«Миссия «Крест Иоанна Грозного»»

Андрей Онищенко Миссия"Крест Иоанна Грозного" (Академия Времени. Временной патруль-1)

Предисловие

Зимой 1584 года над Москвою прошла комета, грозный властелин Земли русской и многих царств вышел на красное крыльцо своего дворца и долго смотрел в ночное небо. Комета зависла между церквями Иоанна Великого и Благовещенья. Ее яркий крестообразный хвост казался Иоанну небесным знамением. В этот час вспомнил ли Иоанн о невинных загубленных душах или о муках стыда за сыноубийство, а может быть вспомнились ему гнусные оргии при его правлении. Так или иначе, угрызения его совести остались без раскаяния.

Он был еще не стар, природа наградила его крепким телосложением и железным здоровьем, добрым духом и пылким сердцем. Но ни какая природа, ни какая телесная крепость не могла устоять против свирепого волнения страстей, кипящих в его груди и обуревавшей мрачную жизнь Тирана.

– Вот знамение моей смерти – молвил Грозный царь, обращаясь к своему любимцу Бельскому. Бельский начал возражать, но царь велел ему замолчать и направился во внутренние покои.

В последующие дни царь был мрачен, немногословен, но двор надеялся на выздоровление Государя от меланхолии. Никто не смел, ему мешать, погруженный в свои думы, Иоанн еще занимался делами государственными. Но к началу марта он занемог: внутренности его начали гнить, а тело пухнуть. Еще надеясь на выздоровление, Иоанн созвал бояр и велел писать завещание, объявив царевича Феодора наследником престола, избрав, в наставники ему князей Ивана Петровича Шуйского, Ивана Федоровича Мстиславского, Никиту Романовича Юрьева и Бориса Годунова. Младшему сыну Дмитрию с матерью назначал в удел город Углич и вверил воспитание сына Бельскому.

Казалось, что он, готовясь оставить трон и свет, хотел примериться со своею совестью, очистится душою, казалось, что луч святой истины в преддверии его конца осветил его душу, что раскаяние подействовало на него, когда ангел смерти невидимо предстал ему с вестью о смерти. Подданные, граждане столицы и других городов великой державы повсеместно молились в храмах о здравии государя, молились о нем и опальные бояре, вдовы и дети людей, невинно загубленных, прощая Государю все обиды и вспоминая только хорошие его дела, позабыв его свирепость.

15 марта Государь велел позвать царицу с малолетним Дмитрием. Их привели в палату, где хранилась царская казна. Блеск несметных сокровищ, собранных за годы его правления все еще радовал взор умирающего Иоанна. Государь молвил, обращаясь к Дмитрию, сидящему на коленях у матери:- Богата моя казна, но дороже всего этот крест целовальный, доставшийся мне от отца, а отцу от деда. Возьми его Дмитрий и храни.

Иоанн запустил руку в чашу, засыпанную доверху крупными алмазами, и вынул крест, усыпанный драгоценными камнями на толстой золотой цепи, и одел ребенку на шею. Царевич сидел молча, обхватив ручонками игрушку, и изредка поглядывал то на мать, то на отца. Ни кто из них не мог предположить, какую шутку сыграет злой рок в образе этой драгоценной игрушки, сколько бед, горя и невзгод принесет она всем народам и государству Российскому в недалеком будущем.

17 марта жизненные силы покинули царя, мысли его путались, лежа на смертном одре в беспамятстве, он громко звал убитого сына и разговаривал с ним. К вечеру Иоанн почувствовал себя лучше, пришел в сознание и велел посадить себя на постели, вдруг из носа хлынула кровь, Государь упал и закрыл глаза навсегда. Лекари пытались привести его в чувство, а митрополит, исполняя волю Монарха, читал молитвы пострижения над умирающим, названным в монашестве Ионною.

Россия славила благие намерения нового правителя. Как следствие за сильным правлением идет более слабое. Новый Государь, желая снискать любовь подданных, готовил вредные послабления для России. Феодор отличался глубокой набожностью, доходящей до безрассудства, необыкновенной кротостью характера и был равнодушен к мирскому величию. Маленький рост, необычайная бледность, хилое телосложение, полное отсутствие царской осанки и статности ставили двадцатисемилетнего Государя, лишенного от природы живости ума в полную зависимость от вельмож, указанных в завещании отца. Уже народ и дума боярская знали о дарованиях Годунова, который снискал любовь и уважение Иоанна и принял власть государственную из рук его сына.

Тридцатидвухлетний Борис Годунов находился в полном расцвете сил, отличался крепким здоровьем, величественной мужской красотой, гибким умом, повелительным видом и обольстительным красноречием, которое действовало как на мужчин, так и на женщин и превосходил в этом всех вельмож. Необузданная страсть Бориса к господству, несомненно, дала бы право заслужить ему имя одного из лучших венценосцев в мире, если бы он родился на престоле, но рожденный подданным он не мог преодолеть искушений там, где зло казалось ему выгодой. Усмирив Казанское царство, Годунов довершил завоевание Сибирского. Производя в дворянство людей служивых и особо отличившихся, он населил пустынные земли Сибири земледельцами, основал многие города и без особых усилий навеки утвердил Сибирь за Россией, обогащая казну новыми доходами и расширяя границы государства. В делах внешней политики страны Борис следовал, изъявляя благоразумную осторожность и решительность в соблюдении целостности достоинства и величия России. Годунов стремился своим мудрым правлением заслужить любовь и ласку народа и бояр, снискав в слабохарактерном Феодоре дружбу, благодарность и поддержку презирал своих недоброжелателей.

Ум и деятельность такого правления благоприятно сказывалась для величия России. Годунов был предметом злой зависти, несмотря на его искусство в обольщении людей. Переписываясь от своего имени с монархами Европы и Азии, посылая им подарки, принимая у себя иностранных послов, он хотел казаться скромным, однако одним взором или движением пальца мог заставить трепетать боярские сердца.

Духовенство российское никогда сильно не лезло в дела государственные более угождая, чем противясь воле государей, занималась более устройством богослужением и спасением душ христианских, однако присутствовало в Думе при приеме важных государственных решений, одобряя или утверждая законы гражданские, советовала царю и боярам и толковала им каноны Царя Небесного для земного блага людей. Феодор превосходил иерархов церкви в набожности, занимаясь делами церкви охотнее, чем государственными, беседовал с монахами чаще, чем с боярами. Годунов не для того хотел власти, чтобы делиться ею с иерархами, слушал представителей духовенства, выражал знаки внимания, но поступал по своему.

Россия наслаждалась миром, которого ни когда не было в душе Годунова. Не видя никого вокруг себя, кроме льстецов, громко славящих его достоинство, при чем не только в кремлевском дворце, но и на окраинах России, Годунов имел все, кроме короны Феодоровой. Надменный своими достоинствами и заслугами, упоенный счастьем и славою, поднявшись на высоту, на которую не поднимался ни один подданный до него, Борис хотел большего, хотел властвовать своим именем. Ожидая смерти хилого, болезненного, бездетного царя, располагая думой, наполненной друзьями и родственниками, надеясь на блеск своего правления, он не сомневался в преданности народа и иерархов церкви. Приступая к выполнению своей давней мечты – выбора новой династии для России – он видел перед собою и троном только одну помеху, которая заключалась в юном царевиче Дмитрии.

Приступая к исполнению своего страшного намерения, Годунов решил отравить Дмитрия. Выбор его пал на боярыню Василису Волхову – воспитательницу царевича, однако по иронии судьбы яд на него не подействовал. По совету своего родственника – окольничего Андрея Клишина – Борис призвал к себе дьяка Михаила Битяговского. Один взгляд на этого человека вызывал омерзение. Годунов осыпал его золотом, пообещав абсолютную безопасность и милость в будущем, отправил его в Углич. Дьяк пообещал хранить тайну и отбыл к месту, взяв с собой сына Данилу и племянника Никиту Качалова. При помощи Василисы Волоховой они быстро вошли в доверие к вдовствующей царице и занимались ее домашним обиходом. Прошло немало времени, а они не видя возможности совершить убийство в тайне, решили сделать это, открыто, надеясь на Годунова. 15 мая 1591 года царица возвратилась с Дмитрием из церкви к обеду. Боярыня Волхова позвала царевича гулять во дворе, вывела его из горницы на крыльцо, где его поджидали убийцы. Сын Волоховой – Осип, взяв одной рукой царевича за руку, другой потянулся к висящему у него на груди к драгоценному кресту, и сказал:

– Государь, какой красивый у тебя крест, – юный царевич с улыбкой поднял голову и ответил:

– Это подарок отца моего, – в это мгновение его настиг удар клинка. Закричала от ужаса кормилица Дмитрия, вышедшая в тот момент на крыльцо, спугнув убийц. Они кинулись вниз по лестнице и побежали со двора. На крик стала сбегаться дворня и стража. Кормилица, указывая одной рукой в сторону скрывающихся убийц, другой – прижимала к себе умирающего царевича. Юный царевич лежал в ее объятиях весь окровавленный, удар убийцы пришелся ему по гортани, по телу его прошла судорога и, испуская дух, он уже не слышал вопля отчаяния своей матери. Однако креста Иоанна Грозного на нем уже не было.

ГЛАВА 1.

Капитан Илья Просветов вылез из кабины полуторки, нервно закурил и направился к железнодорожной станции. За восемь часов он потерял всякое терпение в ожидании сборного воинского эшелона. Очень хотелось есть. Неоднократные попытки, что, либо разузнать у коменданта железнодорожного узла ни к чему не привели. Этот маленький, близорукий, усталый лейтенант твердил одно и тоже, словно дятел, ждите, эшелон должен подойти, выводя этой фразой Илью из терпения. Шло лето 1944 года. Решающие Схватки развернулись в полосе наступления третьего Белорусского фронта на реке Березине, в районе Борисова. В 1812 году эта река была свидетельницей гибели армии Наполеона, а теперь под ударами наших дивизий терпели поражение войска вермахта. С мощным ударом советских войск слился удар белорусских партизан, с которыми, как ни в одной другой операции Великой Отечественной Войны, было налажено оперативное взаимодействие. Войска белорусских фронтов, перейдя в стремительное наступление, практически освободили всю Белоруссию от фашистских захватчиков, и подошли к границе Союза Советских Социалистических Республик. Однако, несмотря на помощь партизан, и местного населения, Советская Армия понесла большие потери. Пехотная стрелковая дивизия, входящая в состав третьего Белорусского фронта, в которой служил Илья в должности командира отряда фронтовой разведки, потеряла в боях больше половины своего личного состава. Командованием Армии было принято решение о временном выводе дивизии из зоны боевых действий и ее дополнительной комплектации, чтобы дать возможность солдатам и офицерам привести себя в порядок, отдохнуть и обучить молодое пополнение. Железнодорожная станция казалась унылой и безжизненной. Иногда то появлялись, то исчезали дети, которые небольшой группой играли возле разбитого немецкого паровоза оттянутого нашим танком от железнодорожных путей. Неожиданно со стороны города на дороге появилась колонна санитарных машин, которая объезжая воронки оставленные артиллерией и авиационными бомбами направлялась к станции, обшарпанное здание которой, с выбитыми стеклами наспех заделанное фанерой в полном объеме давало характеристику недавно прошедшим уличным боям по освобождению города Березы. Машины остановились у железнодорожных путей. Из первой вылез офицер в белом халате и начал быстро отдавать распоряжения.

Фигура военврача показалась Илье смутно знакомой, он отшвырнул окурок и направился в сторону санитарок. Вдалеке послышался гудок и шум приближающегося паровоза. К станции медленно подходил санитарный поезд, оглушая звуками вырывающегося пара окружающее пространство и нещадно коптя черным дымом. Илья подошел со спины к офицеру положил ему руку на плечо, и произнес:

– Алексей!

Военврач резко обернулся, тупо уставился на Илью и со словами: – Неужели это ты, Ильюха – живой кинулся в объятья старого друга.

– Как ты, где ты, я слышал, что ты был серьезно ранен?

– Пустяки, как видишь живой, расскажи лучше о себе.

Но поговорить им не дали, санитарный состав уже совсем остановился, из вагона вышла женщина в форме майора медицинской службы, представившись начальником передвижного госпиталя и обращаясь к Алексею, произнесла:

– Товарищ капитан, у нас с вами очень мало времени, за двадцать минут отведенных на стоянку мы должны погрузить всех раненных просмотреть и подписать все бумаги, сзади нас поджимает другой воинский эшелон.

– Извини Илья, я должен идти, подожди меня. Алексей отдал распоряжения подчиненным о начале погрузки и направился с майором в штабной вагон. Раненых было много, большинство выносили и загружали санитары на носилках, но некоторые передвигались сами при помощи костылей.

*******

Илья отошел в сторону, сел на брошенный кем-то пустой ящик из-под артелерийских снарядов, и закурил. Его захлестнули воспоминания. Вспомнилось детство, когда они с Лешкой бегали по Ленинградским подворотням и дрались с мальчишками с соседних улиц, вспомнились школьные годы, когда они в вдвоем провожали Машу после уроков из школы. Вспомнились родители, они были разными людьми, но любили и уважали друг друга. Отец, ярый коммунист, Путиловский рабочий, воевал в гражданскую в Красной Армии и в составе первой конной боролся за светлое будущее, освобождая страну от ее врагов. Он был из тех людей, которые беспрекословно шли туда, куда им укажет партия и советский народ.

После победы идей социализма, отец весь израненный вернулся к мирной жизни, возглавив партийную организацию родного завода. Однако он так и не приспособился к гражданке, его строгий характер и буйный нрав, не давал душевного успокоения и в праздничные дни, излишне выпив, он рвался снова бороться с врагами международного пролетариата. Он скончался от ран, когда Илье было пятнадцать лет, немного не дожив до Сталинских репрессий и начала Великой Отечественной Войны.

Мать, являлась полной противоположностью отца, стремилась сгладить его резкий характер, происходила из интеллигентной семьи и работала учительницей истории в школе, где учился Илья. Довольно миловидная среднего роста, она казалось, своей кротостью хотела затмить все идеалы того времени, которые характерно были выражены как в скульптуре и кино, так и в сердцах простых советских граждан. Илья очень любил родителей, особенно боготворил отца, стремясь во всем походить на него. Иногда после, нелепых детских выходок, придя домой с подбитым глазом или в царапинах и разорванной одежде, но довольный собой он садился возле отца, который давал ему легкий подзатыльник и после долгих причитаний матери по поводу его Ильи неуместного воспитания, отец говорил, что сын растет настоящим мужчиной. Все это отложило глубокий отпечаток на его мировоздании, и когда пришла пора выбирать профессию после окончании школы, Илья, не долго колеблясь между университетом, куда поступала Маша, выбрал военную стезю, к недовольству своей матери, которая хотела видеть в нем инженера, или на худой конец педагога. Стремясь походить на отца, он занимался спортом, сочетая тренировки по боксу с легкой атлетикой, он имел неплохие результаты, в начале десятого класса сдав нормативы по стрельбе, он стал Ворошиловским стрелком. Но не давала ему в детском возрасте покоя боевая шашка с дарственной надписью от командарма Буденного, висевшая на стене в кабинете, которую иногда отец снимал и давал ему подержать. В эти минуты, вглядываясь в сталь клинка, он ощущал себя самым счастливым ребенком на свете, мыслимо представляя себя лихим кавалеристом в гуще боевых событий. Именно на фехтование на саблях сделал упор Илья в спорте, достигнув наивысших своих показателей, радуя своих тренеров, и кто бы знает, может быть, он добился бы медалей наивысших проб в этом виде, если бы не началась война.

Детство закончилось в стенах военного училища, все реже он виделся с Алексеем, который выбрал медицинский институт, в редкие дни увольнений он бегал на свидание к Маше, которая поступила в университет на исторический факультет. Мать, ниодобрявшая его выбор профессии, всегда приводила его друзей в пример, говоря, что развитому социалистическому обществу требуются мирные специальности, чтобы трудом и знаниями, направленными на благо человечества, а не военным искусством доносить идеалы коммунистической партии другим народам земли. Илья не спорил, но поступал всегда по своему, улыбаясь и обнимая мать убегал на очередное свидание с Машей.

Великая Отечественная застала его на третьем курсе, только сдав экзамены и отправляясь на очередные каникулы, он решился сделать предложение Маше. Но война внесла свои коррективы. 25 июня 1941 года он был отозван обратно в училище, где прошел, ускоренные курсы и был отправлен на фронт. Обстановка на всех фронтах была тяжелой, враг вплотную подошел к Москве и Ленинграду, кругом царил хаос и неразбериха. Однако, Красная Армия, приняв первый удар отборных войск вермахта, покоривших всю Европу, нашла в себе силы сконцентрироваться, и зимой 1942 года нанести ответный удар, перейдя в стремительное контрнаступление. В этих боях, Илья, впервые был ранен, попал в госпиталь, был награжден орденом Боевого Красного Знамени, и спустя три месяца, окончательно поправившись, опять встал в строй, попав во фронтовую разведку.

Многочисленные вылазки в тыл врага, выполнение заданий разведывательного и диверсионного характера, закалили его, как душой, так и телом, превращая Илью в машину, способную нести смерть врагам советского народа. Судьба хранила его, казалось каким то особенным, известным только ей способом. Смерть ходила за ним по пятам, в боях он потерял множество подчиненных и друзей, однако сам оставался неуязвим, отделываясь легкими царапинами, всегда возвращаясь с задания. Капитан Просветов являлся примером для подражания и гордостью дивизии. Имея природную стать кадрового офицера, он пользовался расположением у противоположного пола, который находил его достаточно красивым, в свои неполные двадцать четыре года его грудь украшали три ордена и четыре медали, что делало его неотразимым героем в глазах штабных связисток и сестричек из медсанбата. Он это осознавал, Илье это льстило, но мысли его были заняты другой, той от которой он не получал писем с начала блокады Ленинграда.

******

Загудел отправляющийся санитарный состав, приводя Илью в реальный мир. На ходу из штабного вагона выпрыгнул Лешка, и, вытирая рукавом гимнастерки пот, подошел к нему.

– Фу! Ну и жара, сейчас холодненького кваску не мешало бы, правда, Ильюха?

– Холодный квас тебе в конце июля будет после победы, на Невском проспекте, а пока могу предложить теплые фронтовые сто грамм за встречу и зеленое яблочко в придачу.

– Ну, с теплым спиртом и у меня все в порядке, а вот закуски ноль.

– Тогда пойдем к моей полуторке, может старшина чего-нибудь сообразит.

Подойдя к кузову полуторки, Просветов крикнул: – Старшина Химич! Из кузова высунулась заспанная морда старшины.

– Слушаю вас товарищ капитан.

– Встретил друга детства, а угостить нечем, может быть есть, чем закусить, а Вовчик?

– Ну, друга всегда найдем, чем встретить и угостить, завалялся у меня тут маленький кусочек сала, а вот хлеба нет совсем. – Химич деловито стал накрывать импровизированный стол в кузове полуторки, порылся в вещмешке, извлекая на свет бутылку и обещанное сало, завернутое в чистую белую ткань. Налив в кружку, мутноватого самогона из бутылки и протянув, ее Алексею он спросил: – А вы тоже из Ленинграда будите. – Получив утвердительный кивок, он продолжил. – Красивый, наверное, город, после войны обязательно наведаюсь, так что ждите в гости, а я вот с Кубани, город Армавир слышали?

– Давайте за победу и за неожиданную встречу. Алексей поднял кружку и поморщась сделал два больших глотка, передав Илье.

Тот выпил, замотал головой и уставившись на старшину спросил: – Где ты достал эту гадость Вовчик?

– Так по дороге товарищ капитан помните, останавливались у колодца в деревне, там-то я и выменял у бабки на мыло.

– Надула тебя бабка, этой дрянью она травила фашистов во время оккупации.

– Ну не нравится, не пейте, я хотел как лучше.- Вовчик обиженно отвернулся.

– Не переживай так старшина, он шутит, – успокоил его Леха. – Давай лучше рассказывай, Илья, как воевал, где сейчас стоите?

Что говорить? Стоим километрах в пятнадцати от города, в сторону Борисова, а воевал как все.

– Не слушайте его, он у нас герой. – Вмешался Вовчик.

– Я вижу, вон, сколько орденов и медалей отхватил.

– Да ладно вам, ребята, – засмущался Илья, – сами, что без наград.

– Какие награды могут быть у тылового военного врача, – Алексей поправил одиноко висевшую медаль и усмехнулся.

В вдалеке послышался шум, паровоз гудел, надрываясь, словно быстрей хотел попасть на станцию.

– Это мой эшелон, старшина иди к штабному вагону, я немного задержусь. Давай-ка Леха еще по соточке, – наливая в кружку Илья спросил: – ты давно не получал вестей из дому?

– Считай что с самой блокады.

– У меня та же история, может, их эвакуировали? Извини, у меня мало времени, где тебя найти?

– Наш госпиталь расположился в здании городской школы, я буду тебя ждать, Илья постарайся прейти завтра.

Они выпили. Паровоз, выпустив клубы пара, остановился.

Мне пора.

Ударив крепко по рукам, как в былые годы, они расстались. Илья, направился к старшине, который уже строил мобилизованное пополнение, оглянулся и помахал Лехе рукой.

******

Обратная дорога заняла чуть больше трех часов. Приняв пополнение и построив в колонну, пешим маршем они отправились в путь. Сидя в кабине полуторки и просматривая документы бойцов, Илья отобрал десять интересных ребят. К месту дислокации они прибыли к вечеру. Передав документы, вновь прибывших солдат командиру одного из полков дивизии и забрав своих бойцов, Илья отправился отдыхать, предварительно поужинав вместе со старшиной. Лежа на лавке в хате, Илья усиленно искал повод наведаться завтра в город, но не найдя предлога, решил, что утро вечера мудренее и заснул. Следующий день выдался ясным и теплым. Июльское солнце стояло уже в зените, согревая своими лучами Белорусскую землю. Во дворе замычала корова, Илья окончательно проснулся, оделся и вышел во двор.

Старшина Химич проводил занятие по стрелковой подготовке с вновь прибывшей группой, объясняя тактические характеристики и показывая образцы трофейного оружия.

– Смирно, – скомандовал он, – товарищ капитан, в целях повышения опыта и боевого духа, провожу практические занятия с немецким стрелковым оружием, для дальнейшего успешного выполнения задач, разведывательного и диверсионного характера, поставленных командованием дивизии.

– Вольно. Продолжайте старшина. – Илья направился в сторону полевой кухни.

– Как дела Семеныч, чем будешь кормить.

Усатый, пожилой ефрейтор заулыбался широко раскрыв рот.

– Как всегда, товарищ капитан, каша будет готова минут через двадцать, а пока могу налить чайку.

Взяв из рук Семеныча железную кружку с горячим чаем, пахнувшим дымком и какими-то травами, Илья присел на лежащее рядом бревно. Подкинув в топку несколько дровишек, ефрейтор вытащил из вещмешка неровный кусочек желтоватого сахара и отрезав горбушку от каравая, протянул Илье. По грунтовой дороге к деревне, со стороны Борисова, поднимая клубы густой пыли, мчался виллис. Петляя между деревьями и обогнув небольшой пруд, он остановился у полевой кухни.

– Как хорошо, что я тебя нашел, – обратился к Илье немолодой полковник, заместитель командира дивизии по тылу. – Меня с комдивом вызывают в Минск, в штаб фронта. Делать тебе всеравно нечего, езжай сейчас в Березу, найдешь командира второй батареи капитана Тарасова. Он на железнодорожной станции ждет эшелон с боеприпасами. Пока он занимается разгрузкой, Возьмешь машину и заскочишь в госпиталь. Там получишь медикаменты для медсанбатов. Накладные в штабе уже оформлены.

– Разрешите, я возьму с собой лейтенанта.

– Зачем?

– Встретил в городе друга, а поговорить по душам не получилось.

– Ладно, бери своего лейтенанта. Но чтобы завтра к вечеру был на месте, на днях ожидается наступление.

– Спасибо, товарищ полковник, не подвиду.

Зам по тылу рассмеялся, подмигнул. – Передай привет другу, надеюсь, он в юбке? Похлопав его по плечу, сел в машину и уехал. Илья был вне себя от радости. Переодевшись, натерев сапоги и ордена, отдав распоряжения заму, он с лейтенантом отправился в штаб. До города они добрались до обеда, на попутках. Справившись у местных жителей о нахождении госпиталя, они направились на станцию.

Командир батареи капитан Тарасов поздоровался за руку с Ильей.

– С пяти утра жду эшелон: – сказал он, покачав головой.

– Я вчера просидел здесь целый день. Согласно полученным мною указаний от зам по тылу, я возьму у тебя полуторку, нужно получить медикаменты.

– Бери, но долго не задерживайся.

– По рукам.

– Иванов! Поступаешь в распоряжение капитана Просветова.

Госпиталь располагался в здании городской школы. Алексей сидел в ординаторской за широким столом, заваленным бумагами и что-то писал в истории болезни.

– К вам можно, доктор?

Алексей оторвал взгляд от бумаг, заулыбался, встал из за стола и обнял Илью.

– Как хорошо, что ты приехал. У нашей медсестрички сегодня день рождения, за одно и посидим. Тяжелораненых эвакуировали в тыл, остались только выздоравливающие так, что работы практически нет. Ты обедал?

– Нет, но я к тебе по делу.- Илья протянул накладные.

– Пошли к начальнику госпиталя, по дороге поговорим, но я тебя как просто не отпущу.

– До завтрашнего вечера я совершенно свободен, только машину с медикаментами нужно отправить….

– Разрешите, товарищ подполковник? – Алексей с Ильей зашли в кабинет к главврачу.

– Что у вас Леша?

– Да вот за медикаментами к нам.

– Грабят. Не сегодня- завтра наступление, а у нас самих ничего нет.

Маленький пожилой подполковник медицинской службы, надев круглые очки с толстыми линзами, внимательно рассматривал накладные.

– Что же будем делать Алексей?

– Раз просят нужно помочь, им медикаменты нужней в первую очередь.

Главврач что-то проворчал себе под нос, но бумаги подписал.

– Сейчас идите к завхозу, он выдаст.

Подполковник протянул накладные Илье и уставился в лежащую перед ним газету, всячески потеряв к ним интерес. Загрузив машину и отправив на ней лейтенанта, друзья решили пообедать.

– Пойдем Илья ко мне, я тут неподалеку на постое у одной очень милой старушке, комната в нашем распоряжении. За одно и поговорим спокойно, да вот только предупрежу девочек. – Наташа, – обратился он к проходящей мимо медсестре, – я сдал дежурство Антонине Сергеевне, по всем вопросам обращаться к ней, если что, я дома.

– Алексей Михайлович, вы же придете вечером к нам?

– Обязательно Наташенька, я помню, и приду не один, а с товарищем.

Симпатичная медсестричка окинула Илью оценивающим взглядом. Он явно произвел на нее приятное впечатление, на щечках у нее выступил розовый румянец и со словами: – мы вас очень будем ждать, – она убежала по своим делам.

******

– Располагайся, будь как дома. На сегодняшнюю ночь этот диван в твоем распоряжении, а я пока накрою на стол. – Леха полез в шкаф, стоящий у окна и начал извлекать оттуда банки с тушенкой и рыбными консервами.

– Ты пока открывай и нарежь хлеб, а я в огород за огурчиками – хозяйка разрешает. Илья оглядел комнату, она была чистой и аккуратной, без лишней мебели. В центре стоял стол. Он подошел к нему, вынул из-за голенища сапога трофейный немецкий нож и занялся делом.

Через минут пятнадцать вернулся Алексей с чашкой огурчиков и большим пучком зеленого лука и молодого чеснока. Поставив на стол, он полез под диван и вытащил оттуда армейскую фляжку со спиртом.

– Приступим, – улыбнулся он…

За разговорами и воспоминаниями о беззаботном детстве и юности время пролетело не заметно. Ближе к вечеру появилась и хозяйка дома, представившись Ксенией Федоровной, попричитав на тему поганых фашистов и послав в адрес Гитлера несколько нелесных выражений, она удалилась, вернувшись через полчаса с большой глиняной миской, наполненную горячей дымящейся вареной картошкой, заправленной растительным маслом с укропом. Выдавив последние капли из фляжки, Леха решительно вскинул руку и посмотрел на часы.

– Все, нам пора, – заплетающимся языком произнес он, – нехорошо опаздывать.

– Может быть, я останусь, как-то неудобно без подарка?

– Ни в коем случае, хозяйка приготовила огромный букет, возьмем с собой спирт, консервы и трофейный шоколад.

Леха полез под диван, извлекая на свет две фляжки.

– Давай умоемся. Пока доберемся до места, окончательно придем в себя….

Дорога действительно показалась дальней. Илья, держа в одной руке букет, другой придерживал немного шатающегося Леху.

– Вот мы и пришли, – произнес Леха, – держась одной рукой за деревянную калитку.

Небольшой деревянный дом стоял на самой окраине города, рядом с заброшенной католической часовней. Из открытых окон дома доносились звуки граммофона и девичий смех. Алексей решительно открыл калитку и вошел во двор. На стук калитки выбежала девушка в белом платьице в черный горошек.

– А мы вас заждались Алексей Михайлович.

Леха взял из рук Ильи букет и протянул его девушке.

– Поздравляю тебя Оленька с днем рождения, желаю, чтобы ты всегда была такой юной и красивой.

– Ой, спасибо большое, ну что вы стоите, проходите в дом.

В просторной комнате за столом, застеленным белой скатертью с кисточками и заставленным тарелками и рюмками, скучали четверо девушек, двое других танцевали вальс под звуки, издаваемые граммофоном.

– Знакомьтесь, – произнес Леха, – уважаемые коллеги, хочу представить вам моего лучшего друга, настоящего боевого офицера и просто героя. Его зовут Илья.

Представив Илье всех девушек по очереди, Леха развязал вещмешок и выложил на стол фляжки, консервы и шоколад.

– Что-то вы скучно сидите, давай Илья наливай за знакомство, – протягивая фляжку, произнес он.

Веселье шло своим чередом, и ближе к полуночи достигло своего апогея. Илья встал, нетрезвым шагом подошел к Наташе, которая стояла у открытого окна, и смотрела в ночное небо. Он закурил, сделал несколько жадных затяжек, обнял ее и спросил:

– О чем думаешь?

– Да вот, смотрю на звезды, небо такое же, как до войны, как бут-то ничего не изменилось. Зачем люди воюют, Илья?

Он смутился, не нашел что ответить, промолчал и отвел глаза. Взгляд его остановился на заброшенной часовне. Некоторое время он внимательно разглядывал ее, чем-то мистическим вело от развалин. Заколоченный крест на крест вход с остатками некогда добротной массивной двери, ее пустые глазницы окон, делали ее жутковатой в ночное время. Неприятный холодок пробежал по телу.

– Откуда взялась здесь католическая часовня? – Спросил он у Наташи.

– Ой, хозяйка рассказывает про нее просто жуткие вещи, и всегда крестится. По ее словам там живут призраки, и в плохую погоду в самом верхнем окне, ночью иногда загорается свет.

К окну подошел Леха с именнинецей.

О чем это вы так мило беседуете? – Обратился он к ним.

– Они, наверно обсуждают эту жуткую часовню? – Захихикала Ольга.

– Да вид из окна прямо скажу, на Невский проспект непохож. – Пошутил Леха.

– Давайте попросим Серафиму Прокофьевну рассказать, пусть наши гостьи послушают, да и самим интересно, – предложила Наташа.

Все дружно поддержали ее предложение, выключили граммофон, девочки начали прибирать со стола, а Наташа с Ольгой отправились за хозяйкой. Она долго упиралась, но все же поддавшись всеобщим уговорам начала свой рассказ.

******

Родилась я в 1870 году. Ребенком я сама проводила возле часовни немало времени, мать меня за это постоянно ругала. Тогда я даже не догадывалась и не понимала, какую тайну хранят в себе руины часовни из красного кирпича. По приданию на этом месте произошло исцеление слепого сына канцлера Великого княжества Литовского, Казимира Льва Сапеги, по другой легенде здесь было явление деревянного распятия. Так это, или иначе не столь важно. По приказу Великого канцлера на этом месте была возведена часовня, названная в честь Святого Бруно. Позднее в нескольких километрах от сюда был построен монастырь ордена картезианцев, который во многом определил историю города. Перед самой смертью Сапега велел повесить мраморную доску над входом в часовню на латинском языке с проклятием, обращенным к тем, кто попытается разрушить монастырь.

После третьего раздела Речи Посполитой, монастырь не смогла спасти даже могущественная католическая церковь, он отошел во владения Российской империи. Вот тут-то и начали сбываться проклятия Великого канцлера. Произошло это после восстания 1831 года, направленного против русского ига. Монастырь закрыли, монахов раскидали по другим обителям, а незадолго до моего рождения в Березе появились русские полки. Все несметные богатства, накопленные монахами, достались русским офицерам-авантюристам, растеклись по их карманам и были пропиты в гулянках и еврейских шинках. Солдатам жить было негде, по этому решили разобрать монастырь по камню и построили на этом месте казармы, названные у нас красными по цвету кирпича.

Самое мистическое в этой истории то, что в дальнейшем, в 1934 году там был открыт концлагерь Березина-Картузская, после освобождения Западной Белоруссии в 1939 году вместо польского появился советский, а в годы войны фашистский. Десятки тысяч невинных людей были замучены здесь, за стенами из красивого красного кирпича. Поэтому березовчане называют это место Красной казармой, а эту часовню проклятой.

Вернемся к часовне. После падения монастыря, она начала приходить в упадок, и в скором времени была закрыта. В Белоруссии строились православные храмы. За это время множество раз ей пытались найти иное предназначение, но все безуспешно. Виной тому то случившийся пожар, то разорение купцов, которые приспосабливали ее для своих целей. Перед первой Мировой, коммерсант из Варшавы, сделал ремонт и приспособил часовню под суконный склад, но перекрытия не выдержали, потолок рухнул, погребя под собой самого коммерсанта и пятерых рабочих. Один из них выжил, тронулся умом, повсеместно рассказывая, что когда он лежал под завалом, из подвала шел черный дым, пахло серой, и сквозь дымовую завесу он видел силуэты чертей из ада. Кто-то верил ему, другие нет, однако люди стали обходить это место стороной, приписывая ему дурную славу. Обошли своим вниманием часовню, как поляки, так и советская власть, да и фашистский режим за годы оккупации обошел ее стороной, словно опасаясь той тайны, которую она скрывает в недрах своего подвала. Люди говорят, что не нашедшие успокоения души замученных в концлагере, бродят вокруг часовни в ненастную погоду. Лично я несколько раз сама была свидетельницей того, как из подвала валил дым, да и свет я тоже видела неоднократно. Вы наверное спросите, почему я здесь поселилась по соседству с ней, дело в том, что мой покойный муж, царство ему небесное, был атеист и не верил ни в бога, ни в черта. Он то и решил построить здесь дом, хотел доказать людям что эта история с проклятием пустая болтовня. Построить он построил, а вот пожить в нем он толком не успел. Перед самой Октябрьской революцией с ним приключился нехороший случай…

Договорить она не успела. Неожиданно резким порывом ветра захлопнулась створка окна, да так что чуть не вылетели стекла, летнюю белорусскую ночь осветила вспышка молнии, в ее свете и при страшном раскате грома старая часовня выглядела еще более зловещей. Все молчали кроме хозяйки, которая крестилась и шепотом читала " отче наш". Рассказ Серафимы Прокофьевны произвел на всех огромное впечатление, особенно на девочек, которые испуганно жались друг к другу. Затянувшуюся паузу прервал Алексей, который, подойдя к окну, закрыл его.

– Что-то потянуло холодом, а не налить ли нам еще по сто грамм, как ты думаешь Илья?

Девочки отрицательно закачали головами. Илья разлил из фляжки в две рюмки спирт, протягивая одну Лехе. Они выпили, закусили малосольным огурцом. Илья встал, закурил и подошел к окну. Разглядывая сквозь вспышки молний часовню, толи от большого количества выпитого, за сегодняшний день, толи для того, что бы произвести еще большее впечатление на Наташу, которая весь вечер оказывала ему знаки внимания, в голове Ильи возник план, проникнуть в подвал часовни прямо сейчас.

– Алексей, бавай-ка брат прогуляемся до этой чертовой часовни, мне натерпится посмотреть, что находится в нутрии ее подвала.

Леха кивнул в знак согласия, наливая еще по рюмке.

– Угу, только давай еще выпьем.

Они выпили и направились к дверям. Девочки пытались им помешать, но все было тщетно, Илья в котором проснулся охотничий инстинкт, ни кого не хотел слушать, а Леха соглашался с ним. Когда они вышли во двор, хозяйка многозначительно произнесла:

– Зря я все это рассказала, вот и мой муж тоже ночью в такую погоду поперся туда, царство ему небесное.

Друзья пересекли пустырь, отодрали доски от двери и вошли в часовню.

ГЛАВА 2.

Илья Просветов медленно приходил в сознание. Мысли путались у него в голове. Он мучительно пытался вспомнить, что же с ними произошло. Вроде они с Лехой зашли в эту часовню, спустились в подвал, а дальше погас фонарь. Дым, этот дым серый и липкий, которым заполнилось пустое пространство чертова подвала, наполнил нос, гортань, проник в легкие. Илья вспомнил, что начал задыхаться, попробовал выбраться наружу, но оступился на третьей ступеньке, упал и окончательно потерял сознание.

Голова болела, как после той контузии в декабре 1943 года, когда немецкий снаряд угодил рядом с блиндажом командира полка, тогда их всех засыпало землей, попади он чуть правее, не было бы его сейчас на свете. Что со мною случилось? Где Леха? Илья попробовал открыть глаза. Вокруг что-то запищало, замигали какие-то лампочки. Илья огляделся, насколько это было возможным. Он лежал на чем-то отдаленно напоминающем медицинскую кушетку, застеленную белой простыней, совершенно голый. Руки, ноги, голова были опутаны разноцветными проводами, которые шли к каким-то непонятным приборам, от которых исходил этот писк, который отдавался в голове тупою болью.

– Где я, в госпитале? Непохоже. Ничего подобного в наших медсанбатах нет, в глубоком тылу? Похоже, подвал был заминирован, и мы взлетели на воздух?

Илья попробовал пошевелиться, но это у него получилось плохо.

– Во всяком случае, руки-ноги целы, – подумал он. Вдруг странная догадка пришла ему в голову, – Я нахожусь в фашистском плену, – подумал он. На днях на комсомольском собрании замполит читал статью из фронтовой газеты о том, как фашисты ставят биологические опыты над пленными советскими солдатами и офицерами, тогда они все дружно возмущались и осудили зверства нацистов.

– Неужели эта участь досталась мне, откуда взялись фашисты за линией фронта,- подумал он.

Страх перед неизвестным постепенно сковывал его, тело покрылось испариной, датчики на приборах пищали еще противнее. Сознание уже вернулось к нему, но скованный страхом, он не сразу обратил внимание на то, что комната начала наполняться светом. Казалось, что этот свет исходил отовсюду, отражаясь от пола, стен и потолка, сначала тусклый, но, постепенно увеличиваясь, он заполнил комнату ярким голубоватым светом. В комнате не было ни окон, ни дверей, стены были покрыты каким-то светлым, непонятным ему материалом.

– Откуда идет этот свет, – подумал Илья, но не успел развить эту мысль, так как часть фронтальной стены начала плавно отходить в бок, обнаружив проем. В нем показалась фигура в нежно голубом комбинезоне, который плотно облегал стройное тело. Существо приближалось к нему. Илья попытался встать, не получилось, провода плотно прижимали его к кушетке. Он в беспокойстве заерзал на ней, датчики запищали громче.

– Успокойтесь – Услышал он голос на чистом русском языке. – Я не сделаю вам ничего плохого.

Голос был мягкий, мелодичный и явно принадлежал женской особе. Существо приблизилось в плотную и взяло его за кисть руки. От этого легкого, даже нежного прикосновения Илья немного успокоился и спросил.

– Где я?

Незнакомка улыбнулась и ответила, – я сделаю вам укол, больно не будет, вы немного поспите и окончательно придете в себя.

Она достала что-то из кармашка комбинезона и приложила к правому плечу. Илья не почувствовал ничего. Он смотрел на улыбающееся нежное лицо с маленьким слегка вздернутым носиком, пухлыми губками, розовый румянец слегка покрывал щеки, голубые глаза чуть раскосые смотрели на него с любопытством, из под шапочки, в тон комбинезону выглядывал локон волос русого цвета.

– Как вас зовут? – Спросил Илья. Девушка засмеялась, взяла его за кисть руки, слегка пожав и начала считать.

– Один, два, три….

От ее нежного голоса Илья успокоился и расслабился окончательно. Приятная истома разлилась по всему телу, затуманивая мозг. Последней мыслью пришедшей ему на ум, прежде чем провалиться в глубокий сон была догадка, что такая девушка не может быть фашисткой.

******

Илья просыпался. Еще не открыв, глаза он неосознанно потянулся во весь рост, широко раскинув руки. Его молодое тренированное тело отозвалось позыву души, мышцы заиграли, он зевнул во весь рот, открыл глаза и сел на кровати, огляделся вокруг и начал припоминать. Комната по размерам напоминала прежнею, однако не было ни пищащих приборов, ни проводов. Рядом с кроватью стояло что-то отдаленно напоминающее стул, на котором лежала одежда, а под ним обувь, похожая на высокие ботинки с какими-то торчащими хлястиками с боку, чуть далее стоял сервированный столик. В конце комнаты было окно. Никаких других предметов в комнате не было. Илья встал, он был по прежнему гол, и подошел к окну. Глубоко вздохнул, почувствовал опьяняющий запах морского бриза, нахлынули воспоминания детства, когда он приезжая на каникулы к бабушке вот также босиком подходил к распахнутому окну, дышал морским воздухом, который легкий ветерок приносил с финского залива. Он протянул руку, но она уперлась в твердую преграду, он отдернул ее и попробовал еще с большим усилием, тот же результат. Окно отчетливо пропускало свет, воздух и звук. В низу плескался океан, качались волны, парили чайки, но для руки окно оставалось непроницаемым.

Илья задумался. Все произошедшее с ним за последнее время казалось ему очень странным. Он отошел от окна и внимательно начал осматривать стены.

– Если он сюда как-то попал, то должен быть и вход, – подумал он.

По правой стороне от кровати в углу он заметил маленький значок в виде перевернутого треугольника. Он подошел и приложил к нему руку, стена бесшумно отъехала. Окинув взором открывшееся пространство, он увидел туалетную комнату с душевой кабиной. Илья убрал руку со значка, стена встала на место.

– Не будет ничего страшного, если я искупаюсь, – решил он, повторил опыт и смело шагнул вперед.

******

Все это время за Ильей внимательно наблюдали шесть человек. Директор Академии времени, его заместитель, начальник историко-архиологического отдела Европы и Азии Академии, командир патруля времени и представители ООН и космофлота Земли.

– Что вы обо всем этом думаете? – обратился директор Академии к собравшимся.

Повисла пауза, которую прервал начальник историко-архиологического отдела.

_ Проводимая нашим отделом работа застопорилась. Синхронизатор времени посылает совершенно не те импульсы, которые нужны нам для изучения России XVI-XVII веков. Биологически синхронизатор времени был настроен на Рюриковичей и давал нам достоверную информацию длительное время, но со смертью последнего из их рода, синхронизатор попал не в те руки, что делает проводимую моим отделом работу бесполезной. Нашим генетикам удалось перестроить импульсную систему синхронизатора на род Романовых. Это позволит нам продолжить изучение Европы и Азии и получить достоверный исторический материал до начала XX века.

– Андрей Павлович, что вы думаете по этому поводу? – обратился директор Академии к командиру патруля времени.

– Нами были спланированы и проведены три операции по заброске оперативных групп в тот временной отрезок, к сожалению они все погибли, так и не найдя синхронизатор. Это были лучшие наши специалисты, выполнившие до этого не одно задание. Может быть, мы чего-то не учли, или дикость и необузданная жестокость нравов людей того времени тому виной, а может быть излишнее миролюбие наших патрульных, так или иначе все это привело к провалу. В настоящее время у меня нет подготовленных людей. Патруль и так потерял девять человек, и я не могу просто так рисковать в сложившейся ситуации доверенными мне людьми.

– Что вы думаете об этих, и как они прошли через защиту, господин Свенсон? – обратился директор к своему заместителю, указывая рукой на большой экран под потолком.

– Эти двое идиотов сами вломились во временной портал, к нашему сожалению, они находились в стадии сильного алкогольного опьянения, алкоголь, распространенный в то время снизил защиту силового поля, и как результат они оказались у нас, но в дальнейшем мы устраним эти неполадки в работе портала и подобное больше не повторится.

– Не повторится само собой, я спрашиваю, что вы думаете о них.

– Наши врачи обследовали их, они здоровы, молоды, сильны. Уровень их мозговой и психической активности практически не отличается от нашего уровня, при соответствующей доработке и обучении они станут такими же полноценными людьми, как и мы. И что интересно, у одного из них при сканировании головного мозга были обнаружены задатки настоящего война, его способность к выживанию просто феноменальна. Лаборанты отследили его жизнь по сканеру времени но, к сожалению, он погиб по независящим от него причинам в том же году, из которого он попал к нам.

