти и рыбьи зубы, небольшие фигурки из костей и воска, а также панцири, покрытые вычурным узором и украшенные перьями морских птиц. Оставив дар, Волки набирали горсть пепла, снимали маски или весь головной убор и наносили на лица знаки. Найот Плетущий Нити, лицо которого было скрыто под маской с двумя огромными зимне-черными рогами, стоял у огня и следил за действом. С некоторыми воинами он беседовал и, коснувшись плеча, собственноручно наносил им узоры. Иногда он делал это пеплом, иногда красной пастой на бровях или под глазами.

— Что я должен оставить? — спросил Хавсер.

Фит Богобой сидел рядом, вгрызаясь в кусок мяса. Хавсер чуял металлический запах крови, от которого сводило живот.

— Ты можешь оставить ему сказание, этого достаточно, — ответил Богобой. – Но жрецу следует тебя пометить.

— У меня плохое предчувствие, — начал Хавсер.

— Какое? — спросил Ойе, сидевший с другой стороны от скальда.

— Что это закончится принесением меня в жертву Длинному Клыку.

— Хьолда! – рассмеялся Ойе. – Некоторым эта идея может понравиться.

— Здесь этого не нужно, — вытерев рот, сказал Богобой, — но если хочешь, я поговорю с ярлом.

Хавсер хмуро взглянул на воина.

— Думаешь, мы виним тебя в смерти Длинного Клыка? — спросил Богобой.

Хавсер кивнул.

— Это не так, — ответил воин. – Иногда вюрд забирает, а иногда отдает. Некоторые вещи кажутся важнее других, хотя это и не так. Другие же вещи кажутся менее значимыми, но на самом деле они важнее прочих. Не ты отнял у нас Длинного Клыка. Просто пришло его время. А ты дал Стае то, за что она благодарна.

— Например?

Богобой пожал плечами.

— Меня.

— Ты высоко себя ценишь, Фит из аскоманнов, — сказал Хавсер.

— Не в этом дело, — ответил Богобой. — Но я полезен, полезное оружие. Я не раз хорошо послужил ярлу и Стае. Меня бы здесь не было, не будь этого предначертано. Но меня бы здесь не было, не упади ты с Вышнеземья той весной.

— Значит, для тебя я не был дурной звездой?

— Никто из нас не попал бы сюда, не будь этого предначертано, — произнес Богобой. – Понимаешь, к чему я веду?

— Думаю, я здесь лишь по вашей милости.

— О чем ты?

— Думаю, что я здесь лишь потому, что вы не знаете, что со мной еще можно сделать, — сказал Хавсер.

— О, мы очень даже знаем, что с тобой еще можно сделать, — будничным тоном ответил Ойе, вгрызаясь в мясо.

— Не обращай на него внимания, — произнес Богобой. — Смотри, они уже заканчивают. Вставай, скальд, покажи нам свою ценность, и ты поймешь, что находишься здесь не по нашей милости.

Возле каждого входа в трюм воины Тра высекли пластсталевыми топорами символы-обереги, похожие на тот, который нанес Медведь в ремонтном доке. Теперь отсек будет запечатан до самого окончания церемонии. Антимузыкальный шум достиг своего пика и умолк.

Хавсер приблизился к огню.

Волчий жрец Найот Плетущий Нити высился над ним подобно вожаку саенети. Его рогатую голову озаряло пламя. Несмотря на потрескивающий костер и лезущий в горло дым, Хавсеру было холодно. Дрожа в своем нательнике, он подтянул к горлу шкуру, подаренную Битуром Беркау. Кто-то, возможно жрец, бросил в огонь стручки и сушеные листья, и воздух наполнился неприятным приторным запахом.

— Назови себя, — приказал Найот Плетущий Нити.

— Ахмад Ибн Русте, скальд Тра, — ответил Хавсер.

— Что ты принес к очагу?

— Сказание об Улвуруле Хеороте, прозванном «Длинный Клык», как то требует мое призвание, — сказал Хавсер.

Жрец кивнул и нанес на щеки Хавсеру серую пасту, затем он наклонился к нему, держа в руках небольшую трубочку из полой рыбьей кости. Хавсер едва успел зажмуриться, прежде чем Найот Плетущий Нити прыснул черной краской прямо ему по глазам.

У Хавсера потекли слезы, но, тем не менее, он повернулся к окружившей костер роте со всей смелостью, на которую только был способен. Он пытался успокоить дыхание, пытался не забыть о темпе и модуляции голоса. У него пересохло в горле.

Скальд уверенно и повелительно вытянул руку. Один из трэллов тут же вручил ему чашу. Хавсер выпил, даже предварительно не проверив, что это не мёд. Все было в порядке. Трэллы знали о его биологических возможностях и не хотели случайно отравить.

Хавсер глотнул еще раз разбавленного вина, прополоскал рот и вернул кубок обратно.

— Первое сказание, — произнес он, — история Олафера.

Олафер поднялся со своего места посреди одной из групп и кивнул, подняв чашу. Раздались одобрительные возгласы.

— На Прокофьеве, — начал Хавсер, — сорок великих лет назад Олафер и Длинный Клык сражались с зеленокожими. Суровая зима, темное море, черные острова, где не счесть зеленокожих было, что гальки на берегу. Тяжелая битва. Тому, кто там был, вовек не забыть ее. В день первый…

Одни части сказания приветствовали восторженным ревом, другие же мрачным молчанием. Некоторые вызывали смех, а иные вздохи горя и сожаления. Постепенно скальд вошел во вкус и начал понимать, какие обороты работают хорошо, а какие не вызывают ни малейшего впечатления.

Он совершил ошибку лишь единожды, когда в очередном сказании описал поверженных врагов как «пиршество для червей».

Кто-то прервал его. Огвай.

Ярл поднял руку, украшенную тяжелыми кольцами. Его озадаченный вид подчеркивал массивный пирсинг в нижней губе.

— Что это за слово? — спросил он.

Хавсер понял, что ни один из Волков не знает слово «червь». Почему-то он перешел с ювика на низкий готик.

Это было тем более странно, поскольку название червя на ювике он знал прекрасно.

— Ааа, — кивнул Огвай и сел обратно. – Теперь ясно. Почему же ты сразу так не сказал?

— Прошу прощения, — произнес Хавсер. — Я проделал длинный путь и собрал слов столь же много, сколь и историй.

— Продолжай, — сказал Огвай.

Хавсер продолжал. Он делал перерывы, когда ему это советовали, и спал по нескольку часов кряду, пока воины пили мёд и разговаривали. Иногда вновь начинался бой барабанов и антимузыка, и тогда некоторые Волки танцевали яростный антитанец – дикое, бешеное, экзальтированное безумие, походившее на одержимость или виттову пляску[137]. В отсеке стало настолько жарко, что когда его звали, Хавсер выходил к очагу уже без шкуры.

Это было испытание на выносливость. Он ел все, что приносили эму трэллы, и старался как можно больше пить. Казалось, все истории, даже самые короткие и обрывочные, проходили сквозь всю жизнь Длинного Клыка, словно узор из узелков. Чтобы поведать все четыреста тридцать два рассказа, требовалось немало времени.

Последним станет сказание о смерти Длинного Клыка, которое будет состоять из воспоминаний Хавсера и Йормунгндра Два Клинка. Скальд знал, что когда дойдет очередь до него, он уже будет очень уставшим.

А еще он знал, что это сказание должно быть лучшим.

До него оставались еще больше шестидесяти историй, когда Огвай встал. Перерыв окончился. Эска разбудил Хавсера. После очередного безумного грохота барабаны несколько поутихли, и танцоры со смехом повалились на палубу, тут же схватив чаши с мёдом.

— Что происходит? — спросил Хавсер.

— Часть поминок – выбор преемника, — ответил Эска.

В Тра было несколько воинов, обладавших способностями, как у Длинного Клыка. Все они служили руническими жрецами, но теперь один из них должен стать старшим.

Они вышли вперед и опустились на колени вокруг Огвая. Расчесанные на прямой пробор волосы обрамляли лицо ярла, словно черные потоки. Он был обнажен до пояса. Запрокинув голову, Огвай вытянул руки и стал разминать плечи и шею. Его белоснежную кожу покрывал узор из серого пепла. Как и у Хавсера, на глаза Огвая была нанесена черная краска.

В правой руке он держал церемониальный клинок. Атам.

Ярл начал нараспев перечислять достоинства каждого кандидата.

Хавсер едва слушал его. Атам, то, как Огвай сжимал его в вытянутой руке, все это до ужаса напоминало ему о фигуре в Библиотехе Лютеции. История, которую он хранил в секрете на протяжении многих десятилетий, история, поведать которую он решился лишь Хеороту Длинному Клыку.

Он не сводил глаз с атама.

Ножи были не просто похожими. Каспер Хавсер знал толк в подобных вещах. Знал об их видах и стилях. Тут не могло быть ошибки, основанной на внешнем сходстве.

Это был тот самый нож.

Он резко встал.

— Что ты делаешь? — спросил Богобой.

— Сядь, скальд, — сказал Ойе. — Сейчас не твой черед.

— Почему он тот же самый? — спросил Хавсер, наблюдая за церемонией.

— Кто тот же самый? — раздраженно сказал Эска.

— Сядь и заткнись, — зарычал другой Волк.

— Почему нож тот же самый? – указал Хавсер на атам.

— Сядь, — сказал Богобой. — Хьолда! Ты сейчас у меня получишь, если не сядешь!

Огвай сделал выбор. Другие кандидаты пали ниц, признавая решение. Избранный воин поднялся с колен.

Новый рунический жрец Тра был молод, один из младших по возрасту кандидатов. Аун Хельвинтр получил свое имя из-за длинных и, несмотря на юность, белых как снег посреди суровой зимы волос. Он носил черную кожаную маску, а на плечах золотистую шкуру какого-то зверя. Жрец был известен своими отстраненными манерами, необычным поведением и привычкой необдуманно встревать в поединки, из которых он чудом выходил живым. Вюрд сплавился в Ауне Хельвинтре таким способом, что Огвай решил использовать его как можно лучше.

Намечалось какое-то действо. Вокруг Хавсера сгустилась тишина. Он думал, что это все из-за него.

Скальд ошибался. Волки обернулись к одному из ведущих в отсек входов, их золотые глаза злобно заблестели в свете огня.

Группа трэллов завела в трюм перепуганного офицера «Нидхёгга». Они вошли, невзирая на символы-обереги.

Огвай Огвай Хельмшрот переложил атам в другую руку и взялся за секиру. Ярл зашагал по трюму, готовясь зарубить нарушителя.

Но на полпути он замер. Только идиот не обратил бы внимание на символ и нарушил столь важную церемонию.

Только идиот или человек с настолько важным сообщением, что оно не могло ждать.

— Тебе понравилось сказание? — спросил Хавсер. – Оно развлекло тебя? Отвлекло?

— Оно было довольно забавным, — сказал Длинный Клык. – Но явно не лучшим из твоего репертуара.

— Уверяю тебя, что лучшим, — ответил Хавсер.

Длинный Клык покачал головой. В его бороде блеснули капельки крови.

— Нет, у тебя будут лучшие сказания, — произнес он. — Куда лучшие. Но даже теперь это не лучшее из того, что у тебя есть.

— Это самое поразительное событие, произошедшее со мной в старой жизни, — сказал Хавсер с некоторым вызовом. – В ней было наибольше… малефика.

— Ты знаешь, что это не так, — ответил Длинный Клык. – В глубине души ты знаешь это. Ты отрицаешь себя.

Хавсер проснулся. В один напряженный миг он думал, что вновь оказался в Библиотехе, или на ледяных полях вместе с Длинным Клыком, или даже в горящем дворе гибнущего города Тишины.

Но это был сон. Успокоившись, он снова лег, пытаясь замедлить учащенное дыхание и дико стучащее сердце. Это просто сон. Просто сон.

Хавсер растянулся на кровати. Он чувствовал себя усталым и не выспавшимся то ли из-за кошмара, то ли из-за лекарств. Руки и ноги болели. Искусственная гравитация всегда действовала на него подобным образом.

Сквозь ставни пробивался золотой свет, придавая комнате теплый и уютный вид.

Раздался электронный перезвон.

— Да? — сказал он.

— Сэр Хавсер? Пять часов, ваше время пробуждения, — произнес мягким модулированным голосом сервитор.

— Спасибо, — ответил Хавсер и сел. Все его тело затекло, он чувствовал себя изможденным. Ему давно не было так плохо. Вновь разболелась нога. Возможно, в ящике найдутся болеутоляющие.

Он доковылял до окна и надавил на кнопку, чтобы открыть ставни. Те поднялись с низким гулом, и в комнату хлынул золотистый свет. Он выглянул в окно, из которого открылось потрясающее зрелище.

Над полусферой внизу вставало солнце. Хавсер смотрел прямо на Терру во всем ее великолепии. Он созерцал ночную сторону планеты с ярко светящимися созвездиями городов-ульев за терминатором, видел искрящиеся в лучах солнца океаны и кремово-белые завихрения облаков, а также мерцающие огни сверхорбитальной платформы «Родиния»[138], величественно скользящей под той, на борту которой он находился. И это была… «Лемурия». Да, точно. «Лемурия». Роскошный люкс на нижней стороне платформы «Лемурия».

Хавсер взглянул на само окно. В толстом стекле он увидел собственное, освещенное солнцем отражение. Старый! Такой старый! Такой старый! Сколько ему лет? Восемьдесят? Восемьдесят стандартных лет? Он отшатнулся от окна. Это неправильно. На Фенрисе они пересоздали его, они…

Но он пока не попал на Фенрис. Хавсер еще даже не покинул Землю.

Купаясь в лучах золотого света, он потрясенно смотрел на отражение. Хавсер увидел в стекле отражение стоящего позади него человека.

Его охватил ужас.

— Как ты можешь быть здесь? — спросил он.

И проснулся.

В отсеке было темно и холодно, он лежал на палубе, закутавшись в шкуру. Хавсер слышал отдаленный гул двигателей «Нидхёгга». По его гусиной коже бежал холодный пот.

Никто не видел Огвая с того момента, как прервалась церемония. Фит сказал лишь, что Тра получила срочное послание с новой задачей, но вдаваться в подробности не стал. Как всегда, Хавсер не ожидал, что его посвятят в детали. Он прождал некоторое время, ожидая возобновления церемонии, но потом понял, что она уже закончилась. Костры погасли, и воины Тра разошлись кто куда. Большинство из них Хавсер нашел в оружейных палатах за подготовкой оружия и снаряжения или в тренировочных клетях. Лезвия затачивались, броня начищалась и настраивалась. Доспехи улучшались, к ним крепились безделушки и украшения. На петли нанизывались бусинки и клыки. На кончики болт-снарядов наносились символы-обереги. В резком свете оружейных залов Волки казались Хавсеру людьми, лишенными кожи. Их украшенные шнурками одеяния напоминали сухожилия и мускулы.

Никто не обращал на него внимания. Его голова была переполнена плохими снами и чувством, будто он проспал слишком долго. Он побрел к трюму.

В воздухе витал запах дыма. Хавсер коснулся символов-оберегов возле дверей, ощущая шероховатости там, где их стерли и лишили тем самым сил.

Хавсер вошел в трюм и немного постоял у дымящегося кострища. Скальд заметил в пепле блеск подношений, которые оставили воины, и разлитые по палубе лужицы мёда. Кое-где лежали брошенные барабаны и систры. Трэллы унесли с собой все чаши, блюда и фляги. Также нигде не было видно ритуальных предметов, которыми пользовались Найот Плетущий Нити и Огвай.

Ты можешь идти куда захочешь.

Так сказал ему Длинный Клык.

«Ты – скальд, а скальды пользуются значительными правами и привилегиями. Никто в Стае не может запереть тебя, держать на расстоянии или не позволять совать свой нос, куда только пожелаешь».

Хавсер направился в покои ярла.

Огвай обитал в каюте возле ядра корабля. Если «Нидхёгг» был логовом Тра, то его каюта представляла собой темнейшую часть в глубине пещеры, где спал вожак. Она была скудно обставлена и разделена занавесами из металлических звеньев, похожих на кольчугу. Фенрисский глаз Хавсера не нашел в холодных тенях ни намека на тепловой след, а нос учуял лишь слабый запах феромонов на разбросанных по палубе шкурах.

К покоям Огвая примыкал оружейниум. Большинство хранящихся предметов и устройств были трофеями, которые ярл взял с поверженных врагов. Там находилось ксенооружие всех форм и конструкций, которые Хавсер лишь мог себе представить: посохи, жезлы, веера, скипетры, маленькие изысканные машины. На других полках и стойках лежало естественное оружие живых существ: зубы, когти, хребты, шпоры, жвала, жала. Одни из них плавали в сосудах с консервантом. Другие были высушены. Некоторые были отполированы, словно ими собирались пользоваться. На мгновение Хавсер замер, поражаясь гротескным размерам некоторых экспонатов. Один серповидный коготь был с его руку. Или игла размером с гарпун. Он попытался вообразить пропорции существ, которые когда-то обладали ими.

На других стендах размещалось огнестрельное оружие и клинки. Хавсер прошелся вдоль ряда, пока не нашел коллекцию кинжалов и коротких мечей.

Там находилось и несколько атамов. Некоторые из них были изготовлены на Фенрисе. Консерватору в душе Хавсера вдруг стало безумно интересно, где же Огвай раздобыл остальные. Все они представляли собой бесценные реликвии со времен, предшествовавших Эре Раздора.

— Ты мог спросить его.

Хавсер резко повернулся, без колебаний схватив один из атамов и выставив его в сторону тени, откуда донесся голос.

— Это один из множества вопросов, которые тебе бы хотелось задать ему, не так ли?

— Покажись, — сказал Хавсер.