– Кажется, они попали к нам с театра военных действий XX века господин Свенсон?

– Да, это так.

– Андрей Павлович, по-моему, в то время люди были не очень миролюбивы и сентиментальны? Разберитесь с этим вопросом, насколько считаете возможным и подготовьте этих людей для выполнения миссии разработанной историко-архиологическим отделом Европы и Азии.

******

После купания Илья вернулся в комнату, еще раз более внимательно осмотрелся, но не нашел ничего более. Он остановился у стула и взял в руки одежду. На ощупь она была мягкой и приятно пахла.

– Не ходить же мне совсем голым, – подумал он и начал натягивать на себя комбинезон. Он пришелся ему впору. Илья оглядел себя, присел, взмахнул руками, комбинезон плотно облегал его фигуру.

– Нигде не жмет, не давит, не провисает, удобная вещь, в таком только в разведку ходить за линию фронта и цвет ничего, тоже защитный, – подумал он.

Сев на кровать он примерил обувь, она тоже пришлась по ноге.

Чудеса, – подумал он, – война войной, а обед по расписанию, – тем более легкий голод он почувствовал еще в душе.

Он подвинул к себе столик и начал завтракать. Завтрак был вкусным и аппетитным, Илья привыкший к фронтовой каше, уплетал за обе щеки и не оставил практически ничего из предложенного меню, вытер рот салфеткой, отодвинул стол и подошел к окну. Он протянул руку, но результат был такой же.

– В моем положении, раз я не могу отсюда выбраться лучше всего ждать, – решил он, ложась на кровать.

Толи минуты тянулись медленно, толи следствие плотного завтрака и фронтовой привычки, использовать свободное время на сон, Илья задремал.

Сквозь сон он услышал человеческие голоса. Окончательно придя в себя, он увидел двоих мужчин сидящих у его кровати в креслах. Одному из них на вид было лет шестьдесят, небольшого роста, лысоват, маленькие глазки его смотрели на Илью прямо, не моргая, словно хотели проникнуть к нему в душу. В пухлых ручках с короткими пальцами, толстяк вертел, какой то непонятный предмет стального цвета. Второй, был напротив высок, статен, приятной внешности, на вид ему можно было дать не более пятидесяти. Оба были одеты в такие же, как у Ильи комбинезоны, только у толстяка был белый с красными вставками.

– Кто вы? – спросил Илья.

– Меня зовут Генрих фон Отто, – начал толстяк, – а это мой коллега Андрей Павлович. Мы хотели задать вам несколько вопросов.

– Если вы из немецкой разведки, то лучше расстреляйте меня сразу, никаких военных секретов я не знаю и работать с вами я не буду.

Толстяк засмеялся, почесал затылок и сказал: – Успокойтесь Илья, мы не из немецкой разведки, никакие военные секреты от вас нам не нужны, и расстреливать вас мы не собираемся, а вот поработать вам с нами придется.

Илья сделал попытку встать с кровати.

– Лежите, отказаться вы всегда успеете, сначала выслушайте нас. Вы с вашим товарищем находитесь на Земле, но в очень далеком будущем, сейчас 4363 год, если считать от рождества Христова. Как бы вам объяснить, чтобы было понятно, в развалинах старой часовни нами были установлены ворота времени. По невероятной случайности вы сломали защиту и как следствие попали к нам. Конечно, мы можем вернуть вас и вашего товарища назад, предварительно стерев вам память, но стоит ли это делать? Наши специалисты проследили хронологию ваших жизней. Через несколько дней после возвращение в ваше время, вы получите задание, отправитесь во вражеский тыл, на обратном пути нарветесь на засаду и погибнете. Такая же учесть ожидает и вашего друга. Госпиталь, в котором он служит, через два месяца попадет под авиаудар, он будет смертельно ранен, и умрет через четыре дня там же, не приходя в сознание.

Ваша мать и мать вашего друга погибли от голода в блокадном Ленинграде, а ваша девушка при эвакуации по льду Ладожского озера, провалится под лед вместе с автомашиной. Хоть мои слова звучат жестоко, ни кому не дано права знать свою судьбу, но у вас по счастливой случайности есть выбор. Мы вас не принуждаем, подумайте, решайте. В доказательство моих слов, я покажу вам хронологию событий, произошедших на земле с момента вашего исчезновения до сегодняшних дней, ужин вам принесут.

Визитеры встали, толстяк поднял предмет, который все это время вертел в руках, нажал на какую-то кнопку, и вместо окна открылась панорама боев Великой Отечественной Войны.

– Мы покидаем вас, – сказал толстяк.

Оставшись один, Илья долго смотрел фильм. Чувство горечи и жалости нахлынули на него. Он вспомнил всю свою прожитую жизнь.

– Маша, милая Маша, я некогда не увижу тебя. Эта война унесла столько жизней, отобрала у меня самое дорогое и по иронии судьбы забросила так далеко. Чего же хочет от меня толстяк, чем я ему могу быть полезен? У него к нам с Лехой определенный интерес. Согласиться ли на его предложение? В их мире мы покрайней мере живы, а в том далеком и родном времени мы покойники.

Илья был склонен верить толстяку, – надо поговорить с Лехой, прежде чем принять решение, – с этой мыслью он заснул.

******

Илью вели по коридору, который казался ему бесконечно длинным. Извиваясь и петляя, он превращался временами в большие просторные залы. Вокруг сновали люди, все в тех же комбинезонах, как и у него, отличаясь только вставками разных цветов. Некоторые из них здоровались с его провожатыми и смотрели на Илью с живым интересом. Здание было многоуровневым и огромным по своим размерам. К этому заключению Илья пришел на основании того, что в залах было большое количество лифтов с большими просторными кабинами. В одних они стремительно поднимались, в других опускались, падая, словно в бездну. Наконец бесконечное путешествие по коридорам закончилось. Его привели в приемную, напоминающую небольшой гостиничный холл и передали женщине средних лет, видимо секретарю, которая, нажав кнопку, что-то начала быстро говорить, встала и, взяв его за руку, повела в другой кабинет.

Кабинет был просторным. За огромным столом сидел Андрей Павлович, напротив Генрих фон Отто и Леха, который встал и улыбаясь, широко раскинув руки, шел к нему на встречу. Они обнялись, но Андрей Павлович прервал их.

– Присаживайтесь пожалуйста, у вас будет время пообщаться вдоволь.

Они сели. Генрих фон Отто уставился на них своими маленькими, не мигающими, поросячьими глазками и ехидно улыбался. Андрей Павлович, прервав затянувшуюся паузу, продолжил.

– Вы находитесь в Академии времени. Я являюсь командиром одного из структурных основных подразделений Академии, а именно патруля времени. Вы уже достаточно ознакомились, с хронологией событий произошедших на Земле начиная с вашего периода и по сегодняшний день, что бы иметь свое мнение. Изменения произошли глобальные. Академия времени изучает историю возникновения жизни на земле, возникновение древних цивилизаций, их культуру, быт, нравы. На более поздних отрезках времени, Академия выстраивает, модулирует, изучает действие косвенных фактов на дальнейшее развитие цивилизации землян. Это делается для того, чтобы, познав себя и свой мир, земляне могли нести свои знания и культуру в просторы Вселенского космоса, во благо всей человеческой цивилизации.

Как вы уже знаете, чуть более тысячи лет, земляне начали колонизовывать ближайшие пригодные для жизни планеты нашей галактики. Были найдены новые формы жизни, которые находятся на разных уровнях технического и интеллектуального развития, где-то превосходя нашу цивилизацию, и не всегда все они дружественно относятся к нам. Уже были как одиночные стычки, так и велись широкомасштабные боевые действия в просторах вселенского космоса и не всегда земляне выходили победителями. Одной из задач Академии является изучение чужеродных, враждебных цивилизаций. Мы стремимся при помощи времени, изменить их научно-технический прогресс на более ранних этапах их развития, путем прямого влияния на их цивилизации для общего блага землян и всего человечества.

Академия времени, международная организация, подчиняется только выбираемому Организацией Объединенных Наций правительству Земли. А также она согласует, все свои действия по проведению операций, направленных на изучение внеземных цивилизаций, с космофлотом Земли.

Как уже говорил, я являюсь командиром патруля, главной задачей которого, считается оперативное решение всего вышеизложенного мною. В наших рядах нет посторонних и случайных людей, каждый патрульный является душе настоящим романтиком, беззаветно служащим интересам всех землян. Не важно, в какие отрезки времени, и какие места они попадают, главный девиз патрульного удачное выполнение своей миссии. Не скрою от вас, что нередко эти миссии заканчиваются неудачами, но на место выбывших приходят другие люди, готовые нести далее девиз патруля.

Подробно о задачах вашей миссии расскажет начальник историко-архиологического отдела Академии. После этого вам придется сделать выбор, либо вы остаетесь с нами и становитесь патрульными, либо мы возвращаем вас в ваше время, где вас ожидает не очень приятная учесть.

– Мы перебросим вас в начало XVII века на территорию феодального государства Российского, – начал Генрих фон Отто, – время это интересно тем, что Россия на протяжении десяти лет раздираемая междоусобными войнами, безвластием, вела и национально-освободительную войну с Литовско-Польскими интервентами. Они готовы были разорвать на части ее территории, а так же отбивалась от набегов крымских татар. Но больше всего Россия страдала от внутренних врагов, подрывающих ее целостность, культуру и религию из нутрии. История этого десятилетия, дошедшего до нас как смутное время, насчитывает множество кровавых сцен, измен и коварства, но суть не в этом.

За сто пятьдесят лет до этого нами, для более подробного изучения исторических реалий, был внедрен некий предмет, называемый синхронизатором времени. Этот прибор фиксирует всю происходящую информацию и передает ее сюда, в Академию для дальнейшей обработки с целью восстановления более точной и детальной картины происходивших событий. Этот предмет выполнен в виде золотого православного креста, средних для того времени размеров, усыпанный драгоценными камнями. При выполнении предведущей миссии по внедрению, крест был передан династии Рюриковичей. Все биологические функции синхронизатора времени, были настроены на генетический код их рода, однако со смертью последнего из них, сигнал перестал поступать в Академию.

Вашей задачей является найти и завладеть синхронизатором и далее передать его роду Романовых, а именно Михаилу, будущему Государю Российскому. Как видите, задача хоть сложная, учитывая нравы и дикость того времени, но вполне выполнимая. Если вы согласитесь, то получите всю необходимую информацию и пройдете дополнительный курс для прохождения этой миссии. После ее завершения вы вернетесь обратно в Академию, а теперь мы ждем от вас ответа.

Они посмотрели друг на друга и дружно в один голос сказали: – Да!

******

Илья и Алексей отдыхали в своей комнате после изнурительных тренировок. Подходил к концу дополнительный курс, обещанный фон Отто. Инструктора патруля ежедневно проводили занятия по рукопашному бою, фехтованию. Владению всевозможными видами холодного оружия уделялось особое внимание, так же как и стрелковой подготовке. Они освоили стрельбу из лука, пищалей, фитильных мушкетов, изучили средневековые пушки. В перерывах между физическими упражнениями, инструктора пичкали их знаниями о стратегии ведения средневековых войн и фортификации, при помощи гипноза они быстро усвоили несколько языков и диалектов, культуру, быт и нравы того времени.

Инструктора были немало удивлены способностью Ильи к владению холодным оружием. Он на порядок превосходил, их в мастерстве обращения мечем и саблей. Благодаря хорошей физической подготовке, у него не возникло проблем в освоении стрельбы из лука и за короткий промежуток времени, Илья добился отменных результатов, как в точности, так и в скорострельности. Алексею приглянулся арбалет, который превосходил лук по точности и убойной силе, но проигрывал в скорострельности. Болтом из легкого арбалета, он пробивал железную пластину с расстояния ста двадцати метров. При выборе холодного оружия они остановились на саблях. Илья выбрал ее не случайно. Сабля, как правило, имела незначительный изгиб лезвия, позволяющий наносить удары вперед, относительно средний вес и закрытую гарду, обеспечивающею прочный захват кистью руки. С другой стороны, сабля позволяла использовать режущие свойства, обладающего микропилой дамасского клинка. Конструктивные особенности их клинков, замышлялись как рубящие и отчасти колющее оружие, но наличие микропилы на клинке, делало именно режущий удар для них особенно эффективным. Только под таким ударом враг должен был разваливаться едва ли не на пополам. Обладая такой рассекающей способностью, их клинки должны были с легкостью перерезать и пробивать металлические доспехи.

Из огнестрельного оружия, Илья выбрал два легких кавалерийских пистолета с кремневым замком. Сделанный из особого материала, но с учетом конструктивных особенностей того времени, этот замок позволял вести стрельбу при любых погодных условиях и был прочен. Алексей, напротив выбрал ручницу – ручную пищаль большого калибра с таким же замком.

При выборе одежды, они остановили свое внимание на обычной, которую в ту пору носили дворяне среднего достатка. Оба выбрали красные сафьяновые сапоги с железными подковами, высокие шапки с опушкой из меха, рубахи и темные штаны. Из верхней одежды, Илья выбрал ферязь темно синего цвета с серебряными пуговицами до подола и богато украшенной вышивкой на воротнике и рукавах. Алексей же выбрал кафтан красного цвета с пуговицами до пояса и черными клиньями по бокам. По настоянию инструкторов, каждый взял себе для пущей безопасности кольчугу сделанную из особо прочного и легкого пластика. Обязательным отребутом был ремень, украшенный серебряными резными бляшками и самоцветными камнями, к которому крепились ножны не менее богато украшенные. Довершала наряд перевязь-берендейка, с привешенными к ней пенальчиками с пороховыми зарядами, с сумкой для пуль и рогом с порохом. Примерив выбранную одежду, они не могли удержаться от смеха. Всего несколько месяцев назад они не могли себе представить, что будут стоять вот так друг перед другом в образе русских воинов начала XVII века.

– Что мы будем делать после завершения миссии? – спросил Алексей.

– Не знаю, наверное, вернемся сюда, и снова будем готовиться к другому заданию.

Илья встал и прошелся по комнате. Неожиданно на стене загорелся монитор и секретарь Андрея Павловича, вежливым голосом, попросил срочно явиться к начальнику патруля.

******

Войдя в кабинет командира, они сели за заваленный какими-то старинными свитками стол, напротив улыбающегося Генриха.

– Вы прошли весь тренировочный курс, который наши специалисты оценили на хорошо, – сказал Андрей Павлович. Пора переходить к началу операции. Сейчас Генрих фон Отто снабдит вас необходимыми документами и последними инструкциями.

– Мы забросим вас в 1604 год. Этот период охарактеризован в Российской истории как время после неурожая, наводнений и голода, также началом великой смуты. Однако голодная смерть в прошлом вам не грозит. Наши специалисты изготовили для вас дворянские грамоты, заверенные печатями Поместного и Разрядного приказов. Начальник историко-архиологического отдела протянул им свитки. – А это грамоты Казанского приказа о жаловании вас землей в Сибири за ратную службу. Однако не обольщайтесь, по прибытию в Москву, вы явитесь в Казенную избу для получения трехсот рублей каждый по этим закладным. Этого вам хватит на первое время, а дальше придется думать самим. Свою миссию советую вам начать с города Углич, места смерти царевича Дмитрия.

Одежду, оружие и деньги на первые расходы, вы получите завтра, перед тем как пройти во временной портал, там же вы получите нательные крестики из особого вида материала. После окончания миссии вам следует сильно нагреть их, мы получим сигнал и вернем вас в Академию. А сейчас как следует, поужинайте и отдохните.

ГЛАВА 3.

Утро только начало вступать в свом права, освещая светом восхода средневековую Русь, когда Илья и Алексей перешагнули через временной портал и оказались на опушке хвойного леса. Солнце медленно поднималось над линией горизонта, согревая своими августовскими лучами верхушки деревьев. Они огляделись. Алексей засмеялся, девственная природа средневекового леса напомнила ему пионерскую юность с посиделками у костра.

– Что будем делать? – спросил Илья.

– Фон Отто говорил, что за лесом лежит дорога на Углич, – ответил Алексей сквозь смех.

– Да, да. И еще он говорил, что по этой дороге ближе к обеду пройдет купеческий обоз, а перед самой Волгой на него нападут лихие люди. Интересно откуда он это знает?

Они замолчали, из-за деревьев с другой стороны леса на поляну вышел лось, словно не замечая присутствия людей, он щипал высокую сочную траву, изредка вскидывая голову, увенчанную ветвистыми рогами.

– Вот теперь мне верится, что мы в XVII веке, – тихо сказал Алексей, заряжая арбалет.

Илья остановил его: – Не стоит Леха, поохотиться мы еще успеем, дай насладиться природой, пусть живет.

Хлопнув в ладоши, Илья вспугнул зверя. Тот, наконец, обратив внимание на людей, испуганно попятился и скрылся в чаще леса.

Глядя вслед удирающему лосю, Илья спросил: – ладно, с разбойниками мы разберемся, а вот как объяснить купцам, откуда мы тут взялись с таким вооружением, сами чистенькие, да еще и пешие.

– Что, по-твоему, нужно вываляться в грязи? – улыбнулся Леха.

– Я вот что думаю, если люди спросят, едим мы из Вологды в Москву искать службы государевой, а насчет того, что пешие, так коней звери дикие спугнули, пока мы отдыхали, искали их, не нашли.

– Так купцы тебе и поверят, что стреноженные кони далеко убегут. Да ладно, что нибудь придумаем. Фон Отто говорил, что нужно идти на север к излучине реки, вот и пошли.

Вскинув арбалет на плечо, и повесив на другое пищаль, Алексей определил северное направление по стволам деревьев, и друзья отправились в путь.

Через лес шли около сорока минут. Они давно отыскали дорогу но, помня последние наставления, фон Отто, придерживались кромки леса. Вдруг Илья замер, инстинкт охотника вместе с чутьем подсказывали ему, что близко находятся люди. Он скинул на землю громоздкое снаряжение, вооруженный только кинжалом налегке отправился в разведку, оставив Алексея одного. Тихонько крадясь между деревьев, он обнаружил стойбище разбойников. Их было около сорока человек, расположились они на небольшой полянке возле дороги, в центре которой на траве сидел здоровенный мужик, кожаный доспех закрывал его могучую грудь. Рядом с ним на траве лежал огромный шестопер, видимо символизирующий его верховную власть над сбродом. Из леса с другой стороны вышел на полянку молодой разбойник, и направился к главарю. Он присел рядом с ним и начал что-то тихо говорить, указывая рукой в сторону, откуда он пришел. Главарь удовлетворительно кивнул головой, встал, окрикнул своих бездельников. Шайка пришла в движение, все засобирались, поправляя нехитрую амуницию и тихо начала выдвигаться в сторону, указанную юным разбойником.

Алексей уже начал волноваться, томимый неизвестностью он пристально присматривал за полосой соснового леса. Вдруг до его уха долетел еле слышимый шорох ветвей и через несколько секунд на поляну вышел Илья.

– Что так долго? – спросил он.

– Наблюдал за шайкой. Их много, но серьезно вооружены человек семь, а остальные так, луками, рогатинами да топорами. Времени нет, а обоз уже близко, нужно еще выбрать и занять удобную позицию. Скорее всего, они его остановят, обстреляют из луков, потом нападут.

Они быстро преодолели расстояние, тихонько подкрались между деревьями и вышли в тыл шайке, зарядили оружие и стали ждать.

******

Боярин, Никита Александрович Нагой, возвращался со своей отдаленной вотчины домой в Углич. Городские купцы собирались на ярмарку в Москву, которая из-за недавнего голода все еще испытывала недостаток сельскохозяйственных продуктов, за которые давали хорошую цену. Томимый скукой он решил навестить свои села и выгрести из амбаров излишки. Он хотел отправить своих людей на ярмарку вместе с купцами именно сейчас, не дожидаясь зимы, пока цены были еще высоки. Собрав дюжину подвод с товаром, он торопился в Углич, чтобы успеть до отправления купцов. Остался последний переход, до города было рукой подать, верст десять. Но боярин смутно чувствовал какую-то тревогу. Он развернул коня, и велел возничим не растягиваться по дороге. Подводы вели крестьяне, для охраны он взял с собой восемь человек. Время было неспокойное. Вследствие прошедшего голода беглые крестьяне московской волости сбивались в довольно крупные шайки и нередко нападали на слабо защищаемые обозы. Людей у Никиты Александровича обученных искусству ратному не хватало, в прошлом году он из-за того, что не выставил с вотчины должное количество людей на службу, заплатил немалый штраф в казну царскую.

Размышления боярина были прерваны треском падающего на дорогу дерева. Не успело оно коснуться земли, как он почувствовал сильный удар в грудь. В стальную кирасу украшенную резьбой и позолотой попала стрела. Крепкий металл выдержал удар, стрела отскочила от кирасы, оставив на ее поверхности добрую вмятину. Две другие попали в коня, поразив его в шею и правый бок. Раненное животное заржало и начало оседать под Никитой, истекая кровью. Он спрыгнул с коня, выхватил меч и призвал своих людей к оружию. Приняв оборонительную позицию за ближайшей телегой, он окинул взглядом место нападения. Трое из его людей лежали на дороге пронзенные стрелами, один раненный в ногу пытался встать с земли и укрыться за телегой, двое других, оставшись без лошадей, как и он, готовились к отражению атаки, принимая оборону. Только двое остались в седле, удерживая испуганных лошадей. Четверо крестьян, бросив подводы, побежали в лес, двое были убиты и лежали на телегах, остальные, похватав топоры, были полны решимости, защищать свою жизнь и имущество боярина.

Разбойники, видя произведенный эффект от стрельбы, побросали луки и размахивая кистенями и топорами, направив рогатины на защитников обоза, пользуясь своим превосходством в численности, высыпали на дорогу. Впереди всех бежал главарь, громко крича и размахивая шестопером, он уже подбегал к ближайшей телеге, но был сражен неожиданным выстрелом с тыла. Раздались еще два хлопка. Алексей, перезаряжая пищаль, радовался произведенным выстрелом. Четверо разбойников лежали на земле и корчились, истекая кровью, Илья вторым выстрелом из пистолета убил еще одного. Оставшись без главаря, разбойники в растерянности остановили атаку и стали сбиваться в кучу, представляя собой прекрасную мишень для стрельбы. Раздался еще залп, попадали еще люли. Раненные злодеи, истошно вопя, навивали панический ужас на остальных. Не понимая, откуда ведется стрельба и, не зная, сколько человек, прячется за деревьями, нападавшие разбойники с испугу заметались по дороге.

Этим воспользовался боярин Нагой, перейдя от обороны в наступление, его люди навалились всем скопом на деморализованных разбойников. Алексей, боясь зацепить, кого нибудь из людей боярина, отбросил ставшую ненужной пищаль, произвел выстрел из арбалета, разбив голову болтом одному из бродяг, выхватил саблю и ринулся в самую гущу, за Ильей, который на ходу разрядив пистолеты, уже махал саблей. Бой продолжался не более десяти минут, разбойники, не ожидавшие такого отпора, потеряв половину своих людей, предпочли побросать оружие и пуститься наутек. Два конных война преследовали их, добивая зазевавшихся, но скоро вернулись, не желая углубляться далеко в лес.

– Меня зовут Никитой Нагим. Кто вы храбрые войны? – поклонясь, обратился боярин к Алексею и Илье, – вас к нам, наверное, сам Господь бог послал. Не будь вас, лежать бы нам с разбитыми головами здесь у дороги.

– Меня зовут Ильей, это мой товарищ Алексей, а идем мы в Москву искать службы у Государя, коней наших увели воры, начали их искать да услышали крики и решили идти на выручку.

Из леса вышли четверо сбежавших крестьян, ведя за собой связанного юного разбойника. Упав на колени перед боярином, они молили его о пощаде.

– Что явились трусы, бросили обоз и своего боярина, спасая свои поганые шкуры, – Никита пнул одного сапогом в грудь, – высечь вас надо, что бы другим было неповадно, дома решу, что с вами делать, а сейчас идите и оттаскивайте покойников подальше от дороги.

– А с пленным что делать? – спросил один из крестьян у него.

– Отведите его подальше и зарежьте.

Пленный разбойник, начал извиваться на земле плача и прося милости. Алексей пихнул его ногой,- сколько тебе лет, – тринадцать дяденька, – сквозь слезы произнес он.

– Боярин, пощади его, ведь совсем мальчишка, и в качестве военного трофея отдай его нам, обратился к Никите Илья.

– Ну что же, берите, коль такая нужда есть, но он же беглый?

– Чьих будешь, холоп? – обратился к пацану Илья.

– Не знаю дяденька, барина я никогда не видел, мал еще, деревеньку нашу ночью сожгли худые люди. Отца убили, а мы с мамкой сбежали, потом и мать умерла с голоду, а меня подобрали эти, – он указал рукой на убитого Ильей главаря.

– Как тебя зовут?

– Маменька назвала Гришкой, а эти прозвали Волчонком.

– Ну что же, Волчонок, благодари своих новых хозяев и служи им верно, сказал боярин.

– Если найдется хозяин, мы его вернем, – поддержал друга Алексей.

– Привяжи его Иван к телеге, пусть связанный пока побудет, чтобы не сбежал, – обратился боярин к подошедшему крестьянину, который подвел пойманных лошадей. – Хороший воин не должен ходить пешим, возьмите в дар от меня этих коней, тем более что их бывшим хозяевам они уже не нужны, а подушную грамоту на пацана я вам дам в городе, это самое малое, чем я вас могу отблагодарить, надеюсь, вы будете моими гостями?

– Благодарим тебя боярин, с радостью принимаем твое предложение, а сейчас с твоего разрешения я бы хотел осмотреть раненых, – Алексей, поклонившись, направился к телеге, на которой лежал раненный дружинник.

Осмотрев рану, Алексей сделал небольшой надрез ножом и аккуратно, стараясь не причинить сильной боли, извлек стрелу и перевязал ногу. С раненными злодеями не церемонились, оставшиеся дружинники перерезали им горло, а крестьяне оттащили их к обочине. Своих убитых положили на телегу, предварительно перегрузив мешки и бочки на другие. После короткой молитвы прочитанной боярином все тронулись в путь.

******

За разговорами время пролетело не заметно. Густой лес поредел, местами сменяясь полями с пасущимся на них скотом. Лай собак возвещал о близко расположенном жилье, и действительно за поворотом показалась небольшая деревенька, одиноко стоявшая на краю леса. Дорога, изгибаясь и петляя, тянулась вверх. Наконец преодолев подъем, их взору предстал древнерусский город. По словам фон Отто этот город был некогда столицей небольшого самостоятельного княжества. Однако в XVI веке город потерял свой статус, став уделом Москвы, но продолжал развиваться как ее ремесленный придаток. Город расположился на берегу Волги, несомненным градостроительным ядром его был каменный кремль. К его укреплениям примыкал обширный дворцовый комплекс, палаты угличских удельных князей, нарядный декор которых несколько потускнел после смерти царевича Дмитрия. Город был огорожен деревянной крепостной стеной, засыпанной землей из нутрии. Он состоял из различных слоев населения, ближе к кремлю располагались дворы дворян и знатных горожан, постепенно уступая место у крепостной стены народу попроще. Поражало внимание большое количество церквей, их в тридцати тысячном городе, насчитывалось более сотни. На берегу Волги располагалась пристань, у причалов которой стояли большие и малые челны, а рядом с ней ютились дома и лавки ремесленников, купеческие амбары и халупы, которые в вперемешку с лавками доходили до крепостных стен. Процесс имущественного расслоения на посаде приводил к появлению городской бедноты, которая была необходима и перебивалась случайным заработком.

Окинув город взором, и дождавшись отставших подвод, боярин Нагой отдал распоряжение своей челяди, а сам с оставшимися войнами и новыми друзьями устремился в город, пустив коней во весь опор. Преодолев посад, они прямиком направились к подворью боярина. Бревенчатый терем Никиты впечатлял своими размерами, всюду чувствовалась рука хозяина. Встречать гостей кроме боярыни с младенцем на руках, выбежала вся челядь. Обняв жену и ребенка, Никита распорядился подавать ужин. Слуги засуетились, сам же боярин в ожидании, показывал гостям свое хозяйство. На осмотр подсобных помещений и конюшни ушло около получаса, Илья и Алексей начали испытывать уже острый голод. Когда из кухни во дворе начали доноситься аппетитные запахи, Никита прервал осмотр и повел гостей в дом.

Убранство внутренних комнат не отличалось богатством, всюду ощущалась скромность во вкусах присущая в то время. Дом делился на несколько частей. Особые комнаты предназначались для боярыни с младенцем и нянькам, другие отводились для хозяина. Для многочисленных гостей существовали специальные – гостевые. Остальные слуги жили вне стен барского дома, для них отводилось жилое специальное помещение во дворе называемое людской.

Центральным украшением зала, куда привел гостей боярин, был огромный дубовый стол, покрытый богато расшитой золотыми нитками скатертью и расставленной на нем серебряной посудой. Поражало воображение количество блюд и холодных закусок, а также печеных изделий. Центр стола занимал верченый на вертеле молодой поросенок, украшенный печеными яблоками, луком и зеленью. Блюда с мясом чередовались с блюдами с жареным и вареным мясом домашней птицы и дичи. Обилие рыбных деликатесов радовало глаз, соленая жирная белорыбица и осетрина была нарезана крупными ломтями. На столе стояли серебряные чаши с черной, белужьей и севрюжьей икрой. Соленые грибы, капуста, огурцы, моченые яблоки чередовались со всевозможными пирогами как с мясной, рыбной и овощной, так и со сладкими начинками. Нужно отдать должное и хмельным напиткам, представленным в огромном количестве. В высоких кувшинах на столе стояли медовые и заморские вина, пиво, хлебная вино, квас и различные морсы.

После короткой молитвы, все преступили к трапезе. У Ильи и Алексея от такого изобилия разбежались глаза и потекли слюнки. Они с жадностью взялись за еду. Боярин успел поделиться впечатлениями путешествия с женой и теперь за столом рассказывал эпизоды своего счастливого избавления. Он первым поднял кубок и выпил за своих гостей. Илья не остался в долгу, наполнив доверху серебряную чарку, он, глядя на боярыню, поднял ее за здравие хозяев дома и их наследника, пожелав им многих лет жизни и благоденствия. Боярыня Ксения, опустив взор, уважила гостей. Она была молода и красива. Из-под красной тафтяной шапочки, украшенной шелковым белым повойником и расшитой крупным жемчугом, свисала до пояса толстая русая коса. Ее миловидное лицо слегка излишне набеленное, украшали массивные золотые серьги с изумрудами и яхонтами, жемчужное ожерелье свисало с шеи, подчеркивая изящность ее груди. Она была одета в длинную и широкую одежду из тонкого нежно- голубого цвета сукна с висящими рукавами, застегнутыми дюжиной золотых пуговиц, и с отложным до половины спины воротником из соболя. Желтые, сафьяновые сапожки на высоком каблуке, расшитые жемчугом подчеркивали стройность ее ног и делали ее чуть выше. Боярыня, слегка пригубив чарку, грациозным движением вернула ее обратно на стол. Илья обратил внимание на ее руки. Длинные пальцы, нежная бархатистая кожа, аккуратно состриженные ногти, запястья украшенные широкими драгоценными браслетами, добавляли их владелице аристократического шарма.

Во дворе послышался шум. Боярыня встала, поклонилась и пошла, встречать вновь прибывших гостей. Тосты сменялись один за другим, дворовые девки едва успевали приносить новые блюда и наполнять пустые кувшины. Каждый из гостей считал своим долгом поздравить Никиту с удачным возвращением и послушать его рассказ, который он несколько раз повторял с явным удовольствием. Алексей и Илья потихоньку вживались в роль, которая так неожиданно выпала на их долю. Слушая рассказы новых приятелей, они почерпнули много нового для себя из политической и социально-экономической жизни людей в России начала XVII века.

Застолье закончилось под самое утро. Некоторые из гостей боярина уже лежали под столом, другие более стойкие благодарили хозяина за хлеб-соль, просили непременно навестить их и, забирая не рассчитавших свои силы друзей, откланивались. Илья с Алексеем, выпив по настоянию хозяина, еще по одной чарке, за будущею дружбу, отправились спать в специально отведенную для них горницу, на рассвете с первыми петухами.

******

Пробуждение было тяжелым, с перепою ужасно болела голова, слегка тошнило. Илья открыл глаза, не сразу сообразил, где находится. Солнце стояло высоко, очень хотелось пить. На полу рядом с постелью стоял глиняной кувшин, он взял его в руки, понюхал содержимое и с жадностью выпил половину. Холодный квас приятно обжог желудок, Леха спал рядом на соседней постели, тихонько похрапывая. В доме было тихо, Илья потер виски, поудобнее лег, поджав под себя подушку и не заметил, как заснул.

– Хозяин, просыпайтесь!

Илья открыл глаза. У его постели стоял Волчонок и тряс его за плечо, рядом стоял большой кувшин с водой и пустое корыто.

– Ты откуда здесь взялся?

– Меня послал ваш товарищ, они с боярином вас ждут за столом.

Илья встал, напоминание о вчерашнем застолье опять вызвало приступ тошноты. Он умылся, вытерся свежим льняным полотенцем, которое протянул ему Волчонок, оделся, поправил на себе пояс и направился искать друга. Илья нашел его в саду, Леха сидел под яблоней за столом вместе с Никитой и пил сбитень из большого пузатого медного самовара. Боярин указал ему рукой на место рядом с собой, он сел, миловидная босоногая девчушка лет четырнадцати одетая в льняной сарафан налила ему напиток из самовара в керамическую чашку. Напиток источал аромат луговых цветов вперемешку с запахами корицы и имбиря. Он сделал большой глоток, предварительно налив напиток в блюдце и остудив, ему понравилось. Напротив сидевший Алексей, молча уплетал медовый пряник, запивая его сбитнем.

– Что болит голова после вчерашнего? – Ничего, сейчас поправим здоровье, я распорядился мыльню растопить, а пока ешьте и пейте гости дорогие. Вот уговариваю Алексея остаться у меня на службе, обещаю дать поместье в своей вотчине на прокорм, каждому по деревеньке, как ты на это смотришь, а Илья.

– Не обижайся, боярская служба хороша, но царская лучше и потом у нас с Лехой дела в Москве.

– Ну, как знаете. Мое предложение остается в силе, всегда буду ждать, может, надумаете.

Обиженный отказом, боярин взял со стола баранку, с хрустом разломил ее в руках, окунув один конец в чашку, запил горячим сбитнем.

******

Пар был превосходным, настроение и самочувствие Ильи заметно улучшилось, распаренный он окунулся с головой в холодную воду в огромную бочку и теперь лежал разомлевший на лавке. В предбанник вышла одна из растиральщиц и начала обмахивать его сухим веником, лукаво улыбаясь. Глядя на ее стройную фигуру, низ живота его стал наливаться приятной истомой, кровь по венам побежала быстрее. Илья сбросил наваждение, сел к столу и попросил чего- нибудь попить. Она зачерпнула ковшом из большого жбана и протянула Илье. Холодный квас подействовал отрезвляюще на его плоть, еще томимый желанием, он пересилил себя и отправил ее обратно в парилку, откуда слышались женский визиг и веселый голос боярина. Девка надула губки и обиженно удалилась. Он налил себе чарку хлебного вина, молча выпил, закусывая соленым огурчиком.

– Черт, не за этим нас сюда отправили, что бы мы тут водку жрали, надо переходить к делу, – подумал он.

Его глубокие размышления по этому поводу были прерваны вернувшийся компанией, которая со смехом и шумом быстро расположилась за столом.

– Вот теперь можно и выпить, сам бог велел. А о чем загрустил наш славный воин, не по женской ли ласке соскучился, девки давайте-ка быстренько развеселите его, – боярин разлил из кувшина в пустые чарки, жестом показывая на Илью. Девиц, висевшие на его плечах, не нужно было уговаривать, они быстренько сорвались с места и прилипли к Илье. Тот отмахнулся от них и, обращаясь к боярину, спросил:

– Никита Александрович, слух ходит по волостям русским, что будто бы покойный царевич Дмитрий выжил и скоро явится мстить.

Боярин помрачнел, резко изменился в лице, велел убираться вон растиральщицам, молча выпил и закусил солеными грибочками.

– Этого не может быть, Дмитрий умер, я сам его хоронил, – он налил еще и опять выпил.

– Расскажите как он погиб, – поддержал Илью Алексей.

– Ну что же, хорошо, я расскажу вам все, как было, на наушников Годунова вы вроде не похожи, хотя многие люди пострадали за эту правду. Осиротел я в раннем детстве, и меня взял к себе двоюродный дядя, Михаил Нагой. В то время он жил здесь в Угличе, выполняя наказ покойного Государя Иоанна Грозного, неотлучно находился при сестре – овдовевшей царице и занимался воспитанием царевича. Кому как не мне знать покойного Дмитрия, он доводился мне троюродным братом по материнской линии. Я был немного старше его, но возраст не мешал нам, мы были хорошими друзьями. Я отлично помню пятнадцатое мая 1591 года, в этот день дядя взял меня с собой, он должен был навестить своего брата, Григория Александрова. Поездка не обещала быть долгой, дядя рассчитывал вернуться пораньше, но мы задержались из-за обеда и подъехали к Угличу часам к восьми. Уже подъезжая к городу, было понятно, что что-то стряслось, во всех церквях били в набат. Мы пришпорили коней и понеслись в кремль.

Мы, вместе с изумленными людьми, которые шли на звук колоколов, въехали в ворота дворца и увидели на земле зарезанного Дмитрия. Рядом с ним на земле лежали мать и кормилица без сознания, но имена убийц были уже известны. Дядя распорядился найти и задержать их. Через несколько минут весь город кипел, разыскивая извергов. В исступлении, оглушенный набатом народ вломился в разрядную избу, где скрывался Михайло Битяговский со своим клевретом, Данилой Третьяковым. Их привели в церковь Спаса, куда к тому времени уже перенесли тело Дмитрия, и убили на глазах у царицы.

Народ во главе с дядей продолжал искать остальных душегубов. Двоих из них нашли в доме у Михайло Битяговского, народ выволок на улицу Данилу Битяговского и Никиту Качалова, и после допроса забили их камнями. Но перед смертью злодеи облегчили свои души искренним признанием и назвали главного виновника смерти царевича – Бориса Годунова. Однако народ на этом не остановился, он стал громить дома людей уличенных или подозреваемых в согласии с убийцами, попутно убив еще троих мещан, всех слуг Михайловых и юродивую бабу, которая жила у Битяговского. Единственно кому удалось бежать, это Осипу Волохову, он как сквозь воду канул. Беззаконно совершив правосудие, виновный перед Государственной властью народ опомнился и с беспокойством стал ждать указа из Москвы.

Желание Годунова сбылось, стоило только затмить истину красивой ложью. Для этого переписали грамоты, пришедшие из Углича, представив смерть Дмитрия как самоубийство, якобы в эпелепсическом припадке он сам заколол себя ножом по недосмотру Михаила Нагова, который чтобы скрыть свою вину подбил народ к бунту и злодейски убил невинного дьяка Битяговского и верных его людей. Со сфабрикованной клеветой Годунов направился к царю Феодору и с искренними слезами преподнес ему ложь.

Боголюбивый царь горько плакал по брату, долго молчал и наконец сказал: "Да будет воля Божья!" и поверил всему. Для обстоятельств расследования этого ужасного несчастия была создана комиссия из окольничего Андрея Клешнина, главного подручного Годунова и боярина князя Василия Шуйского, который сам ждал гибели от Годунова, будучи в опале. Борис Годунов знал людей и не ошибся в князе, решив таким выбором показать мнимую неустрашимость и беспристрастие.

На четвертый день из Москвы прибыла комиссия в Углич, которая заключила, что Дмитрий играя в ножик, в приступе падучей упал на него и таким образом погиб. Если бы Шуйскому хватило духу прямо обвинить Михаила и Марию Нагих, он бы сделал лучшее для своего благодетеля, но как лучше Борису ему не хотелось, поэтому он сфабриковал абсурдное заключение.

Нагие возмущенные таким оборотом дела стали нагнетать обстановку в городе. Естественно это не понравилось Годунову и спровоцировало его на расправу с жителями города. Некоторым за правду вырвали языки, других казнили, многих, как и сам набатный колокол сослали в Сибирь, люди в страхе замолчали.

Шуйский, возвращаясь в Москву, представил материалы своего расследования Государю, который отправил их Патриарху и Святителям. В общей думе с боярами, разбирая эту гнусную ложь, постановили, что Михаил Нагой является виновником ужасного кровопролития, действовал по личной злобе и по советам злых граждан Углицких. Всех Нагих заковали в цепи, долго пытали и, не добившись ничего кроме истинной правды, заключили в отдаленных городах в темницы, предав опале. Вдовствующую царицу Марию насильно постригли в монахини и отвезли в дикую пустыню, в монастырь Святого Николая, на Выське.

С тех пор жители Углича не любят рассказывать чужакам о событиях мая 1591 года. Мне повезло, возможно, по моему малолетству про меня забыли. Достояние и имущество моих родителей осталось не тронутым, – он выпил еще чарку и замолчал.

Затянувшуюся томительную паузу заполнил Алексей, разлив по пустым чаркам хлебного вина он предложил выпить за боярский род Нагих, за его возрождение. Возражения не последовало, в предбанник принесли только что сваренное горячее мясо, Илья поддержал товарища и, обращаясь к боярину, спросил:

– Никита Александрович, расскажите нам как Годунов сел на престол, а то мы на окраинных рубежах России совсем одичали и ничего практически не знаем о светской жизни государства.

– Ну что же, если есть желание слушать, то можно и рассказать. Народ любил Феодора за его святость, за благосостояние Отечества, приписывая это действию его искренних молитв, любил и как последнего царя крови Мономаховой и молил бога об его исцелении. Но все было тщетно, в конце декабря 1597 года болезнь начала прогрессировать и появились признаки близкой смерти. Патриарх и сановники, не имея ни какой надежды на выздоровление, предстали перед постелью умирающего в ожидании последнего царского указа-завещания о судьбе России. Как в течение всего своего правления, так и перед смертью, Феодор не имел иной воли кроме Борисовой. Лежа на смертном одре, он до конца слушал нашептывания Годунова. Патриарх Иов спросил умирающего царя: "Государь! Кому прикажешь царство, нас сирых и свою царицу?" Феодор ответил: " В царстве, в вас и моей царице волен Господь Всемогущий…, оставляю духовную грамоту". Патриарх исповедал его и приобщил к святым тайнам и седьмого января 1598 года он тихо умер во сне. В завещании Государя было сказано, что он вручает государство жене своей Ирине и ее брату Борису. Бояре присягнули Ирине, и на рассвете большой колокол Успенского собора известил народ о кончине Государя.

Царица Ирина в своей неописуемой скорби не слушала ни Патриарха, ни брата, убиваясь по мужу. На следующий день после погребения, она удалилась в монастырь вместе с Борисом. Казалась Россия осталась без правителя, но это было не так. Годунов в тесной монастырской келье твердой рукой держал царство, и управлял им через своих слуг, начиная от церкви до синклита и заканчивая войском и народом. Проливая слезы вместе с Ириной, он укреплял ее в мысли покинуть этот суетливый мир и принять ангельский образ инокини. На девятый день после смерти Феодора стало известно о решении Ирины вступить в сан под именем Александры в Новодевичьем монастыре. Священники, бояре, дворяне и граждане слезно просили ее, но все было тщетно, Государыня осталась непреклонна и, оставив величие и власть, постриглась в монахини.

Народ был должен присягнуть Думе. Годунов всегда умел разбираться в людях, манипулировать ими и расставлять по нужным местам. Семнадцатого февраля в Кремле собралась Земская Дума, где кроме Духовенства, Синклита и Двора присутствовало немении пятисот выборных людей со всех уголков России. Им предстояло право решить участь Государства и избрать нового царя. Патриарх Иов обратился к собранию со словами: " Россия, тоскуя без царя, нетерпеливо ждет его от мудрости вашей, вы все здесь собравшиеся должны решить, кому быть у нас Государем. Лично мы, свидетели кончины Феодора считаем, что кроме Бориса Федоровича, не стоит искать другого властелина". Тогда весь Собор единогласно ответил: "Наш совет и желание немедленно бить челом Государю Борису Годунову и незачем искать другого Самодержца". Родовитые князья Рюрикового племени Воротынские, Ростовские, Романовы, Шуйские стояли молча и не могли заявить о своем наследственном праве перед потомком татарского мурзы, который без имени царского уже тринадцать лет единолично правил Россией.

Так свершилось желание Годунова. Не скрывая радости, за семь лет, перед тем убив прямого наследника – царевича Дмитрия, чтобы украсть у него корону, он с радостью принял ее торжественно и единодушно предлагаемую духовенством, синклитом и народом.

Никита Александрович выдержал небольшую паузу, бут-то чего-то припоминая. Во всем его рассказе чувствовалось негодование, вызванное обидой, которую Годунов, добиваясь своей корыстной цели, незаслуженно нанес его роду.

– Вы мои гости, – продолжил он,- кроме того, я обязан вам своим имуществом и жизнями своей и своих людей, не спроста начинают ходить слухи о явлении Самозванца. Прошедший голод и мор подорвал репутацию Годунова, время и политическая ситуация в стране играют не на его стороне. Вы вольны, поступать, как считаете нужным, но я вас хочу предупредить, чует мое сердце, что этот Самозванец принесет еще множество бед и горя русскому народу. Если ваше решение не изменилось, то я вам дам письмо к одному моему хорошему другу и родственнику моей жены. Он живет в столице и служит при дворе Годунова, на первых порах он вам поможет. На днях из Углича в Москву пойдет купеческий караван с товарами на ярмарку, чтобы не путешествовать одним я вам предлагаю выехать вместе с ними. Для защиты каравана требуются ратные люди, вы не богаты и можете на время путешествия до столицы наняться в охрану, тем более таким войнам как вы заплатят двойную цену, а пока оставайтесь моими гостями.

ГЛАВА 4.

Чернец Григорий, который день сидел и корпел над переписыванием книги Жития Святых, наконец, он довел дело до конца и поставил жирную точку. Оглядев свой труд, он остался, вполне доволен. Будучи иноком, по неволе, он тяготился затворнической жизни, ежедневно занимаясь ненавистным ему переписыванием книг на патриаршем подворье, он видел роскошь царского двора, которая вызывала в его душе черную зависть. Мелкий Галицкий дворянин, Юрий Богданович Отрепьев, в монашестве чернец инок Григорий, родился в семье стрелецкого сотника, который погиб, в пьяной драке оставив жену с малолетним сыном. Мать воспитывала его, как могла, благодаря ее стараниям Юрий научился читать Святое писание. Когда возможности домашнего образования оказались исчерпанными, дворянского недоросля послали на учение в Москву к родственнику каллиграфу дьяку Семену Ефимьеву, которому суждено было сыграть особую роль в жизни Юрия. Учение давалось ему с поразительной легкостью, дядя не скрывал удивления по поводу его способностей, но при этом высказывал благочестивое подозрение, не общается ли он с нечистой силою. Бедность отняла у способного к наукам Юрия надежду на хорошую карьеру и, в конце концов, он поступил на службу к Романовым. К тому же родовое гнездо Отрепьевых находилось на Монзе, где по соседству располагалась знаменитая костромская вотчина Романовых – село Домнино.

Опала, постигшая род Романовых в ноябре 1600 года едва не сгубила Отрепьева. Под стенами романовского подворья произошло настоящее сражение между свитой боярина и царскими стрельцами. Дворня боярина была практически перебита, а Юрию чудом удалось бежать. Ему угрожала не легкая учесть. Страх перед виселицей привел двадцати летнего Отрепьева в монастырь, отныне он стал смиренным чернецом Григорием. Скитаясь по провинциальным монастырям, он не долго задерживался на одном месте, переход от жизни в боярских теремах к прозябанию в монашеских кельях был слишком резким и чернец поневоле тяготился монашеским одеянием. Столица манила его своими соблазнами, и очень скоро он попал в Чудов монастырь в Кремле по протекции протопопа Еуфимия. Занявшись литературным трудом, он недолго пробыл рядовым монахом, вскоре Архимадрид выделил его и перевел в свою келью. Каллиграфические старания его были оценены и вскоре его произвели в дьяконы. Не удовлетворившись достигнутым, он вскоре переселился на патриарший двор и занимался не только перепиской книг, но и рисовал иконы. Такой стремительной, в течение одного года карьере, завидовали многие, но Григорий был неудовлетворен своей жизнью. В его душе тлела искра, которая со временем разрослась в пожар. Тихий, размеренный монастырский быт был не для него. Пользуясь милостью патриарха, он часто с ним ездил во дворец и пленился царской пышностью. Григорий с жадностью слушал людей, особенно интересуясь Царевичем Дмитрием, везде, где мог, выведывал обстоятельства его несчастной судьбы. Чудесная мысль поселилась и зрела в душе молодого мечтателя, что смелый самозванец может воспользоваться легковерием русского народа, умиленного памятью Дмитрия и заодно покарать детоубийцу. Юный дьякон, иногда нескромно, хотя и в шутку начал говорить Чудовским монахам: "Знаете ли, что я буду Царем на Москве". Некоторые плевали в него, другие смеялись, не предавая значения, но слухи дошли до Государя и Патриарха. Не ожидая ни чего хорошего, подружившись, некоторое время назад с двумя непутевыми монахами, которые открылись ему, он решил бежать с ними.

Он встал из-за стола, подошел к окну, разминая на ходу от долгого сидения за письменным столом затекшие мышцы спины и плеч, и выглянул наружу. День подходил к концу, но внизу во дворе сновали люди, выполняя свои обязанности, подчиняясь жизненному укладу, заведенному Патриархом Иовом на своем подворье. Завтра его ждала новая книга, а, пока пользуясь временной передышкой, он решил прогуляться по городу. Выйдя со двора, погруженный в свои мысли, он неосознанно направился в сторону Московского Кремля. Это был молодой человек среднего роста, его нельзя было назвать красивым, смуглое лицо украшенное двумя бородавками на лбу и на приплюснутом носу, рыжеватые волосы, слегка вытянутые скулы, неловкость в движениях, грустно задумчивым выражением лица. Все это ни как не отражало в наружности всей его духовной природы, богато одаренной гибким умом, пылким темпераментом и отменной храбростью.

Погруженный в свои мысли он не сразу сообразил, что с другой стороны Никольской улицы его по имени окликнул монах. Прервав свои думы, Григорий направился к нему на встречу и заключил его в объятья. По правде, говоря, выполнение обетов данных святой церкви и Богу при пострижении не являлись достоинствами знакомого Григорию монаха, все это выражалось в его внешнем виде. Это был полный лысоватый человек, на вид которому можно было дать около сорока лет. От его черной рясы в жирных пятнах, отражающих любовь ее хозяина плотно поесть, шел неприятный запах, его красное лицо с большим сизым носом выражало дикое желание, во чтобы-то не стало продолжить прерванное наступлением утра вчерашнее веселье.

– Как ты себя чувствуешь, брат Мисаил? – обратился Григорий к монаху.

– Вчера было лучше, брат Григорий, а мы тебя с братом Варлаамом целый день разыскиваем, и сейчас я шел за тобой на патриарший двор.

От монаха шел стойкий запах застоявшегося перегара, и он еле держался на ногах.

– Не стоит ходить туда в таком виде, за такой поступок могут сослать в другой монастырь у черта на куличках, с более строгими правилами и мы с Варлаамом потеряем хорошего друга.

– Во…! Ты прав Гришка, пойдем ка лучше в немецкую слободу, Варлаам ждет нас на постоялом дворе.

Григорий взял друга под локоть, и они отправились искать Варлаама. Идя по дороге к слободе, Григорий пытался припомнить, что вчера болтал, с пьяна, Варлаам, про смерть Царевича Дмитрия. Однако, окончательно запутавшись, он выбросил эти мысли из головы.

В большом зале постоялого двора посетителей было не много, у входа за столом гуляла компания подвыпивших стрельцов, горланя песни. Варлаама нашли сидящим в самом дальнем углу за столом, внимательно наблюдающим за попытками большой зеленой мухи выбраться из лужицы липкого горохового киселя, разлитого прямо на столе. Перед ним стаяло блюдо с недоеденной жареной уткой, большая чашка с квашеной капустой и полупустой кувшин с медовой брагой. Он оторвался от созерцания столь интересного зрелища, поприветствовал приятелей, жестом указывая на лавку, прося присесть. Григорий подозвал хозяина, велел убрать со стола и принести еще кувшин с брагой. Выпив полную кружку медовухи и закусив капустой, брат Мисаил положив руки на стол и опустив на них голову, отошел ко сну.

– Как наши дела Осип, много ли собрали? – обратился он к Варлааму.

– Не называй меня так Гришка, вчера я сболтнул немного лишнего, забудь об этом. А в целом твой план хорош, – он ехидно захихикал.

– Простые люди готовы отдать последнее, на строительство монастыря в земле персидской. Мы с братом Мисаилом собрали за неделю около трех с половиной рублей, не считая, сколько пропили.

– Надо по быстрее заканчивать, и хватит пить, посмотри на него, – Григорий толкнул в бок локтем мирно спящего Мисаила. Не сегодня, так завтра за мною придут патриаршие люди, да и тебя кажется, разыскивает разбойный приказ, на сколько я знаю.

– Ты прав, еще недельку нужно.

– У нас нет недели, послезавтра ранним утром с вещами встречаемся у городских ворот.

Вернувшись в монастырь, он направился в свою келью и лег отдыхать. Легкий, еле слышимый стук в дверь прервал его дрему, Григорий подумал, что это ему показалось, однако стук повторился более настойчиво.

– Войдите, – обратился он к человеку за дверью.

На пороге стоял его дядя, дьяк Ефимьев. Он молча вошел, затворил за собою дверь, подошел к постели, присел и тихо зашептал, оглядываясь на входную дверь.

– Григорий, тебе нужно спасаться бегством. Мне сегодня открылся в тайне думный дьяк Смирной, что тебя, будто бы за ересь по царскому приказу собираются отправить в Соловки, или в Белозерскую Пустынь, на вечное поселение. Мне удалось по старой дружбе уговорить его отсрочить царский указ, но завтра в обед он вынужден будет доложить Митрополиту, а он не добродушный Патриарх Иов, церемониться не станет. Так что решай сам, что делать.

– Спасибо дядя что предупредил, я не забуду твою доброту, когда сяду на Московский Престол, – Григорий обнял родственника.

– Опять ты Гришка за старую ересь принялся, с огнем играешь, смотри, плачет по тебе петля, – старый дьяк покачал головой, перекрестился и тихо выскользнул из кельи, растворившись в коридорах Чудова монастыря.

Григорий стоял в оцепенении. Слова дьяка только сейчас начали доходить до его головы. Он давно был готов к такому повороту событий, но считал, что у него есть еще время в запасе. Уняв мелкую дрожь, которая била его тело, он взял себя в руки.

– Нужно что-то срочно предпринимать, – подумал он, – в первую очередь нужно найти Варлаама и Мисаила, у них деньги нужные для побега. А что делать с печатью Государственной, вчера, будучи с Патриархом в царском дворце, Иов дал ему печать по своей рассеянности. Конечно, печать нужно брать с собою, на что-нибудь – да сгодиться.

Он встал на колени перед образами и стал неистово молиться о спасении своей души, мучаясь угрызениями совести, причем так искренне, чего не делал раньше никогда в своей жизни. Но порок и дьявольское искушение взяли верх над молитвою посланной Всевышнему и он окончательно решив все для себя, со звоном колокола, возвещавшего к заутренней молитве, собрал вещи, оделся и направился на поиски Варлаама и Мисаила.

******

Сбежавших монахов никто в городе не преследовал, они спокойно встретились в Иконном ряду, прошли за Москву-реку и там наняли подводу до Волхова. Никто не преследовал их и в порубежных городах, они открыто служили службу в церквях и в течение всего пути собирали деньги на строительство монастыря в земле персидской. Бродяги-иноки были тогда обыкновенным явлением, каждый монастырь служил для них гостиницей, где они находили покой и довольствие, а на дальний путь, продукты и благословление игумена и братии. Государственную печать искали не долго, через несколько дней про нее забыли, сделав новую, и не как не связали ее исчезновение с побегом Гришки-расстриги.

Достигнув Новогорода Северского, беглецы остановились в Спасской обители, где их приняли весьма дружелюбно. Сказавшись больным, Григорий не пошел на вечернюю службу. Оставшись в келье, он из любопытства внимательно осмотрел вещи своих товарищей, оставленные без присмотра. В суме брата Варлаама внимание его привлек некий предмет, завернутый в чистую тряпицу. Он развернул. Взору его предстал драгоценный крест, богато украшенный драгоценными камнями, на толстой золотой цепи.

– Так вот что скрывает брат Варлаам, – подумал он, – конечно, как я мог забыть его пьяную болтовню на счет царевича Дмитрия.

Внезапно его осенила мысль, – Осип Волохов! Вот кто наш брат Варлаам, гнусный убийца малолетнего царевича и крест, наверное, украденный, принадлежал покойному Дмитрию. Значит, наш Осип решил скрыться в монастыре под именем Варлаама. Годунову свидетели не нужны, безусловно, он разыскивает его, чтобы устранить последнюю ниточку, связывающую его с убийством Дмитрия. Зная тайну Осипа, его можно использовать в своих целях, он ни куда не денется.

Держа в руках драгоценную реликвию Рюриковичей, Григорий продолжал развивать кощунственную мысль. Имея на руках Государственную печать и крест, он еще крепче утвердился в своем желании грубой ложью низвергнуть великого Монарха и сесть на его престол, в государстве, где народ еще никогда не изменял своим Властелинам, где Монарх являлся земным Богом, где присяга, данная Государю, для верных подданных была священною. В эту минуту он отдал себя в руки действию непостижимой судьбы и воле проведения, рассчитывая на успех. Сама мысль казалась безумной, он безумец выбрал правильный и надежный путь: – Литву! Именно там, древняя естественная ненависть к России всегда благоприятствовала всевозможным изменникам отчизны. Григорий положил крест на место, мысли одна смелее другой, путались у него в голове. Дожидаясь прихода своих друзей, он решил оставить записку Архимадриду Спасской обители, которую тот нашел после их ухода из монастыря, но было уже поздно посылать погоню, беглецы уже пересекли границу с Литвой. В ней было сказано: " Я Царевич Дмитрий, сын Иоаннов, и я не забуду твоей ласки, когда сяду на престол моего отца ". Игумен ужаснулся, не знал что делать, и решил молчать.

Покинув Российские владения, в Литовском селении Слободки, Григорий наконец-то свободно вздохнул, все опасности казались ему уже позади и вечером в корчме, после третьего кувшина с хлебным вином он, пользуясь, случаем, когда брат Мисаил вышел на свежий воздух, открылся Варлааму.

– Я знаю твою тайну, Осип Волохов, у тебя есть одна вещь, которая должна принадлежать мне!

Брат Варлаам изменился в лице, он уставился, не моргая на Григория, руки его затряслись, выдавая внутренний страх, который овладел всею его душой.

– Не бойся, я не выдам тебя, однако ты должен мне помочь, – Григорий в эту минуту упивался произведенным его словами эффектом, глядя на Варлаама.

– Что ты от меня хочешь? – сиплым, дрожащим голосом спросил он.

Григорий усмехнулся, – я хочу сесть на Московский Престол, и ты поможешь мне в этом. Когда я добьюсь своей цели, ты получишь, всего чего хочешь, скажи, разве не для этого ты убил царевича Дмитрия? Ты хотел получить богатство и власть? Все это у тебя будет, и не нужно тебе будет больше бегать от ищеек Годунова, только помоги мне.

– Григорий, ты спятил? – Варлаам перекрестился.

– Креститься нужно было до того момента, когда ты вонзил в горло царевича кинжал и сорвал с него крест, а теперь слушай меня внимательно… – он стал детально посвящать Осипа Волохова в подробности своего плана.

Добравшись до Киева, Отрепьев вместе с Осипом Волоховым затеяли смертельно опасную игру, сделав ставкой в ней собственные головы. Заручившись поддержкой воеводы – князя Василия Острожского, они некоторое время жили в Печерском монастыре, презирая устав воздержания и целомудрия, вели жизнь полную соблазнов до тех пор, пока игумен не указал им на дверь. Безумная мысль не давала Отрепьеву покоя и все время, которое они провели в Киеве, он потихоньку распускал слухи о спасении царевича Дмитрия и его тайном пристанище в земле Литовской. Ведя разгульную жизнь, они познакомились с таким же проходимцем, как и они, иноком Леонидом и уговорили его назваться именем Отрепьева, а сами, скинув рясы, явились мирянами, чтобы приобрести навыки и знания нужные им для одурачивания людей.

******

Купец, Захар Петрович Кучин, вел торговый караван из Углича в Москву. С детства еще с отцом он ходил этой дорогой, иногда по несколько раз в год, везя в столицу на ярмарки различные ремесленные товары, меха и продукты сельскохозяйственного производства. Учитывая его богатый опыт и удачливость в торговле, Углицкие купцы последнее время выбирали его старшим, доверяли его интуиции в торговых делах и жизненной мудрости. Все это прибавляло веса и значимости в глазах других, но и добавляло лишний груз ответственности, которая состояла в сохранении жизней и имущества доверившихся ему людей.

Этот год выдался засушливым, пороги на Оби и Волге обмелели, поэтому купцы приняли решение не сплавляться на ладьях по рекам, а идти в Москву одним большим караваном с конными подводами. Отсутствие мостов и заболоченность местности делали такую дорогу не легкой. Вокруг в лесах бродили шайки разбойников, которые вследствие прошлогоднего голода в Московской волости были особо многочисленны и не редко нападали даже на крупные торговые караваны, делая сухопутное путешествие еще более опасным. Попытки Государственной власти навести порядок на дорогах, не к чему не привели. Озверевшие злодеи, загнанные в угол вступали в схватки и со стрелецкими отрядами, не редко выходя победителями. Все это делало из купцов не только путешественников, способных извлекать прибыль от своих торговых сделок, но и довольно искусных воинов, способных в минуту неожиданной опасности дать решительный отпор.

Но чтобы пуститься в путь без надежной дополнительной наемной охраны не могло быть и речи. Шутка ли, пятьсот груженных различными товарами подвод, число которых по мере приближения к Москве все, увеличиваясь за счет того, что новые торговые люди, присоединялись к ним в попутных городах, делая дорогу еще более медленной и томительной из-за растянутости каравана. За спиной осталась большая часть пути, и караван должен был прибыть в Москву к сроку. Особых задержек и происшествий по дороге не случилось, и это радовало Захара Петровича. Вообще этот раз ему повезло с наемной охраной, по совету боярина Никиты Нагого, он назначил командиром дружины, молодого дворянина Илью Просветова. Боярин хвалил его храбрость и организаторский талант. Илья расставил своих людей так, что отбивал охоту у лихих людей возможностью напасть на растянувшийся караван. Находясь, то в арьергарде, то в авангарде, Илья своими умелыми действиями подгонял отстающие подводы. Он знал, что твориться у него в впереди, выбирал удобные места для ночлега, грамотно расставлял посты, и сам среди ночи обходил их, не давая своей дружине расслабиться.

Жаркий августовский день подходил к концу, пора уже было думать о ночлеге, но по обеим сторонам дороги тянулся лес, которому не видно было конца и края. Его размышления прервал всадник, который, подъехав к нему, остановил уставшего коня. Конь с пеной у рта, измазанный болотной грязью, недовольно жевал удило, его огромные усталые глаза с недовольством косились на хозяина, и только шпоры сдерживали животное от желания сбросить надоевшего седока на землю и умчаться к заветной свободе.

– Захар Петрович, впереди болото, гать частично разрушена. Я послал двоих своих людей в ближайшую деревню за крестьянами. За ночь они восстановят гать. Здесь в двух верстах отсюда есть большая поляна пригодная для ночлега. Прикажете готовить лагерь?

– Конечно Илья, людям и лошадям нужен отдых, занимайтесь обустройством лагеря, а я потороплю арьергард.

Илья умчался вперед. Лошади под ударами погонщиков, предчувствуя близкий отдых, ускорили свой шаг, и караван стал двигаться чуть быстрее.

******

Илья нашел Алексея сидящим у небольшого костра в обществе трех других дружинников. Они были так увлечены игрой в кости, что не сразу обратили на него внимание. Лехе определенно везло, это сказывалось на его приподнятом настроении, рядом с ним на земле лежала приличная кучка мелких медных монет. Илья некоторое время наблюдал за ходом игры, стоя у пирамиды выстроенной из мушкетов и пищалей, наподобие пионерского костра. После очередного Лехиного броска, его оппоненты, чертыхаясь, снова полезли к прикрепленным к поясам кошелькам и бросили еще по монетке, увеличивая тем самым Лехину кучку на земле. Илья тихонько закашлял, наконец-то игроки обратили на него свое внимание и встали с земли, приветствуя командира. Алексей немножко замешкался, ссыпая свое добро в кошелек.

– По-моему я запретил все азартные игры на время пути, исключение мною было сделано только на время стоянок в городах. Почему не выполняете приказ?

Все четверо смутились и молчали, не зная, что отвечать.

– Ладно, на этот раз прощаю, а впредь буду штрафовать. Все. Свободны.

Илья взял за плечо Алексея и повел к подводам, которые расположились по кольцу на случай нападения, образуя внутри круг для ночного лагеря. За подводами ближе к лесу, мирно пасся табун лошадей, охрану которого осуществляли несколько стражников и погонщиков.

– Илья, ты что-то хочешь сказать, куда мы идем?

– Крестьяне из окрестных деревень говорят, что в последнее время замечали лазутчиков. Скорее всего, здесь, по близости, скрывается хорошо вооруженный разбойничьей отряд. Если ни чего не делать, то они нападут на караван, как только мы на рассвете перейдем гать. Они ударят с обоих концов, беря нас в клещи. Я не хочу погибать здесь, лучше было бы остаться там, в нашем времени, покрайней мере мы остались бы там героями, а не пропавшими без вести как сейчас.

– Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю, по крайней мере, добраться до чертовой средневековой Москвы живыми, а не лежать здесь под гатью в болоте.

– Ты знаешь, а мне нравится в этом времени, но я тоже не тороплюсь на тот свет. Что для этого нужно сделать?

– Ты врач по профессии и немного психолог, я еще не достаточно знаю своих людей. Мне нужно из семидесяти дружинников отобрать тридцать самых смелых, хорошо владеющим как огнестрельным, так и холодным оружием. Разбойничий лагерь не далек. Я послал Волчонка на разведку, он должен скоро подойти. Нам нужно незаметно подкрасться и ударить с двух сторон. Если не уничтожим всех, то, по крайней мере, рассеем и нагоним страху. Поговори с людьми. Купцы обещали за каждую разбойничью голову хорошую плату.

– Деньги это хорошо, – Леха с ухмылкой похлопал по туго набитому кошельку, – я поговорю с людьми, мне нужно минут сорок. Где я найду тебя?

– В палатке у Захара Петровича, я еще не ужинал.

– Такова учесть командира, ладно не буду терять времени и искушать твой аппетит….

Через полчаса, Леха нашел Илью в палатке Кучина, на середине которой сидел Волчонок, Вымазанный грязью с ног до головы, и жадно ел хлеб с солониной, которую отрезал кривым татарским ножом от большого куска.

– Командир, я собрал людей.

– Хорошо! Волчонок нашел их лагерь, они расположились в двух верстах за гатью и не о чем не подозревают. Местный проводник у нас есть, мы обойдем гать, и перед рассветом ударим по их лагерю. Выступаем через двадцать минут.

Илья медленно вел свой отряд через болото, осторожно идя вслед за проводником, который ощупывал длинным шестом грунт. Дорога, если ее можно назвать так, шла через заброшенную гать, которой не пользовались уже много лет. Местами, погружаясь в липкую болотную жижу по горло, они шли уже больше часа, неся над головой огнестрельное оружие и пороховые заряды. Тишину нарушало кваканье лягушек и редкие крики птиц, которым вторжение ночных гостей в их родное болото было не по нраву. Впереди уже были видны осины, сначала редкие, но постепенно перерастающие в лес. Проводник остановился и поднял руку. Илья сразу по цепи передал команду стоп. С права от Ильи раздался сильный шум, и из жижи стали выходить пузыри болотного газа. Проводник тыкал вокруг себя трехметровым осиновым шестом. Жердина уходила полностью в глубь болота не находя опоры.

– Не знаю, что делать Воевода-батюшка, нет дороги, – перекрестившись, обратился он к Илье, – не пускает нас вперед Водяной, сердится, что мы ночью его потревожили, видно лежка у него здесь в этом омуте. По этой дороге, как стали люди пропадать, ходить перестали. Построили новую гать, которую сейчас ремонтируют. Я здесь почитай годков шесть не ходил, может, сбился, а может хозяин болота водит, будь ему неладно.

Проводник опять перекрестился. Снова на поверхность стал выходить болотный газ. Илья задумался, не зная, что делать и прервав затянувшуюся паузу, снова обратился к проводнику.

– Может, как нибудь переберемся, вон берег уже видно?

– Нет. Не даст пройти Водяной, все здесь сгинем. Вы стойте на своих местах, да смотрите, не двигайтесь, здесь шаг в сторону, сразу утопнешь, а я пока вернусь назад, может, найду оборвавшуюся тропу.

Он, осторожно обойдя дружинников, прошел метров тридцать, везде попутно щупая шестом дорогу. Стоя в болотной жиже, Илья почувствовал холод. Тело начала бить мелкая дрожь, руки, поднятые над головой, затекли. Минут через двадцать проводник все-таки нашел дорогу, и они возобновили путь. Выйдя на берег, сделали привал. Илья посмотрел на звезды.

– Судя по их расположению, – подумал он, – сейчас половина второго ночи. Светает в начале пятого, можно дать еще людям минут тридцать отдохнуть и в путь. Нужно найти еще удобную позицию.

Лагерь разбойников, ни кем не охраняемый, представлял собою жалкое зрелище. У потухших костров спало около двух сотен человек. Элементарные полевые укрепления отсутствовали. Несколько часовых по периметру, не успели досмотреть свой последний сон, так как были сняты заранее посланной Ильей группой. Чувствовалось, что лиходеи не ожидали атаки на свой лагерь. Илья принял решение не использовать в начале схватки огнестрельное оружие. Разделив своих людей на две части, по его команде они накинулись на спящий лагерь и начали резать ни чего не понимающих с спросонья людей. Через сорок минут все было кончено. Практически не оказывая ни какого сопротивления, безоружные люди вскакивали с земли и гибли под ударами клинков. Разбойники криками молили о пощаде, метались по лагерю и падали замертво. Дружинники, вырвавшихся из кольца, не преследовали, добивали раненных.

Рассвет озарил панораму ночного сражения. В лучах утреннего света на поле боя, залитом кровью, осталось лежать две третьи шайки. Отряд Ильи потерь не понес, но трое его человек были ранены. Остальные, переведя дух, собирали в одну кучу трофеи, доставшиеся им в наследство. Он отправил Волчонка к Захару Петровичу с донесением об удачно проведенной операции, а также об открывшейся перед ними возможности начинать переправу на другой берег.

Илья сидел у давно потухшего костра на поляне среди горы трупов, к нему стали подтягиваться дружинники и рассаживаться рядом.

– Что делать будем? – спросил один из них.

– Трофеи эти достались нам по праву. Предлагаю загрузить их на телеги, довести до Москвы и там выгодно продать. Вырученные деньги и деньги, обещанные купцами за головы разделить поровну. А сейчас нужно пару часов отдохнуть и привести себя в порядок.

К переправе Илья привел свой отряд вовремя. Около пятидесяти подвод уже миновали гать. Их встретил Захар Петрович и поблагодарил за службу, пообещав выплатить награду по прибытию в Москву. В этот день караван прошел совсем небольшое расстояние. Переправа через болото заняла уйму времени. Вечером у костров, дружинники делились впечатлениями и рассказывали торгашам эпизоды боя, расхваливая своего командира. Видя удачливость Ильи в ратном деле и то, как он заботится о своих людях, многие из дружинников для себя решили и дальше после Москвы идти с Ильей в его отряде.

******

Среди камышей Днепровских, гнездились шайки удалых казаков. Эта воинская республика, состоящая из исповедающих православную веру, в своем лице представляла гремучую смесь людей упрямых и своевольных, неутомимых в ратном деле, природных наездников, подвигами и доблестью заслуживших себе название Запорожцев. Это были бдительные стражи и в тоже время дерзкие грабители Литовско-Польского государства. Именно туда отправился Отрепьев с Волоховым. В шайке именитого атамана Герасима Евангелика, расстрига научился владеть мечом и конем, узнал и полюбил опасность, набрался первого воинского опыта для достижения своих будущих целей. Он хорошо понимал, что "Царевичу" нужно действовать не только мечом, но и словом.

Единственным способом для него занять Московский престол, был военный поход. Григорий приступил к переговорам с казаками, Сечь забурлила. Буйная запорожская вольница начала точить сабли на московского царя. К новоявленному царевичу явились гонцы с Дона. Их войско готово было идти на Москву. Годунов пожимал плоды собственной политики – притеснения вольного казачества. Казаки, беглые холопы, закрепощенные крестьяне связывали с именем царевича Дмитрия надежды на освобождение от ненавистного режима, установленного Годуновым, династия которого, находилась на краю гибели. Стали появляться первые повстанческие отряды. У расстриги появилась возможность возглавить широкое народное выступление. Лжедмитрий-Отрепьев, будучи дворянином, не доверял ни мужикам, ни казакам, пришедшим в его лагерь, он мог стать их предводителем, но предпочел сбросить на время личину поборника православия и оперся на крайне враждебные России католические круги.

Овладев всеми навыками нужными, по его мнению, для Самозванца, хитрый Отрепьев перешел на службу к богатому польскому вельможе Адаму Вишневецкому, который обладал хорошими связями при дворе и соединял в себе вельможную надменность, граничащую с невероятным легковерием.

******

Сидя в своей комнате, Григорий и Осип корпели над составлением свитка с грамотой. В то время грамотность ни кого не удивляла, но каллиграфический почерк был чрезвычайно редок и с точки зрения удостоверения личности, изящество письма имело огромное значение. Григорий старался и аккуратно выводил каждую букву, и наконец, поставив последний штрих, он отложил перо.

– Все! Давай печать Осип.

Осип вытащил из кожаного мешочка Государственную печать, украденную Григорием у Патриарха. Он протянул ее товарищу, который топил воск. Запечатав свиток и выпив по стакану вина, они перевели дух.

– Теперь нужно выработать план действий, – обратился Отрепьев к Волохову.

– Мне кажется, тебе Гриша, нужно сказаться больным и несколько дней не выходить из своей комнаты.

– Так и сделаю, а ты через три дня позовешь этого старого дурака иезуита, пусть он меня исповедает перед смертью.

Они оба засмеялись, придуманная ими легенда казалась обоим забавной, и допив кувшин с вином, Осип ушел, чрезвычайно довольный собой.

Несколько дней Григорий не выходил из своей комнаты, отказываясь от пищи. По имению Вишневецкого поползли слухи, что новый любимец пана тяжело заболел. На четвертый день эти вести дошли и до самого хозяина, который был очень огорчен отсутствием Григория и, желая ему скорейшего выздоровления, послал своего врача. Лекарь Вишневецкого несколько дней изо всех сил пытался помочь мнимому больному, но тому становилось все хуже. Исчерпав все свои врачебные секреты, он развел руками, решив, что больному осталось уповать только на Господа.

К постели мнимого умирающего спешил духовник. Старый иезуит целью всей своей жизни ставил превосходство католической религии над другими. И теперь, сидя у постели умирающего, он тешил себя надеждой ввести в лоно истинной церкви еще одного заблудшего сына.

– Сын мой, – обратился он, протягивая католическое распятие Григорию, – покайся перед истинным Богом и перед смертью освободи свою душу от ереси. Бог Всемилостив, он отпустит тебе все грехи и простит твое заблуждение.

– Святой отец, – сиплым голосом сказал умирающий, – не могу я предать религии моих отцов, об одном прошу, предай тело мое земле с честью по православному обычаю. Похорони, как хоронят детей Царских. Не расскажу всей тайны до гроба, но когда навеки закроются мои глаза, ты найдешь у меня под подушкой свиток, и все узнаешь. Я верю в твою добродетель и знаю, что тайна исповеди для тебя священна. Иисус страдал за грехи наши, а мне суждено страдать за грехи предков моих и умереть в злосчастии.

Больной с последними словами закрыл глаза и потерял сознание, откинул голову на подушке и захрипел. Святой отец сидел в растерянности, смысл слов, сказанных умирающим, только сейчас стал доходить до него. Наконец, осмыслив исповедь, он испугался тайны, которую ему доверили. Ладони его рук покрылись липким потом, и он, не зная, что делать, в нарушение обета данного умирающему, осторожно вытащил свиток из под подушки. Перекрестившись, он удалился.

Ноша, доставшаяся иезуиту, была слишком для него тяжела. Не решившись вскрыть свиток самостоятельно, он поспешил к Адаму Вишневецкому.

– Ваше Сиятельство, Ясновельможный пан, – обратился иезуит к Вишневецкому, – сегодня на исповеди мне стала известна удивительная тайна, которую я, хоть и в нарушении обета данного церкви, не могу от вас утаить. Ваш новый слуга, как вы знаете, болен. Часы его жизни сочтены. Перед смертью он открыл мне тайну своего рождения, доказательства которой находятся здесь.

– С этими словами святой отец протянул свиток пану Вишневецкому. Тот взял его, повертел в руках, внимательно осмотрел печать и вскрыл. Прочитав содержимое, пан не поверил своим глазам. Все это казалось ему невероятным. Он еще несколько раз подряд прочитал бумаги.

– Как же так, – подумал он, – истинный наследник рода Рюриковичей и Московского престола, спасенный верными людьми Иоанна Грозного находится у меня в имении и скрывается от убийц, посланных Годуновым. Какая удача, какие колоссальные выгоды, хорошо, наверное, быть господином Российского Царя. Жадность, надменность, стремление к неограниченной власти и холодный расчет взяли преобладающий верх над его рассудком. Он устремился в покои умирающего слуги, на ходу отдав распоряжение вызвать туда же лекаря.

В комнате мнимого больного было темно. Его осунувшееся лицо освещала одна единственная свеча, сиротливо горевшая в канделябре, который стоял у постели на столе в изголовье умирающего. Казалось, он был в беспамятстве. Пан Вишневецкий присел на край кровати и взял за руку Григория. Тот открыл газа.

– Ваше Сиятельство, вы пришли проститься со мной, я не ожидал такой милости, – прошептал умирающий, – небо даровало мне такого прекрасного Господина как вы, а я не оправдал ваши надежды. Я умираю. И если бы было такое возможным, там, на том свете, я бы снова хотел служить вам.

Из глаз Григория потекли слезы. Пан Вишневецкий, наслышавшийся в жизни много лести в свой адрес, из уст умирающего человека такую лесть слышал впервые. Расчувствовавшись до глубины души и еле сдерживая дрожь в голосе, он обратился к мнимому больному:

– Друг мой, священник рассказал мне невероятную историю, будто бы ты есть наследник Российского престола.

Слезы еще сильнее потекли из глаз Григория.

– Как он мог! А как же тайна исповеди! – еле слышно бормотал он.

Несомненно, у него был прирожденный талант и, безусловно, из него бы получился прекрасный лицедей и мастер розыгрыша, родись он в другом, более позднем времени. Изумленный пан Вишневецкий, еще сомневался в душе, но все его сомнения рассеялись, когда Григорий, виня нескромность духовника и заливаясь горючими слезами, обнажил свою грудь, показывая золотой крест, усыпанный драгоценными камнями, переливающимися и поблескивающими в тусклом свете одинокой свечи.

– Это подарок отца моего, – молвил он.

Все сомнения Вишневецкого рассеялись, он был в восхищении.

– Какая слава представилась мне, подумал он, – какая удача, увидеть своего слугу на троне Великих Государей Московских.

– Скажи-ка мне друг мой любезный, – обратился он к Григорию, – почему ты раньше не открыл мне свою тайну?

– Не мог я этого сделать, моя злосчастная судьба может принести множества горя многим людям и памятуя наказ своих воспитателей, я решился вести жизнь ни кому не известного изгнанника. Если бы не болезнь и приближающаяся смерть, которая уже занесла надо мною свою косу, тайна моя осталась бы не раскрытой. А теперь, прошу вас пан, оставьте меня одного, я очень устал.

Пан Вишневецкий вышел за дверь, в коридоре его поджидали святой отец и врач, толпились лакеи. Ясновельможный пан прервал ход своих мыслей и обратился к лекарю:

– Если ты поднимешь его со смертного одра, он пальцем руки указал на дверь, – я тебя озолочу. Если он умрет, велю бить батогами. Слышишь меня, ничего не жалеть для его выздоровления. А мы со святым отцом будем всю ночь молиться, чтобы Господь смиловался и даровал жизнь нашему слуге.

С этими словами он взял под руку иезуита и отправился в капеллу. Озадаченный лекарь стоял у дверей, ни чего не понимая, переминаясь с ноги на ногу.

******

Последний отрезок пути до Москвы прошел без происшествий и остался позади. Перед взором Ильи и Алексея показалась средневековая столица Государства Российского. Глядя на величественный город с Воробьевых гор, они поразились его красоте. В самом сердце города находился, Кремль главным украшением кроме царского дворцового комплекса являлся Успенский собор, здание которого было композитным центром соборной площади. Этот Кремлевский собор был усыпальницей русских митрополитов, местом проведения особо торжественных церемоний общегосударственного значения. Здесь венчались на царство Великие Русские князья и Цари, оглашались важнейшие государственные законы. Рядом с ним по соседству стояли Благовещенский и Архангельский соборы, а также миниатюрная церковь Ризположения.

Кремль в начале XVII века уже утратил свое оборонное значение, скорее это был уже дворец, а не крепость, во рву которого уже не было воды. На площади Пожар, у Кремлевских стен располагался живописный храм того времени, собор Покрова на Рву, позднее получивший название собора Василия Блаженного. Собор состоял из девяти башен-церквей с восьмигранным столпом по середине. Столп был увенчанный шатром, вокруг которого шла галерея, соединяющая все церкви. Построенный в честь взятия Казани, этот храм стал своеобразным символом Москвы и России. В середине XVI века на территории старого посада почти не осталось дворов ремесленников. Их место заняли дворы бояр и богатых купцов. По этому для укрепления Москвы по восточной границе посада был прорыт глубокий ров и насыпан вал, на котором были возведены стены и башни из кирпича, получивших название Китай-город. Происхождение названия крепости и всего района связанно со словом "киты", что означает плетень из жердей, засыпанных землей. Такой плетень для прочности лежал в основании стен Китай-города. Протяженность их стен составляла два с половиной километра, толщина около шести метров, а высота свыше шести метров.

Стена Китай-города начиналась от москворецкой башни Кремля и шла вдоль Москвы-реки и доходила до угловой, арсенальной башни. Крепость имела четырнадцать башен, шесть из которых воротные, но самыми главными считались Неглинские или Воскресенские ворота, которые вели на площадь "Пожар". Некоторые улицы Китай-города имели бревенчатый настил, на углах улиц стояли бочки с водой для тушения пожаров.

Через Москву-реку лежали деревянные плавающие мосты. Бревна их лежали в воде и связывались в плоты толстыми лыковыми канатами, а с верху настил покрывался брусьями. Облик остальной Москвы был очень своеобразен, кроме характерной радиально-кольцевой планировки были поселения слободского типа, разбросанные на большой территории. Таких слобод в средневековой Москве было большое множество, и для защиты их населения в конце XVI века был насыпан земляной вал. Там где к валу подходили улицы, строили бревенчатые укрепленные землей ворота. Крепостная стена шла по уже имеющемуся земляному валу. Нижняя часть стены была сооружена из белого камня, а верх из красного кирпича. Эта стена тянулась на девять с половиной километров, высота ее доходила до десяти метров, а толщина около шести. По периметру стены находились двадцать семь башен с шатровой кровлей. По внешней стороне этой укрепленной стены шел глубокий ров, заполненный водой.

Однако город неуклонно разрастался. В Москву стремились люди из окрестных мест, развивались слободы, и территория Москвы увеличивалась вширь. Город прочно удерживал славу самого крупного центра ремесла и торговли. По этому возникла необходимость постройки четвертого кольца обороны, которая обхватывала Кремль, Китай-город и Белый город. В местах пересечения улиц города с валом, стояли тридцать четыре башни с воротами. Земляной, новая крепость, была построена не случайно. При ее обстреле ядра пушек противника зарывались в землю и не причиняли ей большого вреда. Построено это грандиозное сооружение было всего за один год и поэтому получило название "скородом". В земляном городе продолжались многие улицы, бравшие свое начало в Белом городе, а также были малые улицы и множество переулков и проездов.

Главным торговым местом Москвы по-прежнему оставался Китай-город. Лавки, шалаши и другие торговые пункты располагались не только в гостином дворе, но и на Никольской улице и на Варварке. Торговых рядов насчитывалось более сотни. Почти двадцать одежных рядов, игольный ножевой и другие в которых торговали металлическими изделиями. Ювелирные ряды отличались чистотой и вежливостью продавцов, тишайший иконный ряд, белильный, где торговали жены и вдовы стрельцов. Яблочный, огуречный и дынные ряды стояли отдельно. Хлебная торговля велась в основном на берегу Москвы-реки. На мосту, перекинутом через ров от Спасских ворот Кремля, торговали книгами и рукописями. Торговали и в других районах, на площадях у ворот Белого и земляного города, но там торг был менее оживленным.

Москва была главным центром не только внутреннего рынка, но и обмена с иностранцами. Первым купцом страны был царь. Его казна заключала сделки с иностранными купцами на большие суммы денег, и имело право отбора лучших товаров. Имущественная дифференциация в торговых группах была тем сильнее, чем выше было сословное положение и состоятельность группы в целом. Тягловое население большого города делилось на сотни, а иногда на полусотни и слободы. Часто сотни были не только территориально-административными единицами, но и организациями, объединявшими близкие по характеру деятельности группы ремесленников и торговцев. Однако развитие внутренней торговли замедлялось воздействием феодальных отношений. Торговые операции облагались многочисленными пошлинами. Все торговцы делились на местных, иногородних и иноземцев. Наименьшие пошлины изымались с местных купцов, наибольшие с иноземных гостей.

В Россию ввозились ткани, металлы и металлические предметы, в том числе и деньги, предметы вооружения, стеклянная утварь, бумага и другие предметы. Россия нуждалась в железе и изделиях из него. Испытывая острую потребность в цветных металлах, особенно в меди для литья пушек и колоколов, Россия, не имевшая собственных разработок цветных металлов, была крайне заинтересована в этом товаре. Чеканка денег и денежное обращение зависело от привоза серебра.

В России ходили серебряные и медные деньги, московские, тверские, псковские, новгородские. Всякий серебряник бил и выпускал монету, однако правительство наблюдало, что бы денежники ни обманывали в весе и чистоте металла. Вместо нынешнего ста, обыкновенным торговым счетом было сорок и девяносто. Серебряных в рубле считалось двести денег, и стоил он два золотых червонца, а медных – пул одна тысяча двести в гривне. Новгородские деньги имели почти двойную цену, их было сто сорок в рубле. Золотые деньги ходили только иностранные: венгерские червонцы, римские гульдены и ливонские монеты, цена которых менялась.

******

Пан Адам Вишневецкий и старый иезуит всю ночь на пролет молились в капелле. Цель у обоих была одна, а вот желания разные. Обращаясь в своих молитвах к Деве Марии, они оба искренне просили у нее милости и заступничества, также просили ниспослать выздоровление царевичу Дмитрию, так неожиданно оказавшемуся, как они считали, на их попечении. Пан Вишневецкий просил Святую Заступницу оказать ему милость и посадить на Московский трон своего слугу. Жажда неограниченной власти и мечты о несметных российских богатствах, разогрели его холодную, циничную душу, а молитву сделали неистовой. Желания святого отца были немного поскромнее. Он не просил у Девы Марии, ни богатства, не просил у нее ни каких других земных благ, желание его было одно, расширить влияние Римской католической церкви далеко на восток. И в своих тайных мечтах, он видел себя уже первым Российским кардиналом-просветителем. Услышала ли Святая Дева их душевный крик, осталось не известным, но под утро пришел лакей с донесением от лекаря: "больному стало лучше".

В этот момент в их душах ярко вспыхнула искра надежды. Они еще раз в благодарность вознесли молитву Святой Деве, теперь уже за ее заступничество и отправились отдыхать. Прежде чем отойти ко сну, пронырливый иезуит решил в срочном порядке отправить донесение в Краков, Папскому Нунцию Рангони, где подробно описал событие прошедшего дня и ночи.

ГЛАВА 5.

Польский король и Великий князь Литовский Сигизмунд усердно размышлял. Мысли его были не об истине, а единственно о пользе Государству. Его воображение рисовало следующую картину: – Что должно быть лучше для короны и Рима? Чего нельзя требовать от Дмитрия в благодарность за содействие в приобретении Московского престола, который всегда отвергал духовную власть Рима?

– Россия опасный сосед, – думал он, – но в ней можно найти и друга, а достигнув цели навеки утвердить католическую веру. Располагая силами Российской Державы можно легко обуздать турков и крымского хана, подмять под себя всю Ливонию, Эстонию, Швецию и открыть для себя торговые пути на восток в Персию, Китай и Индию. Без сомнения этот проходимец Дмитрий бессовестный обманщик, но как уверенно себя ведет. Скорее всего, Сейм не поддержит затею с войной против России, но в угоду мне, закроет глаза, если рать будет состоять из вольницы.