Что-то выбило атам из его руки. На скальда обрушился болезненный удар, а затем его резко вздернули в воздух.

Хавсера подняли и подвесили за наброшенную шкуру на кончик серповидного когтя. Атам, которым он только что размахивал, торчал в соседней стене. Скальд попытался развязать стягивающий шкуру узел. Он задыхался. Не мог освободить голову. Его ноги отчаянно дергались, словно крутя педали.

Задыхающегося Хавсера сняли и бросили на палубу, где он стал жадно глотать воздух.

Аун Хельвинтр присел возле него, уперев локти в колени.

— Мне все равно, кто ты, — произнес новый рунический жрец. – Но ты не будешь тыкать в меня ножом.

— Я понял свое упущение, и приложу все усилия, чтобы исправить его, — язвительно прокашлял Хавсер.

— Ты что-то искал, не так ли? — заметил Аун Хельвинтр. — Ты что-то искал, а его здесь нет.

— Откуда ты знаешь?

— Ты громко думаешь, скальд.

— Что?

Аун Хельвинтр указал на стойки с кинжалами и атамами.

— Его здесь нет. Особого клинка, который ты искал.

Кожа Хельвинтра была почти льдисто-синей под гривой прямых серебряных волос. У него были продолговатые и острые, словно лезвие, черты лица, а глаза обведены краской. Казалось, он развлекался, будто некий коварный и опасный северный бог-обманщик.

Хавсер смотрел на рунического жреца, стараясь не выказывать тревоги. Он слышал голос Ауна Хельвинтра, но губы жреца при этом не шевелились.

— Твое удивление, Ахмад ибн Русте, — прошелестел рунический жрец, не раскрывая рта, — отражает бессознательное презрение к Шестому легиону астартес.

— Презрение? Нет…

— Ты не можешь его скрыть. Мы варвары, генномодифицированные арктические дикари, вооруженные лучшим оружием, которых отправили выполнять грязную работу для наших цивилизованных хозяев. Так все считают.

— Я никогда не говорил, что… – возразил Хавсер.

— И даже не думал о подобном. Но в глубине души ты чувствуешь превосходство над нами. Ты, цивилизованный человек, прибыл сюда, чтобы изучать нас, будто магос биологис, осматривающий племя первобытных дикарей. Мы живем словно животные и слушаем шаманов. И все же … Великая Терра! Быть может, наши шаманы обладают реальным даром? Настоящими силами? Быть может, они нечто больше, чем одурманенные грибами годи, потрясающие костяными бубенцами и безумно вопящие в небеса?

— Псионики, — прошептал Хавсер.

— Псионики, — улыбнувшись, эхом отозвался Аун Хельвинтр. Теперь он говорил настоящим голосом.

— Я слышал, что у некоторых легионов есть собственные псайкеры, — сказал Хавсер.

— В большинстве действительно есть, — ответил Хельвинтр.

— Но они появляются достаточно редко, — сказал Хавсер. – Мутация…

— Мутация — бесценное сокровище нашего вида, — перебил его Хельвинтр. — Без нее мы были бы обречены на вечный плен Терры. Великие Дома Навигаторов позволили нам дотянуться до дальних звезд. Астротелепаты дают нам возможность общаться через бездну. Но никогда нельзя забывать о предосторожности. О контроле.

— Почему?

— Когда смотришь в бездну, никогда не знаешь, что оттуда может посмотреть на тебя.

Хавсер встал перед руническим жрецом.

— Ты все это устроил лишь для того, чтобы напугать меня? – спросил он.

— Цель в страхе, — ответил Хельвинтр. – На мгновение ты подумал, будто в воздух тебя подняла магия. Какой-то малефик. Много лет назад, у трупа собора, ты чувствовал себя похожим образом.

Хавсер вызывающе посмотрел на собеседника.

— Я могу прочитать твою память, которую ты разделил с Длинным Клыком, — сказал Хельвинтр.

— Ты хочешь сказать, — начал Хавсер, — что мой коллега Навид Мурза был псайкером, а я об этом даже не догадывался?

— В твоем обществе признают и используют псайкеров, скальд. На Старой Терре ты видел их едва ли не каждый день. Но распознавал ли ты их сразу? А на Фенрисе ты бы смог отличить шамана-шарлатана от человека, обладающего даром истинного зрения?

Хавсер сжал губы. У него не было ответа. Хельвинтр наклонился ближе и заглянул в глаза Хавсера.

— Правда в том, что твой коллега скорее всего не был псайкером. Он нашел грубый путь к чему-то еще. И в этом смысл. Это урок. Способность псайкера не существует сама по себе. Она позволяет нам использовать большую силу. Это всего лишь другой путь к тому же самому «чему-то еще». Лучший путь. Самый безопасный путь. Но даже на нем есть свои ловушки. Если хочешь, можешь определить малефик как любое колдовство, совершенное без строжайшего псайкерского контроля.

— Тебя послушать, так я живу во вселенной магии, — язвительно заметил Хавсер.

— Так и есть, — согласился Хельвинтр. – Разве это не вяжется с различными чудесами и ужасами?

— Что насчет ножа? — спросил Хавсер. — Это был тот нож.

— Он не был тем же, — ответил Хельвинтр. — Но что-то хотело, чтобы ты думал именно так. Что-то хотело, чтобы ты думал, будто Шестой легион астартес управлял тобой и когда-то в прошлом вмешался в твою жизнь. Что-то хотело, чтобы ты подозревал нас и считал врагами.

Жрец взял со стойки один из атамов и показал его Хавсеру.

— Огвай пользовался этим ножом, — сказал он. – Теперь ты его узнаешь, не так ли?

— Да, — согласился Хавсер.

— Он был сделан так, чтобы походить на тот, который ты помнишь, — продолжил Хельвинтр. — Что-то проникло в твои воспоминания и изменило их так, чтобы ты настроился против нас.

Хавсер сглотнул.

— Что могло это сделать? – спросил он. — Кто мог это сделать?

Хельвинтр пожал плечами, будто вопрос не очень его волновал.

— Возможно, оно сделало так, чтобы ты научился разговаривать на ювике и вургене по прибытии на Фенрис.

Аун Хельвинтр призывно махнул рукой, хотя Хавсер не сомневался, что жест был лишним. Фит Богобой выпрыгнул из тренировочной клети и подошел к ним.

В тренировочном зале на ротной палубе «Нидхёгга» царил гул. Клеть Богобоя со скрежетом остановилась, хотя остальные были все еще заняты, а вокруг с визгом кружились механизированные дроны с клинками. На покрытой матами палубе некоторые Волки в кожаных доспехах вели тренировочные бои с помощью костяных палок.

Как и остальные воины Богобой в кожаных одеяниях походил на освежеванного человека. В разрезах лоснящейся маски блестели его золотые с черными точечками зрачков глаза. Он тренировался с двумя секирами, но вместо того, чтобы поставить их на стойку, захватил с собой.

— Жрец? — спросил он.

— Для тебя есть работа, — сказал Хельвинтр.

— Готов служить, — кивнул Богобой.

Хельвинтр взглянул на Хавсера.

— Скажи ему то, что говорил мне, — произнес жрец.

— Я никогда не был воином, — начал Хавсер.

Богобой фыркнул.

— Это не новость, — с весельем заметил он.

— Я могу закончить?

Богобой пожал плечами.

— Я никогда не был воином, но Влка Фенрика решила одарить меня большей силой и скоростью. У меня есть физические задатки, но нет навыков.

— Он хочет научиться обращаться с оружием, — сказал Хельвинтр.

— Почему? — спросил Богобой. — Он наш скальд. Мы защитим его.

— Если он хочет, это его право, — ответил Хельвинтр. – Считай, что научить скальда защищать себя, это часть нашего долга по его защите.

Богобой с сомнением осмотрел Хавсера.

— Нет смысла обучать тебя всему, — решил он. — Мы сосредоточимся на чем-то одном.

— Что ты предлагаешь? — спросил Хавсер.

Секира представляла собой однолезвийное оружие с покрытым серебром пластсталевым навершием с рукоятью длиной в метр, вырезанной из асахеймской кости, которая походила на полированную слоновую и будто мерцала внутренним желтым светом. Хавсер не знал, какому животному принадлежала кость, но ему сказали, что рукоять гибкая и прочная.

Прочная, как для него, надо полагать.

Секира висела в пластсталевой петле, крепившейся к поясу кожаным шнуром.

— Не отставай, — предупредил Медведь.

Хавсер и не собирался, но идти в ногу с астартес было тяжело, да и от невыносимой жары он потел, как свинья.

Скальд был среди них единственным обычным человеком, крошечная фигурка в окружении двух десятков облаченных в доспехи Волков, которые с грохотом шли по туннелю. Трэллы и обычные слуги следовали чуть поодаль.

Отряд вел Огвай Огвай Хельмшрот, сжимая под мышкой шлем. В группе не было четкого разделения по рангам, но Аун Хельвинтр и Йормунгндр Два Клинка шли по обе стороны от ярла, а Найот Плетущий Нити и другие волчьи жрецы старались держаться в хвосте отряда.

Волки шли очень быстро, словно Огвай куда-то спешил. После сорока недель путешествия Хавсер задавался вопросом, что же такое важное могло заставить Волков забыть о предосторожностях. Они высадились с «Нидхёгга», едва тот встал на высокий якорь, что довольно сильно походило на спешное боевое десантирование, хотя скальд понимал, что это не так. Исключительно по приборам они преодолели мощнейшую бурю и скользнули под вулканический шельф, после чего приземлились в глубоких защищенных посадочных ямах.

На планете царила невообразимая жара. Путников со всех сторон окружала черная вулканическая скала, а воздух полнился запахом тухлых яиц, который свидетельствовал о сильной концентрации серы. Сам воздух походил на раскаленное марево. Спустившись следом за Богобоем по рампе «Грозовой птицы», у Хавсера заложило уши от перепада давления, говорившего о незримых атмосферных процессорах, ведущих постоянную борьбу за сохранение пригодной для жизни среды.

Но этот мир предназначался не для того, чтобы на нем существовала жизнь.

Посадочные ямы и туннели, ведущие от них к ядру планеты, были прямыми и ровными, словно были выплавлены промышленными мельтами. Туннели в вулканической породе имели неестественно гладкие, будто стекло, стены. Скальд все время слышал грохот бури и сейсмический рокот молодой планеты. Путь им озаряло просачивающееся сквозь гладкие стены и пол туннелей свечение от волн кипящего пламени. Казалось, они находятся внутри брошенной в костер бутылки. По мнению Хавсера, здесь удивительным образом смешалось нечто совершенно новое и безмерно старое. Подземелья походили на пещеры древних людей, которые ему не раз приходилось исследовать в экспедициях по консервации, но все же их создали недавно. Но также ему казалось странным смешение временного и вечного: кто-то обладал нужными властью, ресурсами и буровыми установками, чтобы высечь чертоги в твердой породе сверхвулкана и создать зону безопасной биосферы во враждебном мире. И то, и другое, было великой победой горной промышленности.

И все же Хавсера не покидало чувство, что как только намеченное дело завершится, это место покинут навсегда. Его создали для определенной цели. И он не сомневался, что безжизненность мира также была частью этой цели. В чем бы ни заключалось предстоящее дело, оно могло пойти наперекосяк. Еще бы. Ведь ради него вызвали целую роту Влка Фенрика.

Кто бы ни отдал приказ о начале строительства, ему хотелось изолировать это место так, чтобы здесь никто не смог попасть под перекрестный огонь.

— Что это за место? — спросил Хавсер, стараясь не отставать.

— Тихо, — шикнул Медведь.

— Сорок недель! Когда же вы мне скажете?

— Тихо, — с большим нажимом прошипел Медведь.

— Я не смогу сложить сказание, не зная подробностей, — возмутился Хавсер. — Это будет жалкая история, совершенно недостойная очага Тра.

Огвай резко остановился, застав врасплох быстро шагающий отряд. Все покорно замерли. Огвай обернулся и раздраженно взглянул на Хавсера. Из-за жара по лицу скальда ручьями тек пот. У всех Волков были полуоткрытые рты. Оскалившись, они часто дышали, словно собаки в полуденный зной.

— Чего он там хочет? — проворчал ярл.

— Я спрашиваю о том, какой же из меня скальд, если вы ничего не говорите мне, ярл, — ответил Хавсер.

Огвай взглянул на Ауна Хельвинтра. Рунический жрец на миг прикрыл глаза, успокоил дыхание и затем кивнул.

Огвай кивнул в ответ и перевел взгляд на Хавсера.

— Это место называется Никея, — сказал он.

Они вошли в большой круглый зал, проплавленный в толще скалы. Стены комнаты походили на блестящий от слюды черный стакан, но все же это место напомнило Хавсеру отделанные костью чертоги Этта.

Их уже ждали. По периметру зала стояли воины Шестого легиона астартес, но они были не из Тра. Их встречала другая рота.

Амлоди Скарссен Скарссенссон, ярл Фиф, встал с каменной скамьи.

— Ог! — прорычал он, и два могучих ярла заключили друг друга в медвежьи объятия, стукнувшись нагрудниками. Огвай обменялся со Скарссеном парочкой острот, а затем повернулся к другому вожаку, который сидел рядом с ярлом Фиф.

— Владыка Гунн, — кивнул Огвай. Этот воин был старше и крупнее Скарссена и Огвая. Его вощеная борода была разделена на два изогнутых острых «бивня», а левую сторону лица покрывали черные линии, напоминавшие узор маски.

— Кто это? — спросил Хавсер Богобоя.

— Гуннар Гуннхильд, прозванный Владыка Гунн, ярл Онн, — ответил Богобой.

— Он ярл первой роты? — спросил Хавсер.

Богобой кивнул.

Три роты. Три роты? Что же происходит на Никее, если здесь понадобилось целых три роты Волков?

Владыка Гунн обошел Огвая и шагнул к Хавсеру.

— Так это и есть скальд? — спросил он. Ярл взял голову Хавсера в огромные ладони и откинул назад, одновременно растягивая глаза скальда, чтобы заглянуть в них. Потом он открыл рот Хавсеру и принюхался к его дыханию, будто тот был домашней скотиной.

Воин отпустил Хавсера и отвернулся.

— Уже началось? — спросил Огвай.

— Да, — ответил Скарссен, — но пока лишь вступление. Они не знают, что мы здесь.

— Я не хочу, чтобы они знали, — сказал Охтхере Творец Вюрда. Он был одним из многих рунических жрецов, которые безмолвно, будто призраки, стояли позади сидевших ярлов. Волки часто глотали ртами воздух. Но, казалось, вулканический жар зала не мешал жрецу Скарссена. Даже озарявший зал рассеянный пульсирующий свет, словно холодный огонь, придавал его лицу зеленоватый оттенок. Творец Вюрда взглянул на Ауна Хельвинтра. Между ними на мгновение словно что-то промелькнуло.

— Я не хочу, чтобы они знали, — повторил Творец Вюрда.

— Мы здесь просто в качестве меры безопасности, — заметил Владыка Гунн. — Потрудитесь это понять. Мы покажем свою силу, только если вюрд обернется против нас. Если подобное случится, пощады никому не давать, а нашей главной задачей станет обеспечение безопасности первичных целей. Любой, кто встанет у нас на пути, должен быть убит. Это ясно? Мне все равно кто это будет. Для этого мы здесь. Убедитесь, что все в Тра понимают это.

Творец Вюрда откашлялся.

— Хочешь что-то добавить, жрец? — спросил Владыка Гунн.

Творец Вюрда кивнул на Хавсера.

— Ты сказал, что говорить здесь безопасно, — промолвил Владыка Гунн.

— Настолько безопасно, насколько это вообще возможно, — подтвердил Творец Вюрда. – Но не думаю, что нам следует обсуждать планы Стаи перед скальдом. Пусть он где-нибудь подождет.

— Варангр! — крикнул Скарссен. Его герольд вышел из рядов стоящих у стен воинов.

— Да, Скарси?

— Вар, пристрой где-нибудь ибн Русте.

— Где, Скарси?

— Мы ведь уже решили, что после высадки его следует доставить в тихую комнату.

— Правда, Скарси? Правда? В тихую комнату?

— Да, Вар! — отрезал Скарссен и взглянул на Владыку Гунна. – Ты не согласен?

Владыка Гунн пожал плечами и рассмеялся, хотя в смехе чувствовалось утробное рычание леопарда.

— Вальдор специально просил нас не поддаваться на провокацию, но ведь не он отдает нам приказы. Как думаешь, жрец?

Творец Вюрда учтиво склонил голову.

— Как тебе будет угодно, Владыка Гунн, — сказал он.

— Мне вообще мало что угодно, годи, — ответил Владыка Гунн. – Находиться здесь мне не угодно. Сама сущность этого совета, важность поставленного на карту, адское политиканство и интриги, все это мне совсем не угодно. Однако заточение этого карлика в тихой комнате может меня ненадолго развлечь.

Все Волки разом засмеялись. Хавсер вздрогнул.

— Сюда, — сказал Варангр.

Творец Вюрда задержал Хавсера, прежде чем герольд Фиф не увел его.

— Мне говорили, ты был с Длинным Клыком, когда его нить оборвалась.

— Да.

— Не забывай, куда он привел тебя, — сказал Творец Вюрда. – Он провел бы и дальше, если бы мог последовать за тобой.

Варангр вывел Хавсера из зала и повел к загадочной тихой комнате. Едва они вошли в туннель, как скальда начало мутить.

— Пробирает до кишок, верно? – довольно спросил Варангр. – Словно ножом. Нет, скорее как клеймом.

— Что это?

— Это они, — ответил герольд, будто это все объясняло. Пол туннеля дрожал от тектонического гула, вдоль стекловидных стен текла ярко-оранжевая лава. Хавсера начало пошатывать, перед глазами все плыло. Он прислонился к стене, несмотря на то, что она была почти раскаленной.

— Ты привыкнешь, — сказал Варангр. — Не знаю, что хуже – чувствовать их или чувствовать, что они не пускают.

В конце туннеля с каменного свода на них взирал символ-оберег.

Они прошли под ним, и Варангр завел скальда в квадратную комнату, несколько меньше той, в которой расположились ярлы Волков. Пол был сделан из шероховатой серой пирокластической породы[139], но сквозь стеклянные стены и потолок все равно мерцали вулканические огни, освещая зал тусклым светом. На каменных блоках, высеченных из серой слоистой скалы, сидело шесть высоких фигур. Едва Варангр и Хавсер успели войти, как они разом встали.

— Можешь поесть, — сказал Варангр, указав на поднос, стоявший на блоке поменьше. На нем находились пайки сухого рациона, кувшин с холодной водой, фляга мёда и закрытая чаша. Судя по запаху, в чаше было свежее мясо, которое начало портиться на жаре.

— Располагайся, — бросил Варангр и ушел.

Хавсер взглянул на фигуры перед ним. Это были женщины, высокие, выше его, облаченные в богато украшенные доспехи с высокими горжетами. В свете огня их доспехи казались золотыми или из кованой бронзы. Несмотря на жару, женщины носили длинные роскошные плащи темно-красного цвета. С поясов и пластин брони свисали тонкие пергаменты и манускрипты, крепящиеся алыми полосами и восковыми печатями. Каспер Хавсер мог перечислить огромное количество исторических исследований, посвященных значению и использованию молитвенных лент. Он многое знал о важности и реальной психофизической силе, которой примитивные культуры некогда наделяли писаное слово. Для многих цивилизаций прошлого молитвы, обереги или проклятия, записанные ритуальным способом, а затем церемониально прикрепленные или иным образом данные человеку, были предметами сверхъестественной силы. Они защищали владельца. Они были символами-оберегами или притягивали удачу. Они были способом превратить желаемое будущее в реальность. Они были заклинаниями, отражающими беды.

То, что женщины носили такие же украшения, как и древние крестовые паломники, походило на величайшее проявление язычества, которое ему приходилось видеть в жизни, а учитывая, сколько времени Хавсер провел с Влка Фенрика, это действительно говорило о многом. Фенриссцев закалял суровый климат их планеты. Эти женщины имели холодную привлекательность, их оружие и доспехи являли собой венец терранской технологии. У каждой из них был покрытый серебром полуторный силовой меч ужасающей красоты. Острия клинков упирались в пол. Воительницы скрестили бронированные запястья на навершиях эфесов.

Ни одна из женщин не носила шлем, решетчатые горжеты золотых доспехов скрывали их рты и нижнюю часть лиц. Глаза без носа и рта, глаза над золотыми решетками. Они будили старые воспоминания, которые он старался забыть. Рот, улыбка и скрытые глаза.

Женщины взирали на него суровым немигающим взглядом. Их головы были обриты за исключением длинных хвостов на макушках.

— Кто вы? – спросил он, утирая со лба пот. Его кожа стала липкой.

Они не ответили. Хавсеру не хотелось даже смотреть на них. Все это было необычайно странно. Ощущение желчной тошноты вернулось с удвоенной силой. Женщины имели завораживающе прекрасные фигуры, но он вовсе не стремился смотреть на них. Хавсер хотел что-то сделать, но они словно отталкивали его. Сам факт их присутствия заставил его все дальше отходить назад.

— Кто вы? – отворачиваясь, вновь спросил он. — Что вы?

Ответа не последовало. Скальд услышал лишь слабый металлический скрежет, когда наконечник меча оторвался от пирокластического пола. Все еще глядя в сторону, Хавсер выхватил секиру. Это было легкое, практически рефлекторное движение, как и учил его Богобой: положить левую руку под навершие, большой палец на обух, едва ли не вырвать его из пластсталевой петли, прежде чем ухватить рукоять правой рукой на уровне живота, а левую переместить на нижнюю часть. После этого оружие оказывается на уровне груди готовое к бою.

Откуда-то повелительно пророкотал голос. Он был настолько глубоким, что скорее походил на сейсмический толчок.

Хавсер осмелился поднять глаза. Он не выпускал секиру из рук, готовый в любой момент нанести удар.

Прекрасные в своей отвратительности, отвратительные в своей красоте женщины окружили его. Их полуторные мечи были нацелены прямо на него. Любая из них могла оборвать его жизнь простым взмахом рук.

Голос загрохотал снова. В этот раз он прозвучал громче: гортанный рев зверя, смешанный с яростным извержением вулкана.

Женщины разом отступили назад, приняв положение «вольно» и закинув мечи на плечи. Голос прорычал в третий раз, уже мягче, и женщины разошлись в стороны.

Хавсер быстро отступил от них как можно дальше вглубь комнаты. Там он заметил гигантскую темную фигуру, озаряемую багряным лавовым свечением. Именно ей принадлежал голос.

До Хавсера донеслось мягкое глубокое дыхание. Частое дыхание крупного, уставшего от жары зверя.

Фигура вновь заговорила. От ее голоса у Хавсера задрожала диафрагма. Ужас пробрал его до глубины души, но, как ни странно, это простое первобытное чувство было ему по душе больше, чем отвращение, которые вызывали в нем те женщины.

— Я не понимаю, — сказал Хавсер. – Я не понимаю, что вы говорите.

Он вновь содрогнулся от голоса.

— Сэр, я слышу ваш голос, но не понимаю язык, — настаивал Хавсер.

Фигура шевельнулась и взглянула прямо на него. Хавсер увидел ее лицо.

— Мне сказали, ты говоришь на жаргонах Влка Фенрика, — промолвил Леман Русс.

Десятая глава: Очевидец

Волчий Король выпрямился, словно великан-элементаль, пробуждающийся от земной дремы.

— Ювик, вурген, — сказал он. – Мне сообщили, что ты свободно владеешь ими обоими.

В каждом его слове чувствовалось утробное рычание леопарда, присущее всем фенрисским астартес. Хавсер заворожено смотрел на примарха. Волчий Король превосходил обычного астартес абсолютно во всем. Скальд словно увидел самого бога. Казалось, будто великолепная, с идеальными пропорциями, статуя классической античной эпохи, на семьдесят пять процентов крупнее стандартов простого человека, обрела собственную жизнь.

— Ну? – спросил Русс. – Или ты заодно разучился говорить и на низком готике?

— Сэр, я… — запнулся Хавсер. – Сэр… вы говорите на низком готике?

— Сейчас – да.

— Тогда даже не знаю, — произнес Хавсер. Ему отчаянно хотелось, чтобы его голос не звучал столь жалко и тонко. – Я мог говорить на вургене и ювике, пока не попал в тихую комнату. Но в то же время я не общался на них до прибытия на Фенрис, поэтому думайте, что хотите.

Волчий Король задумчиво поджал губы.

— Думаю, это лишь подтверждает точку зрения Творца Вюрда и остальных. Тебя изменили, Ахмад ибн Русте. В какой-то момент, до прибытия на Фенрис, некий человек, скорее всего псайкер, проник в твой разум.

— Аун Хельвинтр также говорил о чем-то подобном, сэр. Вполне вероятно, так оно и есть. Но в таком случае я больше не могу доверять сам себе.

— Представь, что сейчас чувствуем мы.

Хавсер поднял взор на Волчьего Короля.

— Тогда почему вы меня вообще терпите? Я не достоин доверия. Я – малефик.

— Лучше присядь, — произнес Волчий Король и указал на каменную скамью. – Садись, и давай поговорим.

Волчий Король также восседал на похожей каменной скамье. Возле него стояла глубокая каменная чаша, до краев наполненная мёдом. Его доспехи были почти черными, словно их опалили и заставили потускнеть в кузнице, но Хавсер подозревал, что во всем была виновата игра огня и тени. Под открытым небом, подумалось скальду, они окажутся серыми, подобно грозовым облакам.

Его огромные доспехи покрывало столь много отметин и боевых шрамов, сколько Хавсеру еще не приходилось видеть. По сравнению с ними даже массивные комплекты доспехов терминатора казались мелкими. Они были исцарапаны и ободраны, но повреждения здесь играли роль украшений, подобно узелкам и гравировке на обычных доспехах. С плеч Русса ниспадала черная волчья шкура. Казалось, она целиком укутывала примарха, словно лес, скрывающий холм или грозовые облака горную вершину. Его лицо было гладко выбритым, а кожа белая, будто мрамор. На таком расстоянии Хавсер заметил на ней светлые веснушки. У Волчьего Короля были длинные волосы. Толстые косы ниспадали до самого нагрудника, заканчиваясь вплетенными отполированными камнями. Остальные волосы были залакированы в торчащие во все стороны иглы. Воины Тра не раз рассказывали Хавсеру истории о Волчьем Короле. По их словам, его волосы были красными, или цвета ржавчины, или же расплавленной меди. Хавсер понял, что это не так. По его мнению, у Волчьего Короля волосы были светлые, но словно испачканные кровью.

Русс пристально смотрел на Хавсера, пока тот усаживался на предложенное ему место. Примарх отхлебнул из чаши. Он все еще тяжело дышал, словно огромное млекопитающее, страдающее от жары и неспособное сбросить мех.

— Этот зал подтверждает, что тебя изменили.

— Они называли его тихой комнатой, — произнес Хавсер. – Сэр, кто эти женщины?

Он указал на застывших в другом конце зала закованных в доспехи фигуры, все еще не находя в себе сил взглянуть на них.

— Члены Безмолвного Сестринства, — ответил Русс. – Древний терранский орден. Некоторые зовут их нуль-девами.

— Почему они кажутся мне столь… неприятными?

Русс улыбнулся. Его лицо приняло странное выражение. У него был удлиненный фильтр[140] и тяжелая нижняя губа. В сочетании с высокими веснушчатыми скулами это делало похожим его рот на пасть, а улыбку – на угрожающий оскал.

— Такова их функция… кроме того, они сражаются, как черти. Они пустышки. Неприкасаемые. Псайкер-инертные. У них есть ген парии. Пока они с нами, ничто на Никее не сможет увидеть нас или подслушать наши мысли. В остальных залах этих дев куда больше, и одного их присутствия достаточно, чтобы скрыть Влка Фенрика. Но Гунн все равно посоветовал мне оставаться здесь, в самом центре.

— Почему?

— Чтобы не расстраивать моего брата, — ответил Русс.

— Почему? Что он может сделать? – тяжело сглотнув, переспросил Хавсер. В действительности же он хотел спросить «кто ваш брат?»

— Что-нибудь глупое, о чем все мы будем чертовски долго сожалеть, — произнес Русс. — Мы здесь для того, чтобы убедиться, что он придет к верному выводу. А если не придет, то нам предстоит убедиться, чтобы последствия неверного выбора свелись к минимуму.

— Вы говорите о другом примархе, — догадался Хавсер.

— Да, это так.

— Вы говорите о том, чтобы поднять оружие на другого примарха?

— Да. В случае необходимости. Забавно, но, похоже, мне всегда достается самая грязная работенка.

Волчий Король встал с лавки и потянулся.

— Как только ты вошел сюда, сэр, — сказал Русс, насмехаясь над Хавсером, — неприятные сестренки заблокировали то, что играло с твоей головой. Мне было бы очень интересно узнать, кто же все-таки тобой управляет.

— Управляет?

— Разуй глаза, Ахмад ибн Русте! Ты шпион. Пешка в очень длинной игре.

— Шпион? Уверяю вас, сэр, не по своей воле! Я…

— Да замолчи ты, человечишка! – прорычал Волчий Король. Одна лишь сила вибрации заставила Хавсера упасть обратно на лавку. – Знаю, что не по своей. Мы потратили много времени и усилий, проверяя тебя. Мы хотим узнать, какой именно ты шпион: обычный собиратель информации или же у тебя есть куда более коварная задача. Мы хотим узнать, кто тебя направляет и по чьей воле ты попал в Влка Фенрика двадцать лет назад.

— Это был мой выбор. Я выбрал Фенрис из чисто научного интереса и…

— Нет, — произнес Леман Русс. – Нет, не ты. Ты только думал, что это твой выбор. Ты чувствовал, будто это твой выбор, но на самом деле это не так.

— Но…

— Это не так, и со временем ты и сам поймешь.

Волчий Король сел обратно. Он наклонился и заглянул Хавсеру в глаза. Скальд, сам того не желая, задрожал.

— Люди считают, что Шестой легион состоит из одних дикарей. Но ты провел с нами достаточно времени, чтобы понять, что это не так. Мы сражаемся разумно. Мы не просто с воем бросаемся в бой, хотя со стороны это может именно так и казаться. Мы собираем точную информацию и используем ее. Мы пользуемся любой лазейкой, любой слабостью. Мы безжалостны. Мы не глупцы.

— Мне говорили об этом, — ответил скальд. – Я видел это собственными глазами и слышал, как ярл Огвай повторял этот урок своим воинам.

— Ярл Огвай знает, как именно я командую легионом. Иначе он бы не стал ярлом. Я придерживаюсь определенных принципов ведения войны. Ты удивлен?

— Нет, сэр.

— Тебя мог внедрить к нам враг или потенциальный противник, — сказал Волчий Король. – Но вместо того, чтобы избавиться от тебя, мне бы хотелось воспользоваться тобой. Не желаешь ли ты помочь мне?

— Готов служить, — моргнув, ответил Хавсер.

— Твоя нить может оборваться, — сквозь улыбку пророкотал Леман Русс, — но я хочу, чтобы ты испытал лед и попытался сделать так, чтобы пославшие тебя люди раскрыли себя.

Русс вновь поднялся.

— Женщины! – крикнул он и махнул Сестрам Безмолвия следовать за ним. Все шестеро двинулись одновременно, их полуторные мечи одним плавным движением опустились им на плечи. Хавсер услышал лишь скрежет металла по камню.

Русс сделал еще один глоток меда, поставил чашу обратно и вышел через вырезанную мельтой дыру напротив коридора, из которого ранее появился Хавсер. Следуя за ним, у скальда было время, чтобы оценить размеры широкого меча, покоившегося в отделанных перламутром кожаных заспинных ножнах. Он был великолепен и обладал гипнотическим совершенством близящейся бури или разверзнутой пасти хищника. Меч был крупнее и выше, чем сам скальд. Он определенно не уместился бы в гроб, сколоченный для Каспера Хавсера.

Словно почетная гвардия, женщины-воительницы окружили их по трое с каждой стороны. От их близости у Хавсера мурашки пошли по коже. Войдя в зал, он так и не спрятал секиру, и теперь его пальцы непроизвольно сжались вокруг ее теплой рукояти. По его лицу лился пот.

Проход был коротким, и, спустившись по нескольким грубым шероховатым ступеням, они оказались в огромном зале с высоким потолком. После узких туннелей и тихой комнаты от его размеров у Хавсера перехватило дух. Некогда в эту часть скальной породы потоком лавы вынесло гигантский пузырь, который со временем затвердел. Пол пыл выровнен с помощью мельты, но верхняя часть пещеры изгибалась естественным образом, подражая церковному нефу[141]. Теплый воздух доносил до скальда бормотание, эхо множества голосов, кажущихся тихими из-за необъятности зала.

Здесь располагался командный центр. На металлических плитах, уложенных на пол, стояли переносные электрогенераторы, питавшие когитаторы и вокс-установки. Зал освещался вмонтированными в стены лампами, и, как заметил Хавсер, у выходов были развернуты автоматические орудия-часовые и полевые генераторы. Это была настоящий укрепленный пункт. Его возвели таким образом, чтобы можно легко оборонять. С потолка свисали ряды гордых имперских знамен и флагов, поникших и неподвижных от гнетущей жары. Это были боевые символы и свитки почестей, шитые золотыми нитями ткани, свидетельствующие о величии и мощи Империума Человека. Даже здесь, в этом временном помещении, было решено их вывесить, словно это был один из великих залов Королевского Дворца Терры.

В командном центре работал самый разный персонал. Во все стороны носились сотни людей и сервиторов. По углам огромного зала стояли безмолвные сестры, накрывая его своей болезненной аурой. По большей части за консолями сидели офицеры Имперского Флота и Гегемонского Корпуса, хотя Хавсеру удалось заметить также несколько трэллов Шестого легиона и людей-слуг в униформе других организаций.

Но более всего скальда поразили фигуры, закованные в золото. По крайней мере с десяток их присматривал за ходом некоторых работ. Доспехи этих воинов походили на те, что носили астартес, но были куда легче и сработаны искусными мастерами с огромным тщанием. Одни великаны стояли с непокрытыми головами. Другие же были облачены в золотые конические шлемы с пылающими зелеными линзами и красными плюмажами.

Они были кустодиями, преторианцами-телохранителями Верховной Терры. Эти могучие постчеловеческие существа были созданы по совершенно иному принципу, нежели астартес и примархи, и занимали промежуточную между ними ступень: их было совсем немного, но по силе и умениям они значительно превосходили космических десантников.

— Мне кажется… — начал Хавсер.

— Что? – грубо спросил Русс и внезапно обернулся, чтобы взглянуть на шедшего позади скальда. – Что ты сказал?

— Мне кажется, есть только одна причина, по которой здесь могли появиться воины Легио Кустодес, — закончил Хавсер.

— Тогда тебе правильно кажется.

— Он здесь, — произнес Хавсер.

— Да, здесь.

Каспер Хавсер медленно поднял голову и посмотрел на стеклянный потолок скалы. В вулканических стенах пульсировала магма, но на самом деле скальд видел только воображаемый свет. Он никогда не думал, не осмеливался думать, что окажется в такой близости от…

— Он здесь? – прошептал он.

— Да! Вот почему мы стараемся вести себя хорошо.