Сигизмунд улыбнулся, многие вельможи удерживали его от опасностей войны с Россией. Не дерзая самолично поднять знамя войны, тем самым нарушить двадцатилетнее перемирие, заключенное с Годуновым и пойти наперекор Сейму, он решил поддаться на убеждения иезуитов и ревностных защитников Дмитрия, Адама и Константина Вишневецких и тестя последнего, Воеводы Сендомирского – сенатора Юрия Мнишека. Он уже укрепился в своей правоте, но ход его мыслей прервал приход Нунция Рангони.

– Ваше Величество, – обратился он к Сигизмунду, – сегодня я получил депешу из Рима от Папы Клемента VIII. Он готов покровительствовать вам, данной ему духовной властью Апостольского Наместника, в ваших начинаниях. Наслышанный о благодетели Дмитрия, Папа надеется при помощи вашего усердия в делах веры, подчинить Риму все неизмеримые страны востока. На днях из Ватикана прибудут деньги. Папа хочет, чтобы вы небыли стеснены в средствах при формировании армии.

– Я глубоко тронут, Ваше Преосвященство, расположением ко мне Папы Клемента VIII и я приложу все усилие, однако это предприятие требует быстроты действий и тайны, чтобы не дать возможности Годунову подготовиться к обороне, а также по этим причинам не может быть предложено Сейму. И еще, я бы хотел посмотреть на этого царевича.

– Ну, это я вам устрою, Дмитрий сейчас находится в Самборе, у сенатора Юрия Мнишека и на днях вмести с ним, прибудет в Краков.

******

– Папа, царевич Дмитрий сделал мне предложение!

Воевода Сендомирский Юрий Мнишек удивленно уставился на дочь.

– Какое предложение Марина?

– Папа, ты разве не понимаешь, Дмитрий предложил мне прямо сейчас у фонтана в саду руку и сердце.

Юрий Мнишек заметил сразу, что после переезда в Самбор, Дмитрий часто поглядывал на Марину и оказывал ей знаки внимания. Он не видел в этом ничего предосудительного. Убежденный Вишневецкими и иезуитами, пан Мнишек поддался всеобщей эйфории и стал ревностным сторонником царевича. Старость не мешала ему быть ни честолюбивым, ни легкомысленным до безрассудства. Его юная дочь Марина унаследовала все качества характера отца и была легкомысленной и ветреной особой. Ее нельзя было назвать привлекательной. Тонкие губы, обличающие гордость и мстительность, вытянутое лицо, слишком длинный нос, редкие черные волосы, тщедушное тело, крошечный рост и маленькая грудь мало отвечали тогдашним представлениям о красоте. Подобно отцу, Марина Мнишек была склонна к авантюре, а в своей страсти к роскоши и мотовству она превосходила его на порядок. Она вряд ли испытывала, какие нибудь чувства к Дмитрию, но титул наследника Московского Престола и несметные богатства России делали будущего жениха очень даже привлекательным.

В душе, гордый воевода Сендомирский был рад и давно благословил эту взаимную симпатию в надежде видеть Россию у ног своей дочери, а также и как наследственную собственность ее потомства. Однако следовало еще утвердить эту лестную надежду и хитро воспользоваться затруднительными обстоятельствами жениха. Пан Мнишек уняв радость, которая переполняла его, напустил на себя строгий вид отца, который раздумывает о предложении руки и сердца сделанном дочери.

– Скажи-ка Марина, вы были с Дмитрием одни, когда он делал тебе предложение?

– Нет, папа я была с кузиной, а он подошел вместе с Его Преосвященством монсеньором Рангони.

– А он это слышал?

– Да конечно, ведь мы же были вместе.

– Это хорошо, даже очень хорошо, иди дочка к себе, я подумаю над этим. Да вот еще что, скажи, а где сейчас Рангони.

– Наверное, там, в саду с царевичем.

– Ладно, иди, оставь меня одного.

Пан Мнишек размышлял:

– Неспроста этот хитрый иезуит крутится возле царевича Дмитрия. Наверное, хочет прибрать к своим рукам как можно больше Российских богатств, которые по праву должны принадлежать мне и Марине. После переезда Дмитрия в Самбор, он не на шаг от него не отходит, всюду следует за ним тенью. Интересно, где он пропадал последние четыре дня? Нужно обязательно чтобы король Сигизмунд одобрил этот брак.

Размышления его были прерваны стуком в дверь, вошедший лакей объявил:

– Его Преосвященство, Нунций Рангони!

Папский Нунций шел к пану Мнишеку твердым шагом, доброжелательно улыбаясь. Его походка напоминала скорее солдата, нежели священника. Он сел в рядом стоящее с Мнишеком кресло, и разглаживая складки сутаны, обратился к нему.

– Сегодня я возвратился из Кракова. Его Величество король Сигизмунд шлет вам привет и очень сожалеет, что вы так редко последнее время бываете при Дворе. Король хочет видеть вас послезавтра на приеме вместе с царевичем Дмитрием. После приема он даст вам обоим аудиенцию.

Пан Мнишек про себя подумал: – Ну что же, все складывается как нельзя лучше, – и, обращаясь к Рангони, сказал.

– Скажите Ваше Преосвященство, вы в курсе того, что Дмитрий сделал предложение моей дочери?

– Конечно! Более того, это я просил его открыться вашей дочери. Бедный мальчик так страдает от любви. Судьба была несправедлива к нему практически с самого рождения, и теперь, когда у него есть верные друзья и расположение самого Папы Клемента VIII и короля Сигизмунда, я считаю, что это счастье он заслужил. Он любит Марину и готов к ее ногам положить всю Россию, а мы с вами, дорогой друг, должны радоваться их счастью.

– Ну что же, я тоже так считаю, однако нельзя рубить с плеча, нужно испытать его честность и любовь и отложить бракосочетание до его воцарения. Завтра мы выйдем в Краков. Вы будете нас сопровождать, Ваше Преосвященство?

– Да, конечно, у меня незаконченные дела при Дворе.

******

У ворот Москвы караван распался. Купцы со своим товаром устремились к подворьям своих родственников и знакомых. Некоторые из них, кто был по- богаче, в столице держали свои дворы. Захар Петрович выдал аванс охранной дружине Ильи, пообещав полностью рассчитаться через четыре дня. Дружинники, получив деньги, разбрелись по постоялым дворам и питейным домам, проматывая заработанные деньги. Илья и Алексей, оставшись одни, остановились на постоялом дворе в Белом городе под названием "У веселого стрельца". Это заведение было средней руки, до обеда в нем было тихо, а вечером оно полностью оправдывало свое название.

Его хозяйка, вдова стрелецкого сотника, радушно приняла новых постояльцев и отвела им комнату с чуланом для Волчонка в самом дальнем углу дома, уверяя, что по вечерам, шум из общего зала туда не долетает. На первый взгляд ей можно было дать около пятидесяти. Это была бойкая, острая на язык, крепко сложенная баба с сильным характером, которая могла дать отпор, как одиночному пьяному посетителю, так и своим грозным видом разогнать целую подвыпившую компанию. Договорившись о цене, хозяйка, обращаясь к Алексею, спросила.

– Что прикажете подавать к обеду?

– Пожарь нам гуся, что бегает у тебя во дворе, не забудь чего нибудь солененького да хмельного меду. Обедать мы будем у себя. Да, чуть не забыл, лошадей, что в конюшню поставили, почистить и накормить, а для начала пусть принесут воды, нам нужно помыться с дороги.

– Будет исполнено, сейчас распоряжусь.

Поклонившись, она исчезла за дверью, оставив их одних. Илья обошел комнату, отстегнул саблю, положил его на лавку и начал расстегивать серебряные пуговицы своей ферявези.

– Да Леха, обносились мы, – оглядывая себя и товарища, он пришел к такому заключению.

– Ничего, завтра новую одежку купим, а эту пусть хозяйка до завтрашнего утра приведет в порядок, – ответил Алексей, снимая кафтан.

– Волчонок, пойди, скажи, чтобы сейчас принесли чего нибудь попить холодненького, а то горло пересохло, да поторопи их. Что дальше будем делать, Леха? Какие у нас планы?

– Собственно говоря, Илья, плана никакого нет. Я думаю здесь, в Москве, поначалу нужно осмотреться.

– Я тоже так думаю. А все-таки, где этот чертов крест искать?

– Однозначно его спер Осип Волохов, но где его найти?

– Скорее всего, люди Годунова его тоже ищут, вероятно, он либо за границей, либо скрывается где-то в монастыре.

– Ты предлагаешь постричься в монахи и ходить по монастырям?

– По монастырям, Леха, ходить не нужно. Ты слышал слухи о Самозванце? В доказательство своего царского происхождения, он всем предъявляет драгоценный крест, скорее всего это и есть наш синхронизатор времени.

– Если это так, то наша задача усложняется. К нему будет тяжело подступиться.

– Вот по этому поводу я и думаю Леха, нам с тобой не нужно поступать ни на царскую службу, ни на какую-нибудь другую. Нам нужно создать свой отряд из наемников. В этом есть свои плюсы. Небольшой опыт мы с тобой имеем, человек двадцать у нас уже есть, наберем еще столько и получим небольшую дружину. Для этого я и выбрал этот постоялый двор, здесь, наверное, по вечерам крутятся авантюристы наподобие нас. Деньги у нас есть, получим в Разрядном приказе, на первое время хватит, а там что-нибудь придумаем.

– Ты прав Илья, мы будем независимы от обстоятельств и быстрее сможем подойти к намеченной цели. Исходя из истории Государства Российского, Самозванец войдет в Москву в начале лета 1605 года, сейчас сентябрь 1604 года, значит, в ближайшее время здесь будет жарко, и мы окажемся в гуще событий. Все-таки со своим наемным отрядом нам будет сподручнее, и мы сможем ближе подобраться к Самозванцу. А что будем делать с рекомендательным письмом Никиты Нагого?

– Я думаю, Леха, как только приобретем новую одежду, обязательно посетим князя Мстиславского. Он колоритная фигура при Дворе Годунова, может он чем-то нам будет полезен.

Их диалог был прерван появлением Волчонка с кувшином холодного кваса, следом за ним двое мужиков тащили корыто и ведра с водой.

******

День был ясным и солнечным, прогуливаясь по Китай-городу, Илья и Алексей любовались красотами Москвы. По дороге они зашли в лавку, торгующую готовым платьем. Выбрав и примерив новую одежду, они начали торг с хозяином. Купец, на их взгляд, запросил за свой товар неимоверно дорого, но после долгих переговоров потихоньку уступал, причитая, что его просто грабят. Наконец они сошлись в цене, сбив оную ровно на половину. Хозяин, хоть и напустил на себя недовольный вид, жалуясь что, остался без барыша, в душе был доволен и не как не хотел отпускать от себя провинциальных мелкопоместных дворян, предлагая им все новые и новые товары. Илья и Алексей выбрали все что нужно, не забыли и про Волчонка, переодевшись во все новое, рассчитались с хозяином. Они отправили Волчонка со старыми вещами на постоялый двор, а сами отправились в Казенную избу.

Здание Казенной избы находилось на территории Кремля. По мрачным, темным коридорам сновали люди, а в больших залах за столами сидели писари. Одни усердно писали, другие считали и записывали что-то в лежащие перед ними книги. Илья обратился со своей просьбой к одному из писарей и протянул грамоты, посчитав его менее занятым. Тот осторожно развернул бумаги, быстро пробежал глазами и вернул их назад.

– Вам к старшему дьяку нужно. Матвей Степанович сидит по коридору третья дверь с лева.

Поблагодарив писаря, Илья с товарищем отправились искать старшего дьяка. Без особых хлопот они нашли искомую дверь, и предварительно постучавшись, переступили через порог. Матвей Степанович сидел за массивным столом, в дубовом кресле оббитым красным бархатом и ковырялся мизинцем левой руки в носу, не обращая ни какого внимания на посетителей. Алексей покашлял. Дьяк оторвался от своего столь занимательного занятия, вытер руку об себя и уставился на них.

– Что вам нужно?

Илья молча протянул бумаги. Дьяк быстро их просмотрел, хитро улыбнулся и, напустив на себя важный вид, обратился к ним.

– Государь наш жаловал вам эти земли не для того, чтобы вы их заложили в казну. От этих Сибирских земель должна быть польза Державе и доход Государю, а вы их заложить удумали. Да ладно, всеравно казна пуста, денег нету!

– И что же нам теперь делать, Матвей Степанович? – обратился к нему Илья.

– Ну что я вам могу посоветовать, приходите через пару месяцев, я постараюсь вам чем-нибудь помочь, – он ехидно усмехнулся и аккуратно вписал в книгу лежащую перед ним их имена.

Илья и Алексей молча вышли на улицу, день подходил к концу.

– Илья, что будем делать? Может, следовало дать ему на лапу?

– Не знаю я Леха, пошли домой, там за ужином и подумаем. Боюсь я сделать что-то не так, может быть лучше спросить у Мстиславского, как получить эти деньги?

У "Веселого стрельца" толпился народ. Брань и шум кулачной драки разносилась за квартал вперед. Пьяные завсегдатаи подзадоривали дерущихся. Илья и Алексей растолкали любопытный люд, и протиснулись в круг. Среди драчунов Илья узнал двоих своих дружинников, которые с третьим, незнакомым ему детиной держали упорную оборону и давали отпор четырем стрельцам. К месту драки все больше стекался народ, желающий поглазеть на бесплатное зрелище. Некоторые делали ставки и азартно подзадоривали дерущихся. Стрельцы гуртом сбили с ног детину, пиная его, наседали на остальных. Нужно было выручать своих людей, но это не представлялось возможным, дерущиеся вошли в раж и были готовы драться до полусмерти. Илья выхватил из-за пояса оба пистолета и разрядил их по очереди в воздух. Шум стих, круг расширился, дерущиеся, на какой-то момент, застыли от неожиданности. Илья решил воспользоваться возникшей паузой, и смело шагнул в круг, разводя воюющих в разные стороны.

– Из-за чего деретесь, чего не поделили?

Толи внешний вид хорошо одетого дворянина, толи, дымящиеся пистолеты в его руках остудили накал страстей драчунов и произвели должный эффект. Детина по тихонько поднимался с земли, охая, держался за бока. Стрельцы стояли, молча, опустив головы. Развивая первоначальный успех, Илья продолжил.

– Что в острог захотели, из какого полка, кто командир?

Принадлежность к стрелецкому полку характеризовалась цветом кафтана и вставок на его боках, однако стрельцы не обратили внимания на ляпсус, растерянно виновато смотря на него.

– Командир, – обратился к Илье один из дружинников по имени Василий, – повздорили мы немного за игрой в кости по пустяку, с кем не бывает.

Он рукавом вытер кровь, текущую из разбитого носа. Стрельцы молча закивали головами в знак согласия с оппонентом. Народ, видя, что продолжения не будет, начал тихонько расходиться. В конце улицы показалась городская стража, которая направлялась к ним.

– Налей им всем за мировую, – обратился Илья к хозяйке Веселого Стрельца, – да побольше, я оплачу.

Стрельцы и дружинники, позабыв про взаимные обиды, с удовольствием направились за стол. Городская стража приближалась. Илья подошел к командиру стражников, отвел его в сторону, и после недолгих переговоров мелкая серебряная монетка из его кошелька перекачивала в руку блюстителя закона и незаметно скрылась в его кармане. Начальник стражи отдал команду своим людям, и они отправились в другую сторону.

В общем зале Веселого Стрельца было шумно и людно. Обслуживающий персонал еле успевал разносить кружки с пивом и кувшины с брагой и медовухой. Василий с товарищами сидели за одним столом со стрельцами и мирно беседовали, как не в чем не бывало за полными стаканами с хлебным вином. За другими столами шло обсуждение недавнего побоища, смакуя самые интересные моменты, посетители запивали разочарование от его конца алкоголем.

******

– Сын мой, ты должен торжественно объявить себя католиком! Это требуется для полного твоего успеха во всех твоих начинаниях. Я обещал тебе стать твоим посредником и ходатаем между тобою и Государями не только в Польше и Риме, но и во всей Европе и я сдержу свое слово, однако я не могу ходатайствовать за еретика.

Нунций Рангони налил вина в высокий бокал из богемского стекла, немного подержал его в руках, сделал пару глотков и поставил обратно на стол. Дмитрий, сидевший напротив его за столом с видом сердечного умиления клялся в непременном исполнении данного им обета.

– Завтра, ты Дмитрий, предстанешь перед королем Сигизмундом! Благодаря покровительству Папы Клемента VIII, перед тобою открываются грандиозные возможности. Сигизмунд готов оказать тебе помощь в скорейшем достижении твоей цели. Ты отнимешь Державу у Годунова и на веке утвердишь в России католическую веру. Я считаю, что время твое настало, сейчас ты должен сделать свой выбор и войти в лоно Латинской церкви.

– Ваше Преосвященство, я давно готов к этому, но прошу вас не оглашать до времени принятие мною католичества. Это сильно повредит моей репутации и планам. Из-за закоренелой ненависти Русского народа к Латинской церкви, я потеряю много сторонников, но в дальнейшем с вашей помощью я поломаю стереотипы Россиян.

– Ну что же будь, по-твоему. Наверное, ты прав.

Папский Нунций встал, взял со стола колокольчик и позвонил. На зов пришел пожилой монах.

– Я надеюсь у вас все готово, – обратился Рангони к нему.

Монах утвердительно кивнул головой.

– Хорошо. Отведите Дмитрия, пусть готовится, начинайте без меня, я подойду чуть позже.

Действие принятия католичества происходило в небольшом старом костеле на окраине Кракова. Расстрига шел туда тайно с каким-то Польским Вельможею, одетый в бедное рубище, закрывая лицо капюшоном, чтобы никто не узнал. Григорий выбрал одного из иезуитов себе в духовники, исповедался ему и отрекся от православной веры, и как новый ревностный сын католической церкви принял Тело Христово с миропомазанием от Римского Нунция.

******

На следующий день Рангони угостил расстригу пышным обедом и повез его во дворец. Сигизмунд, обыкновенно важный и величественный, принял Дмитрия стоя в своем кабинете с ласковой улыбкой на устах. Мнимый царевич поцеловал руку Сигизмунду и рассказал ему свою историю, а также с видом сердечного умиления клялся в выполнении всех взятых на себя обетов. Королевский чиновник подал знак Дмитрию об окончании аудиенции, и попросил его подождать в другой комнате, где его дожидались Воевода Сендомирский с дочерью и Вишневецкие. Король остался вдвоем с Нунцием, через двадцать минут они призвали ожидающих.

Положив руку на сердце, смиренный царевич более вздохами, чем словами убеждал Сигизмунда быть милостивым к нему. Король, с веселым видом приподняв свою шляпу, обращаясь ко всем, произнес.

– Да поможет вам Бог, Московский Князь Дмитрий! Я выслушал и рассмотрел все ваши свидетельства и доводы. Несомненно, я вижу в вас сына Иоанна Грозного, и в доказательство моего искреннего благоволения определяю вам ежегодно сорок тысяч золотых на содержание и всякие издержки. Кроме того, вы, как истинный друг Польши и Литвы, вольны, сноситься со всеми Панами и пользоваться их помощью в ваших начинаниях. Да вот еще что, советую вам как можно быстрее начать формирование армии. А вам, пан Мнишек и пан Вишневецкий, следует поднять знамя войны против Годунова, но действовать именем Иоаннова сына. Составьте рать из вольницы и шляхты. Определяю по этому поводу на жалование войску все доходы Сендомирского Воеводства. Вам также следует внушить дворянам, что слава и богатство ожидают их в России.

Король подошел к Дмитрию снял с себя золотую Цепь и торжественно одел ему на шею и жестом отпустил всех.

Близь Львова и Самбора, в местностях вельможи Мнишека, под распущенными знаменами уже толпилась шляхта и чернь, чтобы идти на Москву. Именно туда устремился Дмитрий. Польские и Литовские дворяне в угодность королю Сигизмунду, прельщаясь мыслью о грабежах, стремились в Самбор. Голодные и полуголые бродяги, надеясь на жалование, которое щедро раздавал Мнишек в надежде на бедующее наследство дочери, требовали оружия. Некоторые из русских беглецов, исполненных ненавистью к Годунову, так же пали к ногам мнимого царевича и составили его первую русскую дружину. Уже зная настроение Донских и Запорожских казаков, их нелюбовь к Годунову казнивших многих из них за разбои, Дмитрий призвал их к себе. Два атамана Андрей Корела и Михайло Нежакож лично удостоверились в чести, оказываемой Дмитрию Сигизмундом и Польскими Панами. По возвращению домой они обратились к товарищам по оружию с воззванием, что их завет на славное дело истинный царевич. Донские и Запорожские казаки сели на своих коней и присоединились к армии Самозванца. В порубежных городах и селах появлялись грамоты от Дмитрия с воззванием к народу, что он жив и скоро сядет на Московский престол. Народ изумлялся, не зная кому верить, а разбойники и негодяи земли русской, со всех концов Великой Державы радостно устремились к Дмитрию, в надежде на прощение своих грехов и прельщаясь возможностью грабежей.

******

– Ты еще не передумал, Дмитрий, жениться на моей дочери?

– Что вы, пан Мнишек, я люблю Марину! Для меня мысль породниться с вами, является наивысшей мечтой. Я не дождусь того дня, когда смогу обвенчаться с Мариной и заключить ее в свои объятья. Все богатства собранные поколениями моих предков, меркнут по сравнению с ее красотой.

– Это хорошо, – пан Мнишек ехидно улыбнулся, – однако, ты должен понимать, что о бракосочетании, пока ты не сел на Московский Престол не может быть и речи.

– Я подожду, это добавит мне сил и храбрости, и я еще с большим рвением обрушусь на своих врагов, что бы приблизить этот миг счастья.

– Однако ты, Дмитрий, я думаю, понимаешь, что мне нужны гарантии.

– Заранее согласен, пан Мнишек, на все ваши условия, я глубоко убежден, что вы не предложите мне ничего такого, что могло бы отразиться на моем царском достоинстве.

– Ну конечно мой мальчик, как могло такое придти тебе в голову. Ты должен в присутствии знатных свидетелей поклясться именем Святой Троицы и своим прямым царским словом, что берешь в жены Марину, выдашь ей, после твоего воцарения, один миллион золотых за уплату твоих долгов и на ее путешествие до Москвы, сверх всех тех драгоценностей, которые ты пришлешь ей из казны. Кроме того, ты торжественным посольством известишь короля Сигизмунда и попросишь его благосклонного согласия на этот брак, а также уступишь своей будущей супруге Новгород и Псков со всеми уездами и пригородами, с людьми думными, дворянами, детьми боярскими и духовенством, так чтобы она могла самовластно распоряжаться всем. По своему желанию чтобы она могла раздавать поместья и вотчины своим служивым людям, строить монастыри и церкви католического исповедания и свободно нести русскому народу истинную веру, которую ты сам принял и обещал ввести ее во всем своем Государстве в течение одного года. Если же русский народ воспротивится этой мысли, и ты не исполнишь своего обязательства, то панна Марина вольна с тобою развестись по своему усмотрению, оставив за собой все причитающееся имущество.

– Я с радостью принимаю все ваши условия, кроме того, пан Мнишек, я в знак благодарности отдаю вам в наследственное владение княжества Смоленское и Северское, кроме некоторых уездов назначенных мною в дар королю Сигизмунду и Польше в залог вечного, нерушимого мира между нашими Державами.

Они оба умолкли. Один думал как бы быстрее сесть на трон и укрепиться на нем, другой потирал руки и предвкушал надежду на огромное богатство, которое так неожиданно свалилось на него. Так беглый дьякон, чудесное орудие гнева Небесного, под именем Российского Царя, готовился предать Россию на растерзание иезуитам и ляхам.

Что делал Годунов? Он еще крепко сжимал в своих руках Скипетр и Державу, несомненно, его клевреты доносили ему вести о Самозванце. Годунов удвоил заставы на Литовской границе, чтобы перехватывать вести о Дмитрии, однако, чувствуя невозможность скрыть его явление от Россиян, Борис боялся и медлил двинуть туда сильную рать, чтобы не навязать народу мысль о сильном неприятеле. Золото, рассыпаемое Вишневецкими и Мнишеком, способствовало легковерию народному, Грамоты Дмитрия, рассылаемые по русским городам, достигли своей цели, готовя измену, начались сношения между городами и Самозванцем, где он, обольщая умы и страсти людей доказывал, что присяга данная Годунову не имеет смысла, ибо обманутый народ, присягая Борису, не знал что он, Дмитрий, жив. Трон Годунова начал потихоньку шататься и почва постепенно уходила из под его ног.

ГЛАВА 6.

Захар Петрович Кучин, рассчитался с полна с Ильей, отдав и обещанную награду за головы разбойников и вырученные деньги за доставшиеся им трофеи. Он долго уговаривал Илью идти с ним после торгов назад в Углич, а потом после короткой передышки дальше на восток, но все его попытки были тщетны, не поддавшись на богатые посулы, Илья остался, не преклонен. Тяжело вздохнув, Кучин с сожалением и тяжелым сердцем распрощался с Ильей, вместе с которым ушло и тридцать ратников. Илья честно распределил деньги между дружинниками согласно их заслугам, разместил своих людей на постоялом дворе и вечером вместе с Алексеем направился к дому князя Мстиславского.

Любуясь красотами древнего города, они обратили свое внимание на одну особенность, чего не замечали ни во время путешествия, ни раньше в своем XX веке. Расширение территорий страны, привело к появлению новых направлений торговых путей, которые, как и старые дороги, все более тяготели к Москве, как к административному центру страны. Эти дороги утратили свое значение и стали радиусами, соединяющими столицу с окраинами Великого Государства. По Москве-реке шел водный путь на Оку и далее на Волгу. С Тверской улицы начиналась дорога на Тверь и далее на Великий Новгород. Через Стромынку шла дорога на северо-восток в направлении Суздаля, Сретенская улица вела на Ярославский тракт, а от Рагожинской слободы шел тракт на Казань и Нижний Новгород. Через Арбат и Дорогомилово выходила дорога на Можайск и далее шла к Смоленску, а с пригородного села Коломенского, путь уходил на юг, в Серпухов и Тулу. Все эти дороги разветвлялись далее в целую сеть путей и расходились по всему пространству России. Однако центром схождения всех дорог была Москва, сердцем которой являлся древний Кремль и площадь Пожар.

Остановив коней перед подворьем князя Мстиславского и передав их на руки дворовым холопам, Илья и Алексей, поправив одежду, направились внутрь дворца. Хозяин был дома, представившись дворецкому, они попросили доложить о себе и после коротких вопросах о сути визита, тот скрылся за дверью. Князь Мстиславский сидел за большим столом, заваленным бумагами в обществе троих вельмож. Они видимо обсуждали какую-то очень важную проблему, однако решение ее ни как не приходило им на ум, и в связи с этим глубокая озабоченность читалась на их лицах. Князь перевел взгляд с бумаг, устремив взор на оторвавших его от важных государственных размышлений, дворян.

– Что вам угодно, господа? Чем я могу вам быть полезен?

– Мы к вам от боярина Никиты Александровича Нагого, – начал Илья, – он велел вам кланяться и просил передать письмо.

– Письмо?

Князь встал из-за стола, подошел к Илье и взял протянутый ему свиток. Он аккуратно надломил печать, развернул и пробежал глазами содержимое.

– Боярин Нагой рекомендует вас как смелых и искусных воинов, мне нужны храбрецы. Он пишет, что вы ищете царской ратной службы? Я с удовольствием помогу вам. На днях, Государь повелел мне сформировать армию и выдвинуться к Брянску, на случай нападения со стороны Сигизмунда III, в данный момент я испытываю острую нехватку в людях, – он усмехнулся, – готовых разбить жалкую кучку негодяев во главе с Самозванцем, именующим себя сыном Иоанна Грозного.

Он умолк, внимательно рассматривая стоящих перед ним дворян. Илья, сделав пол шага вперед, обратился к нему.

– Князь, дело в том, что пока мы добирались до вас, к нам прибились люди, и теперь нас не двое, а более тридцати, все конные и хорошо вооружены. Я хочу на базе того, что имею, сформировать свой собственный отряд наемников, довести его до сотни сабель и с ним поступить на службу к Государю.

Князь Мстиславский с удвоенным интересом уставился на Илью, он явно не ожидал такого поворота разговора. Бояре сидевшие за столом и до этого не принимавшие участия в происходящем, оторвались от бумаг и стали внимательно прислушиваться. Князь взял со стола серебряный колокольчик и позвонил. На зов пришел дворецкий.

– Любезный, – обратился к нему князь, – распорядись, чтобы нам принесли чего-нибудь выпить.

Тот поклонился и с важным видом скрылся за дверью.

– Ну что же, ваше желание похвально,- обратился Мстиславский к Илье, – не всякий даже ревностный слуга Государев в наше время способен на такой поступок, однако где же вы возьмете деньги на эти цели?

– Мы с приятелем, – Илья указал на Алексея, – заложили для этого свои поместья в Сибири, но старший дьяк Казенной избы не выдает, тянет время, именно по этому и затянулось формирование дружины, а пока существуем на личные сбережения.

– А! Матвей Степанович, – князь усмехнулся, – знаю его, редкостная гнида и упырь, берет со ста рублей три себе, ну да ладно, помогу вам.

Он взял перо, и периодически макая его в позолоченную чернильницу, стал что-то писать. Закончив, он помахал бумагой, давая чернилам немного просохнуть, отложил ее в сторону и принялся снова что-то писать. Наконец работа была завершена, князь поставил жирную точку и отложил перо в сторону. Вошедший лакей, поставил поднос с вином в серебряном кувшине украшенном самоцветными камнями на стол, разлил вино по чаркам из такого же металла и тихо удалился.

– Прошу вас, – князь жестом пригласил всех присутствующих, – этот божественный напиток из виноградной лозы я хочу выпить за Государя Бориса Годунова и за Матушку Россию, которая ни когда не будет победима, покуда у нее есть такие сыны, радеющие за Отечество.

Он выпил чарку до дна, взял из рядом стоящей вазочки несколько засахаренных вишен и закусил, остальные последовали его совету.

– Здесь,- протягивая Илье первое письмо, – я пишу Главному дьяку Казенной избы о том, чтобы вам не препятствовали в получении денег, кроме того, я распорядился, чтобы вам выдали еще сверх того пятьдесят рублей в аванс за вашу будущую службу Государю. Во втором письме, я пишу своему управляющему небольшой деревеньки близь Москвы, чтобы он разместил ваш отряд на время формирования, и до особого моего приказа обеспечивал вам ночлег и пропитание, как людям, так и лошадям. Вам Илья, надлежит в короткий срок закончить формирование дружины и привести ее в боевую готовность, я лично проведу смотр. Завтра, в это же время, вы явитесь ко мне и доложите положение дел, а сейчас вы свободны, прошу вас оставить нас одних, Государственные дела не требуют отлагательств. Илья и Алексей, поблагодарив и поклонившись, вышли за дверь.

******

Тринадцатого октября 1604 года с навербованным им и его сторонниками отрядом наемников, насчитывающим около трех тысяч человек, Дмитрий вторгся в Россию. На встречу с ним уже спешили Донские и Запорожские казаки. Беглый дьякон вступил на русскую землю с мечем и манифестом, объявляя всем, что он, спасенный невидимою десницею Божью от ножа Годунова, долго находившийся в неизвестности, спешит в Москву, под знаменами своей рати готов сесть на Трон своих предков, по праву рождения ему принадлежавший. Этим манифестом Дмитрий придал себе еще большей значимости в глазах людей сомневающихся, довершал и узаконивал действие прежних подметных грамот, составленных вместе с Осипом Волоховым. Статный витязь, искусно владеющий мечом и конем, находящийся всегда впереди своего войска, презирающий опасность, окруженный знатными ляхами, он производил впечатление не только на чернь, но и на людей из других сословий, которые не узнавали расстригу в его нынешнем облике и признавали в нем Великого Князя Московского.

На берегу Днепра, разделив свое войско пополам и отправив казаков к Белогороду, Дмитрий, окруженный Белыми Ангелами – польскими гусарами, отправил русскую часть дружины вперед и остановился в Слободе Шляхтенской. Именно там судьба преподнесла ему первый подарок. Двадцать первого октября жители и воины города Моравска, сведав о его приближении, нарушив присягу, данную Годунову, пленили своих воевод и отправили на встречу Дмитрию посольство, выражая тем самым покорность и признавая его верховную власть. Народ, разоренный несколькими десятилетиями войн, несколько лет преследующим страну голодом, хотел видеть в чудесно спасшимся Дмитрии доброго царя, способного привести страну и народ к благоденствию и процветанию.

У ворот города жители встретили Дмитрия хлебом и солью. Ему нельзя было отказать в уме и хитрости, торжественно вознеся молитву в православном храме, он, изъявляя милость и жалея только об их заблуждении, Дмитрий дал свободу Моравским воеводам. Эта весть с невероятной быстротой прокатилась по всей России, добавив Дмитрию дополнительной славы. Следом за Моравском, двадцать шестого октября, ему покорился Чернигов. Горожане и стрельцы, встречая Дмитрия, вынесли ему на золотом блюде ключи от города и торжественно присягнули ему на кресте Иоанна Грозного. Главный воевода, князь Иван Андреевич Татев, внутренне ненавидя Годунова, вместе с тремя сотнями стрельцов и ополчением из горожан, взяв из Черниговской крепости двенадцать пушек, присоединился к армии Самозванца, который окрыленный первыми успехами и повсюду слыша только радостные крики и хвалу народа в свой адрес, надеялся и далее брать города без кровопролития. Между тем войско Самозванца подошло к Новгород – Северскому, который защищал гарнизон из шестисот стрельцов во главе с окольничим Басмановым. Взять город штурмом не удалось, осажденные отбивали все приступы. Зато Путевиль без боя признал власть Дмитрия, этот город с его каменной крепостью был ключевым пунктом обороны Чернигово-Северской земли. Там Дмитрия ждал еще один сюрприз, дьяк Ступов передал ему сбереженную им казну, в которой хранились не малые суммы денег, предназначенные на выплату жалования служивым людям.

Войска Годунова стояли в бездействии и в начале декабря на сторону Дмитрия перешли Белгород, Курск, Кромны, Ливны, Елец, Воронеж, Рыльск, Севск и множество других более мелких населенных пунктов. Видя, что положение ухудшается и Россия потихоньку попадает под Польское влияние, Шведский король Карл IX, предложил Годунову военную помощь, но русский царь отказался, уверяя, что опасности нет, и он справится своими силами. Годунов направил послание Сигизмунду III, обвиняя его в нарушении мира, но тот все отрицал, заявляя, что состоящие в войсках Дмитрия поляки и литовцы действуют как частные лица и их действия не одобряются королевской властью, Сигизмунд конечно был заинтересован в ослаблении России.

Вся южная Россия кипела бунтом, повсеместно во всех городах хватали чиновников искренне верных Годунову и представляли на суд Дмитрию, который немедленно освобождал их и с милостью принимал к себе на службу, тем самым, умножая свое войско новыми изменниками. Единственно Басманов в Новгороде – Северском оказывал сопротивление Лжедмитрию, сидя в полуразрушенной крепости, он мужественно отражал одну за одной все атаки неприятеля, ожидая подхода подкрепления и войска Годунова. Годунов, томимый ужасом, отсиживался в Москве. Он еще мог исправить положение вещей, за ним стояли святость венца и присяги, на поле брани Россия не предала бы своего царя, если бы он, лично возглавил войско. Годунов решил иначе, он вручил судьбу свою и своей семьи в руки бояр, которым не доверял, назначил главным воеводой Федора Ивановича Мстиславского, человека мужественного, но более знатного, чем искусного полководца, и отправил рать в Брянск.

Россияне между собой делились мыслями, что сам Бог каким-то чудом спас Дмитрия для правосудия над ненавистным тираном и чем больше слышали об успехах Лжедмитрия, тем неохотней шли на службу к царю, уклоняясь от воинской повинности. Годунов требовал от Мстиславского как можно скорее собрать войско. Обращаясь к боярам, он грозил казнями и лишением имений тем, кто не выставит должное количество ратников, грозил темницею и кнутом нерадивым воинам решившим ослушаться его указа, велел, чтобы все слуги монастырские, годные для ратного дела, собрались под знамена в Брянске для защиты Отечества в трудный час.

******

Алексей усердно затачивал ножом гусиное перо. Эта операция не очень получалась у него, судя по кучке испорченных перьев, лежащих на столе. Наконец, поглядев на заточку последнего, он остался доволен, обмакнул его в чернильницу и стал, стараясь не наделать помарок, записывать цифры, разнося их по колонкам в лежащую перед ним расходную книгу. Мысленно производя подсчеты в уме, он пытался припомнить все до мелочей, стараясь ни чего не упустить, Алексей записывал общее количество продовольствия и фуража, которое они израсходовали за два месяца. Отдельной колонкой шли расходы на огненный снаряд, цифры были внушительные, за то вся дружина их с Ильей небольшого наемного отряда стреляла без промаха, точно поражая цели на довольно большом расстоянии. Князь Мстиславский, по просьбе Ильи, прислал пушку небольшого калибра, из которой стреляли по импровизированным деревянным мишеням все бойцы отряда, осваивая пушечное дело, а также доводя до полного мастерства точность наводки, грохотом от выстрелов пугая жителей подмосковной деревеньки Горки и доводя этим до неистового лая окрестных собак. Алексей снова обмакнул перо в чернильницу, но не успел донести его до нужной колонки, как большая клякса упала на страницу книги, постепенно расползаясь на бумаге, она на глазах превращалась в жирную кляксу, смутно напоминающую толстого несуразного человечка, который с бумажного листа казалось, словно издевается над Алексеем.

– Черт! Третья клякса подряд на одном листе, – про себя подумал он и отложил перо в сторону, – неужели наши предки не могли додуматься до стального элементарного перышка, нужно задуматься над этим делом. Хотя стальное перо изготовить, пожалуй, будет сложно, а вот из золота по рисунку любой ювелир сделает, и не нужно будет мучиться с гусиными перьями. Нужно немного подтолкнуть научно-технический прогресс в средневековой России.

Довольный этой мыслью, он зачерпнул ковшом из рядом стоящего на столе жбана медовухи и сделал несколько больших жадных глотков. В голове просветлело, тошнота немного отступила. Он сделал еще пару глотков и поставил ковш на стол. Позавчера они с Василием отправились в Москву с отчетом к князю Мстиславскому, за одно и получили жалование на всю дружину. После посещения княжеского подворья, Василий затянул его к своей знакомой вдовушке, у которой оказалась очаровательная подруга, и время до утра пролетело не заметно. Распрощавшись с вдовушками, они к обеду очутились на постоялом дворе. В Веселом Стрельце они завербовали трех рекрутов, что было дальше, Алексей помнил смутно, помнил, как вернулся в Горки и Волчонок помог ему раздеться, потом он провалился в сон.

Сегодня с утра, после пробуждения, у него был с Ильей очень не лицеприятный разговор. Илья упрекал его в разложении дисциплины в дружине и что он мало занимается военными забавами, упрекал в том, что командир должен показывать личный пример своим подчиненным. Но что поделать, если он, Алексей, по своей натуре в глубине души сугубо мирный человек и у него нет ни какого желания без нужды, просто так ради развлечения скакать на коне, махать саблей или стрелять из пищали. В конце концов, хлопнул дверью и оставил его, Алексея, заниматься бумажной волокитой, хорошо, что Волчонок сжалился над ним и принес жбан холодной, свежей медовухи.

Работа не клеилась. Он с Ильей и Василием, на время формирования дружины поселились в доме деревенского старосты и устроили в нем что-то наподобие штаба. В избе было чисто, сухо и тепло, большую часть комнаты, в которой находился Алексей, занимала русская печь, по середине стоял стол, а в углу под образами большой хозяйский сундук, окованный железом. Треск горящих дров в печи в совокупности с выпитой медовухой действовал успокаивающе от чего, клонило в сон. Заскрипела дверь, в горницу с охапкой дров вошла дочь хозяина Катенька и стала подкидывать поленья в печь. Глядя на Катеньку, Алексей зачерпнул еще ковшик из жбана и с жадностью выпил. Это была молодая, совсем еще юная девушка, с красивыми формами тела, которые не мог скрыть даже широкий пестрый сарафан. Привыкший в своем времени в основном работать с женщинами и знающий их ухищрения, Алексей давно заметил те оценивающие взгляды, которые бросала на него она, но чувство уважения к гостеприимству хозяев удерживало его от необдуманного поступка. Катенька, закончив подкладывать поленья в печь, длинной кочергой ворошила угли и чуть изогнувшись в перед, она как бы в невзначай покачивала бедрами, тем самым приводя Алексея в возбуждение. Он уже встал из-за стола, собираясь подойти к ней, тем самым, плюнув на свое благоразумие, но в этот момент во дворе послышался конский топот и крики, тем самым, заставляя его перевести свой взгляд с аппетитной части тела Катеньки в окно. В горницу вбежал Волчонок и, обращаясь к нему, произнес:

– Хозяин, из Москвы прибыл гонец с грамотой от князя Мстиславского.

– Ну что ты стоишь, проси его сюда, живо.

Глядя в окно, по взмыленному коню Алексей определил, что грамота действительно срочная. Гонец, войдя в горницу, поклонился Алексею и молча протянул свиток. Надломив печать, Алексей развернул его. Это был приказ от Главного Воеводы князя Мстиславского. В котором сказывалось, что дворянину Илье Просветову надлежит завтра по утру со своим отрядом в срочном порядке выдвигаться в Брянск, где ему следует соединиться с наемным немецким отрядом француза Можерета и под командованием последнего прибыть в Калугу и там дожидаться подхода князя Мстиславского с основным Войском.

– Гонца и лошадь накормить и определить на постой, – обратился Алексей к Волчонку.

Тот молча кивнул головой.

– Не стоит, Ваша Милость, у меня указание боярина Кашина не задерживаться. Если можно, хотелось бы водицы испить.

Алексей жестом указал гонцу на стоящий на столе жбан с медовухой. Тот зачерпнул и выпил три ковша под подряд, вытерев рукавом кафтана, мокрые усы и бороду, крякнул от удовольствия и произнес:

– Хороша! Ну, я поскакал назад?

– Лети голубь, лети, – Алексей жестом руки отпустил гонца.

Еще раз, пробежав глазами, текст грамоты, он решил срочно показать ее Илье.

– Что случилось, барин?

Погруженный в свои мысли, Алексей не заметил как Катерина, закончив свою работу, тихонько подошла к столу и встала у него за спиной. Он оторвался от дум, взглянул на нее и про себя подумал:

– Эх, как не кстати этот гонец пожаловал.

– Барин, вы меня слышите? – легонько прижимаясь к нему, Катенька продолжила, – На днях вы обещали мне, что уговорите папеньку и возьмете меня в воскресенье после утренней службы, с собой в Москву на ярмарку, а еще вы обещали мне новый красивый платок и сапожки. Вы не забыли?

– Да, да Катенька, я не забыл, ты тут посиди, а я сейчас приду.

Он вышел из избы, на ходу застегивая кафтан, и направился на розыски Ильи. Катенька, наконец, поняв, что случилось что-то серьезное, удалилась на женскую половину дома.

Илью не пришлось долго искать. Ориентируясь на веселые крики и улюлюканье, Алексей направился по тропинке вытоптанной в снегу на окраину села, где на небольшом пустыре давал уроки фехтования своей дружине Илья. Раздвинув плотное кольцо из деревенских мужиков, ребятишек и дружинников, взору Алексея предстала следующая картина. Несмотря на легкий морозец, Илья без кафтана, одетый в простую льняную рубаху, подвязанную поясом, сражался на деревянных мечах сразу с тремя недавно прибывшими рекрутами. Опыт мастера спорта Советского Союза по фехтованию на саблях, собранный многими предшествующими поколениями людей, брал верх над природной силой и индивидуальной выучкой дружинников, привыкших обращаться с холодным оружием с детства. Легко парируя удары противника, Илья под громкие подзадоривающие крики собравшейся толпы, вымотав атакующего неприятеля, тем самым, заставляя их делать ошибки, стремительно перешел в наступление. Несколько парирующих ударов, короткий выпад, полуоборот вокруг своей оси и деревянный меч Ильи хлестнул ребром одного из дружинников в область живота, заставляя его выйти из учебного боя. Двое других, растерявшись, видя, что их товарищ вышел из игры, немного замешкались, давая тем самым Илье моральное преимущество. Хитрым приемом, он выбил из рук одного из противников деревянное оружие и быстрым движением нанес рубящий удар сверху в низ в область плеча другому. Потерявший меч дружинник, не зная, что делать, попятился назад, но кто-то из толпы, под хохот и насмешки собравшейся публики, толкнул его в спину и незадачливый дружинник, потеряв равновесие, упал к ногам Ильи, уткнувшись лицом в снег.

Илья воткнул деревянный меч в снег, надел заботливо поданный Волчонком полушубок и обратился с речью к поверженным противникам.

– С таким мастерством как у вас далеко не пойдешь. С вами хорошо идти в бой только против мужиков да разбойников, да и то результат может быть непредсказуем, а настоящий воин быстро наделает в ваших шкурах дырки. Василий, давай покажем им, как фехтуют настоящие воины.