Волчий Король махнул одной из благородных золотых фигур, которая неподалеку наблюдала за работой персонала кодификатора. Воин уже успел заметить прибытие рассерженного Волчьего Короля. Как и все остальные в комнате. Они приближались с некоторой поспешностью, словно не хотели заставлять примарха ждать.

Или не хотели оставлять его одного, чтобы тот не успел наломать дров.

Кустодий добрался до них первым. Вблизи Хавсеру стало ясно, что орнаменты практически полностью покрывали его золотые доспехи. Вокруг застежек горжета извивались змеи, которые тянулись дальше по плечам и нагруднику. На наручах и рукавицах вырисовывались солнца, звезды и луны во всех фазах. Здесь можно было найти деревья, огни, лепестки, бриллианты, кинжалы, фигуры таро и открытые длани. На скальда смотрели глаза и циркумпункты. Историк-символист в Хавсере увидел работу целой жизни в каждой части доспехов кустодия, в геральдической и культурной значимости каждого знака и гравировки, каждой надписи и девиза. Человек был ходячим артефактом. Неполное, но познавательное пособие по эзотерическим традициям человечества, воплощенное в силовых доспехах.

С плеч кустодия ниспадал красный плащ, а пояс покрывал килт[142] того же цвета, поверх которого была надета боевая юбка из скрепленной штифтами кожи. Из-за глухого конического шлема с густым плюмажем красных волос он казался еще выше. Кустодий взглянул на Волчьего Короля через слабо светящиеся зеленые линзы и коротко кивнул.

— Мой лорд, что-то случилось? – спросил он. Его голос звучал несколько сухо из-за вокса шлема.

— Я просто говорю, что мы стараемся вести себя хорошо, Константин.

— Действительно, мой лорд. Ну, так что-то случилось? Я думал, вы отдыхаете в тихой комнате. Мы сейчас несколько заняты.

— Да. Константин, это скальд роты Тра. Я разрешил ему здесь осмотреться. Скальд, познакомься с Константином Вальдором, претором кустодиев. Постарайся выглядеть пораженным. Это очень важная птица. Его работа – охранять моего отца.

— Мой лорд, можно вас на два слова? – спросил Вальдор.

— Вообще-то я вас знакомлю, Константин, — резко ответил Русс.

— Я настаиваю, — искаженный воксом голос Вальдора казался угрожающим. Позади претора встал еще один кустодий вместе с двумя астартес, один из которых был облачен в красные доспехи, а другой в тяжелый комплект пепельно-серых с зеленой окантовкой доспехов терминатора. Из его шлема, подобно бивню, торчал рог. Остальной персонал, находившийся в непосредственной близости, прервал работу, чтобы взглянуть на перепалку. Кругом порхали маленькие, размером с новорожденного, сервиторы-херувимы со стрекозиными крылышками. Их лица представляли собой серебряные маски, а крылья вяло трепыхались с гулом, словно от двигателей самолета.

— Знаешь что? – произнес Волчий Король. – Последнему, кто настаивал, я оторвал руки и вставил ему в задницу.

Херувимы взвизгнули и бросились за спину Вальдору.

— Мой лорд, — спокойно ответил кустодий. – Ваше постоянное желание играть роль короля варваров, конечно, очень забавно, но мы сейчас и правда заняты…

— Ох, Константин! – расхохотался Русс. – Я так и знал, что ты это скажешь!

С этими словами он дружески хлопнул претора по плечу, от удара которого, Хавсер даже не сомневался, на золотых доспехах кустодия осталась вмятина.

— Лорд Русс, я вынужден поддержать заявление лорда Вальдора, — произнес астартес в красном. – Это не место для…

Его голос затих, когда выключился потрескивающий вокс в его шлеме. Астартес кивнул на Хавсера.

— Размахивания секирой, — закончил он.

Хавсер понял, что так до сих пор и не спрятал оружие. Он быстро закинул секиру обратно в петлю на поясе.

— Смотри сюда, скальд, — Волчий Король взмахнул рукой, указав на все четыре фигуры разом. – Они тебя явно недолюбливают. Видишь вон того, в красном? Это Ралдорон, Магистр Ордена из Кровавых Ангелов моего брата Сангвиния. А вон тот здоровяк, это Тифон, Первый Капитан Гвардии Смерти. Запомни их имена, чтобы ты мог сложить подробное сказание об этом дне у очага Тра.

— Довольно, мой лорд, — сказал Тифон. – Нужно придерживаться мер безопасности…

— Ого-го! Не слишком ли ты много на себя берешь, Первый Капитан? – Русс шагнул вперед и обвинительно указал на астартес в пепельно-серых доспехах. – Ты не смеешь… не смеешь говорить примарху «довольно».

— Тогда, возможно, смею я, — раздался другой голос. Все разом обернулись. Новоприбывший обладал таким же ростом и ощутимой аурой присутствия, что и Леман Русс, он блистал, словно яркая звезда. Он был светом и эстетическим совершенством там, где Русс являл собой первобытную энергию с кроваво-золотой гривой. Рядом с ними меркли даже величественные кустодии.

— Ты, — обиженно буркнул Русс. – Да, думаю, ты смеешь.

Он бросил взгляд на Хавсера.

— Знаешь, кто это?

— Нет, сэр, — пробормотал скальд.

— Что ж, сэр, это мой брат Фульгрим.

Примарх Детей Императора был облачен в великолепно сработанные пурпурно-золотые доспехи. Белые волосы обрамляли лицо болезненно-идеальной красоты. Он одарил Хавсера мимолетной, но ласковой улыбкой.

— Опять надоело сидеть в тихой комнате, брат? – поинтересовался Фульгрим.

— Да, — ответил Русс и отвел взгляд.

— Но ты ведь понимаешь, что должен оставаться там какое-то время? Он может расценить твое присутствие как провокацию, особенно если обнаружит, что именно ты настаивал на этом наказании.

— Да, да, — нетерпеливо бросил Русс.

Фульгрим вновь улыбнулся.

— Держи себя в руках. Старайся не высовываться, чтобы собранные нами доказательства оказали еще больший эффект. Твой человек, Творец Вюрда, уже готов поведать сказание.

— Хорошо. Тогда с секретностью будет покончено, и мне больше не придется прятаться за спинами сестер, — произнес Русс.

— Но все же, — печально добавил он, — как мне хотелось бы увидеть выражение его лица, когда выскажется Творец Вюрда. Или по крайней мере услышать об этом в последующие годы от моего скальда.

Волчий Король схватил Хавсера за руку и, пару раз тряхнув для пущей выразительности, потащил за собой.

— Мы стараемся быть с тобой терпеливыми, брат, — сказал Фульгрим.

— Пожалуйста, мой лорд, — присоединился Вальдор. – Сейчас не лучшее время для…

— Вы так и не дали мне представить его, — резко прервал их всех Русс. – Не очень-то учтиво с вашей стороны. Это скальд Тра, также известный как Ахмад ибн Русте, также известный как Каспер Ансбах Хавсер.

Присутствующие разом умолкли.

— Русс, ну ты и пес, — выдохнул Фульгрим.

Вальдор потянулся к высокому шлему, отсоединил застежки на горжете и снял его с шипением стравливаемого газа, после чего передал шлем другому кустодию.

— Решили немного поиграть с нами, мой лорд? – спросил он, пытаясь придать своему голосу нотку веселья. Голова Вальдора была покрыта седой щетиной. Кустодий обладал также высоким лбом и орлиным профилем. Он походил на человека, которому редко приходится улыбаться.

— Да, Константин, — проурчал Русс. – Я соскучился в тихой комнате. Мне нужно было чем-то заняться.

— Вы могли упомянуть об этом человеке немного ранее, — произнес Вальдор, после чего взял у своего товарища переносной сканнер и провел им по Хавсеру.

— Потому что я чем-то важен? – спросил Хавсер.

— Именно, Каспер, — ответил Фульгрим.

— Вы знаете, кто я? – ошеломленно спросил Хавсер.

— Нас проинформировали, — протрещал вокс шлема Ралдорона.

— Каспер Хавсер, выдающийся ученый и исследователь, — произнес Тифон, — основатель и руководитель проекта Консерватории, получившего личное одобрение Императора.

Тифон снял увенчанный грубым рогом шлем. Под ним оказалось бородатое холерическое лицо, обрамленное длинными черными волосами.

— Около семидесяти стандартных лет назад внезапно ушел по собственному желанию, после чего исчез, вероятнее всего, во время необъяснимого и опрометчивого путешествия на Фенрис.

— Вы знаете, кто я, — выдохнул Хавсер.

— Нужно рассказать ему, — произнес Константин Вальдор.

— Вы говорите так, будто вся моя жизнь идет по чьим-то правилам, — сказал Хавсер. Вокруг него жужжали сервиторы.

— Возможно, так и есть, — ответил Русс.

— Я отказываюсь верить в это, — произнес скальд.

— Скольким еще нужно сказать тебе об этом, чтобы ты начал слушать? – пророкотал Русс.

— Пожалуйста, мой лорд, — упрекнул примарха сопровождавший их другой кустодий.

— Константин, следи за своим щенком, — предупредил Русс.

Вальдор кивнул другому кустодию. Тот снял гравированный шлем, под которым оказалось моложавое лицо.

— Амон Торомахиан совсем не щенок, Волчий Король. Не насмехайтесь над ним.

Русс расхохотался. Он сидел на пороге складской части командного центра, наблюдая за ходом биопроверки. Скрестив руки, стоявший рядом Фульгрим лишь хмыкнул и покачал головой.

Они отвели Хавсера в небольшой медицинский отсек, расположенный в углу главного зала. Его попросили лечь на кушетку. Закрепив на нем дефибрилляторы и проводки, специалисты начали биометрическое сканирование. Сервиторы тампонами смазали Хавсеру кожу, чтобы к ней можно прикрепить небольшие контакты.

— Я отправился на Фенрис, потому что меня влекло то желание учиться и открывать, которое одолевало меня еще с детства, — произнес Хавсер, понимая, что начинает оправдываться. – На мое решение повлияло неудовольствие тем, что после долгой и преданной работы на службе Объединению меня просто отпихнули на второй план. Я был сердит. Расстроен. Я решил отбросить жалкое политиканство Терры, препятствовавшее моим усилиям, и как историк-культуролог предпринять чисто исследовательскую экспедицию на один из самых диких и загадочных миров Империума.

— Несмотря на то, что ты с самого детства боялся волков? – спросил Вальдор.

— На Фенрисе нет волков, — ответил Хавсер.

— Ты ведь знаешь, что есть, — прорычал Русс, его голос перерос во влажное рычание леопарда, — и знаешь, кто они.

Хавсер заметил, что у него слегка дрожат руки.

— Тогда… тогда, если вы ищете некую глубинную психологическую причину, возможно, дело в том, что я хотел встретить и преодолеть свою детскую фобию.

К ним присоединился Аун Хельвинтр. Перекатывая из ладони в ладонь полированные морские ракушки, он присел на одну из кушеток, которая прогнулась под его огромным весом.

— Вряд ли, — сказал он. – Думаю, это ключ. Страх. Этот особый страх. Он обладает силой. Думаю, именно с его помощью они смогли проникнуть в тебя. Но мы так и не смогли найти триггер, несмотря на то, что просмотрели все твои мысли во время хладной дремы, и то, насколько близко к разгадке удалось подобраться Длинному Клыку. Триггер очень хорошо замаскирован.

— Какой еще триггер? – не понял Хавсер. – Что за хладная дрема?

Константин Вальдор сверился с инфопланшетом.

— Среди многих других регалий у вас есть и Награда Даумарл. Вашу работу одобрили академики по внутренним системам. Некоторые ваши записи стали отправными точками для целого ряда исследований и открытий, которые оказали коренное и позитивное влияние на общество. Консерватория пользовалась значительным политическим влиянием.

— Это не правда, — сказал Хавсер. – Нам приходилось бороться за каждую толику власти.

— А другим политическим организациям разве нет? – спросил стоявший неподалеку Ралдорон.

— Нет, — Хавсер обернулся столь резко, что от него оторвался один из контактов. – Консерватория была научным проектом с обычными полномочиями. У нас не было особого влияния. Перед тем как я ушел, нас собралась поглотить администрация Гегемонии. Я не мог смириться с этим. И не говорите, что мы пользовались влиянием. Нас бросили волкам.

Он перевел взгляд на Волчьего Короля.

— Не хотел обидеть вас, сэр.

Русс вновь расхохотался, мельком сверкнув клыками.

— Попытайся больше так не делать, дорогой братец, — сказал Фульгрим. – Ты его пугаешь.

— Думаю, вы бы могли обрести немалое влияние, — заметил Вальдор. – Если хотите знать, сэр, вашим самым главным недостатком была наивность. В высших кругах власти ваш труд уважали и ему оказывали негласную поддержку. В остальных организациях политической машины Империума знали об этом. Они боялись вас. Завидовали. Но вы этого не видели и не знали. Распространенная ошибка. Вы были превосходным ученым, который пытался управлять организацией. Вам следовало продолжить научную деятельность и поручить вести дела тому, кто больше подходил для этой работы. Кому-то, кто обладал острым умом и сообразительностью, кто смог бы держать волков в узде.

Вальдор обернулся к Руссу.

— Это было сказано метафорически, мой лорд, — произнес он.

Русс весело кивнул.

— Ничего, Константин. Иногда я метафорически отрываю руки.

— Этим всегда занимался Навид, — тихо сказал Хавсер. – Ему нравились трюкачества Гегемонии и разных академий. Больше всего он обожал соревноваться за получение грантов или вести переговоры про заготовительный фонд.

— Вы о Навиде Мурзе? – сверяясь с планшетом, спросил Вальдор. – Погиб в молодости, ясно. Да, вы с ним были неплохой командой. Ваши превосходные навыки работы в полевых условиях дополнялись его безграничным энтузиазмом в бюрократической сфере. Он погиб в Осетии.

— Смерть может оказаться важной, — произнес другой кустодий.

— Да нет! – фыркнул Хавсер. – Навид погиб от бомбы повстанцев.

— И все же, — напомнил Вальдор, — он исчез из Консерватории и вашей жизни.

— Я решил отправиться на Фенрис не из-за того, что Навид Мурза погиб в Осетии, — зло ответил Хавсер. – Эти события отделяют несколько десятилетий. Я отказываюсь верить…

— Вы мыслите слишком узко, сэр, — вдруг сказал другой кустодий, звавшийся Амоном. – После устранения Мурзы исчезли также вся та польза, которую он приносил вам и Консерватории. Разве вы заменили его? Нет. Он был вашим другом долгое время, вы привыкли к нему. Вы взяли на себя обязанности администратора, хотя понимали, что не справитесь с ними. Вы заставили себя стать политиком, потому что найти замену казалось вам чем-то сродни предательству. Вы не хотели порочить его память.

— Поэтому, когда пришло время, ты оказался измотанным, Каспер, — произнес Фульгрим. – Ты устал от многолетней бюрократии, от того, что выполнял работу Мурзы, от того, что не занимался тем, что тебе всегда нравилось. Ты был на взводе и как никогда готовым бросить все и отправиться на Фенрис.

— Но триггер все еще неизвестен, — добавил Аун Хельвинтр.

— Да, это остается загадкой, — согласился Вальдор.

— Но только не момент времени, — уточнил Тифон. Пепельно-серый терминатор стоял по другую сторону кушетки. Как и Вальдор, время от времени он заглядывал в инфопланшет.

— Он созрел, — сказал Фульгрим.

— Со всем уважением, мой лорд, — произнес Тифон. – Субъект был готов. Я говорил о том времени, когда кто-то направил его.

Он вновь сверился с инфопланшетом.

— Катушка восемь-шесть-девять-альфа, — сказал он. Вальдор заглянул в планшет, а Фульгрим достал свой.

— Здесь доклад Хенрика Слюссена, помощника секретаря, которому предстояло следить за слиянием Консерватории и Администрации.

— Именно это и добило меня, — вздохнул Хавсер. – Слюссен был гнусным человечишкой. Он не собирался уважать то, на что я…

— Все же он мог стать лучшим союзником, чем ты предполагал, Каспер, — ласково заметил Фульгрим, и одарил Хавсера спокойной и ободряющей улыбкой. – Когда ты исчез, Слюссен как раз составлял доклад вышестоящему начальству. На файловой катушке есть его копия. Он рекомендовал сохранить независимость Консерватории. По его мнению, слияние с Администратумом серьезно ограничило бы ее деятельность, а также ту пользу, которую она могла бы приносить.

— Предложение было одобрено лордом Малькадором, — сказал Вальдор. – Сигиллайт поставил свою печать на грамоте об самоуправлении Консерватории.

— Сигиллайт? – спросил Хавсер.

— Его всегда интересовала ваша работа, — произнес Тифон. – Думаю, он был вашим главным тайным сторонником. Если бы вы не исчезли, сэр, то получили бы все желаемые полномочия. Ваш персонал увеличился бы, а также возрос бы масштаб операций. Думаю, лет через пять вы бы стали секретарем в совете Внутренней Гегемонии. Вы бы стали влиятельным человеком.

— Возможно, Первый Капитан Тифон прав, — заметил Фульгрим. – Ты бы стал менее податливым. Ты бы успокоился. Тому, кто тобой управлял, пришлось активировать триггер во время этого небольшого промежутка, или он рисковал потерять всякий контроль над агентом, которого продвигал на протяжении пятидесяти лет.

Хавсер поднялся, отчего прикрепленные к нему контакты отцепились один за другим.

— Сэр, мы еще не закончили… — запротестовал один из медиков.

Фульгрим ласково поднял руку, заставляя человека замолчать.

— Никто бы не потратил столько времени на подготовку и внедрение агента, — тихо сказал Хавсер.

— Они бы потратили, Каспер, — произнес Фульгрим. – Главные институты Империума без раздумий превращают человека в агента сразу после рождения и внедряют его на протяжении всей жизни, но в большинстве случаев это проходит так, что человек ничего не подозревает.

— Вы бы так поступили, сэр? – спросил Хавсер, взглянув на него.

— Мы бы все поступили подобным образом, — резко сказал Вальдор. – Информация стоит на первом месте.

— Мы продержали тебя во льду девятнадцать великих лет, чтобы узнать, кто послал тебя, — произнес Русс.

— Можно спрогнозировать, — сказал Аун Хельвинтр. – Вюрд можно разложить на части. Личность человека можно проанализировать, а анализ этот экстраполировать, чтобы предвидеть, какую карьеру он изберет и где окажется на определенных жизненных этапах. Опытный предсказатель может составить план жизни человека и ухаживать за ним, словно за растением, заставлять его расти в нужном направлении ради определенной цели.

— Кто это сделал со мной? – спросил Хавсер.

— Тот, кто развивал твои естественные способности, Каспер, — сказал Фульгрим. – Тот, кто видел, что твою невинную жажду к потерянным знаниям можно использовать в собственных целях.

— Он говорит о нашем заблудшем брате, — произнес Волчий Король.

Кустодий по имени Амон вывел Хавсера из огромного командного пункта в вырезанный мельтой туннель, который охраняли астартес из Девятого и Четырнадцатого легионов. В руке кустодий сжимал копье стража – покрытую гравировкой золотую церемониальную алебарду, в которую был искусно вмонтирован болтер. В туннеле царила невообразимая жара. Хавсер чувствовал ритмический бой атмосферных процессоров, защищавших искусственную атмосферу Никеи от мгновенного испепеления. Его сердце бешено колотилось, а голова буквально раскалывалась. Прекрасный примарх Фульгрим предложил ему прогуляться, хотя скальд подозревал, что его опять используют.

Тем не менее, он был рад покинуть столь важных особ. Быть в центре внимания двух примархов, двух кустодиев и троих старших астартес казалось ему невыносимым. Они были выше его как в буквальном смысле, так и в переносном. Он чувствовал себя ребенком в комнате с взрослыми или насекомым в банке.

Или животным, которое решили принести в жертву хищникам.

— Разве мы не выходим из-под влияния неприкасаемых? – спросил Хавсер кустодия.

— Да, — ответил Амон. – Лишь нижние уровни защищены от мысленного вторжения.

— Значит, мой разум опять станет видимым? – спросил Хавсер. – Видимым для того, кто управляет мной? Разве нет риска в том, что я все им выдам?

Амон кивнул.

— Это также хороший шанс получить рычаг, — сказал он. – Волчий Король знал, что вы шпион, но долгое время держал возле себя. Сначала он держал вас на Фенрисе, а после взял в крестовый поход. Он хотел, чтобы те, кто шпионил за ним, видели то, что видите вы, и поняли, что он знает о них. Волчий Король считает, что выигрывает сражения, не скрывая секреты от своих врагов. По его мнению, он побеждает врагов тем, что показывает им желаемое и то, насколько унизительным в конечном итоге окажется их поражение.

— Это высокомерно.

— Таков его путь.

— Этот враг, он ведь не совсем враг, верно? Другой примарх? Здесь ведь речь идет о соперничестве, не так ли?

— У каждого легиона есть своя агентурная сеть, — ответил кустодий, – но они нужны им для разных целей. Космические Волки содержат ее, чтобы стратегически оценить любого противника, с которым они могут даже теоретически столкнуться. Тысяча Сынов делает это в основном ради того, чтобы утолить свою жажду познания.

— Познания? – эхом отозвался Хавсер. – Что же они хотят знать?

— Насколько я понимаю, — ответил кустодий, — все.

Вежливым жестом он предложил Хавсеру пройти вперед. Перед ними сиял свет, будто занимающаяся заря, отбрасывая лучи прямо в туннель. Постепенно проход начал расширяться.

Наконец Хавсер вышел на огромную платформу из черной скалы в форме галереи, которая шла вокруг верхнего уровня внутренней части вулкана. Розовое зарево извержений Никеи у него над головой освещало изрезанный край конуса. На один неприятный миг это напомнило Хавсеру вид на пропасть мира Тишины, вид, на который он смотрел, лишь бы не видеть смерть Длинного Клыка.

Над розовым горизонтом раскинулись бескрайние небесные просторы. Внутри огромного пространства сверхвулкана царила абсолютная тишина.

Хавсер взглянул на кустодия, который ободряюще ему кивнул. На извилистой галерее собрались и другие люди, смотревшие на вулканическую чашу. Хавсер подошел к краю, парапету из мерцающего черного базальта высотой по пояс. Облокотившись на него, он ощутил его неровную поверхность. Скальд почувствовал порыв ветра на лице, дрожь сопротивляющейся из последних сил атмосферы.

Галерея также была вырезана мельтой. Ниже похожим образом были созданы концентрические круги других галерей, которые спускались до склонов конуса, где переходили в ряды черных скамей, формируя гигантский амфитеатр.

Наблюдательные галереи, а также все скамьи были битком забиты людьми. Хавсер прищурился, пытаясь внимательнее разглядеть их. Большинство из них находились столь далеко, что казались всего лишь точками: облаченные в мантии адепты, богато разодетые аристократы в сопровождении свит, а также группы астартес.

Хавсер перевел взгляд обратно на Амона.

— Что здесь происходит? – спросил он.

— Здесь подвергается испытанию целое мировоззрение, — ответил кустодий. – Здесь рассматриваются и взвешиваются преимущества и недостатки силы.

— Кем?

Амон Торомахиан издал звук, который с натяжкой можно было назвать смехом.

— Дорогой мой сэр, — произнес он. – Взгляните внимательнее.

Хавсер вновь посмотрел вниз. В лицо ударил порыв ветра. Все внутри скальда сжалось, когда его взгляд скользнул по галереям, изрезанным склонам, над рядами скамей, расположенными как на древней ромейской[143] арене, где свободные люди орали и веселились, когда рабов бросали волкам.

Ниже, еще ниже, над головами влиятельнейших и важнейших людей Империума, к полированному полу амфитеатра, на котором на черном мраморе золотом был выложен исполинский орел с распростертыми крыльями.

Над орлиной головой располагалось возвышение.

Возвышение же лучилось светом.

Свет находился там все это время, слишком яркий, чтобы не заметить его, но столь величественный, что разум Хавсера поначалу отказывался признать его. Именно его излучение скальд поначалу принял за восход солнца. Это была сверкающая иссиня-белая сверхновая, свет, рвущийся в небо, подобно брошенному копью.

Это был свет и это был человек, от смешения мыслей с реальностью Хавсер громко всхлипнул. Он смотрел прямо на Него, но мозг был слишком испуган, чтобы сознательно принять то, на что скальд смотрел.

Повелитель Человечества вел аудиенцию, и свет его величия было практически невозможно созерцать.

Это была вторая наиболее удивительная вещь, которую Касперу Хавсеру пришлось увидеть в жизни.

— Вы должны взглянуть, — произнес Амон.

— Я не могу, — простонал Хавсер, вытирая с глаз слезы.

— Но отворачиваться вы также не можете, — ответил кустодий.

Дрожа, Хавсер посмотрел вниз. Он увидел трон из пылающих крыльев и восседавшего на нем сияющего человека. Над ним висели черные стяги, которые поддерживали сонмы херувимов, едва видимые из-за света.

Вокруг трона на возвышении стояли воины-кустодии с копьями навытяжку. Из-за слепящего света их блестящие золотые доспехи походили на движущуюся магму.

— Кто все остальные люди? – спросил Хавсер. – Они не могут быть простыми людьми, если стоят так близко от света, но не сгорают в нем.

Амон встал рядом и начал поочередно указывать на фигуры.

— Мастер хора астропатов, лорд-милитант Имперской Армии, лорд Келбор-Хал, генерал-фабрикатор Марса, Мастер навигаторов, лорд Малькадор Сигиллайт.

— Сэр, у меня отнялись чувства, — прошептал Хавсер. – Этот день совершенно поразил меня. Думаю, благоговение нанесло мне нечто вроде травмы. Мой разум разбит. Рассудок утерян. Я более не чувствую шок, и ничто уже не может меня впечатлить. Вы только что назвали пять наиболее влиятельных персон из свиты Императора, но для меня это лишь слова. Обычные слова. С тем же успехом вы могли бы сказать мне, что я утонул вместе с Атлантидой[144] или был погребен в пещерах Агарти[145]. Простому человеку не стоит воочию лицезреть мифы, на которых зиждется его вселенная.

— К сожалению, некоторым приходится сталкиваться с ними, — сказал Амон. – И разве это не то, чем вы занимались всю свою жизнь? По крайней мере так говорится в вашем био-досье. На протяжении всей своей карьеры вы разыскивали мифы, погребенные под пылью веков, а теперь, стоя прямо перед ними, вы отворачиваетесь? У вас нет силы воли.

Хавсер отвел взгляд от разворачивавшегося внизу действия и посмотрел на огромного кустодия.

— Думаю, мне позволительна небольшая передышка! Я не привык к столь изысканному обществу!

— Прошу прощения, сэр, — сказал Амон, — если обидел вас, но именно благодаря пытливости вас и сделали игроком в этой игре. Именно это ваше качество пришлось по душе Пятнадцатому легиону астартес. Вы уже тогда ревностно искали знания. Они всего лишь взяли вашу жажду под контроль.

— Как им удалось сделать это? Я ведь даже никогда с ними не виделся.

— Никогда? – спросил Амон.

— Никогда! Я…

У Хавсера перехватило дыхание. Очередная вспышка воспоминаний озарила темный провал в его памяти.

Беотия. Как же давно это было.

— Сэр, какой именно Легион меня защищает? – спросил он.

— Пятнадцатый.

Пятнадцатый. Значит, Тысяча Сынов.

— Как тебя зовут?

Хавсер обернулся. Тупеловские Уланы вывели из святилища всю группу, так что внутри остался лишь он. Позади первого астартес появились еще двое, столь же необъятных размеров. Как могло нечто настолько огромное передвигаться так тихо?

— Как тебя зовут? – спросил один из новоприбывших.

— Хавсер, сэр. Каспер Хавсер, консерватор, приписанный к…

— Это шутка?

— Что? – переспросил Хавсер. Заговорил другой астартес.

— Это должно быть шутка?

— Я не понимаю, сэр.

— Ты назвал нам свое имя. Это должно была быть шутка? Это некое прозвище?

— Не понимаю. Меня так зовут. Почему вы подумали, что это шутка?

— Каспер Хавсер? Ты не видишь отсылки?

— Это было много лет назад, — сказал Хавсер Амону. – Всего раз, да и то мимоходом. Я едва помню этот случай. В мой разум вторглись явно не тогда. Это ведь казалось таким… незначительным. Они спросили мое имя.

— Ваше имя?

— Но ведь в моем имени нет ничего странного? – спросил Хавсер.

— Имена играют важную роль, — заметил Амон. – Они даруют силу своим владельцам, а также власть над своими владельцами тем, кто выучил их имена.

— Что?

— Когда вы знаете чье-то имя, вы обретаете над ним власть. Как думаете, почему все знают Императора лишь по его титулу?

— Но вы говорите о колдовстве! – воскликнул Хавсер.

— Колдовство? Это прозвучало как обвинение. Вам известна сила слов. Вы видели, что Мурза сделал при помощи слов в Лютеции.

— Чертов рунический жрец уже всем успел рассказать эту историю? – резко спросил Хавсер.

— Кто дал вам имя?

— Ректор Уве, после того как меня нашли. Когда я оказался в общине, никто не знал моего настоящего имени, поэтому он решил выбрать его для меня.

— Это имя из древней легенды. Каспар Хавсер, Каспер Хаузер, существуют различные варианты. Давным-давно, еще до Эры Технологии, в городе Нюрнборг появился мальчик из ниоткуда, без родителей или прошлого. Он вырос в темной камере, имея при себе лишь деревянную игрушечную лошадку, и появился на белый свет лишь для того, чтобы столь же загадочным образом погибнуть в садах Ансбаха. Этот ректор, он выбрал вам подходящее имя. Оно наполнено великой силой, проистекающей из его важности. Ребенок-найденыш. Прошлое скрыто во мраке. Поиск истины. Даже деревянная лошадка, и та – сопутствующий символизм, обозначающий хитрость, с помощью которой одна сторона может проникнуть сквозь оборону другой.

— Стратегия Илиоса? – уязвлено спросил Хавсер. – Так вот кто я такой?

— Несомненно, — ответил Амон. – Хотя Волки, чувства которых намного острее, чем у других астартес, сразу поняли это.

— Но ведь нелепо предполагать, будто моей жизнью управляли при помощи имени, — выплюнул Хавсер. – Это бессмыслица.

Амон щелкнул пальцем по горжету доспехов.

— Имена – ключевые символы кустодиев. Его имя выгравировано на внутренней части золотого нагрудника. Оно начинается с правой стороны воротника, где виден лишь первый его элемент, а затем уходит внутрь. У некоторых ветеранов собранные имена доходят до уровня пластин живота и обвиваются снаружи вокруг пояса. Имя Константина Вальдора состоит из одной тысячи девятьсот тридцати двух элементов.

— Я знаю об этой традиции кустодиев, — ответил Хавсер.

— Тогда вы должны знать, что «Амон» лишь начало его имени, самая первая часть. Вторая часть это «Торомахиан»[146], затем «Шигадзе»[147], место его рождения, затем «Лепрон», дом, в котором он обучался, «Кэйрн Хедросса», место, где он впервые познакомился с оружием…

— Стоп. Стоп! Вы хотели сказать ваше имя, а не его, — возразил Хавсер.

— Когда кто-то называет свое имя, — произнес голос, принадлежавший Амону, кустодию первого круга, — становится особенно легко подчинить его своей воле. Меня также зовут Амон. С помощью этого совпадения я затмил разум твоего благородного спутника. Повернись и узри меня, Каспер Ансбах Хавсер.

Внезапно Хавсер понял, что кустодий стал странно неподвижным, словно его разбил паралич или же отполированные золотые доспехи были надеты на статую. Кустодий Амон Торомахиан стоял, положа руку на парапет галереи и безучастно взирая на амфитеатр.

Хавсер стал медленно оборачиваться. Его кожу защипало. Наконец какому-то чувству все же удалось преодолеть травматическое оцепенение, охватившее его разум.

Это был страх.

Позади него стояло нечто, существо, которому удалось приблизиться к нему, не выдав своего присутствия. Им оказался воин астартес в красно-золотых доспехах, чье тело казалось несколько смазанным из-за смещающего поля или плаща-обманки. Он стоял, опираясь локтями о парапет, словно обыкновенный зритель, взгляд его зеленых линз следил за происходящим внизу.

— Я – Амон из Пятнадцатого легиона астартес, капитан Девятого Братства, советник примарха.

Теперь астартес говорил собственным голосом.

— Как долго я общался с тобой, а не с кустодием?

— Как только вы вошли сюда, — ответил советник.

— Это вы создали меня? – спросил Хавсер. – Вы исказили меня ради собственных целей?

— Мы направили тебя на наш путь, — сказал воин. – Скрытые куда покладистее, если их не склонять на свою сторону при помощи силы, даже втайне.

— Так ты подтверждаешь, что я орудие?

— Удивительно, не правда ли? Мы знаем, что ты наш шпион, и Волкам также это известно. Кто-то другой мог бы счесть, что ты стал бесполезным.

— А разве нет?

— Игра ведь еще и не началась.

Советник Тысячи Сынов указал на чашу амфитеатра. Далеко внизу великан с всклокоченными волосами поднялся к деревянной кафедре напротив сияющего возвышения.

— Это не совет, — произнес Амон. – Это суд без намека на законность. Мой возлюбленный примарх, которого ты можешь видеть, сейчас будет просить милосердия во имя знания перед судом, ведомым суеверием и легковерностью. Императора принудили к этому. Ему не оставили иного выбора, кроме как наказать Алого Короля.

— Но кто? Как это вообще возможно? – удивленно спросил Хавсер.

— Братья Алого Короля. Другие примархи завидуют Тысяче Сынов из-за умений, которыми мы овладели во благо Империума. Он зовут наши таланты колдовством и выступают против них, но все дело в зависти. Некоторые хорошо скрывают свою враждебность. Например, Сангвиний и Хан говорят, что это всего лишь незначительная проблема, которую нужно урегулировать ради всеобщего блага, но внутри они пылают завистливой яростью. Другие даже и не пытаются скрывать ее. Мортарион. Волчий Король. Возможно, из-за неприкрытости их ненависть самая честная.

Советник впервые посмотрел на Хавсера. Увенчанный гребнем красно-золотой шлем казался угрожающим. Линзы лучились зеленым светом, который, впрочем, потускнел, как только Амон снял шлем. Советник был солдатом-ветераном с коротко подстриженными волосами и кожей, походившей на старую бумагу.

— Совет на Никее намерен решить проблему использования адептов Библиариума в легионах, — сказал он. Его голос, более не искажаемый воксом шлема, был глубоким и резонирующим. – По нашему мнению, то, что зовется магией, является жизненно важным средством для выживания Империума. Противники клеймят нас как еретиков и отвергают накопленные нами знания. Если решение Императора окажется не в нашу пользу, это приведет к расколу братства примархов.

— Особенно, если вы не покоритесь решению Императора, — продолжил Хавсер.

— У Него не будет иного выбора, кроме как покарать нас, — согласился советник из Тысячи Сынов.

— И карой станет Шестой легион.

— Кара – единственная причина, по которой Он позволяет существовать дикому и чудовищному Шестому легиону. Единственная причина, которая оправдывает их создание – последнее средство устрашения.

— И я – средство раннего оповещения. С помощью меня вы сможете увидеть их появление.