Василий молча вышел на импровизированную арену, скинул тулуп, подобрал со снега брошенный меч и принял боевую стойку. Из всей дружины, только ему одному удавалось оказать достойное сопротивление Илье. Иногда, он хитрым приемом, известным только ему, которым он очень гордился и держал его от всех в секрете, удавалось поразить Илью в бедро.

Илья хотел уже сбросить полушубок на снег, но голос Алексея остановил его.

– Илья, Алексей вышел в центр арены и положил руку ему на плечо, – нам нужно поговорить, прискакал гонец из Москвы от князя Мстиславского.

Илья кивнул ему головой и обратился к дружине.

– Разбейтесь на десятки и по очереди бейтесь друг с другом, чей десяток окажется сильнее, те от меня получат вечером бочонок бражки и день отдыха. Да смотрите, не покалечьте друг друга, Василий остается за старшего, я скоро вернусь и проверю.

Они быстрым шагом направились к своей избе.

******

Войско шло вперед, повинуясь царской власти, но колебалось сомнением и взаимным недоверием. Соединившись с Яковом Можеретом, Илья со своим отрядом выдвинулся к Новгороду – Северскому, на выручку воеводе Басманову. Последняя остановка была в городе Трубчевске, где войско Годунова поджидало отставшие обозы. Восемнадцатого декабря, на берегу Десны, в нескольких верстах от стана Дмитрия, произошла перестрелка между отрядами того и другого войска, а на третий день легкая сшибка. Ни одна сторона не выразила желания атаковать. Дмитрий ждал, что воины Годунова, следуя примеру городов, выдадут ему своих воевод, а Мстиславский, неуверенный в своем войске, надеялся на то, что неприятель уйдет без битвы, из-за своей малочисленности.

Сражение произошло двадцать первого декабря, часть воинов Мстиславского перед боем перебежало на сторону Самозванца, тем самым, усилив его, но всеравно у воевод Годунова был более чем двукратный перевес. Первую атаку армии Самозванца русское войско отбило, но не выдержало повторного удара польской конницы против полка правой руки. Этот полк смешался с большим полком, и оба они в беспорядке начали отступление. Стойкость левого крыла русской рати не могла спасти положение, изумленный Мстиславский, сам, удерживая, мечем неприятеля, был ранен и едва спасся от плена, благодаря небольшой дружине стрельцов, которые вовремя пришли ему на выручку. В этот решительный час, Дмитрий всеобщим нападением подкрепил удар смелых ляхов, обращая в срамное бегство москвичей. Положение вещей спасло вступление в бой семи сотен немецких всадников и сотни Ильи, они своей стойкостью остановили неприятельский натиск и благодаря уцелевшему левому крылу, прикрыли бегство основного войска. Видя перед собою развивающиеся события, Басманов вышел из осажденной крепости и ударил в тыл Самозванцу, который, слыша выстрелы позади себя и видя свой укрепленный лагерь в пламени, прекратил битву.

Войско Мстиславского, ожидая свежих подкреплений, отошло к Стародубу, а победители, хвастаясь победой и четырьмя тысячами убитыми неприятелями, пировали под стенами осажденного Новгород – Северского и к концу следующего дня к ним присоединилось четыре тысячи пеших запорожцев. На подходе ожидался еще один восьмитысячный отряд с четырнадцатью орудиями, однако взять Новгород – Северский не удавалось, нежелание польско-литовских наемников продолжать боевые действия все больше ощущалось в стане Самозванца.

Дмитрий сидел в своем походном шатре в окружении ляхов. Судя по всему, разговор был тяжелый. Ляхи в надежде на то, что весь поход до Москвы пройдет без кровопролития, не любили зимних походов и осад крепостей. Их романтическое настроение стало ослабевать в пропорциональной зависимости от усиления российских морозов. Безрезультатно обстреливая Новгород – Северский из пушек, они не хотели двигаться вперед, боясь с одной стороны оставлять у себя в тылу грозного Басманова, а с другой стороны не хотели битвы с русским войском, которое преграждало дорогу на Москву и по слухам усиливалось все новыми полками. Самозванец пустил в ход все свое обольстительное красноречие, суля им в недалеком будущем несметные богатства, но все было тщетно, ляхи решили закончить московский поход, ссылаясь на указ Сигизмунда, не воевать с Россией, если она будет стоять за Годунова. В конце концов, у Дмитрия осталось лишь четыреста верных ляхов-авантюристов, готовых идти с ним до конца.

Оставшись один на один в шатре со своим будущим тестем, Великий Князь Московский молчал, погруженный в свои думы. Он хорошо понимал, что без всеобщего предательства россиян, ни ляхи, ни казаки, ни прочие изменники не смогут свергнуть Годунова. Страх оказаться между Мстиславским и Басмановым, который снова укрылся в крепости и был готов погибнуть в ее развалинах, угнетал Дмитрия. Пан Мнишек, убежденный, что все погибло, и мечты на Смоленское княжество рухнули вместе с Марининым царством, прервал затянувшуюся паузу.

– Не отчаивайся Дмитрий, уход польских гусар это еще не конец. Тебе верна вся южная Россия, люди видят в тебе истинного Государя. Я завтра на рассвете отправлюсь в Польшу, где соберу новую, более сильную рать и в скором времени вернусь к тебе.

Дмитрий усмехнулся, в словах и интонации несостоявшегося тестя проглядывалась неприкрытая ложь. Он наполнил большой серебряный кубок мадьярским вином и залпом выпил.

– Я видел, что Россияне сражались, но дрались плохо, – обратился он к Мнишеку, – я видел, как они бежали, но не ко мне, а от меня. Наверное, я чего-то не учел.

– Не казни себя Дмитрий, я скоро вернусь.

Пан Мнишек на прощанье обнял несостоявшегося зятя и молча вышел из шатра. Оставшись один, Самозванец размышлял о положении дел, глядя на пламя свечи. Погруженный в свои мысли, он не заметил, как Осип Волохов вошел в шатер.

– Дмитрий, – тихо позвал его Волохов.

А это ты, чего же не бежишь со всеми в Польшу?

– Ты разве забыл, что мы с тобой ходим по одной дорожке? Без тебя, меня повесят, – Осип ехидно засмеялся, – а с тобой я отомщу злодею Годунову и верну себе честное имя. Впрочем, я к тебе по делу пришел. Час назад, казаки задержали трех иноков. При них были найдены грамоты от Государя и Патриарха к жителям занятых тобой городов и земель. В них сказано, что за твою голову, живую или мертвую, Государь обещает всем великие милости, а во второй, Патриарх Иов грозит страшной церковной анафемой, всем кто тебе помогает.

– И где они, Осип?

– Они в шатре у дьяка Сутупова, двоих из них я знаю, они из Патриаршего Подворья и знают тебя в лицо, а вот третий монах – загадка.

– Позови ко мне князей Мосальского и Татева, да еще Михайлу Салтыкова и ляха Золочевского.

В царском одеянии на троне сидел поляк Геннадий Золочевский. В шатер Дмитрия стража привела схваченных монахов. Золочевский грозным голосом обратился к ним.

– Знаете ли вы меня?

– Знаем, что ты не Дмитрий, – молвил старший из них, двое других молча кивнули головами.

Осип, Дмитрий и князь Мосальский, находясь за ширмой, наблюдали за этой сценой.

– А кто я, по-вашему? – продолжил Золочевский.

– Ты вор и злодей, проклятый церковью, – ответил один из иноков.

Выйдя из-за ширмы, Дмитрий обратился к стражникам.

– Взять их и пытать, пока не сознаются, зачем сюда пожаловали.

– Брат Гри…, – закончить реплику старшему монаху не дал Осип.

Он ударом сапога в лицо, заставил замолчать стоящего на коленях перед троном инока. Тот, сплевывая на пол кровь и зубную крошку, пытался повторить недосказанное, пальцем указывая на Дмитрия, но после трех дополнительных ударов нанесенных Осипом, тот умолк. Стражники, подталкивая бердышами двух оцепеневших от ужаса монахов, повели их в пыточную, а третьего, который после побоев Осипа едва пришел в себя, поволокли за ноги. Сплевывая кровь, он еще пытался что-то сказать, но после дополнительного пинка полученного от стражника, потерял сознание.

Дмитрий обратился к князю Мосальскому и Салтыкову.

– Завтра по утру снимайте осаду с Новогорода, мы отходим к Севску. Нам не выстоять без ляхов против Мстиславского. Вы, князь Татев, отправитесь прямо сейчас в Камарицкую волость и поднимайте всех, кто может держать оружие под наши знамена. Все свободны. Осип останься, мы с тобой после пары кубков хорошего вина, пойдем и понаблюдаем за работой палача.

Палач знал свое дело. Вместе с подручными, после трех часов истязаний несчастных иноков, он добился признания у одного из них. Не выдержав пыток, тот хотел признанием спасти себя и рассказал, что у них есть яд, которым они, исполняя волю Годунова, хотели отравить истинного Великого Князя, и что некоторые из ближайших людей Дмитрия с ними в заговоре. Пакетик с ядом нашли у одного из иноков, который тот спрятал у себя в сапоге. Узнав имена изменников среди своих любимцев, Дмитрий по утру перед всем войском вместе с монахами предал в жертву народной мести, и после казни, хвалясь небесным к нему благоволением, снял осаду и отступил со всем войском в Камарицкую волость. Перед самым отправлением, они с Осипом сидели у него в шатре.

– Осип, есть способ отомстить Годунову, – вертя пакетик с ядом в руках, Дмитрий продолжил, – в этом пакетике сейчас находится смерть Борисова. Если он внезапно умрет, судьба России окажется в наших с тобой руках.

Дмитрий положил пакетик на стол и подвинул его в сторону Осипа. Тот выдержал паузу, некоторое время, размышляя над предложением, решившись, в конце концов, накрыл его ладонью и зажал в кулаке. Дмитрий налил испанского вина и пододвинул один бокал Осипу.

– Ты сделал правильный выбор, только будь осторожен. У дьяка Сутупова получишь из казны все оставшиеся деньги, да смотри не жалей их. Ни кто не признает в тебе Осипа Волохова, а вот в образе брата Варлаама ты более известен. Остерегайся людей Патриарших, возьми кого-нибудь себе в подручные, я с нетерпением буду ждать тебя назад с добрым известием.

Опустошив на прощание по полному кубку, они дружески расстались.

******

Изумление московских воевод, трагически проигранной битвой, было столь велико, что они забыли известить об этом Годунова. Узнав от других лиц все печальные обстоятельства, царь велел объявить свою немилость воеводам за преступное молчание, но войско уверить в своей милости. Отправив к князю Мстиславскому своего врача, чтобы быстрее поднять его на ноги, Годунов призвал к себе Басманова, устроив тому торжественную встречу как герою и восхищаясь славой его подвига, осыпал великими милостями, не пожалев ни своей казны, ни богатых поместий и дав тому сан Боярина Думного. Такая награда породила зависть у знати. Любимец царя сделался любимцем народа. Отняв Басманова у войска и поставив Шуйского главным Воеводой, Годунов сделал огромную ошибку, которая со временем привела к гибели его династии, а Россию ввергла в пучину бедствий на долгие годы.

Войско близь Стародуба, расположившееся в лесах между засеками, находилось в подавленном настроении и ждало нового предводителя. Находились в унынии и Илья с Алексеем, за весь период времени, которое они провели в XVII веке, они не на шаг не приблизились к разгадке тайны исчезновения синхронизатора времени. Сидя за столом в питейном заведении Стародубского посада, в обществе Василия и еще троих дружинников, они заливали свою неудачу и плохое настроение хмельной бражкой. Зал харчевни был заполнен до отказу. В основном слышалась немецкая и голландская речь наемников, несколько столиков занимали русские ратники и в самом дальнем углу шумно гуляли стрельцы. За спиной Ильи веселилась компания немцев во главе с сотником Вальтером Розеном, ливонским дворянином. Прекрасно понимая немецкую речь, Илья, слушая их, все больше и больше приходил в состояние мрачного раздражения. После громкого последнего тоста Розена, компания немецких наемников заржала, находя отпущенную Вальтером острую шутку, на счет русских воинов, особенно удачной. На веселый, заливистый смех за столом обратили внимание их земляки за другими столиками и стали смаковать каламбур Розена. В конце концов, точка кипения терпения Ильи достигла своего апогея, он резко встал из-за стола. Алексей, понимая немцев, хотел удержать Илью от необдуманного поступка, но не успел. Глиняная кружка Ильи упала со стола и с грохотом разбилась об пол. Звук разбивающейся керамики потонул в общем, гуле питейного зала, однако Вальтер Розен обернулся к Илье и, улыбаясь, произнес на немецком обращаясь к соотечественникам.

– По-моему русский витязь тоже хочет выпить с нами за ранее сказанный тост.

Немцы дружно засмеялись, а Розен наполнив до краев кружку пивом, протянул ее Илье, обращаясь к нему на ломанном русском.

– Русский витязь, я только что выпил со своими товарищами за славу русского оружия и за храбрых русских воинов. Предлагаю тебе тоже присоединиться к сказанному, – с этими словами он протянул кружку Илье.

Он взял кружку из рук Розена и обратился к наемникам на чистом немецком языке.

– Я выпью за славу русского оружия, но чуть позже. Ты Вальтер сейчас что-то говорил, что у русских есть ноги, чтобы убегать, а нет рук, чтобы драться, так вот, этими руками я бросаю тебе вызов и хочу посмотреть на твои ноги, которые будут дергаться передо мной в смертной агонии, – с этими словами он выплеснул кружку пива ему в лицо.

Немцы замерли, русские, не понимая ни одного слова из диалога, осознавали, что произошло что-то из ряда вон происходящее. Не нарушая возникшей тишины, все ждали ответных действий со стороны Вальтера Розена. Тот вытер, расшитым серебряными нитями, рукавом камзола лицо, улыбнулся Илье и произнес:

– Я уничтожу тебя. Мы будем драться немедленно, потому что мне не терпится увидеть твою кровь.

– Надеюсь, я не предоставлю вам такой возможности и увижу вашу кровь первым. Извольте указать ваших секундантов.

– Мои друзья сейчас подойдут к вам.

– Очень хорошо, я буду ждать, – Илья повернулся спиной к Розену и сел на свое место.

Затянувшуюся паузу разрядил Алексей.

– Зачем ты это сделал, Илья? – обратился он к другу.

– Если тебе не понятно Леха, то я всегда был в первую очередь русским офицером и честь Отчизны ставлю превыше своей жизни.

– Илья, а как же наша с тобой миссия, ведь поединок вещь серьезная и результат может быть не предсказуемый?

– Посмотрим, проигрывать этому зазнавшемуся немцу я не собираюсь, если что, ты Леха закончишь начатое нами дело.

– Будь осторожен, Вальтер умелый воин и опытный фехтовальщик.

– Василий, – обратился Илья к другу, – я прошу тебя и Алексея быть моими секундантами. Об одном порошу, не тяните время, мне не терпится наказать этого зазнавшегося немца и дать урок на будущее остальным, чтобы было не повадно.

Василий и Леха встали и подошли к столу Розена. С его стороны вышли тоже двое секундантов. Обстановка в харчевне накалялась, все присутствующие прекратили разговоры и оставили выпивку. Немцы стали стягиваться к столику Розена, а русские ратники и стрельцы к столику Ильи, который был внешне спокоен и даже пробовал шутить с товарищами. Обеспокоенный хозяин харчевни, опасаясь предстоящего погрома в своем заведении, заискивающе улыбаясь подошел к секундантам, умоляя их разрядить обстановку и не устраивать поединок прямо здесь. Он еще что-то просил, но его не слушали. Алексей внял к его мольбе. Сначала на немецком языке, а затем на русском, он обратился к присутствующим с речью, в которой просил успокоиться и сесть на свои места.

Поединок решили провести на льду замерзшего небольшого озера, которое находилось не вдалеке от Стародубского посада. Народу посмотреть на это зрелище с обеих сторон, собралось предостаточно. Право выбора оружия было предоставлено Вальтеру, и он, решил драться на саблях, дополнительно используя в свободной руке кинжал средней длины. Алексей и Василий согласились с выбором Розена, считая, что Илья владеет этим оружием универсально. Илья настаивал на том, что бы драться без брони, но секунданты с обеих сторон решили по иному, обязав дуэлянтов биться в кольчугах. В конце концов, все формальности были соблюдены, и был подан сигнал к началу поединка. Немец и Илья начали потихоньку сходиться. Медленно, с вытянутыми вперед и направленными в грудь соперника саблями, они двигались по кругу, постепенно сближаясь. Лед озера, слегка припорошенный снегом, не был скользким. Легкий январский морозец достаточно крепко сковал поверхность озера, но количество вооруженных людей, которые пришли поглядеть на поединок, все увеличивалось. Периметр озера был заполнен до отказа и постепенно вновь прибывшие, подталкивали впереди стоящих, заставляя их выходить все дальше и дальше на лед озера.

Бой шел уже минут десять, но соперники, проверяя и изматывая, друг друга ни как не решались перейти к более активным действиям. Наконец, Вальтер, парируя рубящий удар Ильи, перешел в стремительную контратаку и стал теснить его к центру озера. Немец слишком увлекся атакой и этим воспользовался Илья. Найдя ошибку в обороне противника, он перпендикулярным ударом в область живота полоснул Вальтера саблей. Из-за сближения удар получился не слишком сильным, однако кольца кольчуги Розена не выдержали дамасской стали сабли Ильи и расползлись под режущим ударом микропилы клинка. Немец словно не обратил внимания на нанесенный удар, он шел вперед, беспрерывно атакуя. Порез на его теле хоть и был не сильным, но кровь, пропитав одежду, стала потихоньку капать на лед, окрашивая белоснежную поверхность озера алыми пятнами.

Поединок продолжался уже около получаса. Противники заметно стали уставать, но топот тысяч ног по льду и подбадривающие крики толпы, заставляли их идти вперед. Каждый из них желал смерти другому. Наконец Илья, уловив момент, нанес сокрушительный удар в область правого предплечья соперника, тот не остался в долгу, в горячке быстро сближаясь, выронив из раненной руки саблю, немец мощным ударом кинжала, поразил Илью под лопатку левого плеча. Кольчуга, сделанная в академии из крепкого непробиваемого пластика выдержала удар, оставляя на его теле огромный кровоподтек. Вероятно Вальтер, надеясь на этот удар, вложил в него всю силу и мощь своего тела. Удар был на столько силен, что левая рука Ильи онемела, пальцы руки разжались, и кинжал упал на лед. Если бы на Илье была обычная металлическая кольчуга, то вероятней всего, обоюдно острое лезвие кинжала Розена разорвало бы звенья и, пробив лопатку, вошло бы прямо в сердце.

Немец упал на колени. Кровь из раненного плеча хлестала фонтаном, вероятней всего была задета кость. В этот миг Илье следовало добить незащищенного противника рубящим ударом сабли сверху, но обескураженный только что пропущенным ударом он упустил момент. Вальтер, подняв со льда саблю и прижимая рукоять к ране, собрал все свои силы и встал на ноги. Он хорошо понимал, что сейчас время работает не на него, и с каждой каплей крови жизненные силы все больше покидают его тело.

Толпа по кругу ревела, вид крови на льду приводил ее в неистовство. Лед не выдержал топота тысяч ног и дал трещину. Нити трещин, словно паутина, окутали гладкую поверхность озера за один миг. Разгоряченные боем болельщики во всеобщем шуме не слышали треска льда, и не заметили расползающихся по его глади трещин и в какой-то момент все разом оказались в холодной воде. В начавшейся панике, толпа, мешая, и давя друг друга, устремилась на берег. Илья, видя невозможность продолжения боя, вложил саблю в ножны. Между ним и Вальтером по льду прошла глубокая трещина, которая постепенно превратилась в разлом. Раненный немец, теряя равновесие, упал на лед и начал сползать в воду. Цепляясь здоровой рукой за край льдины, он пытался выбраться на ее поверхность, но льдина не выдержав тяжести его тела, перевернулась, сильно ударив его при этом по голове. Теряя сознание, Вальтер пошел ко дну. Несколько минут назад, Илья, страстно желавший смерти сопернику, спасая его, прыгнул за ним под лед.

Под тяжестью кольчуги и железных аксессуаров, тело Вальтера Розена медленно опускалось на дно. Последние пузырьки воздуха из его легких, медленно поднимались к поверхности. Кровь из ран, мутными пятнами растворяясь в воде, окутывало его тело. Илья схватил немца за ворот камзола и потянул его наверх. Он вынырнул на поверхность и поплыл к берегу, придерживая Вальтера левой рукой. Ледяная вода обжигала и сковывала тело, плыть было тяжело, мешали льдины, промокшая одежда и неподвижное тело немца тянули в низ. Толпа уже выбралась на берег и, увидев вынырнувшего Илью, который тащил за собой Вальтера, оценила его благородный поступок и приветствовала его одобрительными криками. Василий, расталкивая обломки льдин, вошел в воду и поплыл на выручку к Илье. Вместе они вытащили тело Розена на берег и отдали его на руки немцам, которые старались привести Вальтера в чувство. Волчонок привел коней и друзья, пустили их в галоп, понеслись в лагерь.

В землянке, вырытой в лесу за засекой, на окраине Стародуба, было тепло и сухо. Все промокли до нитки, на скаку, одежду прихватил мороз, и теперь, переодевшись во все сухое, Илья, Алексей и Василий сидели за столом, греясь крепким хлебным вином. Волчонок принес большой кусок солонины и миску с квашеной капустой. Илья, выпив первую чарку, почувствовал сильную слабость. Под левой лопаткой противно ныла тупая боль. Пить не хотелось, но Леха заставил его принять еще одну чарку. После второй, Илью начало клонить в сон. Извинившись и сославшись на усталость, он лег в углу на лавку, укрылся медвежьей шкурой и заснул.

******

– Барин, вставай!

Алексей открыл глаза. Перед ним стоял Волчонок и тряс его за плечо.

Что хочешь? – шепотом спросил он у Волчонка.

– Командиру нашему совсем худо, горит, словно в огне и ругает какого-то Генриха фон Отто.

Алексей сел на лавку. Очень хотелось спать. После выпитого накануне большого количества спиртного, он еще не пришел в себя. Пересилив сонливость, он подошел к Илье и взял его за кисть руки. Тот, весь мокрый от пота, бредил во сне. Отсчитав пульс, Алексей пришел к заключению, что у Ильи очень сильный жар. Тревога за товарища переборола сон.

– Быстро зажги свечу и поставь котелок с водой на очаг, – отдал он распоряжение Волчонку.

В тусклом свете свечи, лицо Ильи было покрыто каплями пота. Метаясь в горячке, он бессвязно что-то бормотал. Иногда в его речи можно было уловить обрывки воспоминаний из прошлой жизни, иногда это были моменты их с Лехой жизни в академии, но в большинстве своем это был несвязный бред.

– Скорее всего, это результат купания в холодной воде, – подумал Алексей, – если это простуда, то за несколько дней, травами, я подниму его на ноги, если это воспаление легких, то без нужных лекарств исход болезни может быть не предсказуем, останется надеяться на молодость Ильи и на его жизненные силы.

Алексей взял в руки свечу и подошел к бревну, на котором весела его походная сумка. Порывшись в ней, он извлек из ее недр пучки сушеных трав, которые он частично собрал еще летом, а частично купил у травников. Отобрав нужное, он закинул их в котелок, вода в котором еже закипала.

Пару дней горячка держала Илью в своих объятьях, иногда приходя в себя, он пытался встать на ноги, но бдительные Алексей и Волчонок удерживали его от этого поступка. Весь этот тяжелый период они по очереди дежурили у постели больного, отпаивая его настоями из целебных трав, и горячим медовым сбитнем. В конце концов, на пятый день, крепкий организм Ильи переборов болезнь, пошел на поправку.

Илья сидел в землянке за общим столом и пил горячий наваристый бульон. Предусмотрительный Волчонок налил его из кипящего котла, в котором варилось мясо оленя убитого вчера на охоте Василием. Друзья куда-то запропастились, и Илья коротал время в обществе Волчонка, занятым приготовлением обеда. Шла середина января 1605 года. Погруженный в свои мысли Илья думал о том, что к решению разгадки – нахождения креста Иоанна, они с Лехой за все время не приблизились не на шаг. Потянуло холодом, Илья поежился и повернулся к входу. Откинув шкуры имитирующие дверь, на порог вошли Леха и трое немцев, один из которых был Розен. Бледный, еще не оправившийся от ран, Вальтер поклонился Илье по русскому обычаю. Илья привстал и молча жестом, пригласил гостей за стол. Один из немцев помог снять Розену наброшенную на плечи шубу. Придерживая здоровой рукой, раненную, замотанную в шины руку, тот сел напротив Ильи.

– Волчонок, сообрази нам чего нибудь к столу, да налей из того бочонка, что вчера принес Василий.

– Это я мигом барин, – Волчонок откликнулся на зов Ильи, – мясо уже почти готово.

Накрывая на стол, Волчонок гремел посудой, весело что-то напевая себе под нос.

– Когда я очнулся и мне сказали, что ты меня спас, я не поверил своим ушам, – Вальтер взял со стола кружку с хмельным медом и сделал несколько глотков, поставив ее обратно, он продолжил, – я восемь лет служу Российскому Государю, я считал, что за это время сполна изучил русские нравы, но я ни как не могу понять твоего поступка, ведь мы искренне, со всей ненавистью желали друг другу смерти. Скажи мне, Илья, почему ты так поступил?

– Не знаю, – Илья пожал плечами, – убить противника в бою это одно, а видеть, как твой соперник погибает от воли случая, это другое. Наверное, я поступил в тот момент по велению своего сердца.

– Ну, что же, я не забуду твоего дружеского поступка.

Вальтер хотел протянуть руку, но наложенные шины не дали ему сделать этого. Илья, видя попытку немца, через стол, молча похлопал его по здоровому плечу. На столе уже дымилось вареное мясо, источая приятный запах, глиняные кружки были наполнены, когда в землянку вошел Василий. Скинув полушубок и потирая замерзшие руки, он направился к столу, на ходу обращаясь сразу ко всем.

– Что сидите! А почему так скучно? Только что прибыл новый Главный Воевода, через три часа он объявил общий смотр войску, так что нужно побыстрее поесть и собираться.

Все молча начали есть. Вальтеру видимо было неудобно одной рукой справляться с большими кусками мяса, поэтому, отказавшись от обеда, он обратился к Илье.

– объясни мне, я никак не возьму в толк, почему вы русские, даете присягу одному Государю, а в итоге бежите служить к другому, непонятно откуда взявшемуся Самозванцу, ладно мы наемники, служим тому, кто лучше платит.

Илья пожал плечами, прожевал большой кусок мяса, запил добрым глотком хмельного меда.

– Не знаю. Русский народ очень легковерный, наверное, он хочет видеть в Самозванце доброго царя. И еще, связанные присягой роду Рюриковичей, люди сомневаются в законном занятии престола Годуновым. Если Дмитрий жив, то присяга Годунову, по сути, не имеет смысла.

Удовлетворенный ответом Розен, глядя как все вокруг, уплетают мясо дичи, взял в левую руку кусок мяса и принялся за еду.

ГЛАВА 7.

Василий Шуйский не хотел ждать и немедленно двинул войско к Севску, где Самозванец, смелый в своем отчаянном положении, имея всего пятнадцать тысяч конных и пеших, вышел из города и встретился у деревни Добрыничи с войском Годунова, насчитывающим около семидесяти тысяч человек. Дмитрию донесли местные жители, что вся русская армия собралась на ночлег в деревне Добрыничи. Он решил внезапно атаковать ее, предварительно подпалив деревню с двух сторон. Однако русские дозоры поймали поджигателей, и войско Шуйского и Мстиславского успело подготовиться к бою. Обе стороны ждали рассвета. Дмитрий молился, как и в день прошлой битвы, он решил разделить свое немногочисленное войско на три части, выбрав для первого удара четыреста ляхов и две тысячи русских всадников. За ними, в случае прорыва должны были идти восемь тысяч конных казаков, а четыре тысячи пеших воинов с пушками должны были довершить, по его замыслу, остальную операцию.

Утро двадцать первого января 1605 года началось сильной пальбой из пушек с обеих сторон. Многочисленное московское войско не шло вперед, оба его крыла примыкали к деревне, в центре которой стояла пехота с огненным снарядом. Сторожевой полк был атакован Самозванцем и отброшен к Добрыничам. Основной удар Дмитрий наносил по правому крылу неприятеля, которым командовал князь Мстиславский, рассчитывая отбросить его за реку Сев. В первой линии русских войск находились отряды немецких, голландских и русских наемников. Дмитрий, несясь впереди на борзом карем аргамаке, держа в руке обнаженный меч, вел свое войско долиною, чтобы стремительным натиском разрезать армию Годунова между деревней и правым крылом. Князь Мстиславский, еще слабый от ран, угадал мысль Самозванца и двинул свое крыло вперед, чтобы остановить и опрокинуть неприятеля. Однако Дмитрий, как истинный витязь, оказал необыкновенную смелость. Сильным отчаянным ударом, он смял россиян и погнал их. Несмотря на мужественное сопротивление наемных дружин, он прорвал их оборону. Илья со своим отрядом, повинуясь команде Якова Можерета, начал медленно отступать к деревне теснимый польскими всадниками. Пехота пропустила их в центр Добрынич, где за возами с сеном укрылись стрельцы с пушками и пищалями. Кавалерия Дмитрия кинулась на московскую пехоту, которая ждала, не трогаясь с места, будто в оцепенении и вдруг залпом из сорока пушек и из десяти тысяч ружей поразила неприятеля. Все было кончено. Казаки, которые неслись вперед довершать легкую победе своего героя, видя, что она не их, обратились в бегство. Сначала побежали запорожцы, за ними донцы. Пехота Дмитрия, видя бегущих казаков, побросала пушки и ружья и разбежалась в разные стороны. Сражение было проиграно, раненный Дмитрий, уцелевший от смертоносного огненного залпа московской пехоты, в беспамятстве от страха, бежал назад.

Русская конница, увидав, что враг бежит, перешла в контратаку и довершила разгром. Дружина Ильи, гнала и разила удирающего неприятеля на протяжении десяти верст, взяла несколько трофейных знамен и немало пленников. Однако воеводы Шуйский и Мстиславский не использовали свой крупный успех и не организовали настойчивого преследования разгромленных войск Самозванца. В результате раненный Дмитрий, досадуя на поражение и на трусость казаков, ускакал в Рыльск. Рана его была легкой и не опасной и, не видя для себя безопасности в Рыльске, он на следующий день переехал в ближайший к Польско-Литовской границе Путевиль, укрепленная каменная крепость которого внушала ему доверие.

******

Осип Волохов сменил одежду мирскую на монашескую, а сан дворянский на обличие брата Варлаама. Он сев на коня, отправился в сторону Москвы, а именно в Лавру Святого Сергия Радонежского, где находился двор и Государь. Годунов молился у Святых Мощей и просил у Святого Заступника даровать победу, остановить смуту и братоубийственную войну. По дороге, брат Варлаам, представлялся всем иноком из небольшого пограничного монастыря, безжалостно разоренным дотла поляками. Эта история имела подтверждение, Самозванец действительно отдал на разграбление ляхам несколько православных обителей, братия которых отказалась признать его владычество. И теперь, обойдя Москву и достигнув Тушина, он перед очередным дозором слезно разыгрывал не один раз повторяющеюся душещипательную сцену о том, как воины веры латинской разоряли его родную обитель и глумились над иноками и игуменом. Очередная басня подействовала, дозорные, негодуя на поляков, пропустили бедного скитальца, и дорога к Троице-Сергиеву монастырю была свободна. Брат Варлаам, усмехаясь про себя и радуясь своей изобретательности, пришпорил коня и пустил его во весь опор. Он торопился поскорее достигнуть цели своего пути, чтобы восстановить, по его мнению, справедливость и наказать ненавистного Годунова.

Был у брата Варлаама приятель в Лавре, беспутный инок Соврасий, который служил в монастырской трапезной. С виду Соврасий был достопочтимым и уважаемым братией иноком, верно исполняющим свой христианский и монашеский долг, но, вырываясь за стены Лавры, в его крови сразу начинали играть неудержимые мирские страсти и, предаваясь всевозможным порокам и блуду, он начисто забывал про свой обет, данный Богу. Было у брата Соврасия одно тайное желание, которое он глубоко хранил в глубине своей души и в пьяном бреду один раз проговорился брату Варлааму. С виду скромный и не чем не приметный в своем послушании инок мечтал, когда-нибудь стать настоятелем хоть какой-то захудалой обители, чтобы в безделье и сытности предаться своим мечтам. Он хорошо понимал, что этой мечте не суждено было сбыться, но в глубине души все же надеялся. Именно к этому человеку и торопился брат Варлаам, чтобы сыграть на его страстях и воплотить свой гнусный план в жизнь.

******

Хоть Самозванец и был жив, Годунов велел петь во всех храмах благодарственные молебны и звонить во все колокола. Государь, дожидаясь вестей о конце мятежа, благодарил верных слуг, раздал воеводам памятные медали, а войску в награду послал восемьдесят тысяч рублей. Особенной благодарности царя заслужили храбрые наемники. Предводителей иноземных дружин, Якова Маржерета и Вальтера Розена, а также Илью Просветова Государь жаловал землями в Калужской волости, чтобы еще сильнее подстегнуть их рвение на службе Государству Российскому.

Победители, веселясь и торжествуя, упустили время. Царская армия подошла к Рыльску только после того, когда Самозванец успел покинуть город и бежать в Путевиль. Дмитрий обратился за помощью к Сигизмунду, но тот ответил отказом. Несостоявшийся тесть, якобы, все еще собирал войско. На самом деле, пан Мнишек поставил на Дмитрии жирный крест. Поляки собирались покинуть Самозванца, но русские сторонники, устрашенные тем, что в землях вернувшихся под правление Годунова, лютой жестокостью искореняется измена, остались верны царевичу Дмитрию. Им нечего было терять, кроме своей головы и они настаивали на продолжении борьбы. Лжедмитрий разослал по всем волостям грамоты к крестьянам и посадским людям, обещая им освобождение от повинностей. В южных степях скопилось не мало беглых крестьян, решивших пополнить его войско. На его сторону перешли Оскол, Белгород и некоторые другие города, вернулся четырехтысячный отряд донских казаков, в Путевиль стекался народ из областей, в которых свирепствовала месть Борисова, требуя оружия, они готовы были умереть за царевича.

Между тем, царским воеводам не удалось взять Рыльск, гарнизон которого Дмитрий усилил двумя тысячами своими русскими сторонниками и пятьюстами поляками. Командовал деревянной крепостью князь Долгорукий-Роща и Яков Змеев. Видя перед собой виселицу, они на все предложения Мстиславского о сдаче, отвечали залпами из пушек, доказывая свою непреклонность. Из-за трудностей со снабжением продовольствием, Мстиславский решил снять осаду и идти в начале марта к Кромнам, где перешедший на сторону Самозванца гарнизон был осажден войском воеводы Шереметьева. Четыре тысячи казаков под командованием атамана Карелы в конце февраля опередили Мстиславского и прорвались в Кромны с большим обозом продовольствия. Осаждающие, артелерийских огнем сожгли все деревянные укрепления крепости и овладели валом. Благодаря сторонникам Дмитрия, находящимся в стане правительственных войск, тайно снабжающими Кромны порохом и продовольствием, случилась измена. Казаки воспользовались этим, насыпали новый земляной вал и укрепили город рвами. Мстиславский и Шуйский не рискнули наказать виновных, видя нехорошие брожения вверенном им войске. Обстреливая город из пушек, и не вредя ему, они тянули время, в надежде взять его измором. Между тем, армия из-за плохого снабжения, стоя в снегу и сырости, потихоньку подвергалась болезням, этим самым, умножая число сторонников Дмитрия.

Дума и двор жили своей жизнью, в первой текли дела, как и прежде, второй, как и обычно блистал своим великолепием. Сердца придворных были закрыты, в одних таилось злорадство, в других страх, третьи, предвидя крах династии Годунова, готовили измену. Борис, предаваясь воле Святого Проведения, служа только идолу коварного властолюбия, скрывал в своем сердце глубокие кровавые раны, являвшимися плодом его бывших злодеяний. Стремившийся найти утешение души в Вере и Надежде Небесной, он метался между московским Кремлем и Троице-Сергиевой Лаврой, в надежде найти покой. Он молился Богу, но всепрощающий Иисус Христос, не найдя в его душе истинного раскаяния, оставил деспота. Но все-таки есть предел в муках бренного человеческого тела. Двенадцатого апреля, проведя весь день и ночь в посте и молитве перед мощами Святого Сергия, утром позавтракав с братией, где ему прислуживали отдельно, Годунов вернулся в Москву. В обед, сидя в золотой палате московского Кремля, он с Вельможами и Думными боярами принимал иностранцев. Почувствовав себя плохо, он встал из-за стола. Пошатнувшись, Годунов взялся за плечо своего последнего любимца Басманова. Кровь хлынула у него фонтаном из ушей, носа и рта и лилась, не останавливаясь рекою. В свои пятьдесят три года он не имел болезней кроме подагры, здоровье его было железным. Видя теряющего сознание царя, вызвали лекарей, но те не смогли остановить кровь. Теряя память и угасая, Борис успел благословить на царство сына Феодора и испустил дух там же, где пировал с боярами и иноземцами.

******

Быстрым шагом, покинув монастырскую трапезную, брат Варлаам вышел во двор. Дело было сделано, и он довольно потирал руки.

– Осталось только забрать этого полудурка Соврасия, – про себя подумал он, – чтобы он не наломал дров и бежать, чем, скорее тем лучше, назад в Путевиль.

На дворе стояла апрельская оттепель, капали с крыш сосульки, под снегом стояла талая вода. Во двор вышел инок, окинув глазами пространство, он чуть ли не бегом кинулся к брату Варлааму. Осип раздосадовано отвернулся.

– Болван, тихо промолвил он и, стараясь не привлекать внимания, направился на встречу к Соврасию.

Во дворе кроме них прогуливались люди из эскорта Годунова, дожидаясь выхода Государя. Брат Соврасий приблизился вплотную к Осипу. Он оглядывался по сторонам, взгляд его блуждал, его била нервная дрожь.

– Брат Варлаам, я сделал все, что ты просил.

– Хорошо Соврасий, ты молодец. Да не трясись так, на нас смотрят, ты привлекаешь внимание. Нас не должны видеть вместе.

– Ты, правда, сдержишь свое обещание?

– Конечно. Великий Князь Дмитрий добр, он отблагодарит тебя, более того, ты получишь не какой нибудь захудалый приход, а обязательно в Москве. И кто знает, может быть, ты, через несколько лет верной службы получишь даже епархию.

Варлаам ехидно захохотал. Его собеседник немного успокоился от услышанного, глаза его загорелись алчным блеском.

– А теперь, Соврасий, слушай меня внимательно. Сейчас ты скажешься больным и пойдешь в свою келью, быстро соберешь вещи и тихонько покинешь монастырские стены. Я с лошадьми буду ждать тебя в ближайшей деревне, к вечеру мы должны достичь Тушина. Легонько подтолкнув Соврасия в спину, и дав тому понять, что разговор окончен, брат Варлаам направился к главным монастырским воротам. Он решил не забирать свой скудный скарб скитальца и оставить его в монастыре. Лошадь стояла в конюшне постоялого двора, деньги и мирская одежда лежали в комнате, которую он снимал. Осип заплатил вдвое больше хозяину за то, чтобы тот держал язык за зубами и не задавал ненужных вопросов по поводу того, зачем монаху лошадь и комната на постоялом дворе, когда рядом есть монастырь.

Осип сдержал данное Соврасию слово. Купив вторую лошадь, он рассчитался с хозяином постоялого двора, собрал свои вещи и стал дожидаться Соврасия. Тот не заставил себя долго ждать и через полтора часа, поле их разлуки в монастырском дворе они отправились в путь. С виду их дуэт напоминал иноков, спешащих с благословления настоятеля, по делам обители в Москву, к Патриаршему Двору. Впрочем, на заставах и дозорах они так и объясняли цель своего путешествия, кортеж Годунова обогнал их еще в самом начале пути, однако, они торопились, как могли, стараясь не привлекать внимания излишней поспешностью не свойственной их монашескому сану. К обеду Тушино осталось далеко позади. При подъезде к Москве уже слышался звон набата. Осип догадался о его цели, догадался и Соврасий, колокольный звон привел его в ужас. В эту минуту он искренне раскаялся в своем злодеянии, он слез с коня, упал на землю и начал молиться, прося у Всевышнего прощения за сотворенный грех цареубийства. Брат Варлаам, напротив, с каждым ударам набата ощущал в своей душе прилив радости и злорадства. Наконец, насытившись местью, он силой заставил подняться с колен рыдающего и трясущегося Соврасия, и усадил его на коня.

– Возьми себя в руки Соврасий, перестань распускать сопли и ныть, ты же мужчина, впереди тебя ждет великая милость нашего нового Правителя.

Пришпорив коней, они отправились дальше. Испуганный вид Соврасия, с блуждающим взглядом и трясущимися руками, не внушал доверия Осипу, и он решил объехать от греха подальше Москву стороной. Стараясь объезжать заставы и дозоры, под покровом наступивших сумерек, они обошли стороной городской посад и достигли небольшой бедной деревеньки на берегу Москвы-реки. Постучавшись в первый попавшийся дам на околице села, брат Варлаам попросил у заспанного хозяина милости ради пустить их на ночлег, на сеновал. Вести о смерти Государя докатились и сюда, мужик, видя перед собой двух уставших монахов, сжалился над ними и пустил их в сарай, предварительно предупредив, что кормить их нечем.

– Благодарим тебя добрый человек и на этом, – брат Варлаам низко поклонился мужику, – нам, слугам Господа нашего, пищей служат молитвы вознесенные Всевышнему. Дозволь только напоить и накормить лошадей, а то больно уж они устали с дороги.

– Что же, это можно, в сарае сена полно, пусть едят. Я сейчас вам принесу, чем нибудь укрыться, – с этими словами, забрав жировой светильник, он направился в избу.

Крестьянин сжалился над бедными скитальцами, кроме старого драного тулупа, он вынес им большую краюху ржаного хлеба и крынку молока. Дождавшись, когда хозяин скроется в избе, Осип развязал мешок и достал кусок копченого окорока и флягу с хлебным вином. Отрезав небольшой кусочек, он выдернул зубами пробку и сделал несколько глотков.

– Давай присаживайся поближе, чего ты там сидишь? – обратился он к сотоварищу.

Ответа не последовало. Заткнув флягу, Осип подполз к Соврасию. В ночном сумраке лицо его казалось бледным как полотно. Осип легонько потряс его за плечо, тот не шевелился, словно не замечая прикосновения.

– Соврасий, эй очнись?

Слова, так же не произвели ни какого результата. Мысли Соврасия витали где-то далеко, душа полная раскаяния за совершенный грех была обращена к Богу, а тело, отрешенное от всего земного находилось в прострации, и только безмолвные слезы, которые текли по щекам, выдавали в нем еще живого человека. Осип вернулся на свое место и приложился к фляге.

– С этим слюнтяем далеко не уйдешь, чего доброго засыплюсь на первом дозоре. Нужно что-то предпринимать, – подумал он.

Осип сначала плотно поужинать, а за одно и поразмыслить по этому поводу. С каждым глотком хлебного вина, в голове у него созревал план.

– Однозначно нужно избавиться от Соврасия. До рассвета еще далеко, нужно дать отдохнуть коням и немного поспать самому.

Укрывшись старым тулупом, он заснул в углу сарая, но сон его был не долог, через пару часов, сбросив с себя остатки сна, Осип встал, взял рядом лежащий кинжал и подошел к Соврасию, который все также сидел в отрешенной позе. Немного помедлив, Осип все же решился и сильным ударом загнал кинжал по самую рукоятку под левую лопатку. Соврасий, не проронив ни звука, падая, уткнулся лицом в сено.

Совершив злодеяние, Он не стал извлекать из трупа кинжал. Вернувшись к своей лежке, Осип извлек из мешка мирскую одежду и начал быстро переодеваться. Он решил не забирать рясу и бросить ее прямо здесь. До рассвета еще оставалось время. Оседлав коней и прикрепив мешок к заводной лошади, Осип потихоньку стал выводить их из сеновала. Бдительный хозяйский пес предупредительно зарычал на незнакомца. Осип остановился в нерешительности.

– Чего доброго эта тварюга поднимет переполох, тогда далеко не уйдешь, – подумал он.

Внезапно ему в голову пришла удачная мысль,

– Кажется, там, в сарае остался кусок окорока.

Он вернулся назад, нашел искомое и, выйдя опять во двор, кинул мясо собаке. Голодный пес, понюхал находку, схватил ее зубами и удалился в другой конец двора, радуясь подачке и не обращая ни какого внимания на незнакомца. Осип успокоился, осторожно открыл ворота и вывел коней за околицу села. Водрузившись на одного, он направил их в сторону польско-литовской границы.

По утру, сердобольный хозяин зашел в сарай. Он очень удивился, когда не увидел лошадей. Его удивление стало еще больше, когда он повнимательней пригляделся. Вчерашнее молоко и хлеб остались не тронутыми, рядом в беспорядке лежало разбросанное монашеское одеяние. Мужик перекрестился.