— Да, Каспер Хавсер. Именно так.

— Он примет решение не в вашу пользу, — сказал Хавсер. – Не важно, как вы его преподносите, но ваше искусство – малефик, и оно, как я понял, привело человечество к Древней Ночи.

Советник вновь взглянул на действо внизу. Хавсер пристально всмотрелся в его профиль. Ему вдруг стало интересно, как полагается выглядеть чернокнижнику. Ему стало интересно, был ли у колдовства запах.

Хавсер попытался вспомнить, не это ли лицо он видел в отражении окна тем утром на орбитальной платформе. Не ему ли принадлежало то лицо? Знал ли его скальд?

— Давай я расскажу тебе о Древней Ночи, — начал советник, — ведь большую часть жизни ты пытался отыскать ее следы. В мифах говорится, что это была катастрофа вселенских масштабов. Космологический апокалипсис. И, да, что причиной этому стало злоупотребление некими таинственными трансформаторными возможностями. Но я акцентирую внимание на термине «злоупотребление». Я говорю о целых культурах и обществах, которые неверным образом использовали эзотерические знания, в основном из-за непонимания того, что они делают. Но знаешь, что больше всего пугает в Древней Ночи, Каспер?

— Нет, — ответил скальд.

— Я скажу тебе. Само понятие неверное. Древней Ночи не было. Оглянись на прошлое, и ты увидишь, что человечество переживало сотни катастроф. Во внешнюю тьму канули целые эпохи, но человек все равно поднимался лишь затем, чтобы его смело вновь. Цивилизации возникали и исчезали гораздо чаще, чем ты ты можешь себе представить. Атлантида и Агарти. От некоторых древнейших царств не остались совершенно никаких следов. Это естественный процесс.

— Естественный? Это же результат игр людей с разрушительными силами!

— Нет, — терпеливо сказал советник, словно он был наставником, который занимается с отстающим учеником. – Представь себе лес, который иногда страдает от пожаров. Огонь уничтожает все, но он – часть цикла, ибо освобождает место для новых растений. Человечество вновь вырастает на пепелище последнего пожара, Каспер. Из этого мы поняли, что знание – это связующее звено. Знание – единственная сила. Без него мы сгорим вновь, поэтому главнейшая задача Пятнадцатого легиона – сбор знаний. Ты ведь занимаешься тем же, Каспер. Вот почему ты оказался столь подходящим кандидатом для вербовки. Вот почему твой разум даже не пытался сопротивляться, когда мы сплели воедино твои и наши стремления. Знание – жизнь и сила, а также защита от тьмы. Забывчивость – вот истинное зло, которым пытается сломить нас мрак.

Он коснулся пальцами лба.

— Важнее всего хранить знание здесь. Посвятить себя ему. Держать его не в книгах, планшетах или хранилищах данных, но в памяти. Скажи мне, разве сами Волки, какое бы они отвращение не испытывали к малефику, не следуют древней традиции устного повествования? Разве устный пересказ – это не то, что они уважают, скальд?

— Да, — нехотя признал Хавсер.

— Есть древний миф, — продолжил советник. Он остановился и взглянул на застывший круговорот никейского неба. – История о Тоте, боге Фаронской Эры. Он изобрел письмо и решил показать его правителю Эгипта. Но тот ужаснулся, ибо считал, что из-за письма люди станут все забывать.

Советник обернулся и вновь посмотрел на Хавсера.

— Мы пришли к тебе не с писаным словом или инструкциями. Мы не пытались повлиять на тебя через то, что можно было бы стереть или изменить. Мы говорили с тобой во снах и в особых случаях записывали воспоминания прямиком тебе в память.

— Другими словами, вы не оставили мне выбора, — ответил Хавсер. – Вы изменили мою жизнь и мой вюрд, и в данном случае я не имел права голоса.

— Каспер…

— Ты говоришь, забывчивость – настоящее зло? Тогда почему вы используете ее? Почему одни вещи я помню необычайно ясно, а другие остаются сокрытыми от меня? Если забывчивость худшее из зол, тогда почему вы применили ее на мне? Почему моя память избирательна? Чего я не должен помнить?

Взгляд Амона посуровел.

— Что ты хочешь сказать? – спросил он.

— Он хочет сказать, чтобы ты отошел, — сказал Медведь.

Одиннадцатая глава: Кровь и имена

— Отойди, — повторил Медведь с большим нажимом.

Амон из Тысячи Сынов повернулся и взглянул на Космического Волка, стоявшего за Хавсером. Его лицо вновь озарилось улыбкой.

— Ты целишься в родича астартес, Волк-брат? – спросил он с некоторым весельем. – Это разумно? Или, точнее… прилично?

Болтер Медведя не шелохнулся.

— Я защищаю скальда, как того требует мое призвание. Отойди.

Амон из Тысячи Сынов рассмеялся, после чего отступил на пару шагов от Хавсера и парапета. Кустодий, хотя все еще неподвижный, начал слегка дрожать, словно человек, пытающийся проснуться.

— Разве мы будем ссориться и драться, пока под нами творится история? – спросил советник.

— Не исключено, — произнес Аун Хельвинтр, бесшумно обойдя Амона сбоку.

— Уже двое? – с напускным восторгом заметил советник Тысячи Сынов.

— Скальд под нашей защитой, — твердо сказал рунический жрец.

— Но я ему не угрожал, — беспечно ответил Амон. – Мы просто разговаривали.

— О чем? – спросил Хельвинтр.

— О пустяках, — произнес Амон. – Невинных вещицах. О деревянной лошадке, подкладке регицидной доски, вкусе яблок, игре на клавире, вещах, связывающих жизнь воедино, о ностальгии и воспоминаниях.

— Отойди, — повторил Медведь.

— Вижу, у тебя совсем туго с юмором, — заметил Амон.

— Отойди и убери свою магию, — произнес Аун Хельвинтр. Рунический жрец застыл в ритуальной стойке – выставил левую ногу вперед, поднял левую руку, словно изготовившийся к атаке линдворм[148], правую же прижал к поясу, ладонью кверху и с согнутыми пальцами, будто крючки для ловли рыбы. Хавсер внезапно ощутил перепад давления.

— Что меня особенно умиляет, — сказал советник Тысячи Сынов, — так это ваше лицемерие. Вы преследуете нас за так называемое колдовство, но сами не гнушаетесь пользоваться им, шаман.

— То, что использую я во благо Стаи, и то, что практикуешь ты, разделяет огромная пропасть, чернокнижник, — ответил Хельвинтр, — и пропасть эта зовется «контролем». Лишь наивный будет полагать, что человечество сумело бы выжить без уловок и хитростей, но всему есть предел. Предел. Нам следует знать, что мы можем постичь, а что нет, и никогда не должны позволять себе переступать эту черту. Скажи, как далеко ты зашел за нее? На шаг? Три? Десять? Тысячу?

— Но благодаря нашему врожденному превосходству над вами, годи, мы овладели ими всеми, — ответил Амон. – Вы едва погрузили ступни в Великий Океан. Всегда можно узнать что-то новое.

— Есть такая вещь, как «слишком много», — сказал Хавсер.

Амон улыбнулся.

— Слова, сказанные этим предателем-жрецом Творцом Вюрда в день твоего пробуждения на Фенрисе.

Хавсер бросил взгляд на Хельвинтра.

— Его устами, — произнес он. – Не знаю, какое вам еще требуется доказательство того, что с тех самых пор, как я попал в Этт, Пятнадцатый легион следил за вами с моей помощью.

Улыбка сползла с губ Амона. Он бросил взгляд на приготовившегося рунического жреца.

— Аун Хельвинтр! – воскликнул он. – Твое имя отчетливо прозвучало в мыслях скальда! Теперь я знаю его, и ты ничего не сможешь мне сделать!

Воздух между советником и руническим жрецом разбух от взрыва. Хавсера отбросило на землю. Всех ослепило вспышкой невыносимо яркого света. Хельвинтр с дымящимися руками врезался в базальтовую стену галереи, от чего в ней осталась глубокая вмятина.

Медведь трижды выстрелил из болтера. Расстояние было до смешного близким, и он стрелял на поражение. Каждый выстрел был смертельным и с легкостью мог убить человека. Медведь даже не думал о том, чтобы просто покалечить советника Тысячи Сынов, когда тот напал на его брата-жреца и поставил под угрозу жизнь скальда. Его ответ был механическим, и в подобных условиях промахнуться не смог бы ни один астартес.

Перекатившись по земле, Хавсер ощутил, как раздувается и искажается само время. Он увидел прямо над собой спутные струи[149] масс-реактивных снарядов, словно хвосты комет, словно падающие на землю дурные звезды.

Снаряды разорвались прежде, чем успели попасть в Амона. Они разлетелись на мелкие пламенеющие осколки, которые осыпались на пол белой пылью, походившей на пепел или снег посреди суровой зимы. Амон с распростертыми руками ринулся через кружащуюся метель на Медведя, выкрикивая его имя. Хавсер понял, что советник выкрал имя Медведя из его разума так же, как и имя Хельвинтра. Амон знал имя Волка и обрел над ним власть.

Медведь отбросил ставший ненужным болтер и ударил Амона кулаком в лицо.

Советник с разбитыми в кровь губами врезался в стену парапета. Он отлетел настолько внезапно, что Хавсер едва успел откатиться в сторону. На окровавленном лице советника была написана возмущенная ярость с примесью изумления. Имя должно было остановить Медведя.

Медведь ударил его по голове еще раз, а затем с рычанием нанес пару ударов в корпус. Амон вновь врезался в парапет, от которого на этот раз откололись частички базальта. Советник ударил Медведя в ответ, но тот, казалось, даже не ощутил удара.

От шока концентрация Амона ослабла. Благородный кустодий, силой своего имени застывший на месте еще со времени появления советника, со сдавленным криком вновь обрел подвижность. Это был отвратительный звук, который мог издать тонущий человек, не чаявший вновь вдохнуть воздух или просыпающийся от ужасного кошмара. Он пошатнулся, а затем рванулся к воину Тысячи Сынов.

— Амон Торомахиан! – крикнул советник, и кустодий рухнул на пол. Казалось, его снесло тайфуном. От ураганной силы, ощущать которую мог лишь он, воина протащило по галерее с десяток метров, высекая по пути искры из скалы.

Советник протянул руку, и к нему полетело копье Амона Торомахиана. Оно с гулким треском упало ему в ладонь. Советник ловко перехватил оружие в обе руки и ударил им в Медведя. Острие задело левый наплечник астартес, и воина резко развернуло. От удара во все стороны полетели отколовшиеся кусочки керамита.

Медведь выхватил секиру и рукоятью остановил следующий удар. Он попытался отбить копье стража, которое было куда длинней его собственного оружия. Судя по тому, с каким мастерством Амон обращался с алебардой, Хавсер не сомневался, что он похитил знания о владении ею из разума кустодия. Лезвием советник выбил фенрисскую боевую секиру из рук Медведя, а затем замахнулся, чтобы добить безоружного астартес.

Каждый воин Тра, точнее каждый воин Стаи, знал, что превыше всего стоит победа. Чужаки считали, что Шестой легион славится своей дикой воинственностью, но это был просто неизбежный результат их мировоззрения. Влка Фенрика была готова на любые жертвы во имя победы.

На самом деле мы прошли самую жесткую тренировку из всех возможных.

Медведь немного подался вперед, и наконечник вонзился ему в бок, пробив броню под левой рукой. Астартес из другого легиона, столкнись он с подобной угрозой, попытался бы пригнуться и закрыться наплечником. В результате он лишился бы руки. Медведь же поднял руку и принял на себя всю мощь удара. С его губ сорвался рев боли. Хавсер широко открытыми от ужаса глазами увидел клыки Медведя и кровь, обильно текущую из продольной раны в боку астартес.

Медведь опустил руку, и алебарда, словно в клещах, застряла у него меж ребер. Волк ухватил скользкое от крови позолоченное древко и притянул к себе Амона. Несмотря на все усилия, советнику не удавалось вырвать оружие. Свободной рукой Медведь принялся бить воина Тысячи Сынов по лицу, каждый удар он наносил с болезненным но победным ревом, от каждого удара во все стороны хлестала кровь. Пятый или шестой удар попал Амону в горло. Вся верхняя часть его прекрасных доспехов алела от крови.

Выпустив из рук копье стража, Амон отшатнулся назад. Медведь выдернул из тела покрытое кровью оружие и отбросил его в сторону. Хавсер едва успел откатиться в сторону, когда оно с лязгом пролетело мимо.

Одной рукой Медведь ухватил Амон за край нагрудника, а другой за голову. Он откинул голову советника назад и оскалил клыки, собираясь впиться ему в горло.

— Нет! – проорал Хавсер.

Уже приготовившись добить жертву, Медведь обернулся к Хавсеру и зарычал. Его золотые с черными точечками зрачков глаза потемнели от боли и некого иного, дикого, чувства.

— Не надо! – крикнул Хавсер, подняв руку. – Он нужен нам живым! Живым он станет нашим доказательством! Мертвым – лишь докажет нашу агрессию!

Медведь немного ослабил хватку и отодвинулся от Амона, хотя его рот так и застыл в кровожадном оскале. Он ударил советника еще раз, после чего с силой бросил его на базальтовый пол.

— Оружие! – потребовал он.

Хавсер достал свою секиру и бросил ее Медведю. Астартес с легкостью поймал оружие, затем склонился над советником и выбил на его нагруднике символ-оберег.

Амон из Тысячи Сынов закричал. Он начал биться и извиваться с сумасшедшей яростью, и сумел оттолкнуть Медведя. Его телодвижения превратились в безумное размытое пятно, крики переросли в задыхающиеся всхлипывания, когда из его рта начала извергаться кровь и плазмическое вещество. Как только конвульсии советника достигли пика, из его тела вырвался шипящий столб скверно пахнущей энергии, окутанный струями темного дыма.

Дергаясь и вопя, он вскочил на ноги. Из разбитого Медведем лица текла кровь и другие жидкости. Его дрожь походила на движения паралитика. Из него начали вырываться густые маслянистые клубы газа. Обхватив руками тело, он, пошатываясь, бросился бежать.

Медведь хотел было подняться и догнать советника, но его тут же перехватил кустодий, которому, наконец, удалось освободиться от колдовских уз. Золотые доспехи Амона были покрыты глубокими царапинами.

— Постой, — сказал он Медведю. – Я сообщил кустодиям. Верхние галереи будут оцеплены. Ему не скрыться. Сестры заставят его умолкнуть, а мои братья из Легио Кустодес поймают его.

— Я сам его выслежу! – продолжал настаивать Медведь.

— Нет, — уже увереннее ответил кустодий, после чего взглянул на Хавсера.

— Сэр, — произнес он, — я сильно вас подвел.

Хавсер покачал головой, а затем подошел к парапету и посмотрел вниз. Заседание продолжалось. Сверхвулкан был столь огромен, что никто внизу даже не заметил жестокого боя на верхнем ярусе зрительного зала.

К ним подошел Аун Хельвинтр. Его лицо было бледнее обычного, как будто он год пробыл без света и еды. Рунический жрец снял перчатки силовых доспехов. Его руки оказались сильно обожжены, они стали красными и покрылись волдырями. Он взглянул на амфитеатр.

— Нужно срочно оповестить Императора, — сказал рунический жрец, обращаясь не к Хавсеру, а скорее к Медведю и Амону Торомахиану. Хельвинтр бросил еще один взгляд на сияющий помост и гиганта с взлохмаченными волосами, говорившего за деревянной кафедрой.

— Неважно, какие аргументы предоставит Алый Король, — добавил рунический жрец, — это определенно повлияет на решение Повелителя Человечества.

— Это самое поразительное событие, произошедшее со мной в старой жизни, — сказал Хавсер с некоторым вызовом. — В ней было наибольше… малефика.

— Ты знаешь, что это не так, — ответил Длинный Клык. – В глубине души ты знаешь это. Ты отрицаешь себя.

Хавсер проснулся. В один ужасный напряженный миг он думал, что оказался где-то в другом месте, но это был сон. Он снова лег, пытаясь успокоить дико стучащее сердце. Просто сон.

Хавсер растянулся на кровати. Он чувствовал себя усталым и не выспавшимся. Искусственная гравитация всегда действовала на него подобным образом.

Раздался электронный перезвон.

— Да? — сказал он.

— Сэр Хавсер? Пять часов, ваше время пробуждения, — произнес мягким модулированным голосом сервитор.

— Спасибо, — ответил Хавсер и сел. Все его тело затекло, он чувствовал себя изможденным. Ему давно не было так плохо. Вновь разболелась нога. Возможно, в ящике найдутся болеутоляющие.

Он доковылял до окна и надавил на кнопку, чтобы открыть ставни. Те поднялись с низким гулом, и в комнату хлынул золотистый свет.

Над полусферой внизу вставало солнце. Хавсер смотрел прямо на Терру во всем ее великолепии. Он созерцал ночную сторону планеты с ярко светящимися созвездиями городов-ульев за терминатором, видел искрящиеся в лучах солнца океаны и кремово-белые завихрения облаков, а также мерцающие огни сверхорбитальной платформы, величественно скользящей под той, на борту которой он находился.

В толстом стекле он увидел собственное, освещенное солнцем отражение. Старый! Такой старый! Такой старый! Сколько ему лет? Восемьдесят? Восемьдесят стандартных лет? Он отшатнулся от окна. Это неправильно. На Фенрисе они пересоздали его, они…

Но он пока не попал на Фенрис. Хавсер еще даже не покинул Терру.

Купаясь в лучах золотого света, он потрясенно смотрел на отражение. Хавсер увидел в стекле отражение лица стоящего позади него человека.

Его охватил ужас.

— Как ты можешь быть здесь? — спросил он.

И проснулся.

— С кем ты говорил? – спросил Огвай.

— Его сны, — сказал Аун Хельвинтр. – Они становятся громче.

Хавсер сел. Они находились в зале за тихой комнатой. За стенами текла магма, в помещении царила жара. Из-за духоты скальд ужасно вспотел. Ему подумалось, что сон был совместной попыткой его разума и тела восстановиться после неприятного инцидента с чернокнижником Тысячи Сынов.

В зале собралось множество воинов из Тра, а также Онн и Фиф.

— Они поймали его? – спросил Хавсер.

Хельвинтр бросил на него быстрый взгляд и покачал головой, нанося на ожоги целебную мазь. Учитывая то, в каком состоянии руки жреца находились раньше, его раны исцелялись неимоверно быстро.

— Ему удалось скрыться, — ответил он.

— Никчемные кустодии упустили его, — прорычал Скарссен.

— Это уже неважно, — пророкотал голос. – Теперь это ни черта не значит.

В зал вошел Волчий Король, огромная тень, озаряемая огнем. По обе стороны его сопровождали болезненно прекрасные девы с полуторными мечами наголо.

Он подошел ближе, и все воины разом склонили головы, включая Огвая и Владыку Гунна.

Мерцающее пламя осветило его лицо, наполовину скрытое в тени. Волчий Король широко улыбнулся, сверкнув нечеловеческими зубами.

Его слова сопровождались влажным рычанием леопарда.

— Император принял решение, — произнес он.

Двенадцатая глава: Тардия

— Тебе понравилось сказание? – спросил Хавсер. – Оно развлекло тебя? Отвлекло?

— Оно было довольно забавным, — сказал Длинный Клык. – Но явно не лучшим из твоего репертуара.

Нет…

— Уверяю тебя, что лучшим, — ответил Хавсер.

Длинный Клык покачал головой. В его бороде блеснули капельки крови.

— Нет, у тебя будут лучшие сказания, — произнес он. – Куда лучшие. Но даже теперь, это не лучшее из того, что у тебя есть.

Нет же… это не то воспоминание… ты продолжаешь цепляться за него… нам нужно преодолеть его…

— Это самое поразительное событие, произошедшее со мной в старой жизни, — сказал Хавсер с некоторым вызовом. – В нем было наибольше… малефика.

— Ты знаешь, что это не так, — ответил Длинный Клык. – В глубине души ты знаешь это. Ты отрицаешь себя.

Хавсер проснулся. Это был сон. Он снова лег, пытаясь успокоить дико стучащее сердце. Просто сон. Просто сон.

Уже лучше. Мы приближаемся. Мы прошли воспоминание о Длинном Клыке и приближаемся к самому важному.

Он чувствовал себя уставшим и не выспавшимся то ли из-за кошмара, то ли из-за лекарств. Руки и ноги болели. Искусственная гравитация всегда действовала на него подобным образом.

Сквозь ставни пробивался золотой свет, придавая комнате теплый и уютный вид.

Раздался электронный перезвон.

Все верно. Сконцентрируйся.

— Да? – сказал он.

— Сэр Хавсер? Пять часов, ваше время пробуждения, — произнес мягким модулированным голосом сервитор.

— Спасибо, — ответил Хавсер и сел. Все его тело затекло, он чувствовал себя изможденным. Ему давно не было так плохо. Вновь разболелась нога. Возможно, в ящике найдутся болеутоляющие.

Он доковылял до окна и надавил на кнопку, чтобы открыть ставни. Те поднялись с низким гулом, и в комнату хлынул золотистый свет. Он выглянул в окно, из которого открылось потрясающее зрелище.

Забудь о зрелище. Кому оно вообще интересно? Ты видел его уже сотню раз в жизни и снах. Важно то, что позади тебя. Сконцентрируйся!

Над полусферой внизу вставало солнце. Хавсер смотрел прямо на Терру во всем ее великолепии. Он созерцал ночную сторону планеты с ярко светящимися созвездиями городов-ульев за терминатором, видел искрящиеся в лучах солнца океаны и кремово-белые завихрения облаков, а также мерцающие огни сверхорбитальной платформы «Родиния», величественно скользящей под той, на борту которой он находился. И это была…

Это не важно. Это. Не. Важно. Остановись на этом моменте. Сфокусируй разум на этом воспоминании, на единственно важной части этого воспоминания!

«Лемурия». Да, точно. «Лемурия». Роскошный люкс на нижней стороне платформы «Лемурия».

Хавсер взглянул на само окно. В толстом стекле он увидел собственное, освещенное солнцем отражение.

Ты невнимателен! Не отвлекайся! Не важно, как ты выглядишь! Это сон! Воспоминание! То, что позади тебя – вот что важно! Обернись! Взгляни на то, что за тобой! Сконцентрируйся! Кто позади тебя?

Старый! Такой старый! Такой старый! Сколько ему лет? Восемьдесят? Восемьдесят стандартных лет? Он отшатнулся от окна. Это неправильно. На Фенрисе они пересоздали его, они…

Но он пока не попал на Фенрис. Хавсер еще даже не покинул Землю.

Сконцентрируйся! Кто позади тебя?

Купаясь в лучах золотого света, он потрясенно смотрел на отражение. Хавсер увидел в стекле отражение стоящего позади него человека.

Да! Да!

Его охватил ужас.

— Как ты можешь быть здесь? – спросил он.

И проснулся.

Хавсер застонал. Он весь вспотел, его сердце бешено колотилось. В нос ударил терпкий запах краски и травяных мазей.

— Ты увидел? – спросил Аун Хельвинтр.

— Нет, — покачал головой Хавсер.

— Жаль, — ответил жрец.

— Извини, — сокрушенно сказал скальд.

Жрец пожал плечами.

— Мы попытаемся вновь, — произнес он. – Завтра или чуть позже, если у тебя остались силы.

— В этот раз я подобрался очень близко, — произнес Хавсер. – В смысле теперь я обернулся раньше. Я изменил воспоминание, вел себя иначе. Я обернулся, но все еще недостаточно быстро.

— В следующий раз, — отрешенно сказал Хельвинтр.

Через безмолвные участки леса они поднялись на скалы, возвышающиеся над высокогорной станцией – двухчасовой путь, который они преодолевали каждый день уже на протяжении недели. Погода стояла холодная, но если они выходили рано поутру, то могли добраться туда прежде, чем ударит мороз. Серо-кремовые скалы были покрыты зимним лишайником пурпурного, сиреневого, синего или красного цветов, одни были жесткие, словно наждачная бумага, в то время как другие — мягкие, будто мех крота.

По словам Ауна Хельвинтра среди безлюдных скал лучше думалось и фокусировался истинный взор. Место это находилось вдали от шума и повседневной жизни, и на Тардии, где люди жили лишь на высокогорной станции и в исследовательском комплексе, отсутствовало наследие рэйфов и призрачные воспоминания, которые могли бы влиять на человеческие нити.

Кроме того, Хельвинтр любил холод. Хотя даже в полярных регионах Тардия едва ли могла сравниться со смертоносным величием фенрисской зимы, жрецу нравился местный климат и клубы пара, вырывающиеся при каждом выдохе.

Хельвинтр принялся собирать кувшины с мазями, талисманы и другие предметы, разложенные у плоского камня, который они избрали для сегодняшней попытки. Камень – низкий, гладкий сверху и достаточно крупный, чтобы Хавсер мог растянуться на нем во весь рост – был покрыт синеватым лишайником. Он напоминал Хавсеру вельветовую подкладку осетийской молитвенной коробочки или старую игровую доску.

Жрец был облачен в кожаные одеяния и звериные шкуры. Его маска, наручи и одежда были из матово-черной кожи, украшенной узелками. Длинные белые волосы Хельвинтра были уложены и залакированы в форме буквы S. Лицевая часть его маски представляла собой оскаленную демоническую пасть, дабы отпугивать рэйфов.

Хавсер также носил кожаную одежду темно-коричневого цвета и более простого покроя, а также полумаску, закрывающую голову лишь частично. Перелет от Никеи до Тардии длился двадцать шесть недель, и он использовал это время, чтобы научиться основам обработки шкур. Воины Тра время от времени показывали ему различные способы, осматривали его работу и давали советы. Хавсер начал понемногу украшать узелками левый наруч, но процесс продвигался медленно и из рук вон плохо. Остальная же часть кожаного одеяния была гладкой и девственно чистой.

Уложив свои вещи, Хельвинтр присел на камень, широко расставив ноги и сгорбив спину. На мгновение жрец напомнил Хавсеру лягушку на кувшинке. Но затем на ум скальду пришло иное сравнение: восседающий на утесе бдительный волк, спокойный, но настороженный, расслабленный, но наблюдающий за зимним лесом далеко внизу.

Хельвинтр снял с пояса атам и принялся наносить знаки на лишайнике, укрывавшем камень.

Хавсер начал постепенно замерзать. Он отвернулся от годи и его загадочных дел. На свежем воздухе любой пригодной для жизни планеты было куда удобнее заниматься подобным, нежели в отсеках бороздящего пустоту звездолета. Хельвинтр старался выжать как можно больше из кратковременной остановки ударной группы на Тардии.

На востоке зеркально-чистого неба Тардии сияло и мерцало неведомое доселе созвездие. Подобного расположения звезд местные небеса никогда ранее не видели и более никогда не увидят, расположение звезд, которое даже самые несведущие годи сочли бы знамением рока и разрушения.

Это были огни кораблей ударной группы, стоявших на высоком якоре. Ударная группа «Геата»[150] — шесть рот Шестого легиона вместе с кораблями поддержки и обеспечения. Значительная концентрация силы по стандартам любого легиона, особенно в эту эпоху, когда Великий крестовый поход разбросал астартес по всей галактике. По стандартам Шестого это было вообще неслыханно. Официально войска на Тардии собрались для учений и пополнения запасов, но Хавсер чувствовал, что здесь крылось нечто другое.

Скальд продрог до самых костей. Он снял с пояса секиру и, спустившись по склону, принялся раз за разом повторять серии ударов и разворотов, которым его научил Богобой. К этому времени он владел оружием уже достаточно хорошо, чтобы заработать от него похвалу. Хавсер научился разворачивать секиру, вращать ее, наносить удары под разными углами, ставить блоки, перебрасывать оружие из руки в руку и даже менять хватку из одноручной на двуручную. Кроме того, он овладел эффектным стремительным вращением секиры одной рукой в подражании поразительному мастерству воинов вроде Медведя и Эртхунга, хотя Богобой советовал ему этим не заниматься. Слишком хвастливо, говорил он. Слишком велик риск утратить контроль или ослабить хватку в угоду одной лишь показухи.

Бой на секирах представлял собой сложный и трудоемкий танец. Он выглядел куда проще и безжалостнее боя на мечах, но в некоторых аспектах был более утонченным, нежели фехтование мечника. Кромка секиры могла нанести большее повреждение за меньший промежуток времени, нежели лезвие меча. Бой на секирах состоял из замахов и вращения, постоянного движения и уклонений, выбора подходящего момента для удара. Суть его заключалась в том, чтобы предвидеть ошибку врага, словно хороший игрок в регицид, за три или четыре хода и воспользоваться преимуществом, не выдав при этом себя раньше времени. В поединке необходимо было предугадать, когда удар попадет по движущейся цели. Один просчет – и бой проигран.

Секиры являлись идеальным оружием для холодного климата, ибо могли также применяться для рубки леса и льда, а также для забоя скота. Но искусство использования секиры в бою во многом опиралось на предугадывание, поэтому не удивительно, что культуры, вроде фенрисской, столько внимания уделяли прорицаниям. Чтение будущего было основой выживания на микроуровне и потому глубоко укоренилось в их культуре. Именно по этой причине воины Стаи так увлекались стратегическими играми.

В свою очередь в детстве Хавсер провел довольно много времени играя в регицид с ректором Уве.

Хавсер раз за разом отрабатывал восьмерки и развороты, отчего всякий раз, рассекая воздух, оружие гудело. Постепенно он начал согреваться.

Скальд резко развернулся на месте, делая очередную восьмерку, и именно в этот момент он осознал, что стал постигать дар предсказания Влка Фенрика. Еще до того, как он полностью обернулся, Хавсер понял, что следует остановить удар.

Позади него стоял Охтхере Творец Вюрда. Хавсер перенаправил удар как раз вовремя, чтобы не задеть жреца.

— Пошли, — сказал Творец Вюрда. – За мной, быстро.

— Что?

— Быстро!

Творец Вюрда никогда не отличался приятностью в общении. Невозмутимость и исходящая от него угроза заставляли людей чувствовать себя неуютно в его присутствии, а рунические жрецы были наиболее обособленными и суровыми во всей Влка Фенрика.

Творец Вюрда часто моргал, на его лбу выступил пот. Хавсеру показалось, будто тот нервничает и из-за чего-то возбужден.

— Здесь опасно, — сказал он.

— Мы должны предупредить Хельвинтра, — ответил Хавсер и оглянулся на склон, где должен был сидеть рунический жрец Тра. Камень пустовал.

Хавсер перевел взгляд обратно на Творца Вюрда. Жрец приставил палец к губам, взял Хавсера за руку и потащил в сторону леса.

У тамошних деревьев были темные, похожие на клубни, матово-черные стволы и кружевные листья, походившие на оборванные крылья давно мертвых насекомых. За обычные деревья они могли сойти лишь на расстоянии, да и то лишь в общих чертах.

Некоторые растения, разбухшие и ссохшиеся от возраста, имели фантастические размеры. Хавсер практически никогда не обращал на них внимания, когда проходил с Хельвинтром по полянам. Теперь же, оказавшись среди них, он с тревогой начал понимать, насколько чуждыми те казались. В воздухе витала пыль и запах корицы. Земля была покрыта черным слоем гумуса[151] из опавшей разлагающейся листвы, а в просветах между растениями жужжали крошечные, словно перчинки, насекомые.

Хавсер старался издавать как можно меньше шума, отчаянно стараясь использовать технику скрытного передвижения, которой его обучал Богобой, но при этом походил скорее на шумный тюк, который волок за собой Творец Вюрда. Жрец же передвигался в абсолютной тишине.

Они укрылись в тени огромного клубневого дерева. Над ними, словно вдовья вуаль, свисала испещренная прожилками филигранная листва. Хавсеру в горло попала пыль, и он изо всех сил старался не закашляться.

Творец Вюрда оттащил скальда к стволу. Кора клубневого дерева была матово-черной, словно кожура баклажана. Жрец пальцем указал ему оставаться на месте, а сам поднял голову.

Хавсер едва мог различить Творца Вюрда среди лесных теней. Как скальд и Хельвинтр, жрец Фиф был облачен в кожаное одеяние, маску и шкуры. На шее у него висели тотемные ожерелья с бусинками и зубами животных. Хавсеру стало любопытно, почему во время движения они не издавали шума? Он никак не мог выбросить этот вопрос из головы. Это ведь так глупо. Он едва не расхохотался. Почему они не издавали шума? В чем здесь секрет?

Какое-то время Творец Вюрда сосредоточено озирался по сторонам, наблюдая за лесом. Затем он присел возле Хавсера и принялся что-то делать с одной из нитей бус.

— Я знаю, чем Хельвинтр занимался всю прошлую неделю, — прошептал ему Творец Вюрда. – По этому вопросу я дал ему свое напутствие и совет. Преодолеть твои искусственно созданные воспоминания – достойная цель как для тебя, так и для всей Влка Фенрика.

Хавсер сглотнул и кивнул. Творец Вюрда снял с ожерелья два черных пера и с помощью небольшой серебряной проволоки стал привязывать их к гранатовой бусинке и кости из человеческого пальца, который он достал из поясной сумки.

— Структура твоих воспоминаний очень крепка, — продолжил Творец Вюрда, не отрываясь от работы, его голос не поднимался выше шепота. – Она очень хитро устроена. В ней присутствует малефик. Хельвинтр докладывает мне каждый день. Он раздражен. Сегодня он попытался применить новый способ. Возможно, благодаря ему Хельвинтру удастся разблокировать твои воспоминания. Ты знаешь Эду Хальфвульфа?

Хавсер кивнул. Хальфвульф был еще одним руническим жрецом, закрепленным за ротой Тра, будучи одним из старших годи Хельвинтра. Он был высоким, костистым воином, чьи кожаные одеяние были окрашены в красные цвета, в тон его огненно-рыжих волос и бороды.

— Хальфвульф был сегодня с вами.

— Я не видел его, — прошептал в ответ Хавсер.

— Так и было задумано, — не менее тихо сказал Творец Вюрда. – Он оставался вне поля зрения, чтобы, втайне давить на твои воспоминания с другой стороны, пока Хельвинтр отвлекал тебя.

— И? Что случилось?

Творец Вюрда покачал головой.

— Не знаю. Но около часа назад у меня возникло дурное предчувствие. Словно здесь, среди утесов, должно случиться нечто страшное. Я сразу же бросился сюда.

— Ты пугаешь меня, — прошептал Хавсер.

— Хорошо. Значит, ты воспринимаешь меня серьезно.

— Где Хельвинтр?

— Я видел только тебя.

— Но Хельвинтр был прямо здесь! – прошипел Хавсер. – Он сидел на скале в двадцати шагах от меня.

— Но не тогда, когда я пришел.

— Он не мог просто исчезнуть. Он был чем-то занят. Чем-то хитрым. Он слушал.

— Хельвинтр также это почувствовал, — произнес Творец Вюрда. Наконец жрец закончил свою работу с перьями и безделушками. Он сжал их в ладонях, подул в них, а затем выбросил руки вверх.

В листву взметнулось что-то черное. Хавсер услышал трепетанье крыльев. Мельком он заметил ворона, хотя понимал, что Творец Вюрда никак бы не смог спрятать его в руках.

— Что за… — невольно вырвалось у него.