– Свят, свят, свят, – промолвил он, осеняя себя крестным знаменем, – воистину Нечистый прислал мне этих гостей.

Чуть дальше, он заметил что-то черное, присыпанное сеном. Подойдя по ближе, изумление его сменилось смертельным страхом, когда он увидел труп инока с торчащим в спине кинжалом. Еще раз, перекрестившись и поразмыслив, он решил не сообщать в разбойный Приказ, испугавшись дьяков дознавателей, которые чего доброго могли не поверить ему и обвинить в разбое и злодействе. Недалекому и затюканному крестьянину было невдомек сопоставить странное поведение монахов и смерть одного из них с неожиданной вчерашней кончиной Государя. Раздев инока до исподнего, положив труп на сани и присыпав его сверху сеном, он запряг свою старую клячу и молча отправился в сторону Москвы-реки, где бросил покойного в прорубь под лед. Вернувшись домой, он сжег всю монашескую одежду.

******

С наступлением тринадцатого апреля 1605 года, ситуация в стране кардинально переменилась. Трон Бориса унаследовал его шестнадцатилетний сын Федор. Россияне погребли упокоившегося Государя в храме Святого Михаила между могилами Венценосцев Варяжского племени. Все, от Патриарха и Синклита, до мещан и землевладельцев целовали крест новому Государю Федору, клялись не умышлять на его жизнь и не хотеть на царство ни кого более. Юный Федор, в это неспокойное время, имел огромную нужду в советниках, и Дума велела трем знатнейшим боярам, князьям Мстиславскому, Василию и Дмитрию Шуйским, немедленно оставить войско и прибыть в Москву, где им надлежало правительствовать в Синклите. На пост Главного Воеводы избрали Басманова, доказавшего свою способность блестящим ратным искусством.

– Служи нам, как ты служил моему отцу, – сказал юный Государь Басманову в присутствии матери и бояр.

Новый Главный Воевода, окрыленный головокружительным успехом, клялся умереть за царя и вдовствующую царицу. Вместе с ним к войску отправили Митрополита Новгородского Исидора, чтобы привести армию к присяге. Юный Монарх, в своем обращении к войску милостиво отзывался о нем и обещал после Борисовых сорочин всем, усердным в деле ратном, крупные награды. Армия, подобно столице, присягнула Федору, и с этим известием Митрополит вернулся в Москву. Все целовали крест Федору, но большая часть войска присягала не охотно. Те, которые до этого времени находились в сомнениях, стали верить в истинность Дмитрия, видя в смерти Годунова волю Всевышнего, который как они думали, благоволил к Самозванцу.

К концу апреля, Осип Волохов благополучно достиг Путевиля, где Самозванец, оставленный в покое, в течение трех месяцев укреплял свои города и вооружал людей. В его стане еще не знали о смерти Годунова, и Осип первым принес Дмитрию радостную весть. Самозванец встретил Осипа ласково, как старого доброго товарища. Узнав о смерти Годунова, Дмитрий затрясся от радости, обнимал и благодарил Осипа. Немного успокоившись, он велел накрывать на стол, предварительно предупредив лакеев, чтобы в его покои ни кого не пускали. За сытным обедом, обильно сдобренным хорошим заморским вином, время пролетело не заметно. Волохов успел рассказать Дмитрию все эпизоды своего путешествия и теперь они обсуждали дальнейшее положение вещей, впрочем, с каждым выпитым бокалом, Осип становился все более нахальным и настойчивым в своих желаниях и это не очень нравилось его собеседнику, но надо отдать должное Дмитрию, он умел скрывать свои эмоции.

Точка накала в их диалоге дошла до своего апогея, Дмитрий встал из-за стола и подошел к окну. День близился к концу, по двору крепости сновали вооруженные люди, занимающиеся своими делами. Дмитрий намеренно взял паузу в разговоре, чтобы собраться с мыслями. В конце концов, он оторвался от созерцания красот каменной крепости Путевиля и обратился к Волохову:

– Ты просишь слишком много, Осип.

– А мне так не кажется. Кто бы ты был без меня, вспомни, кто тебе помогал, разве не я? Кем ты был, я могу напомнить тебе Гришка. Разве не я дал тебе крест Иоаннов, который ты показываешь всем в доказательство своего рождения. Ты проиграл последнюю битву, Шуйский с Мстиславским стоят под Кромнами и не сегодня, так завтра будут здесь. Поляки бросили тебя, со своим сбродом тебе не одержать победы над войском Московским, ты Гришка, расстрига, вор и негодяй, тебя ждет виселица, а сейчас, когда я со смертью Годунова принес тебе на блюдечке последний шанс, ты отказываешь мне в моем законном праве на раздел московского пирога.

– Ты просишь для себя всю Сибирь в наследственное пользование, ты хочешь занять место в Думе не по чину и знатности, подумай, чего ты просишь от меня Осип?

– Я успел подумать, пока добирался сюда из Троице-Сергиевой Лавры. Хоть мой род и боярский, ты говоришь не по мне такая честь, а ты, Гришка Отрепьев, по чину или знатности, а может быть по праву своего рождения, собираешься сесть на Московский Престол.

Осип Волохов громко рассмеялся, последними словами он загнал Самозванца в угол, тот молчал, не зная, что ответить. В дверь постучали, и дворецкий известил о приходе князя Мосальского.

– Пусть немного подождет, – ответил Дмитрий.

Он усиленно пытался найти выход из создавшегося положения, но Волохов постоянно давил на него и не давал собраться с мыслями.

– Нужно как-то успокоить Осипа, – подумал он, – нужно потянуть время, наобещать ему с три короба, а потом что-нибудь придумаю, как от него избавиться, главное чтобы он сейчас не болтал лишнего.

Закончив ход мысли, удачно, как ему показалось, пришедшей в голову, он снова обратился к Осипу.

– Итак, на чем мы остановились?

Осип улыбнулся, налил себе еще вина из серебряного графина и залпом выпил.

– Мы, Гриша, остановились на том, что ты должен предоставить мне гарантии относительно моего статуса после твоего воцарения, и чем раньше я их получу, тем лучше будет для тебя.

– Хорошо Осип, я согласен, – ответил Дмитрий после непродолжительной паузы, – завтра ты поутру отправишься в Самбор. Я дам тебе письмо к Юрию Мнишеку, он там у себя набрал польских волонтеров. Поляки под мои знамена сейчас идут не охотно, но после того как ты привезешь им известие о смерти Годунова, я думаю, наши дела пойдут в гору. Ты должен будешь привести этот отряд сюда, да побыстрее. После этого, я назначу тебя под твоим настоящим именем Главным Воеводой своего войска, и мы тронемся на Москву, а там видно будет. Не стоит делить шкуру не убитого медведя, Осип. И запомни, для всех я Великий Князь Дмитрий Иоаннович, а ты боярин Волохов, а то двое расстриг во главе армии это уже слишком, а сейчас иди, отдыхай.

Осип рассмеялся, предложение Гришки Отрепьева пришлось ему по вкусу. Он встал из-за стола, протянул руку собеседнику, но тот подошел к нему в плотную, и обнял как старого друга, чем рассеял последние сомнения Волохова. Попрощавшись, Осип вышел.

Оставшийся в одиночестве Дмитрий размышлял над тем, каким образом он может избавиться от Волохова. Просчитывая наперед ходы, словно в шахматной игре, он ни как не мог придумать, как разменять эту фигуру с выгодой для себя, казалось, что тот шах, который поставил ему Осип, ведет партию к патовой ситуации, однако Дмитрий упорно не хотел сдаваться и искал хоть малейшие пути решения этой задачи. Мысли вертелись у него в голове одна за другой. В этом сложном водовороте, он пытался найти единственно правильную нить, потянув за которую можно было бы решить всю головоломку. Лучик надежды промелькнул где-то глубоко в подсознании, Дмитрий ухватился за него и начал разматывать клубок. Решение вопроса было простым и логичным. Усмехнувшись про себя, он поразился его простоте.

– Боже, как же я сразу не сообразил, – подумал он.

Дмитрий сел за письменный стол, взял бумагу, обмакнул перо в чернильницу и собрался писать, однако его опять потревожил дворецкий.

– Ваше Высочество, князь Мосальский говорит, что не может больше ждать, у него срочное дело к Вашей Милости особой государственной важности.

– Хорошо, проси его, – Дмитрий с досады, что его оторвали от работы, бросил перо на стол, упав, оно оставило на белоснежном листе заморской бумаги большую жирную кляксу.

– Присаживайся князь и давай без церемоний, что у тебя там, – Дмитрий жестом указал на место напротив себя.

– Ваше Высочество, мои родственники и наши друзья в Москве прислали мне с гонцом наиприятнейшие известие.

– Интересно, чем же вас так обрадовали, хотелось бы узнать, что эта за новость, от которой вы весь светитесь князь.

– Ваше Высочество, в Москве скончался Борис!

– Ну и что, я уже знаю об этом.

– Однако вы хорошо осведомлены, но суть не в этом, путь на Москву теперь свободен!

– Вы забываете князь, что пред нами стоит неприятельское войско и довольно многочисленное.

– Да, но его предводители, Шуйский с Мстиславским, покинули его и устремились в столицу, войско возглавил Басманов.

– Опять не понимаю, чему вы радуетесь князь, Басманов грозный противник.

– Грозный, но не родовитый. Со смертью Годунова, его роль в управлении государством и влияние на юного Федора уходит даже не на второй, а на третий план. Бояре и народ в Москве целовали крест Федору, но делали это неохотно. В смерти Бориса все видят Божий Перст, число наших сторонников растет с каждым днем. Митрополит Исидор привел войско к присяге, но брожение идет и в нем. Наши люди во вражеском стане, снабжают осажденные Кромны продовольствием и боеприпасами и делают все возможное, чтобы затянуть осаду. Воевода Шереметьев колеблется, ему нужен небольшой толчок. Я думаю, что и Басманов все это понимает, пообещайте ему свою милость, не пожалейте злата и даров и…

Дмитрий до этого момента внимательно слушал Мосальского, но сейчас решил перебить его.

– Я не понимаю, куда вы клоните, князь? Вы забыли итоги осады Новогорода-Северского? Басманов непоколебим, народ и войско уважают и любят своего героя.

– Да, но только непоколебим он был вчера, Басманов является для нас единственной преградой на пути к Москве, а сегодня, немного дипломатии, лести, обещаний и эта твердыня не устоит, он будет наш, а с ним и все московское войско. Я прошу Вас, Государь, напишите самолично грамоту, а я позабочусь о том, чтобы ее передали в самое наиближайшее время непосредственно в руки Басманову.

– Хорошо князь, завтра утром вы получите требуемое, а сейчас, я прошу вас оставить меня одного, мне нужно немного подумать.

Оставшись один, Дмитрий размышлял. Перспективы, так сладко расписанные князем Мосальским, показались ему весьма радужными. Не откладывая дел в долгий ящик, он принялся писать. Будущий Государь Московский и всея Руси, написал две грамоты. В одной, обращаясь к боярину Басманову, он не скупился на посулы и склонял его на свою сторону, другую он адресовал пану Мнишеку, где делился новостями и описывал последние произошедшие события, просил военной и финансовой помощи. Небольшой припиской в конце, Дмитрий просил, подателя сей грамоты заключить в каменный каземат, держать его в строжайшей изоляции и секретности до особого его, Дмитрия, распоряжения. Дав чернилам просохнуть, он запечатал оба свитка своей личной печатью, оставил их на столе и довольный самим собою отправился спать. Поутру, вызвав к себе Волохова и Мосальского, пожелав удачи, Дмитрий вручил им грамоты.

******

Начиная с февраля 1605 года, через Москву ежедневно проходило множество ратников, спешивших на помощь войску Мстиславского. Многочисленные отряды снарядили города Тотьма, Великий Устюг, Вычегда и другие. Монастыри набирали отряды "даточных людей" из крестьян и служек. Лагерь армии под Кромнами был наводнен "посошными людьми" занятыми главным образом доставкой артиллерийского парка, подвозом пороха, ядер и прочих боеприпасов. При военном лагере стихийно возникло торжище, на которое каждый день окрестные и дальние крестьяне везли на продажу продукты питания, хмельные напитки и прочие товары. Вместе с ними на торг проникали лазутчики из Путевиля с "воровскими" грамотами. Чем больше ратников в сермягах стекалось в лагерь правительственных войск, тем успешнее шла агитация в пользу "истинного царя" Дмитрия.

Возникновению заговора в годуновской армии способствовали многие обстоятельства, но только два из них имели решающее значение. Первым было появление русской знати в путевильском стане Самозванца, вторым – смерть Бориса. В силу превратностей гражданской войны, одни члены этого кружка заговорщиков оказались заброшены в путевильский лагерь, где их обласкал Дмитрий, другие же остались в царских полках. В былые времена злые речи Голицыных и их друзей против царя Бориса, не были подкреплены ни какими, практическими шагами и Годунов мерился с этим, но после его смерти ни что не мешало им претворить помыслы в действие. В условиях династического кризиса, родовитая знать не смирилась со своим поражением, ей не всегда удавалось скрыть свое истинное отношение к выборному земскому царю Борису, а после его смерти, многие представители знатных родов льстили себя долгожданной надеждой в борьбе за трон.

Главными идейными вдохновителями мятежа в войске считались князья, братья Голицыны. Находясь в родстве и тесной дружбе с ними, уверенный в их поддержке, князь Мосальский отправил к ним своего гонца, боярского сына Абрама Бахметова, с грамотой Дмитрия, предназначенной для Басманова. Голицыны понимали, что рискуют головой и не жалели сил, чтобы втянуть Басманова в заговор. Свой род они вели от литовской великокняжеской династии. По знатности Голицыны превосходили главу боярской Думы князя Мстиславского – потомка младшей линии литовской династии. Но к концу XVI века местническое положение Голицыных пошатнулось. В попытке потягаться с другими претендентами за трон – Трубецкими, Шуйскими, Романовыми закончились для них полной неудачей. После смерти царя Феодора Иоанновича их даже не было в числе претендентов на трон. С кончиной Годунова, пробудились их честолюбивые замыслы и надежды, чувствуя непрочность юного Федора Борисовича, они первыми из бояр покинули ряды его сторонников. Воспользовавшись местничеством в кругу Воевод, они аккуратно сеяли семена вражды и раздора, нагнетая тем самым трудноразрешимую обстановку в войске. Князь Татев находящийся в стане Лжедмитрия, владел крупным поместьем в Рязани. Рязанское дворянство, охваченное брожением, сыграло особую роль в событиях под Кромнами. Возглавляли его братья Ляпуновы, находившиеся в родственной связи с Татевым. Они занимали видное положение среди рязанских дворян и обладали неукротимым нравом и склонностью к авантюре. Они вместе с Голицыными составили заговор в войске и распределили все роли. Но без участия в заговоре главного действующего лица, об его успехе не могло быть и речи. Именно эта роль и выпала на долю братьев Голицыных, которые использовали свое влияние и родство на Басманова.

И сейчас, находясь в своей походной землянке в центре войска, Главный Воевода Петр Федорович Басманов оказался в трудном положении. Рядом с ним за походным столом, словно змеи-искусители, сидели братья Голицыны. Грамота от царевича Дмитрия лежала здесь же на столе, но Басманов ни как не мог решиться взять ее в руки. Сладкие речи Голицыных ласкали его слух, но долг перед присягой царю и отечеством удерживал его от этого поступка. Басманова все знали как первого щеголя среди дворян и человека популярного в народе. Это был мужчина в расцвете лет, крепкого телосложения. Сделав головокружительную карьеру в считанные месяцы, благодаря успешной обороне Новогорода-Северского, выказав тем самым не дюжий ум и организаторский талант, Басманов считался в народе единственным защитником отечества, и сейчас ему предстояло сделать выбор, остаться с Годуновыми или перейти на сторону царевича Дмитрия, к чему и склоняли его Голицыны.

Басманов хорошо понимал, что, сохранив верность Годуновым, он должен будет пролить потоки крови, в числе первых ему пришлось бы взять под арест воевод князей Голицыных, однако по матери они доводились ему братьями, а он с малых лет привык считаться с авторитетом старшей по знатности родни. Все это склоняло чашу весов не в пользу Годуновых. Кроме непродолжительной милости Бориса, ни что не связывало его с правящей династией. Переход власти при юном Федоре к его матери и дяди, царице Марии Скуратовой и Семену Годунову не мог не поколебать его верность к трону. Между родами Скуратовых и Басмановых существовала кровная вражда. Дело было в том, что именно отец вдовствующей царицы, Малюта Скуратов положил конец блестящей карьере рода Басмановых в опричнине. По его наговору, дед Петра Федоровича был казнен, а отец умерщвлен в темнице. Басманов не имел оснований щадить дочь Малюты Скуратова и его внука – царевича Федора Борисовича. Достойный сын и внук знаменитых опричников, Петр Басманов, получив от Голицыных предложение, примкнуть к заговору не долго колебался, всецело поглощенный собственной карьерой, он забыл о благодеянии Бориса Годунова. Со смертью деда и отца их род надолго ушел с политической сцены России, и сейчас, его душу разрывали глубокие противоречия, но желание возродить былую фамильную славу взяло верх перед присягой. Наконец решившись, он взял в руки грамоту, сломал печать и пробежал глазами свиток.

– Ну что, с нами ли ты? – не вытерпев, молвил старший из Голицыных Василий, другой, Иван, в нервном ожидании стучал пальцами по столу.

Басманов молчал. Честолюбец без правил чести, жадный до власти временщика, вероятно, думал, что завистливые гордые родственники Годунова ни когда не уступят ему место рядом с престолом. Думал он и другое, что, вручая скипетр Самозванцу, человеку низкого происхождения, но смелому и умному, несомненно, избранному судьбой для совершения достойной мести над родом Годуновых и Скуратовых. Ему казалось, что тот из-за кого он положил в этот момент на кон свою честь, возведенный на царство, естественно будет привязан благодарностью к главному виновнику своего счастья. В этот момент, по воле злого рока его и Дмитрия судьба делалась неразделимой. Наконец, сделав выбор, он ответил:

– Да!

Голицыны были в восторге, обнимая и похлопывая нового члена своего кружка заговорщиков, они немедленно посвятили его во все тонкости вероломной затеи. Обговорив детали, они решили не спешить и поднять мятеж через несколько дней.

******

Утром 7 мая весь лагерь был поднят по тревоге. Илья вскочил и начал впопыхах собираться. Фронтовая выучка пришлась на пользу, надев сапоги, натянув кафтан, застегнув пояс с саблей и прихватив пару пистолетов, он выбежал из землянки, на ходу застегивая пуговицы. Трубач играл общее построение. Отовсюду на поле стекались воины, по дороге приводя себя в порядок. Волчонок подвел к Илье уже оседланного коня. В лагере творилась сутолока и переполох. Первое, что заметил Илья было то, что передовой полк, которым командовал Василий Голицын, был уже построен, но, к сожалению, он не сразу это осмыслил. Сев на коня, он направил его к месту построения большого полка. За время осады Кромн, дисциплина в войске оставляла желать лучшего, в безделье воины распоясались и не могли сразу по тревоге занять свои места в строю.

Илья занял свое место, к нему стали подтягиваться его люди. Иноземные наемники, так же ни чего не понимая, строились рядом. По бокам большого полка стягивались полки правой и левой руки, однако сторожевой полк, которым командовал Иван Голицын, в полном составе сместился влево от фронта и занял позиции артиллеристов. Там произошла короткая перепалка. Главному Воеводе непосредственно подчинялся начальник артиллерии – воевода "у наряда", но он не участвовал в заговоре и сопротивлялся до последнего. Он стоял у своих пушек и кричал своим воинам: "Стойте твердо, не изменяйте своему Государю", но его мало кто слушал, в конце концов, Иван Голицын отдал приказ связать его и поставил своих людей у пушек. Мятеж в расположении многотысячной армии казался безрассудной авантюрой. Верные Годунову воеводы без труда раздавили бы его, если бы армия не вышла у них из повиновения. События в лагере развивались с неумолимой быстротой и последовательностью, когда мятежники заняли все ключевые посты, Басманов сел на коня и громогласно объявил Дмитрия Царем Московским.

Действие воевод, оставшихся верными Годуновым, были парализованы тем, что на стороне заговорщиков выступили многочисленные "посошные" мужики. Большая часть армии все же оставалась на стороне правящей династии, верные присяге отряды, вместе со своими командирами, оказались разобщены и дезорганизованы в общей обстановке хауса и суматохи воцарившегося в лагере на момент восстания.

– Да здравствует царь Дмитрий! – первыми бросили клич Ляпуновы, который подхватили все рязанские дворяне.

Ляпуновы позаботились о том, чтобы захватить плавной мост через реку Крому и соединиться с войском, вышедшим из осажденного города. Клич Рязанцев подхватили посошные и даточные люди, казаки и часть стрельцов. Голицыны сделали все, чтобы посеять страх и панику. Их люди подпалили лагерь в нескольких местах. В поднявшейся сутолоке воины выбегали из своих палаток и землянок, не успев, как следует одеться, ни кто не мог понять, что произошло и где свои, а где неприятель. В этой панике некоторые просто бросали оружие, хватали лошадей и просто бежали, куда глаза глядят. Вышедший из осажденного города отряд казаков, усугубил общую обстановку царившую в лагере. Среди царившего хауса одни наемники сохраняли некоторое подобие порядка. Уже поняв что, происходит, они сплотились под знаменами и приготовились к обороне. Видя это, Басманов потребовал от них присягнуть "истинному" Государю. По обоюдному согласию, командиры наемных дружин, Яков Мажерет, Вальтер Розен и Илья Просветов отвергли предложение Главного Воеводы и, сохраняя строй и порядок, стали медленно отступать в сторону Москвы. Заговорщики, видя решительность в действиях, уважая мужество и отвагу, не стали их преследовать, решив окончательно взять инициативу в свои руки в лагере. Постепенно закрепляя успех, они переманили все еще сомневающихся на свою сторону, а последних, рьяных сторонников правящей династии обратили в бегство.

ГЛАВА 8.

Волнения в Москве нарастали с каждым днем. Следуя традиции, царь Федор объявил о прощении всех преступников и опальных. Казна раздала огромные суммы, чтобы успокоить народ, но щедрая милостыня не достигла цели. Народ в столице становился все бесчинней и толпами сбегался к дворцу, заявляя, что войско и бояре без сомнения поддались не Самозванцу и чтобы не предать Москву пламени и разорению, нужно прибегнуть к милосердию Дмитрия. Другие требовали призвать в столицу старицу Марфу, в миру Марию Нагую – жену Иоанна Грозного, чтобы каждый мог услышать от нее, жив или нет ее сын. Бояре расставили заставы на всех подступах к Москве и отдали приказ вешать всех гонцов Самозванца, однако лазутчики продолжали проникать в столицу и мутить народ.

В это время, главные советники престола трепетали от ужаса в Кремле. Патриарх Иов молил бояр действовать, а сам, в смятении духа только плакал. В Святительских ризах, с крестом в деснице, он мог бы явиться на лобное место, чтобы успокоить православный люд и клятвою, данной Всевышнему, заставить изменников смериться, но время было упущено. В кромешной тьме братоубийственной смуты, над Россией восходило новое солнце, и имя ему было Дмитрий.

Достигнув Москвы, Илья решил разойтись с немцами, распустил свой отряд на отдых, отдав приказ собраться через два дня в обед на этом же месте, а сам, в обществе Василия, Алексея и Волчонка направился на постоялый двор "У веселого стрельца". Наскоро перекусив и приведя себя в порядок, он с Лехой отправился разыскивать князя Мстиславского. Дома его не нашли, князь не посещал своего подворья уже несколько дней. Оглядев свою истрепанную одежду, друзья все-таки решились, не откладывая отправиться во дворец.

Мещане, люди служивые и торговые, вперемешку с городской чернью стремились к центру Москвы, на площадь Пожар к лобному месту. Сей шумный сонм влекла неопределенность, отчаяние, недоумение и грозная готовность к великим переменам, тайно желаемая в сердцах горожан. С потерей армии исчез оплот страха и стыда для измены, которая бурной рекой катилась в сторону Кремля, неся за собой гибель, царю и народной чести. Царский Терем, построенный в чисто русском стиле, был богато украшен резными белокаменными деталями, изразцами, кованые железные кровли Терема привлекали внимание своей живописностью и красочностью. Дворцовая стража долго не пропускала Илью и Алексея внутрь, но после долгих объяснений со стрелецким сотником они все-таки прошли. Расспросив у стражников как найти Мстиславского, друзья отправились в его кремлевские покои. Главного Думного Боярина они встретили по дороге во Владимирском зале. В окружении сановников князь Мстиславский выглядел величественно, он поприветствовал их, сетуя на то, что его срочно призвала к себе царица, просил их подождать, сославшись на неотложные государственные дела, оставил их одних.

Прогуливаясь по Теремному дворцу, Илья и Алексей любовались красотами средневековой архитектуры. Через Владимирский зал они попали в Золотую Царицыну Палату – дворцовую пристройку XVI века. Палата была размещена на высоком арочном подлете, фасад которой выходил на Соборную площадь. Выполненный под влиянием архитектуры ренессанса, фасад украшали резные белокаменные порталы и наличники окон. Стены палаты были покрыты фрагментами живописи и украшены золотом по фону, отчего она и получила название Золотой. Все комнаты Теремного дворца были почти одинакового размера. В плане они были все квадратные, с низкими сомкнутыми сводами. Все палаты были отделаны со всевозможной для того времени роскошью. В окнах украшенных белокаменными резными наличниками была вставлена цветная слюда. Прогуливаясь по анфиладе комнат и залов, так называемой парадной половины дворца, Илья и Алексей любовались декорировкой, мебелью и богатой дворцовой утварью и не сразу заметили, как вышли на Золотое крыльцо. Белокаменная резная лестница вела в низ, где на площадке у начала лестничного марша, опираясь передними лапами на гербовые щиты, как стражи, сидели два каменных льва. Спустившись в низ, друзья оказались у церкви Благовещения с одной стороны, к которой примыкал житный двор, где хранились запасы хлеба для царского двора, а с южной стороны, в центре кремлевских укреплений, со стороны Москвы-реки, вдоль крепостной стены располагался Тайницкий сад Кремля, названный так в честь одной из башен.

Илья и Алексей незаметно сошли с аллеи на невзрачную тропинку, которая, изгибаясь и петляя, привела их в самую глубь сада.

– Давай где нибудь присядем, а то целый день на ногах, – сказал Алексей.

Илья огляделся, невдалеке чуть правее за деревьями виднелась крыша какого-то строения.

– Смотри Алексей там, по-моему, беседка, пойдем туда.

Беседка была не большой, выполненной из цельных бревен в русском стиле, в форме восьмиугольника. Коническая куполообразная крыша ее была покрыта железом, и все строение в миниатюре напоминало собой старые деревянные башни Кремля. Друзья вошли внутрь и расположились на широкой деревянной лавке, богато украшенной резьбой.

Зря, наверное, мы Илья бежали из-под Кромн в Москву?

А что, лучше было бы там, на месте присягнуть Самозванцу? Ты вспомни Леха рассказ боярина Нагого, он же своего кузена сам лично похоронил.

– Все это так Илья, однако, синхронизатор времени находится у Самозванца, присягнув ему, мы стали бы ближе к "кресту".

– Ты видишь Леха, что твориться в Москве, Самозванец занял Тулу и Орел, не сегодня, так завтра его ждут здесь, дни династии Годуновых сочтены, присягнут все, присягнем, и мы и не нужно будет идти наперекор со своей совестью. Пусть все идет своим чередом.

Илья замолчал и прислушался, невдалеке послышались голоса.

– По-моему кто-то идет в нашу сторону, – промолвил он.

Архидиакон Михайло задумался, вопрос юной воспитанницы поставил его в тупик. Остановившись на миг, он поправил висевшую на плече большую холщевую сумку, в которой всегда носил Псалтырь, бумагу, перья и чернило. По субботам он до самой всенощной бывал свободен, поэтому Патриарх Иов благословил его на труд, который заключался в том, чтобы обучать грамоте и наукам царевну Ксению Годунову. В общем, на протяжении шести лет отец Михайло, кропотливо и настойчиво обучал юную царевну буквам, счету, иноземным языкам и различным ученым премудростям. Это был важный старец с большой белой бородой и голосом зычным как военная труба. В молодости архидиакон несколько лет прожил в Константинополе, где набрался различных знаний и изучил несколько языков.

– Вы не ответили на мой вопрос, отец Михайло?

Ксения забежала на пару шагов вперед и остановилась перед монахом, тем самым, загораживая ему дорогу.

– Я спросила вас, почему наш род так все ненавидят? Ведь пока мы были боярами, нас все любили и уважали. Когда папенька стал Государем, все изменилось, ведь батюшка не делал ни чего плохого, правда?

– Правда, дочь моя, твой отец был хорошим царем.

– Батюшка умер, на престол сел мой брат Федор. Он только на три года старше меня и за эти дни своего правления тоже не успел сделать ни чего плохого, однако нас еще больше стали ненавидеть. Бояре бегут от нас, словно мы прокаженные, к этому отлученному от церкви еретику, армия изменила нам, горожане собираются на площадях и тоже замышляют измену, крестьяне в волостях бегут от своих хозяев. Ответь мне, отец Михайло, ведь царь на земле избранник божий?

Последние слова юной чади совсем загнали архидиакона в угол. Немного подумав, он все же ответил:

– Да, дочь моя, так и есть. Скорее всего, это происки Лукавого. Люди грешны и меньше стали думать о вечном, не прислушиваются к голосу разума своего. Антихрист не дремлет, он постоянно искушает людское племя, сея вокруг зло и соблазн, он прислал к нам свое исчадье ада в образе Самозванца, чтобы подстегнуть людские пороки и наказать нас за наши грехи.

– А как же Господь, почему он молчит?

– Христос всемилостив, он обязательно покарает грешников, но это будет там, – монах показал указательным пальцем правой руки наверх, – зло всегда близко, а добро далеко. Посмотри на бояр, все погрязли в смертных грехах, грызутся словно собаки, все выясняют кто главней, знатней, богаче и совсем не радеют за отечество, от того и измена кругом.

Илья при первых звуках шагов и диалога приближающейся пары вышел из беседки и подошел немного поближе, спрятавшись за деревом. Его взору предстала совсем юная девушка пленительной красоты. Он невольно залюбовался незнакомкой и стал свидетелем последних реплик их разговора. Между тем Ксения опять пошла вперед и продолжила диалог.

– Раньше я здесь гуляла с кузиной или братом да со своими девками, Дашкой и Лизкой, чуть дальше по тропинке будет беседка, мы тут кормили белок, а теперь маменька даже гулять не пускает, еле уговорила братца, да вон, приставил охрану.

Она повернулась к церкви Благовещения и указала рукой на дворовых девок и шестерых стрельцов, которые, идя чуть поодаль, мило беседовали, чуть заигрывая с девушками. Лизка, довольная тем, что на нее обращено все внимание служивых, лузгала семечки и громко смеялась. Сосновая шишка под ногой Ильи раскрылась и предательски затрещала, тем самым, выдав его местонахождение. Юная красавица от неожиданности вздрогнула, повернув голову на шум, увидела Илью в потрепанной одежде, испугалась, ойкнула и выронила из рук носовой платок.

Поняв, что его заметили, Илья вышел на тропинку из своего укрытия. Меньше всего он хотел напугать девушку. Илья нагнулся, поднял с земли платок и протянул незнакомке. Та, спрятавшись за спину монаха, испуганно смотрела на него своими лучистыми невинными глазами. Бдительная стража тоже не дремала, оставив дворовых девок одних, стрельцы в мгновение ока покрыли расстояние, разделяющее их и Ксению. Угрожающе направив ратовища бердышей острием топоров в грудь Илье, они встали на защиту, готовые в любой момент напасть на незнакомца, тайком подкравшимся к царевне. Услышав лязг оружия, Алексей, до этого мирно лежавший в гордом одиночестве на лавке в беседке, поспешил на выручку к Илье, на ходу выхватывая из ножен саблю. Илья остался на месте, внешне спокоен, он словно не заметил шести бердышей направленных на него и любовался испуганной красавицей.

– Милая девушка, я ни как не хотел вас напугать. Вы обронили свой платок, возьмите его назад.

С этими словами Илья протянул руку с зажатым в пальцах уголком платка.

– Прочь с дороги злодей, – угрожающим голосом произнес старший из стрельцов.

Алексей поспешил и встал рядом с Ильей с обнаженной саблей. Стрелецкий десятник произнес:

– Ать, – и по команде, служивые сделали шаг вперед.

Алексей отступил на пол шага и принял боевую стойку, а Илья остался стоять на месте, лезвия трех бердышей больно уткнулись в тело.

– Леха, вложи саблю в ножны. Успокойтесь служивые, мы ни кому не хотим причинить зла, я просто хочу вернуть платок прекрасной хозяйке.

– Я сказал прочь, – прорычал десятник.

Илья остался невозмутим. Царевна Ксения, выглядывая из-за плеча отца Михайло, с неподдельным интересом удивленно смотрела на Илью.

– Прошу вас оставьте их, они не сделали мне ни чего плохого, я просто испугалась. Пойдемте домой, – молвила она, обращаясь к охране.

Стрельцы чуть ослабили нажим бердышей, и Илья вздохнул полной грудью.

– Красавица, а как же ваш платок, – улыбаясь, произнес Илья.

– Платок оставьте себе в память о нашей встрече.

Ксения, взяв под руку монаха, повернулась спиной и заспешила назад к дворовым девкам. Стрельцы, смекнув, что угроза миновала, поставили ратовища бердышей на землю и готовы были уйти.

– Постой служивый, – обратился Илья к Старшему, – кто эта девушка?

Стрелецкий десятник усмехнулся в кулак, разгладил кистью руки бороду и, окинув взглядом провинциального дворянина в потрепанной одежде, произнес:

– Деревенщина! Эта девушка царевна Ксения, дочь покойного Государя, царство ему небесное и родная сестра нынешнего, да пошлет Господь ему долгих лет.

Перекрестившись, стрелецкий десятник подал команду своим людям и последовал за женщинами и монахом, оставив Илью и Алексея одних.

Илья глядел в след уходящей Ксении. Ее внешность, нежный бархатистый голос, грация глубоко запали ему в душу.

– Эй, да очнись ты, – Алексей потряс товарища за плечо.

Илья стряхнул с себя оцепенение и вернулся в реальный мир.

– Ты что-то сказал?

– Я говорю, что прошло уже часа три, князь Мстиславский, наверное, давно освободился и ждет нас. Хорошо было бы получить обещанное жалование за три месяца, а то даже юные девушки принимают нас за оборванцев.

Илья вздохнул и оглядел себя. Истрепанный кафтан на груди был еще и слегка порезан бердышом.

– Да, ты прав Леха, гардеробчик поистрепался. Завтра же приобретем что-нибудь новенькое, а то стыдно показаться в приличном обществе.

Друзья рассмеялись. За обсуждением по дороге деталей будущего гардероба и размера причитающегося им жалования, они дошли до царского дворца.

На этот раз стража пропустила их беспрепятственно. Охрана была предупреждена.

– К сожалению, князь Мстиславский уехал к Патриарху, но вас ждет Думный дьяк. Я дам вам сопровождающего, он вас проводит, – обратился стрелецкий сотник к Илье.

Путь к Думному дьяку состоял из длинной череды коридоров и лестниц московского Кремля, в конец, запутавшись, словно в лабиринте, минут через двадцать, они достигли искомой цели, и провожатый указал им на заветную дверь. Постучавшись, Илья и Алексей вошли вовнутрь. В мрачной душной комнате со сводчатым потолком за большим столом, сидел хозяин и что-то писал. Внешность этого человека можно было охарактеризовать следующим образом. Судя по лысой макушке головы, которую охватывал чуть ниже торчащих заостренных к верху ушей венец седых редких волос, возраст дьяка определялся далеко за пятьдесят. Бесцветные глаза, лицо, не выражающее ни каких эмоций, главным украшением которого являлся огромный нос, чуть задранный к верху, редкая плешивая клиновидная борода, свойственная в том времени людям, занимающимся интеллектуальным трудом, ни как не гармонировала со всем обликом своего хозяина.

– Присаживайтесь, сказал он, – князь много рассказывал о вас. Рад с вами познакомиться.

Илья невольно улыбнулся, из воспоминаний детства, внешность Думного дьяка больше всего ассоциировалась у него со старым блудливым козлом.

– Давайте ближе к делу, произнес дьяк дребезжавшим голосом, – сколько с вами людей?

– Со мной девяносто шесть человек, но хотелось бы получить причитающееся жалование, а то мы только что прибыли с театра боевых действий и нужно привести в порядок одежду и амуницию, – ответил Илья.

– Всему свое время, – с хитринкой ответил дьяк и шмыгнул носом.

Он достал из кармана белую тряпицу и звучно высморкался в нее несколько раз, после этого продолжил:

– Самозванец подходит к столице. Ратных людей для обороны не хватает, по этому, Государь поручил вам почетную миссию по охране Кремля. А именно, вам надлежит занять большую Арсенальную башню и удерживать ее. Подчиняться непосредственно будете Главному Воеводе, боярину Василию Ивановичу Шуйскому. Лошадей разместите рядом, в Конюшенном приказе Кремля, продовольственное довольствие вам обеспечит боярин Собакин, вот вам грамоты. Дьяк протянул бумаги, заверенные малой царской печатью.

– Да, вот что еще, сколько вы говорили у вас людей?

– Со мной девяносто шесть, повторил Илья.

– Тогда напомните мне, что-то я запамятовал, кажется, вы как воевода получаете от простого ратника в четыре раза больше?

– Да, это так.

– Тогда вот что, голубчик, я тут произвел нехитрый расчет, – дьяк опять хитро улыбнулся и стеснительно спрятал глаза, – я предлагаю вам считать на сто человек, без учета вас, разумеется. Жалование вам должны за три месяца. Государь велел за доблестную и честную воинскую службу выплатить всем вам вдвое больше прежнего. Я тут произвел расчет и все подготовил.

Дьяк заерзал на скамье и протянул Илье бумагу с печатью.

– По этой грамоте вы, голубчик, деньги получите незамедлительно завтра утром. Только забыл вам сказать, завтра я жду вас к обеду, вы уж непосетуйте, занесите мне десять рублей, мертвым душам, видете-ли, деньги не нужны, а нам с вами, живым, очень даже пригодятся, я думаю, вы не останетесь в накладе.

Хитрый дьяк выжидающе уставился на Илью своими бесцветными глазами и еще больше заерзал на скамье. Илья кивнул в знак согласия и, распрощавшись, они с Алексеем вышли за дверь.

Покинув московский Кремль, они направились на постоялый двор. Общий зал "у веселого стрельца" был забит до отказу, оставшиеся верными присяге бежавшие из армии воины стекались из-под Кромн в столицу – к последнему оплоту Годуновых. На площадях, в торговых рядах, харчевнях и питейных домах они рассказывали последние неутешительные новости о передвижениях Самозванца, тем самым, давая москвичам дополнительную пищу для умов и сея панику. Илья пересек зал и поднялся наверх, а Алексей решил навестить хозяйку и заказать ужин. Подходя к двери комнаты, которую они снимали, Илья услышал шум борьбы и истошные крики Волчонка. Распахнув входную дверь, его взору предстала следующая картина. Василий в исподнем белье, держал Волчонка, зажав его между ног, и лупил широким кожаным ремнем с наклепанными на нем серебряными бляшками. Порол он его безжалостно с остервенением, после каждого удара приговаривая:

– Я тебя, сволочь, отучу кусаться и воровать.

Волчонок яростно сопротивлялся, чувствуя, что улизнуть у него не получится, он пытался укусить Василия за босую ногу. Но силы были не равны, и не известно чем бы все это закончилось для Волчонка, если бы не приход Ильи, заметив его, он начал орать еще истошнее. Горница представляла собой жалкое зрелище, все вещи были раскиданы по полу, а оружие свалено в угол в одну кучу.

– Прекратить, – закричал Илья.

От неожиданности, что в горнице есть кто-то кроме них, Василий растерялся, приостановил порку на миг и ослабил хватку. Этого мига было достаточно для Волчонка, чтобы улизнуть. Он на четвереньках быстро уполз к Илье, обхватил его за сапоги и спрятался за его спину, ища у него защиты от разъяренного Василия.

– Что случилось?

– Хозяин, он меня ни за что высек, – Волчонок, всхлипывая, вытер слезы обиды рукавом.

– Василий, я тебя спрашиваю?

– Этот гаденыш у меня пол куной гривны спер, я ее искал, думал что потерял, а он, смотрю медовый пряник, жрет вся рожа в крошках, а мне не говорит где взял. Вот я и решил его выпороть, авось сознается, где пол гривны спрятал.

Чтобы не запутаться в старом денежном исчислении древней Руси, Илье пришлось прибегнуть к знаниям, полученным в академии, куная гривна, денежная единица времен Грозного, до этих пор ходила в обращении. Она была из серебра очень низкой пробы, хотя в обращении принималась как чистый металл.

– Врет он все хозяин. Гуляли мы с ним по городу и забрели в огуречный ряд. Он там стал до баб приставать, – Волчонок показал пальцем на Василия, – он меня прогнал, чтобы не мешал, одна рыженькая все ему глазки строила, а другая у него дурака пол куны и сперла пока он заигрывал.

– А пряник медовый печатный, где взял? – вмешался Василий.

– Пряник этот мне стрелецкая жинка дала за то, что я ей помог товар дотащить и разложить.

– Так мы тебе и поверили, пригрели гаденыша у себя,- пробубнил Василий.

– Все ясно. Ты, Василий, за то, что обидел, не разобравшись Волчонка, дашь ему пол алтына из полученного завтра жалования. И впредь, будь по внимательней с незнакомками, и не глазей по сторонам. Ты, Волчонок, быстро приведи комнаты в порядок, Леха ужин заказал сюда, разговор есть.

Попробовав для начала стерляжьей ухи, плотно отведав тушеного мяса с капустой, закусив все это расстегаями с грибами и запив добрым количеством хмельной браги, друзья приступили к обсуждению планов на завтрашний день.

– Я завтра утром с тобой осмотрю Арсенальную башню, – обратился Илья к Василию. Потом ты пойдешь на Конюшенный двор, а я нанесу визит боярину Собакину, после этого мы с тобой встретимся перед обедом у Казенной избы и получим жалование. Ты Леха, вместе с Волчонком соберешь отряд и приведешь его в Кремль, а сейчас давайте отдыхать, завтра будет трудный день.

******

Большая Арсенальная башня была самой мощной башней московского Кремля. Она завершала оборонную линию со стороны площади Пожар и контролировала переправу через реку Неглинную. Неподалеку от башни внутри Кремля находилось подворье бояр Собакиных, за что в простонародье эта башня получила название Собакиной. Именно этим боярам вменялось в обязанность обеспечить отряд Ильи всем необходимым. Арсенальная башня была возведена в 1492 году итальянским зодчим Пьетро Антонио Солари. Она отличалась широким круглым основанием и могучими стенами толщиной в четыре метра. В глубоком подвале башни, на случай осады, бил родник – колодец с чистой прозрачной водой, заключенный в сосновый сруб. Из башни шел тайный ход к реке Неглинной. Укрепленная дополнительной стеной, огибающей ее полукругом, на самом верху башня имела восьмигранный шатер кровли, которая заканчивалась ажурным восьмериком и шатриком с флюгером. Башня была многоуровневой, бойницы которой располагались по периметру на каждом этаже. По своему архитектурно-оборонительному замыслу в ее вооружение входили и пушки, но сейчас глазницы бойниц были пусты, как и двор вокруг нее. Массивные ворота, оббитые кованым железом, были закрыты из нутрии. Именно это фортификационное сооружение должно было стать домом на некоторое время для Алексея и Ильи.

– По-моему нас здесь не ждут, – резюмировал Василий.

Илья несколько раз ударил железным кольцом по металлу ворот, ответа не последовало. Подождав минут пять, Василий не выдержал и начал тарабанить изо всех сил. С той стороны послышались медленные шаркающие шаги.

– Давай открывай ворота, – крикнул Илья.

– Кто вы такие?- послышался еле слышный дребезжащий голос.

– Государевы люди с приказом, – грозно ответил Илья уставший ждать.

С той стороны послышался шум отпираемого засова, и ворота чуть-чуть приоткрылись. Взору Ильи и Василия предстал совсем дряхлый старик. Некогда белая до колен льняная рубаха, гармонировала с седой, выгоревшей на солнце бородой до пояса.

– Ты кто, дед? – спросил удивленный Илья.

– Смотритель я, – ответил старик, проницательно глядя на незваных гостей.

– А стража где?

– Там в караулке, – дед махнул в сторону Цитадели.

– Ну, тогда веди нас к ним.

– Сейчас, только ворота закрою.

– Не надо. Здесь, по-моему, брать нечего, кроме тебя да охраны, – смеясь, произнес Василий, довольный своей шуткой.