Творец Вюрда строго взглянул на него.

— Теперь жди.

Жрец закрыл глаза, стараясь сконцентрироваться. Хавсер вдруг понял, что может слышать собственное дыхание. В лесу стояла поразительная тишина. Лишь изредка доносился шум ветра или небольших существ, стрекотание копошащихся насекомых или шорох листьев, опадающих с клубневых деревьев.

До него донеслись удары крыльев. Звуки крупной птицы, пробивающейся через листву.

— Ты… ты создал ворону? – пораженно спросил Хавсер.

Творец Вюрда одарил его непонимающим взглядом.

— Что? – прошептал он.

— Ворону.

— Что это за слово, скальд?

— Ворона.

— Ты имеешь в виду, ворона? – переспросил жрец.

— Я так и сказал, — шепнул Хавсер.

— Но не на вургене или ювике. Это было на терранском языке.

— Нет, я…

— Помолчи.

Творец Вюрда опять закрыл глаза. Хавсер замолчал. До него вновь донеслись удары крыльев, но уже дальше. Он услышал и другой звук, словно кто-то тихо крался по лесу. Чем бы оно ни было, оно казалось явно крупнее копошащихся насекомых или небольших зверьков.

Творец Вюрда резко открыл глаза.

— Я вижу его, — прошептал он про себя. – Хьолда, оно большое.

Он взглянул на Хавсера.

— Иди к утесам так тихо и быстро, как только можешь. Не оглядывайся.

Творец Вюрда засунул руку под шкуру и достал из-под нее компактный плазменный пистолет. Движением пальца он активировал его. Оружие казалось совершенно чуждым и в то же время совершенно естественным в облаченных в кожу руках жреца.

— Иди! – приказал он.

Жрец развернулся и выпрыгнул из тени огромного клубневого дерева. Шкуры взметнулись за ним, подобно плащу, когда он широким шагом направился в лесную чащу, в направлении источника звука. Мгновение спустя он растворился среди листвы.

Какое-то время Хавсер стоял на месте, желая, чтобы жрец вернулся. Затем он поднялся, покрепче стиснул секиру и направился в указанном направлении. Скальд мысленно бранил каждый свой неуклюжий шаг, каждый шорох опавших листьев и хруст сухой ветки. Он чувствовал себя дураком, который не умеет тихо ходить.

Хавсер не успел уйти далеко, когда услышал звук. Он остановился и оглянулся по сторонам. Лес утопал в тенях и лучах ярко-белого света. В освещенных солнцем участках роились мухи. Из-за игры теней иссохшие листья походили на окаменелые крылышки. До него вновь долетел звук.

Удары. Удары крыльев неподалеку, среди древесных крон. Зашелестели ветви. Затем раздалось еще пару ударов.

Вдруг лес взорвался оглушительным звуком, яростным хлопаньем, столь стремительным, сколь и внезапным. В десяти метрах от него что-то с размаху врезалось в траву. Нечто нечеловеческое издало короткий хриплый рев.

В нем чувствовалось утробное рычание леопарда.

Затем из чащи раздался крик боли.

Хавсер понял, что это кричал Творец Вюрда.

Скальд поднялся на ноги и оглянулся. Жрец ранен. В беде. Он не может просто…

Хавсер услышал хриплый звук, гортанное рычание хищника. Он прозвучал рядом, хотя скальд точно не мог сказать с какой именно стороны. Его спина стала липкой от пота. Хавсер поднял перед собой секиру и осторожно двинулся вперед. Он обошел массивное клубневое дерево, растущее из покрытой пылью травы, словно перевернутый гриб. Скальд прижался спиной к стволу.

Затем медленно выглянул из-за него.

Он увидел волка.

Почти увидел его. Тот был тенью. Тенью в виде волка. Волком в виде тени. Огромный и зловещий, словно кроваво-темное полуночное небо, призрачный и злобный, как предсмертное проклятье безумца. Он становился видимым в тенях и исчезал на свету. Хавсер вновь услышал гортанное рычание. Его охватил ужас, будто весь холод Фенриса собрался в сверхплотный ком в его сердце.

Полуволк держал что-то в пасти, комок чего-то спутанного, темного и блестящего. Он бросил его на землю и издал рык, походивший на самую низкую тональность племенного бойрана[152]. Хавсер ждал, когда тот обернется. Он ждал, пока тот обернется и заметит его. Скальд затаил дыхание, вжавшись в клейкую темную кору дерева.

Он ждал. Ждал. Ждал, когда на нем сомкнутся челюсти. Ждал, пока не минует вечность, чтобы вновь сделать вдох.

Полуволк еще раз зарычал.

Хавсер услышал, как задрожала влажная листва, и осыпалась сухая.

Он рискнул посмотреть еще раз.

Полуволка не было. Он исчез. Скользнул во мглу леса.

Хавсер подождал еще миг. Крепко сжимая секиру, он отважился выйти из тени дерева на сумрачную поляну, где перед этим стоял полуволк.

Посреди поляны на палой листве лежало то, что бросил волк. Это был комок изорванных черных перьев. Они были матово-черными, словно блестящий шелк. Это была ворона Творца Вюрда. Она была мертва, искалечена, с почти откушенным крылом. Перья и земля вокруг были забрызганы каплями крови, отблескивая в сумраке, словно гранатовые бусинки. Под перьями же виднелось хитроумное переплетение костей.

Хавсер провел с Влка Фенрика достаточно времени, чтобы понять болезненный крик Творца Вюрда. Симпатическая магия[153]. То, что произошло со шпионом жреца, случилось и с ним также.

Хавсер поднялся. Он попытался припомнить, с какой стороны раздался крик. Попытался понять, где находится. Затея оказалась не из легких. Охвативший его страх был сильным и холодным. Он сковывал его, словно ледник. Скальд попытался думать как Волк, как воин Тра. Скальд попытался думать стратегически, словно просто обдумывал следующую пару-тройку ходов на доске для хнефатафла Скарссенссона или регициде ректора Уве.

Он ослабил хватку так, чтобы рукоять скользнула вниз, пока одной рукой он не сжал ее у головки, а другой у самого конца. Это был боевой хват, который на вургене звался «открытый укус». Благодаря ему руки находились на максимальном расстоянии вдоль рукояти, что давало не только большую дальность поражения, но и позволяло сделать удар более сильным. Это была не самая изысканная боевая стойка. Если ему придется вновь столкнуться с полуволком, Хавсер не питал надежды, что бой будет изысканным.

Сквозь свет и тень он двинулся под крону из кружащихся насекомых, крепко сжимая секиру. Вдруг он услышал новый звук. Дыхание. Натужное человеческое дыхание. Тяжелое дыхание раненого существа.

Хавсер нырнул под ветвь с призрачными листьями и заметил огромное тело, лежащее у кривого клубневого дерева. Астартес. Он был облачен в кожаное одеяние красного цвета.

— Эда? – прошептал Хасер, склонившись над ним.

Эда Хальфвульф открыл глаза и посмотрел на него.

— Скальд, — улыбнулся он. Его лицо было искажено гримасой боли, тело покрывала высохшая кровь. Что-то оставило пару довольно глубоких укусов на его теле.

— Шшшшш! – шикнул Хавсер.

— Волк поймал меня, — прошептал Эда. – Возник будто из ниоткуда. Что-то привело его сюда. Сегодня нечто настроено против нас.

— Я видел его. Лежи смирно.

— Дай мне минутку. Мои раны заживают, а кровеносные сосуды срастаются. Через пару мгновений я стану как новый.

— Творец Вюрда ранен, — произнес Хавсер.

— Я слышал его крик. Нам нужно найти его, — ответил Эда.

— Я не знаю, что случилось с Хельвинтром, — сказал Хавсер.

Эда одарил его мрачным взглядом, свидетельствовавшим о том, что ему и самому хотелось бы это узнать. Хальфвульф стянул с лица кожаную маску. Бледная кожа на его щеках и лбу была покрыта капельками крови.

— О чем ты, Эда? Что ты имел в виду, говоря о том, что сегодня нечто настроено против нас?

Эда Хальфвульф закашлялся, из-за чего слегка поморщился.

— Хельвинтр и я проникли в твои воспоминания, скальд, — ответил он.

— Это я знаю, — заметил Хавсер.

— Представь свой разум в виде крепости. Хорошо укрепленной, с высокими стенами. Хельвинтр собрался пробраться в нее через главные ворота. Он был там, где ты мог его видеть, он шел не таясь. Я же находился позади твердыни и пытался проникнуть, пока все твое внимание было поглощено Хельвинтром. Мне предстояло добраться до внутренней комнаты, которую ты запер на замок.

— Что же случилось? – спросил Хавсер.

— Он попал в воспоминания кого-то другого, — произнес голос позади него.

Хавсер обернулся.

Аун Хельвинтр стоял на краю поляны и пристально наблюдал за ними. В руках у него блестел короткий меч с толстым лезвием.

— Иди ко мне, скальд, — приказал он.

— Хьолда! – воскликнул Эда. – Во имя всех рэйфов Земель Мертвых, скальд, стой здесь!

— Что? – ошеломленно спросил Хавсер.

Хельвинтр сделал шаг вперед. Хавсер пораженно следил за ним, крепче вцепившись в рукоять секиры. Он услышал, как позади него с огромным трудом поднимается Хальфвульф. Затем услышал скрежет доставаемого из ножен меча.

— Стой рядом! – прошипел Эда Хальфвульф. – Я действительно забрался в воспоминания другого существа. Именно оно переделало твои воспоминания, скальд. Оно оставило дверь отрытой, дверь прямиком в твой разум, чтобы проникать в него, когда пожелает. Я выглянул через дверь. Как и Хельвинтр. Оно заметило нас, и ему это не понравилось.

— Иди сюда, скальд, — повторил Хельвинтр, сделав еще один шаг. Он взмахнул свободной рукой, словно приветствуя врага. – Давай же. Не слушай его.

— Стой здесь, — прорычал Хальфвульф, выпрямившись позади Хавсера. – Будь готов встать позади меня. Я защищу тебя.

— Но Хельвинтр… — начал было Хавсер.

— Хьолда, послушай меня! – прохрипел Хальфвульф и болезненно выдохнул. – Пойми меня! Существо, заметившее нас, оно не наблюдало, как мы. Оно набросилось на нас. Мы отступили, но недостаточно быстро. Существо коснулось нас своим малефиком. Оно коснулось Хельвинтра.

Хавсер недоверчиво уставился на Хельвинтра. Жрец сделал еще шаг. С его губ сорвался глухой рык, утробное рычание леопарда. Сквозь щели в маске виднелись его сияющие золотом глаза.

— Ты — волк, — срывающимся голосом прошептал Хавсер.

— Все, что сказал Эда Хальфвульф, правда, — согласился Хельвинтр. – Кроме одной детали.

Хельвинтр сделал еще один шаг.

— Малефик коснулся Эды.

Хавсер застыл на месте. Позади него раздались звуки, которые мог издавать только рунический жрец. Обрывистое, болезненное дыхание медленно превратилось в более глубокий, тяжелый и пугающий звук. Хавсер услышал, как растягиваются кожа и сухожилия, услышал бульканье синовиальной жидкости[154] и треск хрящей. Услышал хруст деформирующихся костей и хлюпанье перемещающихся органов. Услышал глухое рычание существа, переносящего полную физическую трансформацию.

— Не оглядывайся, — сказал Аун Хельвинтр. Жрец стоял на месте, подняв перед собой меч.

Хавсер почувствовал на шее дыхание, утробное урчание леопарда.

Он оглянулся. Скальд тут же замахнулся секирой, и та, описав полукруг, погрузилась в правое плечо существа позади него.

Полуволк, бывший Эдой Хальфвульфом, взревел от боли. Он что есть силы врезался в скальда и опрокинул того наземь. Хавсер даже не успел как следует рассмотреть его. Это была просто размытая тень и яростный звук. Он заметил отблеск зубов. Хавсер перекатился по земле, увидев, как к нему приближается разверзнутая пасть.

Хельвинтр мгновенно сорвался с места. Воины схлестнулись, вцепились друг в друга, и между ними завязалась схватка. Даже приняв форму эфемерной тени, дымки, существовавшей лишь там, куда не проникал свет, полуволк был вдвое крупнее рунического жреца. Их движения слились в сплошное размытое пятно. Скальд попытался встать. Его секира куда-то запропастилась. Хавсер заорал, когда ему на лицо и грудь брызнула струя крови. Он не знал, выпустили ее клыки или меч, принадлежала она полуволку или Хельвинтру.

Хавсер стал кружить вокруг эпицентра схватки. Хельвинтра практически не было видно из-за тени, отбрасываемой полуволком. Оба бойца двигались с такой скоростью, что за их движениями было практически невозможно уследить.

Вдруг раздался хруст кости и треск рвущейся плоти. Хельвинтра отбросило назад в брызгах крови. Он ударился о дерево и рухнул на траву. Его кожаное одеяние было изорвано, меч исчез. На его лице, шее и левой ноге красовались глубокие следы укусов. Рунический жрец с отчаянным криком попытался подняться на ноги.

Полуволк оглушительно зарычал. Его массивная пасть повернулась к Хавсеру. Скальд видел перед собой лишь тень, словно кусок ночи, который возник посреди белого дня. В сердце же тьмы блестели клыки, походившие на огромные сосульки.

Внезапно воздух прошил тонкий слепящий луч света, взорвавший землю под лапами полуволка. Когда он, пошатываясь, поднялся, в грудь ему попал второй луч, и существо отбросило назад. Полуволк кубарем покатился по траве, сломав по пути два огромных дерева. Иссохшие клубни взорвались, подобно созревшим семенным коробочкам, наполнив воздух метелью растительной мякоти. Сверху дождем просыпались листья и ветки.

Охтхере Творец Вюрда опустил плазменный пистолет. Его левая рука безвольно висела вдоль тела. Из-за текущей по плечу крови казалось, будто его рука была почти откушена.

В дальнем конце поляны лучи света упали на Эду Хальфвульфа, лежавшего на клейкой массе из щепок и треснувших плодов. В колодцах света кружились густые облака спор и пыльцы.

Из ужасной раны на груди Эды поднимался дым. Из его правого плеча все еще торчала секира Хавсера.

Трэллы и волчьи жрецы отступили назад, а затем выскользнули из изолированной комнаты в сердце «Нидхёгга». Мощные лампы все время освещали комнату искусственным светом. На пол были нанесены символы-обереги.

В центре комнаты высился пластсталевый крест, к которому был прикован Эдда Хальфвульф, уже без шкуры, снаряжения и доспехов. Он был при смерти. Сооружение, на котором он висел, было творением волчьих жрецов и предназначалось для сдерживания, дознания и поддержания жизни. От жизнеобеспечивающей аппаратуры позади креста к нему отходили трубки, которые, словно черви, погрузились в зашитую рану на груди воина.

Он взглянул на Хавсера и Волков, молящий, обесчещенный, понимая, что он натворил и кем был. Из его носа, рта и глаз текла прозрачная вязкая жидкость, скапывая на бороду и, словно клей, засыхая на его голой плоти. В комнате стоял мускусный звериный запах, перебивающий терпкую вонь антисептиков и крови.

— Простите меня, — прохрипел он. – Я не смог бороться с этим.

— Что ты видел? – спросил Охтхере Творец Вюрда.

Эда застонал, словно даже вспоминать об этом ему было тяжело. Он закрыл глаза и непроизвольно начал качать головой. Из рта и носа закапала слизь.

— Даже если он ответит, мы не сможем доверять ни единому его слову, — сказал Хельвинтр. –Оно побывало в нем, использовало его, коснулось Эды, и ему вовек не избавиться от этого.

— И все же мне бы хотелось послушать его, — ответил Творец Вюрда. Старший жрец Фиф согнул и разогнул руку. Рана от симпатической магии исцелялась с обычной для астартес ошеломительной скоростью, но, судя по всему, все еще болела.

— А мне бы хотелось как можно скорее от него избавиться, — проворчал стоявший позади них ярл Огвай. – Он отравлен. Заражен. Обращен.

Творец Вюрда просительно поднял руку.

— Некоторая часть Эды Хальфвульфа еще чиста, — сказал он.

Эда застонал. Он покачал головой, и с губ потекли слюна и слизь.

— Я понял свое упущение, и приложу все усилия, чтобы исправить его, — пробормотал он.

— Слишком поздно, — сказал Огвай.

— Малефик мог захватить любого из нас, — заметил Творец Вюрда.

— Он мог с такой же легкостью забрать и меня, — добавил Хельвинтр. Раны Хельвинтра также постепенно исцелялись. Он перевел взгляд на Хальфвульфа.

— Делай все, что в твоих силах, Эда, — сказал он. – Ты уже ничего не исправишь, хотя можешь уйти, сохранив толику достоинства. Что ты видел?

— Я заглянул в воспоминания скальда, — произнес Эда. Он вздрогнул, и на подбородок и бороду упала густая нить слизи.

— И что ты там увидел? – спросил Хавсер.

— Чтобы не пересоздало структуру твоего разума, — с трудом выдавил Эда, — оно сохранило с тобой связь, запасную дверь, через которую может возвращаться и вносить нужные изменения. Когда я прощупывал тебя, то ошибочно вошел именно через эту дверь. Существо, сидевшее там, было поглощено тем, чтобы не впускать Хельвинтра. Как и ты, оно смотрело на него. И на мгновение я попал в одно из его воспоминаний.

— Я жду, — нетерпеливо сказал Огвай.

— Я увидел клинок, лорд, — сказал Эда Хальфвульф. – Священный кинжал, подобный тем, что используем мы, но древний и извращенный, созданный руками пришельцев и получивший форму силой чуждых мыслей. Его пропорции необычны. Это оружие возмездия. Оно разумно и лежит среди ржавеющих останков к