Пройдя через грязный двор, они оказались в башне. Звук шагов, гулким эхом разносился по мрачному каземату коридора, отражаясь от стен, он уходил ввысь, многократно усиливаясь. В захламленном помещении, за грязным столом, сидели двое стрельцов и резались в карты, да так увлеченно, что не обратили ни какого внимания на вновь прибывших. Перед ними стоял на две трети пустой ведерный жбан с брагой. Пол был обильно усеян осколками глиняной посуды и обглоданными костями.

– Да, хороша охрана. Кто старший, – спросил Илья.

– А ты что за гусь? – отозвался один из стрельцов.

Ответа не последовало, второй игрок поднял на Илью затуманенный пьяный взгляд и усмехнулся, продолжая играть в карты. Илья подошел к ответившему стрельцу вплотную, приподнял его за шиворот и со всей силы ударил его кулаком в морду. Тот отлетел в сторону, ударился головой о стену и затих. Илья взял со стола жбан и вылил остатки содержимого ему в лицо. Его товарищ попытался встать, но Василий, левой рукой за плечо придавил его обратно к скамье, а правой сунул ему в пьяную рожу кулак под нос. Лежащий на полу стражник начал подавать признаки жизни, мотая головой, он пришел в себя.

– Сколько вас здесь и где остальные? – Илья подошел к лежачему стрельцу.

– Шестеро нас, а остальные упились вчера и спят. Ты уж прости нас воевода, не признали с пьяных глаз.

– Буди остальных, я скоро буду, и чтоб к моему приходу здесь все блестело, – Илья носком сапога отшвырнул в дальний угол большой черепок от разбитого глиняного кувшина.

– Пойдем Василий, нам здесь делать нечего.

Миновав двор башни, и выйдя наружу, они сели на коней и разъехались в разные стороны.

******

Боярин, Николай Вениаминович Собакин, принял Илью ласково, как дорогого гостя. Едва просмотрев грамоту, он увлек Илью в глубину своего терема и усадил за стол. Его род был близок к Годуновым и в это неспокойное время, Николай Вениаминович страсть как боялся народного гнева. Неспроста он обхаживал Илью, говорил лестные речи, в душе он был несказанно рад его приходу.

– Прокормить сто лишних ртов конечно не шутка, встанет в копеечку, но с другой стороны, можно лишиться и всего что имеешь, даже головы, – подумал боярин Собакин, – нельзя жадничать, в случае чего, сотня воинов придет к нему на выручку. Если даст Бог, они спасут его семью и подворье от разорения и гибели.

Николай Вениаминович дорожил своей головой и достоянием, это был крепкий мужчина слегка за пятьдесят, с выделяющимся брюшком, крючковатым носом, синие прожилки на котором наглядно свидетельствовали о стойкой приверженности его хозяина к алкоголю. И действительно, не успели сенные девки накрыть на стол, как боярин Собакин предложил первый тост – за здравие Государя и его матушки. Не успел Илья выпить до дна большую серебряную чарку, как того требовали правила приличия и этикета того времени, как Николай Вениаминович предложил вторую.

– За истинных защитников Отечества, – провозгласил он, выпил и пустился в воспоминания своей былой молодости.

Илья сразу смекнул, что монолог его будет долгим и нудным. Он решил, что пока еще трезв, нужно как-нибудь поскорее распрощаться и постараться не обидеть гостеприимного боярина, однако это ему не удалось. При первой же попытки, на лице Николая Вениаминовича появилась такая скорбь и грусть, что Илья просто не смог обидеть хлебосольного Хозяина и отложил свой уход на чуть позже.

Тосты сменялись один за другим со стремительной быстротой, менялись и темы разговора и, в конце концов, боярин стал вкрадчиво уговаривать Илью поселиться с десятком самых лучших ратников у него на подворье. Он согласился, да и собственно отказаться у него не было возможности, боярин был само гостеприимство и захмелевший Илья почувствовал себя как дома.

– Ну, мне пора, Николай Вениаминович, служба зовет, – молвил Илья нетрезвым голосом.

Радостное выражение лица боярина сменилось сожалением.

– Может, посидим еще Илюша?

– Не могу, дела, но вечером мы к вам непременно нагрянем.

– По рукам Илья, и давай еще на посошок.

Выпив, Илья засобирался, боярин пошел его проводить.

– Ты не беспокойся Илья, к вечеру дворовые девки принесут твоим людям ужин.

– А вот девок не надо, пусть холопы принесут, а то мои орлы чего доброго перегрызутся из-за девок. Дисциплина, Николай Вениаминович, превыше всего.

– Хорошо, хорошо Илюша, как скажешь, – согласился боярин.

– Тарас, – позвал он холопа, – принеси нам с воеводой стременную.

Тарас бегом побежал в терем и через пару минут миловидная девица в пестром сарафане, вынесла на серебряном подносе две чарки и краюху только что испеченного ржаного хлеба. Илья выпил, отломил от краюхи кусочек, обмакнул в соль и закусил. После этого, обнявшись с боярином, как старые добрые друзья и расцеловавшись по старому русскому обычаю, они расстались. Взгромоздившись на коня, Илья махнул рукой хозяину на прощание, пришпорил гнедого аргамака и стрелой вылетел в распахнутые ворота.

Солнечный майский день подходил к концу. Ветерок от быстрой скачки слегка отрезвил Илью, и он решил придержать коня, направив его к Казенной избе шагом. У казначейства сновал народ, служивые и приказные люди, дворяне и купцы спешили получить причитающееся из царской казны. Не зная чего ожидать в будущем от Самозванца они, пользуясь случаем, стремились получить как можно больше от Годуновых. Илья остановил коня и огляделся.

– Где-то здесь, среди скопища народа должен ждать его Василий, – подумал он.

Илья заметил его недалеко от входа в Казенную избу. Василий о чем-то беседовал с каким-то дьяком. Илья слез с коня, взял его под узду и направился в его сторону.

– О, командир, – заметил Илью Василий.

Он быстро распрощался с дьяком и пошел навстречу.

– Ты чего так долго, Илья? Я уже устал ждать, да и день подходит к концу, Волчонок трижды прибегал, отряд уже в Арсенальной башне, все только тебя ждут.

Подойдя по ближе, по нетвердой походке Ильи, Василий сразу заподозрил не ладное.

– Да ты пьян, командир?

– А что тут такого, чего скалишься, или я что не живой человек? Вам с Лехой можно, а мне нельзя получается?

– Да нет, все нормально Илья, я же не против, отдыхай, тебе тоже полезно расслабиться. Давай привяжу коня рядом с моим и пошли побыстрей за жалованием.

По дороге назад, Илья произвел в уме не хитрый арифметический расчет.

– Прав был Думный дьяк, в накладе я не остаюсь, за вычетом его десятки у меня остается лишних пятьдесят рублей. Сегодня уже поздно, но завтра обязательно нанесу ему и Шуйскому визит, а лишние деньги нужно припрятать на черный день.

******

В начале третей декады мая, самозванец пошел на Москву. Часть войск он двинул на Орел, а сам с поляками, казаками и изменниками россиянами выступил из Путевиля. На пути его встретили братья Голицыны, Михаил Салтыков, Петр Шереметьев и Петр Басманов. Дмитрий осторожно шел за войсками. Народ и гарнизоны везде встречали его дарами, а крепости и города по пути следования сдавались без боя. Все славили его, как героя. Его имя гремело у всех на устах. Все были в волнении, на улицах и дорогах народ теснился к его коню, чтобы лобызать ноги Самозванца, не было страха, а были лишь радость и ликование. Дмитрий занял Орел, а затем последовал в Тулу, где его с почестями встретил Рязанский архиепископ Игнатий. Родом грек, Игнатий, сначала был архиепископом на острове Крит, но был вынужден турками бежать оттуда. На некоторое время он поселился в Риме, а в 1593 году, Игнатий прибыл в Москву, где прожил несколько лет и в 1603 году получил в управление Рязанскую епархию.

Из Тулы на завоевание Москвы, Дмитрий отрядил Петра Басманова с его ратниками. Верные Годуновым, стрельцы, посланные в Серпухов, не дали Басманову переправиться за Оку. Этот успех правительственных войск был последним и ничего не изменил. К самому концу мая, обойдя Серпухов, к стенам Москвы подошел атаман Карела со своими казаками. В хорошо укрепленную столицу небольшой отряд вступить не мог, но зато его появление крайне возбудила московскую чернь. Дмитрий, чувствуя, что его грамоты не доходят до Москвы, послал двоих своих смелых и расторопных сановников, Наума Плещеева и Гаврилу Пушкина, велев им ехать в Красное Село, чтобы возмутить местных жителей, а через них и столицу.

Все получилось, как и задумывал Дмитрий. Красносельские купцы и ремесленники, плененные красноречием Гаврилы Пушкина, с ревностью присягнули Самозванцу и первого июня торжественно ввели его гонцов в открытую и безоружную Москву. Красносельцы, славя имя Дмитрия, нашли множество единомышленников в столице, увлекая других за собой силой, а некоторые шли просто из любопытства. Москва забурлила. Толпы людей устремились к лобному месту, на площадь Пожар, где по данному знаку все умолкли, чтобы слушать грамоту Дмитрия к Синклиту, к дворянам, людям приказным, воинским, торговым, средним и черным.

Находясь под куполом Арсенальной башни, Илья наблюдал за происходящим. Площадь Пожар хорошо была видна сверху и лежала, как на ладони. В это время, когда беззаконное вече распоряжалось царством, законная власть ничего не предпринимала. Вдруг, как по мановению волшебной палочки, людской шум стих, воцарилась тягостная минута молчания, и зычный голос Гаврилы Пушкина начал зачитывать грамоту Самозванца.

– "Вы клялися отцу моему, не изменять его детям и потомству вовеки веков, но взяли Годунова в цари. Не упрекаю вас, вы думали, что Борис умертвил меня в летах младенческих; не знали его лукавства и не смели противиться человеку, который уже самовластвовал и в царствование Федора Иоанновича, – жаловал и казнил, кого хотел. Им обольщенные, вы не верили, что я, спасенный Богом, иду к вам с любовью и кротостью. Льется русская драгоценная кровь… Но я жалею о том без гнева: невезение и страх извиняют вас. Уже судьба решилась: города и войско мои. Дерзнете ли на брань междоусобную в угоду Марии Годуновой и ее сыну? Им не жаль России, они не своим, а чужим владеют, упитали землю русскую кровью и хотят разорения Москве. Бояре, воеводы и люди знаменитые, сколько опал и бесчестия натерпелись вы от Годуновых? А вы, дворяне и дети боярские, чего не перетерпели в тягостных службах и ссылках? А вы, купцы и гости, сколько утеснений имели в торговле и какими неумеренными пошлинами отягощались? Мы же хотим вас жаловать: бояр и мужей всех сановитых честию и новыми отчинами, дворян и людей приказных милостию, купцов и гостей льготою в непрерывное течение дней мирных и тихих. Дерзнете ли быть непреклонными? Но от нашей царской руки не избудете: иду и сяду на престол отца моего; иду с сильным войском своим и литовским, ибо не только россияне, но и чужеземцы охотно жертвуют мне жизнию… Страшитесь гибели, временной и вечной, страшитесь ответа в день суда Божего: смеритесь, и немедленно пришлите Митрополитов, Архиепископов, мужей Думных, Больших Дворян и Дьяков, людей воинских и торговых, бить нам челом, как вашему царю законному." Ни кто не перебивал Гаврилу Пушкина, народ московский слушал с благовением и рассуждал так:

– "Войско и бояре, поддались без сомнения, не ложному Дмитрию. Он приближался к Москве: с кем стоять против его силы? с горсткою ли беглецов Крамских? C нашими ли старцами, женами да младенцами? и за кого? за ненавистных Годуновых, похитителей державной власти? Для их ли спасения предадим Москву пламени и разорению? Но не спасем ни их не себя сопротивлением бесполезным. Следовательно, нечего думать: нужно прибегнуть к милосердию Дмитрия!"

Страсти на площади Пожар накалялись все больше и больше с каждой минутой, не хватало только маленькой искорки, чтобы запылал большой костер народного волнения. Искорка все же нашлась в лице знатнейших бояр: Мстиславского, Василия Шуйского, Бельского и других Думных советников, которые под охраной стрельцов, вышли из Кремля к гражданам, сказали им несколько слов в утешение и хотели схватить Наума Плещеева и Гаврилу Пушкина, но народ их не выдал, и толпа завопила:

– "Время Годуновых миновало! Мы были с вами во тьме кромешной, но сейчас новое солнце взошло над Россией! Да здравствует царь Дмитрий! Гибель Годунову племени!"

С этими возгласами народные толпы устремились к Кремлю. Думные Бояре, вместе со стражей, через Фроловские ворота, исчезли в его недрах.

Из пяти проездных ворот кремля, которые связывали его с посадом, главными были Фроловские, ныне Спасские. Это были парадные ворота московского Кремля, в старину их называли "святыми", и они были очень почитаемы в народе. В дни больших церковных праздников, через ворота Фроловской стрельницы на площадь Пожар к лобному месту проходило церемониальное шествие высшего духовенства, совершались крестные ходы. Через эти ворота не разрешалось проходить с покрытой головой и проезжать верхом на лошади; даже цари, подъезжая к воротам, спешивались и шли пешком, сняв шапку. Башня и ворота получили свое имя по названию церкви Фрола и Лавра, находящихся на посаде не далеко от стрельницы.

– Слава Богу, что наша башня не проездная, молвил Алексей, находящийся под впечатлением от увиденного зрелища.

Илья наблюдал за происходящим молча, облокотившись о каменную твердыню цитадели, через бойницу, он, не отрываясь, смотрел вниз на площадь Пожар.

– Командир, пушки стрельницы заряжены шрапнелью, один залп из всех орудий еще может остановить толпу. Что будем делать? Что ты молчишь?

Илья оторвал взгляд от происходящего в низу и с укоризной посмотрел на Василия.

– Мы не будем стрелять в толпу. Воевать со своим народом бессмысленно и глупо. У нас приказ охранять башню, а не стрелять по площади. Ни кому не стрелять, всем ждать моего приказа.

Тем временем, мятежники, беспрепятственно прошли через Фроловские ворота и вломились в царский терем. Дерзостной рукой они коснулись того, кому недавно присягали. Стащив юного царя с Престола, не причинив ему вреда, они отвели Федора, его мать и сестру из дворца в Кремлевское собственное подворье Годуновых и приставили к ним стражу. Мария Годунова, слезно молила извергов не о царстве, а только о жизни милого сына, но мольба ее осталась без внимания. Юный царь, его мать и Ксения, сидели под стражей в том доме, откуда властолюбие отца и мужа, извлекло их на театр гибельного величия. Они догадывались о своем жребии. Народ еще уважал в них святость царского сана и может быть, даже жалел, ожидая, что мнимый Дмитрий окажет великодушие и, взяв себе царский венец, оставит жизнь несчастным хоть в уединении какого-нибудь пустынного монастыря, но великодушие ни как не согласовывалось с политикой.

Тем временем, толпа громила все на своем пути, добравшись до погребов винных, народ перевернул во дворце все верх дном. Около ста человек упились до смерти. Добрались они и до хранилищ казенных, но удержались от грабежа, когда Бельский напомнил им, что все казенное есть достояние нового царя. Обратив свой взор на родственников и приближенных Годунова, толпа кинулась громить их подворья.

– Что это за шум в низу? – спросил Илья.

– Так это боярин Собакин, с семьей и домочадцами просит разрешения укрыться от разъяренной толпы, она вот-вот доберется до его подворья, – ответил один из ратников.

Илья спустился в низ и отдал приказ впустить внутрь башни боярина и его приближенных.

– Не погуби Илюша, не дай разграбить мое подворье. Век не забуду твоей милости. Не идти же мне на старости лет с семьей по миру. Христа ради, спаси от разорения, – умоляюще просил боярин.

Его семья и домочадцы в один голос стонали и причитали, многие пали на колени, умоляя Илью защитить их.

– Не переживай Николай Вениаминович, – молвил Илья, – сейчас поможем. Василий, возьми двадцать ратников и прикрой подворье Собакина, а Леха сверху поддержит огнем пушек.

Василий кивнул головой в знак согласия, и двадцать воинов, вооруженных пищалями вслед за ним, покинули двор башни. Пьяная толпа мародеров уже приближалась к подворью Собакиных, когда отряд под командованием Василия занял оборону. Грохот пушечных выстрелов огласил округу. Василий оглянулся, из трех орудийных бойниц Арсенальной башни шел дымок. Жерла пушек стрельницы хищно смотрели из своих укрытий и были направлены на толпу. Народ остановился в нерешительности. Василий улыбнулся, поправил на себе ремни амуниции, и смело шагнул вперед, на встречу погромщикам.

– Это был холостой залп, – обратился он к толпе мародеров, – пушки Арсенальной башни направлены прямо на вас и заряжены шрапнелью. Если вы сделаете хоть один шаг вперед, оттуда,- он указал рукой на башню, – раздастся пушечный залп и что не сделает шрапнель, то довершат мои люди.

Мародеры, оценивая свои шансы на успех, взглянули сначала на башню, потом на хорошо вооруженный отряд Василия. Решив, что пожива на боярском дворе не стоит их жизней, они дрогнули и толпа, сначала медленно, затем все быстрее попятилась назад в другую сторону от хорошо охраняемого подворья, в надежде чем-нибудь поживиться в другом месте.

На следующий день, Москва дала присягу Дмитрию, и третьего июня, вельможи и другие знатные чиновники, дворяне, горожане выехали из столицы в Тулу с повинной к Самозванцу. Дмитрий был в курсе последних событий, он послал туда дружину во главе с Петром Басмановым, а князей Голицына и Мосальского с тайным наказом, чтобы мерзким злодейством увенчать торжество беззакония. Послы Дмитрия, принятые в Москве как полновластные исполнители его воли, начали свое черное дело с Патриарха. Дмитрий не верил, что Иов возложит царский венец на голову своего беглого диакона, поэтому его послы объявили народу, что раб Годуновых не может оставаться Первосвятителем. Свергнув царя, народ не усомнился свергнуть и своего духовного Пастыря.

В эти последние беззаконные дни, Патриарх Иов занемог. Накануне он почувствовал тяжесть в груди и ломоту в суставах. После вечерней, он тот час слег в постель, поливая пуховики брызгами чиха и соплями, текущими из носа столь обильно, что инок, прислуживающий ему, менял полотенца одно за другим. Патриарх пил отвар из богородицыной травки, взвар меда, потел и кашлял, дивясь про себя, откуда в него, еще не совсем старом теле, отроду редко болевшем, взялась такая бездна скверны, извергающаяся из всех данных Господом отверстий тела. Через открытое окно со двора слышался какой-то шум. Иов приподнялся на постели, глотнул немного целебного отвара и громко высморкался в тряпицу.

– Интересно, что это за звуки, – подумал он.

Тем временем шум все усиливался.

– Иринарх, – позвал он инока.

Ответа не последовало.

– Иринарх, поди сюда, – повторил он.

– Куда же он запропастился, – про себя подумал Патриарх, – чего доброго так можно и Богу душу отдать в одиночестве, не оставив даже своего духовного завещания.

Шум все усиливался, и все ближе подходил к его покоям. Иов, отперевшись одной рукой об ложе, попытался встать с постели.

– Иринарх, что там происходит, – из последних сил произнес он, задыхаясь от кашля.

В эту минуту двери его кельи распахнулись и на пороге показались люди вооруженные копьями и дрекольем. Онемев от страха, растерянный Первосвятитель уставился на них, но через несколько секунд его схватили, стащили с постели, сорвали одежды и поволокли вниз. Иова посадили на телегу и повезли в храм Успения, где в это время шла литургия. Неистовые мятежники, не слушая божественного пения, устремились к алтарю и волокли за собой Патриарха. Тут несчастный Иов выказал и христианское смирение, и твердость духа, которого ему всегда не хватало. Лишенный народного доверия, не имеющий до этого мужества умереть за истину, Иов сам снял с себя панагию, положил ее к образу Владимирской Богоматери и громогласно произнес:

– "Здесь, перед этой иконою, я был удостоен сана Архиерейского и девятнадцать лет хранил целостность веры. Ныне вижу бедствие церкви, торжество обмана и ереси. Матерь Божья! Спаси православие!"

Его одели в черную ризу, таскали и позорили как в храме Господнем, так и на площади и, наконец, натешившись, отправили в заключение в Старицкий монастырь.

ГЛАВА 9.

Вопреки здравому смыслу, обольстив умы россиян, нелепою дерзостью достигнув намеченной цели, за три года Григорий Отрепьев стал Властителем Великой Державы. Он казался хладнокровным, не ослепленный блеском величия и роскоши, которая его окружала в это время всеобщего заблуждения, бесстыдства и срама. Множество купцов, людей служивых и приказных вместе с народом из ближайших городов и селений, вслед за посольством московским, во главе с князьями Воротынским и Телятьевским, избранными бить челом Дмитрию от имени Москвы, устремились в Тулу. В это время, Тула имела вид шумной столицы, переполненной разношерстным людом из всех уголков Великой Страны, наполненной торжеством и ликованием народным.

Думные мужи, Мстиславский и Шуйские, совместно с сонмом царедворцев, предназначенных для услуг нового Властителя, вслед за посольством спешили в Тулу, чтобы достойно вкусить под своего малодушия. Они везли с собой печать Государственную, ключи от Казны Кремлевской, богатые дары, одежды и доспехи царские. Переложив командование своим отрядом на Алексея, и оставив их в Москве, спешил туда и Илья, в окружении немецких наемников, которые везли челобитную новому Государю.

Так началось правление Дмитрия, который, следуя ли воли собственного ума, или благодаря наставлением многочисленных советников, которые хотели ему услужить, в общем, занялся делом. Сидя в Тульском дворце, он действовал свободно и решительно, словно человек, рожденный на престоле и с навыками власти. Дмитрий принял начальников немецкой дружины, в числе которых был и Илья, весьма милостиво. Командиры наемников, до конца преданные Годунову, выказавшие мужество в двух битвах, не принявшие участия в измене под Кромнами, молили Самозванца не вменять им службы честной в преступление. Яков Можерет высказался за всех:

– Государь, мы честно исполнили свой долг, и как служили Борису, так готовы служить и тебе, уже царю законному, – после этих слов, наемники склонили голову и припали на одно колено.

– Встаньте, – молвил Дмитрий, – я верю вам более, нежели своим, будьте для меня тем же, чем вы были для Годунова, однако я хочу видеть того героя, который держал знамя во время Добрынской битвы.

Вальтер Розен сделал шаг вперед и Государь, положив ему руку на грудь, славил его неустрашимость, повелев выдать из Казны всем наемникам дополнительное жалование за два месяца, сверх того увеличил их содержание вдвое. Закончив торжественный прием, Дмитрий направился в свои покои в сопровождении дьяка Сутупова.

– От чего такой радостный, сияешь, словно новый рубль, – обратился Самозванец к дьяку.

– Государь, у меня наиприятнейшее известие от князя Василия Мосальского.

– И чем же порадовал нас князь?

– Ваше Величество, я думаю об этом лучше поговорить в ваших покоях, – дьяк на ходу подозрительно повертел головой по сторонам.

– А здесь все мое: и этот дворец, и город, леса, поля, реки, вся Держава, народ и даже ты принадлежишь мне, или это не так? – Дмитрий остановился и вопросительно уставился на дьяка.

– Так то оно так, – поспешил исправить щекотливое положение хитрый дьяк, в угоду неуемным амбициям Дмитрия, – но вы же знаете, Государь, что у вас еще есть недруги, а Мосальский нижайше ставит в известность Ваше Величество, что ваших злейших врагов стало несколько меньше.

– Это весьма интересно, ты пробудил во мне любопытство.

Дмитрий пересек красный зал Тульского дворца и остановился у дверей ведущих в его личную светлицу. Двое стражников поляков взяли на караул и распахнули двери.

– Ни кого ко мне не пускать, – распорядился он и шагнул внутрь комнаты.

Тяжелые дубовые двери гулко захлопнулись за ним. Дмитрий подошел к столу и уселся в высокое кресло.

– Присаживайся, – обратился он к дьяку, указывая ему рукой на кресло напротив себя.

– И что же пишет нам любезный князь Мосальский? – спросил он, прервав паузу.

– Государь, – начал дьяк, – наш план удался. Утром прибыл гонец из Москвы с письмом от князя. Василий Мосальский пишет, что позавчера, десятого июня, согласно вашему тайному наказу, он с Василием Голицыным и дворянами Молчановым и Шерефединовым, прихватив с собой трех стрельцов, явились на старое подворье Борисова, где под стражей находилось семя Годунова. Они спокойно сидели в светлице в ожидании воли Божьей. Увидев звероподобные рожи стрельцов, пишет князь, царица Мария всполошилась и поняла, что конец близок. Стрельцы вырвали детей из объятий матери и развели по разным комнатам. Марию Годунову удавили тут же, без всяких проблем, а вот с Федором пришлось повозиться долго. От природы одаренный богатырской силою, не по младости лет, он оказал упорное сопротивление четырем убийцам. Удавили его только тогда, когда Молчанов сдавил ему гениталии. По вашему указанию Ксению оставили живой, и князь Мосальский взял ее к себе в дом. На следующее утро Москве объявили, что Федор и Мария сами лишили себя жизни, прибегнув к яду. Тело Бориса выкопали из могилы, где он был похоронен и перенесли из церкви Св. Михаила в девичий монастырь Св. Варсонофии на Сретенке, где сегодня будет погребение, как тела Бориса, так и Федора и Марии. Теперь, когда Годуновых уничтожили, можно идти на Москву.

Богдан Сутупов замолчал, молчал и Дмитрий. Каждый думал о своем. Так свершилась казнь Божья над убийцей истинного Дмитрия, и началась новое правление над Россией под скипетром ложного!

******

В тихий солнечный день, двадцатого июня, новый царь торжественно въехал в Москву. Звонили все московские колокола, улицы города были заполнены бесчисленным множеством людей. Кровли домов и церквей, башни и стены московских укреплений так же были усыпаны зрителями. Впереди шли поляки, литаврщики, трубачи, всадники с копьями, пищальщики. За ними под барабанный бой, шли русские полки. Дмитрий сидел на белом коне в великолепной царской одежде, в окружении шестидесяти бояр и духовенства. Его встретили народным ликованием и радостью. Люди падали ниц. Со всех сторон раздавались здравницы в его честь:

– Здравствуй, отец наш, Государь Всероссийский! Даруй Тебе Боже многие лета!

Кортеж Дмитрия замыкали литовцы, казаки и стрельцы. Миновав мост через Москву-реку и Москворецкие ворота, Дмитрий выехал на площадь. Было тихо и радостно и ни что не предвещало беды, но вдруг, непонятно от куда, налетел страшный вихрь, пыль взвилась столбом и на какой-то миг заслепила людские глаза. Царское шествие приостановилось. Этот случай поразил воинов и граждан. Суеверные люди перекрестились, это был дурной знак. Перед лобным местом Дмитрий спешился и направился на встречу со Святителями и всем московским Клиром. Он снял шапку, обернулся к народу, взглянул на Кремль и со слезами на глазах стал благодарить Бога.

– Господи Боже, благодарю Тебя! Ты сохранил меня и сподобил увидеть город моих отцов и народ мой возлюбленный!

С этими словами Дмитрий приложился к Святым Образам. Люди, видя слезы царя, принялись также рыдать. Духовенство благословило Дмитрия. Опять зазвонили колокола. Однако многие заметили, что поляки все это время играли на трубах и били в бубны, заглушая при этом пение молебна. Заметили и другое, вступив за духовенством в Кремль, а далее в Соборную церковь Успения, вслед за Дмитрием устремились туда и многие иноверцы, чего до этого никогда не бывало на Руси и это показалось некоторым осквернением Храма. В Архангельском соборе Дмитрий припал к гробу Иоанна Грозного с такими искренними слезами, что никто не мог допустить мысли в его неискренности.

– "О любезный родитель! Ты оставил меня в сиротстве и гонении, но благодаря святым молитвам твоим я цел и державствую!"

Слушая сына Иоаннова, народ плакал и говорил:

– "Это истинный Дмитрий!"

За всем происходящим в Москве, с высоты Арсенальной башни, внимательно наблюдал Илья. С приходом Самозванца, ни чего не изменилось в их нынешнем положении, кроме того, что теперь в обязанность Илье и его отряду была вменена охрана главных ворот страны – Спасских. Людей у Ильи было предостаточно, он расставил ратников у ворот, а часть разместил в Спасской стрельнице, разгрузив тем самым переполненную людьми Арсенальную башню. Сзади послышался шум шагов. Илья отвлекся от созерцания народного ликования и повернулся на звук.

– А, это ты Леха, – обратился он к товарищу, – чего такой пасмурный?

– А чему радоваться. Самозванец пирует во дворце с вельможами и духовенством, граждане на площадях и дома, стрельцы в казармах и по питейным домам, а мы, благодаря твоей милости, сидим тут бесцельно на казарменном положении. По всей Москве, кроме нас и немцев, не найдешь ни одного трезвого человека.

– Да, ты прав Леха, Яков Можерет с Вальтером Розеном сумели все-таки залезть в душу к Самозванцу, и сейчас вся охрана царского дворца досталась им. Нам бы туда, может, смогли бы найти, чертов синхронизатор времени и миссии конец.

– Не знаю, если нет возможности жить в нашем реальном времени, то здесь тоже не плохо, по крайней мере, все ясно, а там, в академии, все сложно и запутанно. Впрочем, я доволен укладом своей жизни, только командира бы нам немного по мягче и чтобы по чаще входил в нелегкое положение простых воинов, – пошутил Алексей.

Илья с улыбкой посмотрел на товарища.

– Говоришь, я слишком строг? Ладно, раз все пируют, гульнем и мы. Пойдем к боярину Собакину.

– Нет его. Наша собака на пиру у нового хозяина, – опять пошутил Алексей.

– Тогда слушай мой приказ. Все свободные от караула, до завтрашнего утра вольны заниматься своими делами. Кто захочет остаться, пусть остается с нами. Возьми из нашей заначки денег да отряди кого-нибудь за снедью и хмельным медом, да смотри, не жалей, чтобы хватило всем и осталось смене, которая заменится из караула.

Довольный Алексей быстро пошел выполнять приятное поручение, а Илья обратно вернулся к созерцанию площади Пожар, на которой к этому времени людское оживление сменилось тишиной. На лобное место в сопровождении вельмож из дворца вышел Богдан Бельский и торжественно начал зачитывать новый указ Государев. В нем Дмитрий возвращал свободу Романовым и Нагим, а также всем опальным Борисова времени. Не забыл он выпустить на свободу всех прочих преступников находящихся в неволе, как в государственных, так и в монастырских темницах. Вернул инока Филарета (старшего Романова) из Сийской пустыни и дал ему сан Митрополита Ростовского, снял опалу с оставшихся живыми после погромов, родственников Годунова. Далее Бельский стал перечислять милости, которыми Дмитрий осыпал своих сторонников, одних произвел в бояре и окольничие, других наградил доселе не слыханными почетными титулами. Казалось, что в своем указе Дмитрий старался угодить всей России. Он удвоил жалование сановникам и войску, отменил многие торговые и судные пошлины, строго запретил всякое мздоимство. Илья устал слушать Бельского и спустился вниз, где за накрытыми столами его уже ждали друзья.

За пирами и бездельем прошло несколько дней. Пока Самозванец стоял во главе наемных и казачьих отрядов, ему казалось, что он управляет событиями. Теперь в Москве, когда верные ему войска были распущены, казалось, что события управляют им. Государственная деятельность Дмитрия во многом была реформаторской, необычной и непонятной россиянам. Каждый день он сам присутствовал в Думе, преобразованной им в Сенат, где сам разбирал дела. Поражала его легкость мышления и действий в решении сложных вопросов, над которыми члены Думы часто бились в долгих бесплодных спорах. Два раза в неделю, на Красном Крыльце, новый царь принимал челобитные и всем представлялась возможность объясниться с ним. Вместо давней русской традиции укладываться спать после сытного обеда, царь ходил пешком по городу, запросто заглядывая в различные ремесленные мастерские и торговые лавки, где беседовал с мастеровыми и торговыми людьми. Всем подданным Дмитрий предоставлял возможность заниматься промыслами и торговлей. Были уничтожены все ограничения на въезд и выезд из страны.

– "Я ни кого не хочу стеснять, – говорил царь, пусть мои владения будут во всем свободны. Я обогащу торговлей свое Государство".

Дмитрий, казалось всей душой, хотел блага своей земле, но все это было для россиян как-то неожиданно и поспешно. Многие бояре и сановники весьма недоверчиво встречали его новшества, приписывая их молодости, неопытности и легкомыслию. Им не нравился образ жизни и привычки молодого царя. Они осуждали его за то, что он водит в соборную церковь иноверцев, смеется над суевериями набожных россиян, не крестится перед иконами и не следует русским обычаям.

Чувствуя, что почва уходит у него из-под ног, Дмитрий жил одним днем. Он устраивал воинские потехи, в которых сам стрелял из пушек, то искал утешения в балах и пирах, где, скрывая свой маленький рост, щеголял в высоких меховых шапках и сапогах с огромными каблуками. Нередко выезжал на охоту или смотрел на медвежьи потехи, где в специальном загоне медведя травили собаками, или одной рогатиной лесного исполина убивал опытный охотник. По ночам Дмитрий, в компании с Петром Басмановым и Михаилом Молчановым, предавался безудержному разврату. Царь не щадил не замужних женщин, ни пригожих девиц и монахинь, приглянувшихся ему. Его дружки не жалели денег, когда же золото не помогало, они пускали вход угрозы и насилие. Женщин приводили под покровом ночи, и они исчезали в неведомых лабиринтах дворца.

Пока Самозванец чередовал столь широкие, сколь не выполнимые замыслы государственных начинаний с плотскими удовольствиями, бояре плели сеть заговора против него. Во главе мятежа встал князь Василий Шуйский. Он начал действовать осторожно и аккуратно, стараясь вести широкую агитацию против царя через верных людей и купцов. Василий Шуйский был хитер и старался не рисковать головой понапрасну. Для успешного заговора он нуждался в единомышленниках. Составленный заговор, который мог быть разрушен при малейшей предостороженности с противной стороны, был до крайности грязен, но вместе с тем и искусен. Первым его пунктом, по мнению Шуйского, было привлечение народных масс на свою сторону путем распространения слухов о неистинности царя. Достичь желаемого можно было только в одном случае – на ярмарке, где слухи распространялись с неимоверной быстротой из уст в уста.

******

Несколько раз в году, на площадях городов, проводились ярмарки. Они были настолько многолюдны, что огромные площади не вмещали всех желающих купить, продать или просто повеселиться. Купцы и гости размещались на подворьях знакомых и родственников, на постоялых дворах, а то и просто на соседних с торжищем улицах. День перед ярмаркой назывался подторжье. Купцы и крестьяне привозили массу всякого товара, главным образом изделий из дерева, изготовленного руками умельцев. Тут были сани, телеги, колеса, ушаты, бочки, решета, заплетенные сеткой из тончайших рогожных полосок, сита с сеткой из конского волоса, лыко для лаптей, хомуты, деготь, пучки дубовой коры, глиняные махотки, кувшины, известь в бочках, бочки с конопляным и льняным маслом. Ближние купцы и крестьяне привозили беленые домотканые полотна, корзины, полные куриных яиц, мешками ячмень, пшеницу, просо, чечевицу, подсолнечное и льняное семя, мед, сало, свежую и соленую рыбу. Но были и товары, волновавшие детское воображение: певчие птички в клетках, деревянные дудочки, соловьи из свинца покрытые лаком, сладкие пряники. Соблазнительно душистые баранки, связанные низками на мочало, баранки сахарные маленькие, яркие конфеты длиной в пол аршина, как толстые прутья, разноцветные мятные или с кислинкой леденцы, ярко разрисованные мятные кони и паны из белого теста – главная радость малышей, толстые медовые пряники, посыпанные душистым семенем, сотовый мед и еще много всякой всячины.

Илья бесцельно бродил среди этого разнообразия пытаясь найти чего-нибудь полезное. Лето подходило к концу, и он наслаждался прекрасным солнечным днем, радовался выпавшему свободному времени и приобщался к средневековой культуре. Внимание его привлек многоголосистый крик и гомон людей, которые собрались поглазеть на торг между купцом и воином. Купец показывал покупателю лошадиные зубы, копыта и зачем-то оглушительно щелкал кнутом. Все это действие происходило под писк дудочек, терехтение свинцовых соловьев, верещание надуваемых чертиков и пение нищих музыкантов. Эта картина длилась очень долго, пока купец и воин не сошлись в цене. Продавец постоянно брал мозолистую руку служивого и изо всей силы с размахом бил ладонью по ладони, предлагая свою цену и восклицая при этом:

– Ну, по рукам, хозяин?!

Тот сразу не соглашался и, подумав, брал руку купца и тоже со всего маху бил его по ладони, предлагая свою цену. Шлепки ладоней и громкие голоса торгующихся, разносились далеко по площади, привлекая зевак. Наконец они пришли к общему мнению и народ, потеряв интерес начал расходиться. Илья пошел дальше, разглядывая сундуки и ковры с картинами. Сундуки были любых размеров. Большие сундуки были с коваными завесами, внутренними врезными замками с клепками по боковым стенкам Особый шик придавал сундучкам рисунок на внутренней стороне крышке. Ковров было большое разнообразие. Были дорогие заморские и местные дешевые. На каждую ярмарку доморощенные деревенские художники привозили рисованные настенные ковры. Их рисовали на домотканом полотне очень яркими красками и покрывали лаком. Сюжет был везде один и тот же: река, остров с яркой зеленью трав и кустов, олень невозможной формы больше походящий на корову колоссальной упитанности со смешной закрученной мордой. Тут же рядом с оленем, на острове росли букетом шикарные розы, величиной в треть оленя, под розами полулежала обнаженная дева, а на горизонте синели горы. Монахи, проходя мимо них, крестились, а женщины рассматривали их с интересом и любопытством. Эти ковры своей цветистостью и дешевизной привлекали деревенских баб и поэтому были ходовым товаром.

Прогулка по ярмарочным рядам порядком поднадоела Илье, ни чего конкретно он не искал и уже был готов повернуть назад, но любовь к оружию и воинское любопытство в этом вопросе, заставили его задержаться у оружейных рядов. Илья остановился у палатки с огнестрельным оружием. Торговец нахваливал свой товар, показывая ему стрелковые образцы. Пистолеты, мушкеты, большие и малые пищали богато украшенные позолотой и лазурью радовали глаз. Хитрый купец показывал отличительные качества английских пороховых замков, но не принижал достоинств и наших тульских оружейников. Выбрав небольшую пищаль-ручницу, в подарок Василию, и договорившись о цене, Илья уже хотел расплатиться, как сквозь ярмарочный шум отчетливо услышал окрик за спиной:

– Илюша, неужели ты?

Голос был знакомым, Илья повернулся и попал в объятия Захара Петровича Кучина. Троекратно обнявшись и расцеловавшись по русскому обычаю, Кучин, держа Илью за плечи на вытянутых руках, обратился к нему.

– Бог дал – свиделись. Я часто вспоминал тебя Илья, не знаю почему, но ты запал мне в душу.

Хозяин оружейной лавки, боясь, как бы созревший клиент не передумал, выскочил из-за прилавка и вместе с приглянувшейся Илье ручницей подошел к ним. Увидев, Захар Петровича и признав его, купец покраснел, изменился в лице, снял соболью шапку, начал раскланиваться и, заискивающим голосом стал желать здоровья и долгих лет Кучину. Захар Петрович перевел взгляд с Ильи на купца и обратился к нему.

– Афиноген, ты ли это? Ах ты, пес шелудивый, ты, почему до сих пор долг мне не вернул?

И действительно, под высокой собольей шапкой купца проглядывалась сверкающая плешь. Редкие нити волосяного покрова спускались от ушей, срастаясь с бакенбардами и ниже, перерастали в пышную ухоженную бороду. Захар Петрович перехватил его бороду рукой по середине и с силой притянул купца к себе.

– Сколько ты мне должен, Афиноген?

– Сущую малость, Захар Петрович, почитай тридцать рубликов с гаком.

– Почему не принес, как договорились?

– Так тебя же, Захар, не было в Москве!

– А оставить на подворье у моего счетовода ты не мог?

– Так я же хотел лично засвидетельствовать свое почтение, ты же знаешь, мое слово кремень.

– Кремень говоришь,- Захар Петрович рассмеялся, – твой кремень почитай уже истерся, скоро год как за тобой должок.

– Верну, все верну, до последней деньги и с барышом. Ты извини меня Петрович, что задержал.

– Ладно, извиняю. А что это у тебя в руках, дай-ка взгляну?

Кучин отпустил бороду оружейника и взял огнестрельную ручницу в руки.

– Так ее уже вот этот витязь собрался купить.

– Собрался, говоришь, – Захар Петрович хитро улыбнулся и подмигнул Илье, – вот мое последние слово, долг жду сегодня вечером и ни каких отговорок, да вот еще что, ручницу эту принесешь ко мне вместе с деньгами и не дай Бог, Афиноген, опять обманешь.

Захар Петрович вернул ручницу купцу и, взяв Илью под руку, повел его далее по рядам, оставив оружейника одного размышлять, как вернуть долг.

– Ну что, Илюша, как служба?

– Да хвалиться вроде нечем, Захар Петрович, так, тянем лямку помаленьку, на хлеб насущий хватает.

– Ясное дело хватает, так к хлебушку нужно еще и маслице, как ты думаешь Илья? – Кучин лукаво улыбнулся. – Нынче время такое смутное, чудит наш царь-батюшка, чудит. Совсем позабыл стыд Государь, не чтит старые обычаи, балуется грешными яствами, жрет со своими друзьями безбожниками телятину, не моется в бане. А иезуиты эти совсем обнаглели, шастают везде, храмы православные своим присутствием оскверняют, совсем стыд потеряли, открыто справляют свои латинские обедни, когда же такое было видано на Руси.

Кучин сплюнул и перекрестился.

– А ты, Илья как относишься к чудачеству нового Государя?

Илья пожал плечами, и немного собравшись с мыслями, ответил:

– Вспыльчив сильно Государь, не держит своего достоинства, на днях боярина Собакина побил палками за то, что тот отказался сесть обедать не с молитвой как полагается, а с музыкой, и это только один из множества примеров. Низость в Государе, Захар Петрович, для народа противнее самой жестокости.

– Вижу я Илюша, не изменился ты, что, думаешь, то и говоришь. Рад я слышать от тебя прямые речи. Сегодня к вечеру у меня соберутся люди знатные и родовитые. Ни чего серьезного, хотим посидеть да поговорить о том, о сем. Люди не слепы, видят, что вокруг творится, и скажу тебе Илюша по секрету, многие не довольны таким положением дел в России. Время нынче тяжелое, если мы, истинные русские мужи не сплотимся, так поляки нас на аркане к латинской вере приведут, и даже пикнуть не успеем, а верой своей православной я горжусь, она нам от отцов наших дана, которые гибли под татарскими стрелами, защищая ее, сохранили и передали нам. Неужто мы, потомки, в чью-то злую угоду предадим память отцов и дедов наших. Лучше уж умереть, чем жить всю оставшуюся жизнь с таким позором.

Илья слушал Захар Петровича и молча кивал головой. В речах Кучина сквозила горькая правда.

– В общем, так Илюша, жду тебя к вечеру у себя на подворье, да и ручницу свою заберешь, на что она мне, а сейчас извини, дела торговые, много нужно еще успеть, за всем нужен глаз да глаз.

Захар Петрович по дружески хлопнул Илью раскрытой ладонью по плечу и отправился по своим делам.

Не много побродив по ярмарке и не найдя ни чего интересного, Илья направился к "веселому стрельцу", где по ранее договоренности его должны были поджидать Алексей и Василий. Зал был на две трети пуст и Илья без труда нашел товарищей, которые были уже на веселее и коротали время за третьим кувшином хмельного меда. Хозяйка, завидя Илью, рассыпалась хвалебными комплементами, пожелав ей хорошей торговли, Илья отделался от нее, и устало сел на скамью рядом с Василием.

– Пришел наш Ромео, пьяно усмехнулся Алексей.

– А кто такой Ромео, непонимающе переспросил Василий.

Алексей громко захохотал.

– Чего это он, – обиженно спросил Василий у Ильи, – он что, надомной смеется?

– Нет, Василий. Ромео это такой заморский дворянин, как бы тебе лучше объяснить…, – Илья пытался найти нужные слова.

– Да что ему объяснять – темнота! – произнес Алексей сквозь смех.

– Это я то темнота, – Василий обиженно привстал из-за стола.

Илья положил ему руку на плечо, и легонько придавил вниз.

– Не обращай на него внимания Василий, ты же видишь, он пьян.

– Может быть я и пьян, но я покрайней мере не занимаюсь ерундой и не шляюсь целыми днями возле дома князя Мосальского.

Илья покраснел и удивленно уставился на Алексея.

– С чего ты это взял Леха?

– Дворня князя только и болтает об этом, пришлось проучить кнутом. Мосальский увеличил стражу. Двое поляков вмешались, пришлось, побеседовать с ними за Москвой-рекой. В итоге Василий своего убил, а я ранил другого.

– Это плохо, – выдавил из себя Илья, – поляки нынче в чести у Государя, несомненно, они пожалуются ему на вас. Так что нужно ждать неприятностей.

– Я послал Волчонка проследить за подворьем Мосальского. Час назад Ксению перевели в царский дворец, – Алексей разлил из кувшина по чаркам, придвигая одну к Илье.

Илья выпил залпом и, задумавшись, уставился в дно пустой чарки.

– Я вот одного не понимаю, – прервал затянувшуюся паузу Василий, – ну подрались мы с поляками, ну проучили их, а из-за чего весь сыр бор?

Алексей рассмеялся.

– Святая простота. Ну, ты даешь Василий, ты разве до сих пор не понял, влюблен безответно наш Ильюха не много не мало в царевну Ксению Годунову. Он после встречи с ней в Тайницком саду ходит, словно во сне, сам не свой. Что молчишь Илья, ответь нам – это правда?

Василий от удивления потерял дар речи и сидел с открытым ртом. Илья налил из кувшина полную чарку, выпил и промолчал. Между тем Алексей продолжал:

– Очнись, Илья, не по тебе этот фрукт. Кто ты для нее, она видела тебя всего один раз и ты не можешь рассчитывать на ответные чувства. Мало того, она царская дочь. Ее не оставят в покое. Ей дорога либо в монастырь, либо в могилу. Царь Дмитрий не дурак и наверняка понимает, что она лакомый кусочек в борьбе за власть для претендентов на трон, даже если ты ее похитишь, ее будут искать, и я думаю, что в России навряд ли найдется место, где бы вас не нашли. Ты погибнешь, погибнем и мы, и на нашей миссии можно будет поставить жирный крест. Хорошо подумай Илья над моими словами.

– Это мое личное дело, Леха, и я сам разберусь в своих чувствах. Сегодня вечером я поговорю с нужными людьми, и думаю, что дуэль с поляками сойдет нам с рук. В Москве зреет заговор против Самозванца, и кто знает, куда кривая выведет. Василий, наливай еще по одной, да я пойду наверх, нужно еще перед встречей привести себя в порядок.

Василий наконец-то закрыл рот и, разливая из кувшина остатки меда, прицыкивал языком:

– Ну, ты даешь Ильюха! Вот это да!

– За вас Друзья! – произнес Илья.

– За нашу дружбу и за удачу! – поправил Леха.

Выпили молча, до дна. Илья засобирался наверх, а Василий с Алексеем решили прогуляться.

– Будь осторожен! – на прощанье произнес Алексей.

Московское подворье купца Кучина, как и любое другое подворье знатного и богатого человека того времени, представляло собой территорию, обнесенную каменным забором, застроенную деревянными зданиями, вокруг главного хозяйского терема торчали горницы, светлицы и множество изб людских, складских и служебных, многие из которых были соединены крытыми переходами. К Захару Петровичу, Илья подъехал к точно назначенному времени, передал на поруки коня дворовым, а сам отправился в терем, навстречу с хозяином. Хоть и казалось многолюдно во дворе, а внутрь, в святая святых – в красную горницу купца Кучина, дорога была открыта не всем. Захар Петрович принял Илью как дорогого гостя, усадил за стол по правую руку от себя и представил немногочисленным собравшимся гостям. За столом у Кучина в основном собрались представители купеческой элиты Москвы. Встретили они Илью с недоверием и с его приходом разговоры смолкли. Захар Петрович обратился к присутствующим и разрядил обстановку:

– За этого человека, я, как за себя ручаюсь головой, – произнес Кучин, указывая на Илью, – он хоть и не нашего круга, но также как и мы ненавидит нечестивых иноземцев, их обычаи и радеет за сохранение вековых устоев древней Руси.

Собравшиеся за столом, молча слушали Кучина и с любопытством разглядывали Илью.

– Он честен и смел, – продолжал Захар Петрович – свою храбрость он неоднократно доказывал на полях сражений с поляками и не запятнал себя, как многие изменой. Тот, по просьбе которого мы здесь собрались, знает его лично и хорошо отзывается о нем.

Кучин умолк, и слово взял самый знатный и старейший из собравшихся московских торговых людей, Федор Конев:

– Зачем много говорить, Захар Петрович, мы давно знаем тебя, слово твое крепче гранитной скалы, а твоя порука во все времена была для нас железной. Он знает, для чего мы здесь собрались?

– Нет, – ответил Кучин.

– Тогда пусть побожится перед Святыми Образами, что все услышанное здесь останется в тайне и делу конец.

Все присутствующие одобрительно закивали в знак согласия головами. Захар Петрович снял со стены Образ Божьей Матери с Младенцем на руках и с ним подошел к Илье. Илья встал на колени, трижды перекрестился, принял из рук Кучина Святой Образ и поцеловал икону. Так волею обстоятельств предшествующей истории, Илья откликнулся на внутренний голос, взывающий его на новый путь и был принят в круг недовольных правлением Самозванца.

******

Первым делом Дмитрий, на место сверженного Патриарха Иова, подобрал "достойную замену". Готовясь к царскому венчанию, чтобы освятить себя в глазах людей саном помазанника Божьего, он подготавливал свое торжественное явление народу, необходимое для полного убеждения москвичей и россиян, что венец Мономахов возлагается на голову сына Иоанна Грозного. Этот торжественный обряд, надлежало совершить Патриарху. Не доверяя российскому духовенству, для этих целей, Дмитрий выбрал Рязанского Архиепископа Игнатия, который казался ему надежным орудием для всех замышляемых им соблазнов. Наспех выбрали Игнатия в Патриархи, грек по национальности, он не имел ни чистой Веры, ни любви к России и русскому народу, не имел ни стыда не нравственности и был лоялен к латинской Вере. Вторым пунктом в его плане было сближение с мнимой матерью. Дмитрий уже месяц царствовал в Москве, а народ еще не видел царицы-инокини, хотя она жила в пятистах верстах от столицы.

Между тем Самозванец хотел веселья, пиры и музыка были ежедневной забавой Двора. Угождая вкусу царя к праздности, вся знать, старалась блистать богатою одеждою. Смиренный вид и одежда для людей не убогих, считалась дурным признаком. Всякий день казался праздником, чередой которым Дмитрий желал уверить Россию в ее золотом веке под своим правлением.

Петр Басманов, поступив своей совестью и изменив раз, не был способен на второе предательство. Несомненно, кто как не он хорошо понимал, что Дмитрий-Самозванец, но жажда власти Временщика возобладала над его совестью и он, также как его отец и дед, уподобился опричником при мнимом Дмитрии. Он во всем потакал и угождал ему, и чтобы сильнее привязать к себе Государя, все больше подталкивал того к пороку и разврату и, в конце концов, стал незаменим. Пелена затмения спала с людских глаз, и из народного героя Басманов превратился в демона-искусителя нового царя, изменив закону и чести, вместе с тем, он в глазах людей лишился и права на уважение.

Дмитрий покинул шумное застолье, голова болела, настроение было ни к черту.

– Чего бы такого придумать, надоело все до чертиков, – подумал он.

Тайный царский Секретарь лях Казимир Бучинский стоял над душой.

– Государь! Есть дела, которые не терпят отлагательств.

– К черту дела Казимир, отстань, голова болит. Миша, – обратился Дмитрий к сидящему рядом Молчанову, – пошел бы ты распорядился, чтобы принесли чего-нибудь по крепче, да про малосольные огурчики не забудь, может, полегчает.

Молчанов встал и поспешно бросился выполнять пожелание царя.

– Ты лучше бы Казимир, чем докучать мне с неотложными делами, придумал бы, чем сегодня развлечься.

– К сожалению, в этих делах я, Государь, вам не советчик, – произнес Бучинский, мельком переведя взгляд на стоящего у окна Петра Басманова.

Нечаянно брошенный взгляд не ускользнул от внимания Дмитрия, он в пол оборота обернулся на кресле к задумавшемуся и скучающему Басманову.

– Что ты молчишь Петруша, видишь какой у меня Тайный Секретарь, ни на что не годится, кроме как досаждать своими неотложными делами. Может, ты предложишь, а то скука гложет – прямо жуть.

– Осмелюсь напомнить, – начал Басманов, – что по вашему указу, на днях от князя Мосальского в ваш дворец перевели царевну Ксению. Она уже четвертый день здесь остается без вашего внимания.

В глазах у Дмитрия появился живейший интерес, он встрепенулся и сбросил с лица маску меланхолии.

– Говорят, она красива, это правда, Басманов?

– Государь, она просто прекрасна, а, кроме того, умна и образованна.

Волна вожделения накатила на Дмитрия, он заерзал на кресле но, стараясь не выказать своего порока перед ляхом Бучинским, который ко всему был еще и тайным агентом Сигизмунда и будущего тестя, после некоторых усилий он в сеже взял себя в руки. Через открытые двери послышался шум и нецензурная брань, это Михайло Молчанов подгонял нерасторопных лакеев. Через пару минут он предстал перед троицей с нетерпением ожидавших его прихода. Двое лакеев поставили на стол серебряные блюда с холодной закуской и хрустальный графин с хлебной водкой. Накрыв на стол и разлив жидкость из графина по драгоценным кубкам, лакеи молча удалились. Дмитрий встал, взял в руки кубок и произнес:

– Я хочу поднять этот кубок за моего друга Петра Басманова. Молодец Петруша, голова, всегда знаешь, чем угодить и порадовать своего Государя.

Молчанов дружно поддержал тост Дмитрия, все выпили до дна, кроме Казимира Бучинского, который только пригубил и поставил на стол.

По телу Дмитрия пошла приятная теплота, щеки его порозовели, голова стала приходить в порядок. Взяв со стола соленый огурец, он захрустел им.

– Наливай еще по одной Михайло, что сидишь, – устало молвил он.

Молчанова не нужно было упрашивать дважды, он тут же снова наполнил кубки. Выпили снова и Дмитрий, устало откинулся в кресле и закрыл глаза. Нахлынули воспоминания минувших дней. Дмитрий вспомнил как, будучи диаконом Чудова монастыря, вместе с Патриархом Иовом посещал царский дворец. Несколько раз ему посчастливилось видеть юную Ксению. В богатых нарядных платьях, украшенных драгоценными каменьями, она тогда казалась ему просто богиней, и он в то время не допускал и мысли, что он, несчастный чернец, когда-нибудь сможет просто так подойти к ней и взять ее за руку. Волна вожделения опять накатила на Дмитрия и покрыла его с головой, кровь с силой прилила к причинному месту.

– Сегодня она будет моей, про себя подумал он.

От приятных размышлений его оторвал голос Бучинского.

– Осмелюсь опять напомнить Вашему Величеству о неотложном деле.

– Что еще у вас? – Раздраженно спросил Дмитрий, недовольный тем, что его оторвали от грез.

– Дело касается вашей матушки.

– Матушки? Подожди Казимир, пожалуй, у тебя действительно неотложное дело. Михайло, вели растопить баню, да распорядись на счет ужина, а ты, Петруша, отправляйся за Ксенией и веди ее прямо туда, а я пока займусь делами с Казимиром, а то он от меня не отстанет.

Дружки-опричники бросились выполнять пожелание своего Государя и после того, как за ними закрылись двери, лях Бучинский начал свой доклад.

– Князь Михаил Скопин-Шуйский сообщает из Выксинской Пустыни, что ваша матушка жива и здорова, дола свое согласие на переезд до Москвы и с радостью даст вам свое родительское благословление на царское венчание. Он сообщает также, что на днях с царицей-инокиней сам прибудет в Москву и просит обеспечить торжественный прием, а также подготовить для нее палаты в Вознесенском девичьем монастыре с особою царскою услугою.

Радости Дмитрия от услышанного не было предела, в душе он возликовал. Налив из графина полный кубок, он выпил, не закусывая, некоторое время, сидя молча.

– Свершилось, – подумал он, – теперь ни у кого не возникнет сомнения в моей истинности. Вдовствующая царица еще не стара годами и помнит, наверное, пышность Двора и удовольствия Света. Выбор, который я перед ней поставил, невелик, однако она как-то быстро согласилась на обман противный святому званию инокини и материнскому сердцу. Нужно оградить ее от всех сомнительных людей, чтобы она не имела возможности изменить мне в моей тайне.

Дмитрий остановил поток мыслей и, желая поскорее отделаться от Бучинского, обратился к нему:

– Распорядись, чтобы все, что просит князь Скопин- Шуйский было выполнено. Усильте матушкину охрану, я лично поеду встречать ее, а сейчас, Казимир, оставь меня одного, мне нужно подумать.

Оставшись один, Дмитрий выпил еще. Хлебное вино уже ударило в голову и, предвкушая встречу с царевной Ксенией, он решил поскорее отправиться в баню.

Еще до приезда Дмитрия в Москву, бывшую царевну хотели постричь, но не успели, хотя переодели в рясу. В связи с уже известными нам событиями, ее перевели из-под стражи с подворья князя Мосальского и босую бросили в подвал собственного дворца, где она сидела уже несколько дней со своей дворовой девкой Елизаветой. Тщетно Ксения взывала к своим мучителям о милосердии, все попытки были безрезультатны. Глиняная миска перловой каши, заправленная свиным салом, краюха черного ржаного хлеба да кувшин с водой служили им суточным рационом. Подвал, в котором они находились с Елизаветой, был сырым и темным. В маленькое зарешетчатое окошко лучик света попадал на короткое время лишь в полдень, в остальное время, сумрачный полумрак казался зловещим. Охапка жухлой прогнившей соломы служила постелью, впрочем, заснуть, как следует, не получалось, нужно было всегда быть наготове, голодные крысы, в поисках крошек пищи от скудной пайки узниц, устремлялись на охоту. Ксения до ужаса боялась крыс и если бы не Елизавета, то она просто бы умерла от истощения и страха.

Обхватив руками, колени она сидела в углу на куче соломы. Плошка с жиром чадила, освещая тусклым светом мрачные стены подвала. В углу по диагонали напротив, вылезла из норы огромная крыса и, встав на задние лапки, хищно уставилась на узниц, тихо попискивая.

– Лизка смотри, опять эта гадина выползла, – тихо произнесла Ксения.

Ответа не последовало. Ксения взяла с полу плошку и посветила на Елизавету. Та мирно спала, свернувшись калачиком на соломе. Серая обитательница подвала, видя, что ей ни чего не угрожает, набралась смелости и перешла к более активным действиям. Задрав к верху противный чешуйчатый хвост, она быстро пересекла разделяющее расстояние и устремилась к пустой глиняной миске, которая находилась в непосредственной близости от царевны. Ксения в ужасе громко закричала.

– Лизка, Лизка проснись, трясла она подругу по несчастью.

– Ну что опять стряслось, недовольно спросонья произнесла она, потягиваясь во весь рост на соломе.

– Лизка опять эта крыса, смотри, миску лижет.

– Ну и пусть лижет, всеравно в ней ни чего нет.

– Лизка прогони ее.

– Ой, барышня, чего вы боитесь, не съест же она вас.

– Всеравно прогони, я боюсь.

Елизавете было лень вставать, остатки сна еще не покинули ее, она нащупала под рукой в куче соломы, массивную деревянную ложку и с силой запустила в нахального и наглого зверька. Немного промахнувшись, ложка попала в полупустой глиняный кувшин с водой стоявший рядом, тот, покачнувшись на неровном полу, завалился на бок, разливая остатки питьевой воды на глиняный пол подвала.

– Ну вот, теперь остались без воды, с досадой произнесла Елизавета, окончательно проснувшись.

Наглый зверек, испугавшись, решил ретироваться и скрылся в норке.

– Что-то холодно стало Лизка!

Ксению трясло толи от страха, толи действительно от холода.

– Двигайтесь ко мне барышня, да прижмитесь по крепче, вдвоем чай теплее будет.

Ксения послушно придвинулась к Елизавете, обняв ее. Сверху послышался шум шагов. Через несколько минут звук отпираемого засова известил узниц о приходе непрошенных визитеров.

Яркий свет от горящих факелов больно ударил по глазам. Ксения зажмурилась, прикрыв лицо рукой. Немного привыкнув к свету, она разглядела богато одетого дворянина, внешность которого ей показалась знакомой, двое стрельцов стояли у двери, опираясь на бердыши.

– Я вас, кажется, знаю, вы Петр Басманов, окольничий моего покойного батюшки, – произнесла она.

– Угадала, только я теперь не окольничий, а боярин, – усмехнулся Басманов.

– Зачем вы пришли, что вы хотите со мной сделать? – испуганно спросила Ксения.

– Пошли, тебя требует к себе царь.

– Если меня к себе требует Государь, то нельзя ли мне, это рубище поменять на приличную одежду?

Басманов громко рассмеялся, его смех гулким эхом отозвался под сводами пустого подвала.

– Да ты не знаешь куда идешь! Не в палаты царские на пир, а в баню! Туда не одетой ходить надо, а раздетой!

Басманов сквозь смех подал знак рукой стрельцам и те, схватив испуганную Ксению, выволокли ее из мрачного узилища в коридор, оставив Елизавету одну. Пройдя через череду казематов, Басманов вывел несчастную царевне на ночную площадь, освещенную факелами.

Дмитрий с нетерпением ожидал прихода Ксении. Он уже успел попариться и теперь, коротал время в обществе Молчанова за кружкой янтарного пива. Разомлевший от пара, он сидел за столом голый, закутавшийся в белую простыню. На столе, на огромном серебряном блюде горкой лежали красные отборные вареные раки, соленая белорыбица, порезанная большими жирными кусками, украшала другой серебряный поднос, разнообразие различных холодных закусок на малых и больших тарелках из благородного металла радовало глаз. Михайло Молчанов взял двумя пальцами большой кусок рыбы и запихнул себе в рот, запивая пивом.

– Государь, отменная рыбка, посол что надо, – подлизывался он, стараясь угодить Дмитрию.

Самозванец покачал головой, но все же взял со стола крупного рака и отломил клешню. Дверь предбанника распахнулась, и на пороге появился Басманов, проталкивающий вперед грязную испуганную девушку. Басманов с силой толкнул ее в спину и Ксения, не удержавшись, пролетев некоторое расстояние, плюхнулась на колени перед столом.

– Вот привел Государь, – Басманов отстегнул пояс с саблей и сел за стол.

– Зачем так грубо ты с ней Петя, девушка не виновата, что ее отец хотел убить меня, а потом узурпировал власть.

Дмитрий встал из-за стола и подошел к все еще стоящей на коленях Ксении.

– Правда, же ты не виновата? – спросил он.

Царевна молча закивала головой в знак согласия. Самозванец некоторое время любовался Ксенией и наслаждался своей властью над ней.

– Встань красавица, – молвил он, – садись с нами.

Дмитрий взял ее за руку и помог подняться, затем усадил подле себя. Испуганная Ксения подняла взгляд на царя. Молодой человек маленького роста с родинками на щеке и на лбу стал утешать ее, постепенно прижимая к себе. Ксения не выдержала и зарыдала. Слезы из глаз, стекая по щекам, оставляли грязные следы на лице. Глядя на это, Дмитрий остановил свой обольстительный натиск.

– Михайло, – обратился он к Молчанову, – позови растиральщиц, пусть они ее помоют, а то от нее неприятно пахнет, а мы пока пропустим по чарке, правда Петя?

– Вот это дело Государь, а то пиво это как-то не серьезно, – Басманов разлил по серебряным чаркам хлебной водки.

Молчанов кликнул растиральщиц, которые словно ждали его зова, и пришли незамедлительно. Три веселые голые бабы взяли под руки Ксению и увели за собой в мыльню.

– Хороша девка, – молвил Самозванец.

Басманов и Молчанов, улыбаясь, закивали головами. Петр наполнил чарки еще раз. Царь пропустил внутрь содержимое, закусил белорыбицей, вытер жирные руки об себя, подмигнул опричникам и, скинув простынь, отправился в мыльню за Ксенией. В густых клубах горячего пара едва были различимы голые женские тела. Немного шатаясь, Дмитрий с трудом разглядел дорогу и, подойдя к женщинам, закричал:

– Прочь!

Растиральщицы не заставили себя долго ждать и поспешили ретироваться. Оставшись один на один с Ксенией, Дмитрий взял ее за руку и усадил ее подле себя на скамью. Царевна, оказавшаяся перед ним нагишом в клубах пара, стыдливо опустила глаза и расплакалась. Она прекрасно понимала, что сейчас должно было произойти. Дмитрий обнял ее и притянул к себе. Ксения начала отбиваться. От плача и жары у нее перехватило дыхание, царевна закашлялась, голова у нее закружилась и она, теряя сознание, начала сползать на пол из объятий Дмитрия.

– Петр, Михайло, – крикнул царь, на его зов тотчас явились его верные опричники.

– Быстро принесите водки.

Молчанов бросился исполнять, а Басманов уже голый приблизился к царю.

– Жива? – спросил он.

– Да, жива, не кормили ее сволочи, – ответил Государь.

В этот момент расторопный Молчанов принес водки. Разжав прелестные губы, мучители влили в рот Ксении хлебного вина, она закашлялась, приходя в себя, жадно хватая воздух. Видя подле себя трех голых мужиков, она дернулась в сторону. Дмитрий с силой прижал ее обратно к месту.

– Тихо, тихо солнышко мое ясное, успокойся, все хорошо, – и, подмигнув товарищам, Дмитрий перевернул и положил Ксению на живот на скамью, лег сверху и…

******

Восемнадцатого июля Дмитрий выехал встречать царицу-инокиню. Встреча любящего сына с матерью состоялась недалеко от Москвы в селе Тайнинском. Близь дороги был поставлен богатый шатер, куда Дмитрий сразу по прибытию увел мать и говорил с ней наедине.

– Государыня, – молвил он, – вы прекрасно знаете, что ваш сын погиб от рук убийцы. Вы, наверное, ненавидите меня за обман, но судьба распорядилась так, что я явился святым возмездием в руках слепого правосудия и покарал ваших недоброжелателей. Вы тринадцать лет страдали за себя и своих ближних. Я положил этому конец, и в ваших руках сейчас находится ваша судьба и ваших близких. Выбор у вас невелик. С одной стороны, я предоставлю вам царскую жизнь полную мирских наслаждений, а взамен прошу лишь признать меня на людях вашим любящем сыном. С другой стороны, в случае вашего упрямства, вас задушат, а народу объявят, что вы умерли от болезни или от несказанной радости. В этом случае, я вашими великолепными похоронами вселюдно успокою легковерный российский народ, и все опять встанет на круги свои. Выбор за вами, вам решать.

Царица-инокиня внимательно слушала Самозванца. Она смотрела ему прямо в глаза. В ее взгляде читалась ненависть, но искорка желания жить, все больше разгоралась в ее душе.

– Если откажусь, думала она, – меня ждет неминуемая смерть, и я не смогу ни на что повлиять. Христос страдал за людские грехи, может, и мой долг перед Господом заключается в страдании. Если соглашусь на обман противный материнскому сердцу, то может быть я смогу стать, полезна российскому народу, который в своем неведении сменил одного тирана на другого.

Она сделала свой выбор, слезы хлынули у нее из глаз. Дмитрий нежно взял ее под руку и вывел из шатра. Двор и народ стали свидетелями любопытнейшего зрелища, в коем лицемерное искусство их Государя имело вид искренности. Нежно обнимая друг друга, мать и сын, произвели в сердцах многих зрителей восторг умиления. Царица-инокиня безмолвно плакала, наверное, вспоминая об истинном, Дмитрии и чувствовала свой грех перед ним, перед совестью и русским народом. Самозванец усадил инокиню Марфу в великолепную повозку, а сам шел рядом несколько верст с непокрытой головой в окружении бояр.

Через несколько дней, Дмитрий торжественно венчался на царство.

– Есть два способа править, – говорил он перед собравшимся народом, – милосердием и щедростью, или суровостью и казнями. Я выбрал первый способ. Я дал Богу обет – не проливать крови подданных, и я исполню его.

После окончания священного действия россияне изумились, когда выступил иезуит, приветствующий новоиспеченного Монарха на непонятной для них латинской речи. Как водилось на Руси, знатнейшее духовенство, вельможи и чиновники пировали в этот день у царя, стараясь тем самым выказать свою ревность и радость, но многие из них делали это лицемерно, ибо общее заблуждение подходило к концу.

ГЛАВА 10.

Василий Иванович Шуйский принимал гостей. Гости, под покровом ночи, стремились попасть в дом боярина без обычной для того времени помпезности. Стараясь быть как можно не заметнее, оглядываясь по сторонам, они словно призраки полурастворенные в ночной мгле, спешили к черному входу боярского подворья. Илья подошел к калитке и взялся за кольцо, но, вспомнив про условный сигнал, остановился и три раза постучал. В тишине московской ночи шум от стука, казался зловещим. Было уже за полночь, свет ни где не горел и только в хозяйском тереме из-за плотно задрапированных окон все же проглядывал маленький лучик, говоривший о том, что не все обитатели подворья спят.

– Кто? – раздался голос по ту сторону калитки.

Илья назвал себя. Дверь заскрипела и отворилась, пропуская его внутрь. Его встретили с полдюжины вооруженных холопов.

– Иди в дом, мил человек, хозяин ждет, – обратился к Илье один из них, – Парамон тебя проводит.

Один из холопов, здоровый детина, названный Парамоном, молча кивнул головой старшему и также молча и медленно пошел вперед, отыскивая в темноте дорогу, плутая между пристройками и служебными помещениями. Илья старался не отстать от провожатого и ненароком не зацепиться за что-нибудь и не порвать одежду. Дойдя до хозяйского терема, Парамон остановился, приложил руки к губам и из его уст раздался тихий звук, напоминающий далекий крик ночной птицы. От стены терема у крыльца отделилась тень, и постепенно приближаясь к ним, принимала очертание человеческого тела.

– Ты кто будешь, мил человек? – задала вопрос тень, скрипучим голосом.

– Я Илья Просветов, – ответил Илья, в душе забавляясь над шпионскими играми боярина Шуйского.

Лица обладателя скрипучего голоса не было возможности разглядеть, длинный черный балахон до пят, глубокий капюшон на голове напрочь скрывали возраст и телосложение его обитателя. Парамон поклонившись тени, все также безмолвно растворился во тьме, оставив Илью один на один с "призраком".

– Пойдем за мной, произнесла тень и повела Илью в терем через лабиринты коридоров и залов, лестниц и переходов и, в конце концов, остановилась перед дверью, у которой на страже стояли двое вооруженных воинов.

– Это свой, пропустите его, – проскрипел провожатый, и стража распахнула перед Ильей двери.

Илья зажмурился, яркий свет от множества свечей с непривычки на миг больно ударил по глазам. Привыкнув, Илья перекрестился перед Святыми Образами и в пояс поклонился присутствующим. За большим дубовым столом собралась не очень многочисленная публика людей знатных, представляющих собой всю правящую верхушку Москвы. Во главе стола сидел хозяин, Василий Иванович Шуйский. Знатность его рода, как старейшей отросли от ветви Святого Александра Невского, содействовала его уважению в обществе, также как и достоинство боярина, старого по летам и по службе. Сама наружность Шуйского была не очень привлекательна. Это был худой, приземистый, сгорбленный старичок, с большими подслеповатыми глазами, с длинным горбатым носом, большим ртом, морщинистым лицом и редкою бородою.

– А, Илья Просветов, заходи, присаживайся, рады тебя видеть с нами, – молвил он.

Илья сел на свободное место рядом с боярином Салтыковым и оглядел присутствующих. По правую руку от Шуйского сидел Казанский Митрополит Гермоген, приехавший на церемонию царского венчания, да так и оставшийся в Москве. По сути своего характера, Гермоген был ортодокс и фундаменталист, готовый ежеминутно креститься и распять всех на свете за иной порядок вбивания гвоздей в тело Христово. Он был злобен, некрасив, склонен к доносам и анонимкам и очень легковерен, впрочем, как и сам Шуйский. Гермоген легко поверил в наветы на Дмитрия, он проникся подозрением к нему и готов был насмерть загрызть всех врагов престола и Веры.

По левую руку от хозяина сидел не безызвестный нам боярин – князь Василий Голицын. Недовольный тем местом, которое он занимал при троне Дмитрия, оставшийся, как он считал в тени, авантюрист по натуре, князь Голицын готов был заново плести интриги и паутину заговора, лишь бы только хоть на немного приблизиться к своей заветной цели. В старой фамильной приязни с Шуйским были и московские торговые люди. Федор Конев, Захар Кучин, Андрей Мыльник и многие другие купцы тоже присутствовали за столом. Некоторые представители боярских и дворянских родов, а также люди служивые недовольные правлением Самозванца, собрались здесь для того, чтобы решить, как освободить Россию от засилья и спасти Святую Русь от насаждаемой поляками латинской Веры и спасти русский народ от католической мессы.

– Пока еще не все в сборе, давайте немного подождем, – обратился хозяин к присутствующим, а пока, откушайте гости любезные, чего Бог послал. Я специально распорядился не подавать хмельного. Дело у нас важное, разговор серьезный и голова у нас должна быть чистой, впрочем, как и помыслы.

Василий Шуйский, подовая пример гостям, взял с блюда кусок пирога и положил его в свою тарелку. Украшением стола были два больших медных трехведерных самовара с душистым, на полевых цветах и медовом взваре, сбитнем. На блюдах, блюдцах и тарелках из благородного металла, горкой были уложены пирожки, ватрушки, плюшки и различные сладости. Пироги и расстегаи затейливых различных форм, с мясной, рыбной, овощной, грибной и сладкими начинками, украшали стол. Фрукты и ягоды, как свежие, так и сушеные засахаренные, в дорогих серебряных вазах с затейливыми узорами своей палитрой радовали взгляд и манили своей свежестью. В маленьких позолоченных ладьях благоухало ягодное всевозможное и фруктовое варенье, своим ароматом маня сладкоежек порадовать себя. Илья не был голоден, но чтобы не обидеть хозяина, положил на тарелку большой кусок рыбного пирога с белужатиной и квашеной капустой и налил чашку сбитня. Напиток был обжигающе горячим и приятным на вкус. Присутствующие за столом разговаривали между собой на интересующие темы. Потягивая из кружки горячий сбитень и бросая украдкой взгляд на Шуйского, Илья задумался:

– Молодость свою он провел при Грозном и решительно ни чего не выказал, – рассуждал про себя он о хозяине. – Когда родственники его играли важную роль в государстве, Василий оставался в тени. Опала, постигшая его родного брата Андрея, миновала Василия. Годунов, вероятно, считал ничтожным по уму и при том завсегдашним угодником силы. Василий Шуйский терпел все и повиновался беспрекословно. Посланный на следствие в Углич по поводу убийства Дмитрия, Василий исполнил это следствие так, как было угодно Годунову. При первом народном волнении в Москве, Шуйский вышел на площадь и уговорил народ остаться верным Годуновым, уверяя, что царевича Дмитрия нет на свете, а человек назвавшийся его именем, есть беглый диакон Гришка Отрепьев. Но когда после того как прочитанное воззвание Гаврилой Пушкиным с лобного места взволновало народ до того, что можно было ясно видеть непрочность Годуновых, Василий Шуйский, призванный решить вопрос о подлинности Дмитрия, решил его в пользу претендента, тем самым окончательно погубив несчастное семейство Годуновых. Само собой, разумеется, – думал Илья, – что если кто из бояр и был вполне уверен, что названный Дмитрий не сын царя Иоанна, то, конечно, Василий Шуйский, видевший своими глазами труп убитого царевича. И сейчас, на волне всеобщего недовольства поляками, нововведениями иноземных обычаев, попранием устоев православной Веры, при котором им, детям старой Руси, не представлялось возможным играть первой роли, Василий Шуйский решил собрать вокруг себя строгих благочестивых людей и авантюристов, готовых на все ради своего блага и возглавил заговор, главной целью которого, является свержение Дмитрия и занятие им, Василием, опустевшего трона.

– Ну что, все кто пожелал, пришли, – начал свою речь всеми уважаемый потомок Рюриков, – хотя Государь наш и не сын Иоаннов, но мы присягали ему. Присяга, данная в заблуждении или в страхе, не может быть истинной. Мы собрались здесь, чтобы положить конец беззаконию. Самозванец разбазаривает богатства, накопленные поколениями наших Государей начиная с Рюрика, презирает Веру и добродетель, хочет предать нашу Святую церковь Папе, а знатную часть территории России полякам и Сигизмунду. Для исполнения своих умыслов губительных для России, он все больше призывает на нашу землю поганых иноверцев. Вскоре ожидается приезд Воеводы Сендомирского с новыми, еще более многочисленными шайками ляхов. Их поведение и беззаконие, которое они чинят, губительно для Отечества. Древние царские сокровища, как и земли наших предков, уходят в руки поганых ляхов. Я спрашиваю вас, присутствующих здесь, чего мы ждем, и что ждет нас впереди? Некрещеные немцы и поляки ходят в церковь тем самым, оскверняя наши Святыни, при Дворе соблюдаются обычаи богопротивные, а ждем мы того, когда же наш Государь и вовсе изменит православию. У него с Сигизмундом и польскими панами давно составлен уговор, разорить наши церкви и поставить на их месте католические костелы. Докуда мы будем терпеть эти безобразия от раба греха и еретика Гришки Отрепьева, будем ждать, чтобы он еще имел время и придумывал новые способы, как озлобить россиян новыми беззакониями. Пора положить всему конец, покуда земля русская не превратилась в вотчину Папы и латинян.

Шуйский умолк, молчали и все присутствующие, находясь под впечатлением речи потомка Святого Владимира и Александра Невского, и только Митрополит Гермоген, пылая ненавистью, прервал молчание.

– Богу противный еретик, желая унизить монашеский сан, везде срамит иноков, занимает деньги в богатых обителях собранные по крупице Боголюбовыми прихожанами и тратит на свои развлечения и вознаграждения своих приближенных, однако не думает платить по долгам. Он затребовал опись имения всех монастырей и изъявляя мысль оставить им только необходимое для умеренного содержания старцев, а все прочие взять себе. Не было такого еще на Руси со времен Святого Крещения. Даже в минуты опасности для Отечества законные Государи недодумывались до такого кощунства. На днях, жуткое богопротивное дело возмутило все Русское Православное Духовенство. Дмитрий выгнал всех Арбатских и Чертольских священников из их домов и поместил там своих иноземных телохранителей. Все пастыри душ человеческих в московских храмах, молясь за мнимого Дмитрия, тайно клянут в нем врага своего и шепчут прихожанам о Самозванце, гонителе православной церкви и благоприятеле всей ереси, ибо он, дозволив иезуитам служить латинскую Обедню в Кремле, дозволил и лютеранским пасторам говорить там проповеди, чтобы его телохранители не имели большого труда ездить для моления в Немецкую слободу.

Перед самым рассветом Илья покинул подворье Шуйского. Заговор разрастался и набирал силу. Решено было общими усилиями, воздействуя на умы москвичей, готовить восстание против ненавистных поляков и Государя еретика.

******

Хотя Самозванец и взял Ксению, силой портив ее воли, но через некоторое время он понравился ей, а она ему, поскольку была образованна, не в пример прочим московским боярским девицам.

– Ксения, я готов перевернуть всю Россию, – в минуты встреч говорил тот, кого она называла Дмитрием, – чтобы научить русский народ самовыражаться и жить так же свободно, как и в прочих королевствах.

Ксения слушала молча, боясь вспышек безрассудного гнева со стороны Государя, иногда случающиеся с ним. Царевна стала жить почти свободно, ей отвели во дворце две комнаты, вернули часть гардероба и украшений. Даже Елизавету вынули из сырого подвала, чтобы прислуживать ей. Только покои ее во дворце всегда охраняли польские копейщики.

Однако не долго посещал Дмитрий Ксению с визитами любви. В конце сентября, воевода Сендомирский Юрий Мнишек сообщил царю о готовности его дочери Марины выехать в Москву на свадьбу. В своем письме из Польши к Дмитрию он излагал следующее:

– Есть у вашей царской милости недоброжелатели, которые распространяют о поведении вашем худую молву. Я, отдавший вашему величеству свое сердце, как сыну, дарованному мне от Бога, прошу вас остерегаться всяких поводов, и так, как дочь Годунова живет в близи вас, то постарайтесь ее куда-нибудь удалить или отослать…

Огорченный Дмитрий пришел с письмом к Ксении и сказал:

– Сердце мое, я имею царскую честь и не волен в своих поступках, а честь страдает из-за этого.

Он развернул письмо и протянул Ксении. Ксения Борисовна прочла и заплакала.

– Нет, это будет хуже того, что ты сделал сперва, – глотая слезы, проговорила она.

– Молчи, девка гулящая! – в приступе ярости и гнева выкрикнул Самозванец.

Вспоминая о поруганной девичьей чести, душевные переживания о будущем, разрыв с человеком, хоть и не по ее воли, но ставшим близким переполняли ее.

На Ксению было жалко смотреть. Рыдания душили ее, слезы градом катились из глаз.

– Хотел я тебя выдать замуж за кого-нибудь из польских рыцарей, что приедут в Москву на свадьбу с Мариной Юрьевной, но теперь вижу, что не годишься ты ей в подружки! В монастырь пойдешь, как в нашей стране издавна водится…

Наговорив всяких гадостей беззащитной царевне и отведя при этом душу, Дмитрий вскочил с места, сильно хлопнул дверью и убрался восвояси, оставив в покое несчастную Ксению.

Вечером, вызвав к себе Патриарха Игнатия, он огласил свой вердикт. Игнатий принял это как должное и на следующий день отрядил в путь иеромонаха Нифонта, который должен был сопроводить царевну и совершить обряд пострижения во Владимирском Покровском женском монастыре, расположенном в Суздале. Усадив Ксению в крытый возок, отец Нифонт махнул рукой, и с Патриаршего Двора они тронулись в путь в сопровождении дюжины поляков и трех десятков казаков.

******

Матушка игуменья Евпраксия, настоятельница Владимирского Покровского монастыря, происходила из боярского рода Умновых. Насильно постриженная в детстве при Иоанне Грозном, она ничего не видела в жизни, кроме выбеленных стен и икон, каждой из которых нужно было кланяться. После гибели своей семьи она обозлилась на весь белый свет и уединилась в заботах о хозяйстве обители. Епископ заметил ее рвение и назначил экономкой монастыря. После того, как прежняя игуменья представилась перед Богом, Евпраксию поставили во главе всей обители. Первым делом она велела отделить тех, кто поступил в монастырь девицами, от тех, кому посчастливилось побывать замужем. Первые жили свободно и были своеобразным лицом монастыря, а вот для вторых, к коим мать Евпраксия чувствовала зависть и тихую ненависть, держали безвыходно по кельям, разрешая выходить только в церковь. Именно в эту обитель, имеющую славу особо строгой, по приказу Патриарха Игнатия, вез Ксению иеромонах Нифонт.

Алексей и Василий увлеченно играли в кости. Сегодня везло Василию, россыпь мелких медных монет все больше увеличивалась перед ним. Он опять помешал в стакане кубики и ловким движением рук выбросил на стол.

– Черт, опять проиграл, – с досадой сказал Алексей и, рассчитавшись, встал из-за стола.

– Будем еще играть? – спросил Василий.

– Нет, надоело. Сегодня мне что-то явно не везет.

– Ничего, тебе, Леха, повезет в другом, – с довольной ухмылкой констатировал Василий, подсчитывая выигрыш.

Алексей зачерпнул ковшиком из жбана хмельного меда и сделал несколько глотков.

– Что-то Илья где-то запропастился? – положив ковшик на место, произнес он.

– А на что он нам? От него все равно, ни какого толку нет, все сохнет по своей Ксении, толи дело мы с тобой, – ссыпая монеты в кошелек, ответил Василий.

– Да Вася, ты прав, совсем Илья извелся, смешно глядеть на него. Как ты думаешь, а не прогуляться ли нам с тобой сегодня вечерком до стрелецких вдовушек, или в баньку, куда наведаться да полюбоваться на новеньких растиральщиц?

– На счет баньки, что-то не охота, да и пользуются там ими все кому не лень, а вот насчет вдовушек ты дело говоришь. Твоя Марфуша баба видная, может и подружка новенькая у нее найдется?

– Ну и любитель, ты Васька, до новых баб.

– А что, Леха, новое оно всегда интересно. Прошлый раз мы с тобой не плохо покуролесили. Если бы не лицо, побитое оспой у моей Меланьи, то можно было бы и с ней снова сегодня встретиться, уж больно горячая баба, всю ночь пар с меня шел, а под утро уж сил не хватило, хорошо ты пришел, а то осмеяла бы меня баба на всю Стрелецкую слободу, как жить бы стал с таким позором.

Друзья рассмеялись, вспоминая эпидоты прошлого кутежа.

– То-то ты с ней встречаться не хочешь, да ты ее просто боишься, – сквозь смех произнес Алексей.

– Ни чего я не боюсь, просто нравится мне каждый раз с новыми знакомиться. Черпни ка ты лучше Леха ковшиком из жбана, а то в горле пересохло.

– Ну и мастак ты Васька жрать хмельной мед, смотри, как бы вечером не пришлось твоей новой подружке пожалеть, что с тобой связалась.

– Не переживай, Бог не выдаст, черт не съест.

Послышался шум шагов и на пороге появился Илья. Он молча пересек комнату и начал доставать из сундука свои дорожные вещи и оружие.

– Не вовремя ты Васька черта вспомнил, только кликнул, и он появился, – пошутил Алексей. – И куда ты собираешься Илья?

Илья внимательно проверял кремневые замки пистолетов и сделал вид, что не слышит заданного вопроса.

– Я спрашиваю, куда ты собираешься?

Илья повернул голову в его сторону и, продолжая укладывать вещи в дорожный мешок, ответил:

– В Суздаль.

– И что ты там забыл? – продолжал допытывать его Алексей.

– Позавчера Ксению отправили во Владимирский Покровский женский монастырь, хочу отбить ее по дороге или вызволить ее из обители пока еще не поздно.

– Ты что, с ума сошел? Опомнись Илья! Ты же погубишь себя и ее, и что ты с ней будешь делать? Неужели женишься?

– Не знаю я, что буду делать, если вызволю ее, то увезу в свои калужские земли, пожалованные мне ее отцом, а там видно будет.

– Откуда ты знаешь, что за поместье у тебя там, может быть там деревенька в три двора.

– За одно, Леха, и посмотрю на свою собственность.

Алексей развел руками. Глупость со стороны Ильи была очевидной, к тому же он ставил под вопрос успех их миссии, но в упрямстве Илье не было равных, это Алексей хорошо помнил с детства, что ни какие уговоры о безрезультатности и опасности его затеи на него не подействуют. Илья заканчивал собирать вещи и оружие.

– Не бросать же старого друга в беде, – про себя подумал Алексей, – один он точно пропадет, а вот с нашей помощью может, что и получится.

Алексей посмотрел на Василия, тот все это время молча наблюдал за сборами Ильи.

– Ты как Вася, готов помочь другу?

– Всегда готов. Эх, чувствую я, будут плакать по нам наши вдовушки.

Он улыбнулся и через стол протянул руку Алексею. Илья закончил сборы, подошел к столу и обратился к друзьям:

– Давайте прощаться, если что, не поминайте лихом.

– Ты погоди Илья, присядь-ка к нам, тут у нас одна задумка есть, требуется обмозговать.

Илья не охотно сел, он явно торопился и не хотел тратить время на разговоры.

– Мы вот что с Василием думаем. Один ты точно пропадешь, а с нами есть шанс.

– Вы что задумали, со мной, что ли ехать? Сам пропаду и вас за собой потащу, нет, это не по товарищески. Поймите вы, это мое личное дело. Только бы успеть до пострига.

– Остынь, не кипятись. Мы возьмем человек двадцать самых проверенных, разобьемся на четыре группы, чтобы не привлекать лишнего внимания на дорогах, а перед самым Суздалем соединимся. Действовать будем в масках, чтобы не узнали. Сейчас ты пойдешь к Воеводе Кремля и скажешь, что хочешь навестить дальних родственников, и некоторое время будешь отсутствовать в Москве. Ни кто, ни чего не заподозрит. Волчонка оставим здесь, в случае чего, он стрелой прилетит и найдет нас. Ребята, что останутся на охране башен и ворот, постараются, чтобы ни кто, ни чего не заметил. К вечеру выйдем и помчимся без остановок. Ее везут в возке, дороги нынче плохие, они точно будут ехать медленно, авось нагоним и отобьем твою красавицу. Ну что, по рукам?

– Спасибо ребята за помощь, век не забуду.

Илья обнял друзей, и они стали действовать, согласно намеченного плана.

******

С крутого берега речки Каменки открывался прекрасный вид на Владимирский Покровский женский монастырь. Он был хорошо укреплен и занимал весьма выгодную стратегическую позицию. Большой по размеру, монастырь представлял собой отдельную от Суздали крепость. Покровская обитель с момента своего существования играла мрачную роль женской духовной тюрьмы. Здесь постригались почти исключительно представительницы знатных царских и боярских родов, они умирали в монастыре и погребались в усыпальнице под собором и около него. Вдоль его стен проходила древняя Старомынская дорога из Москвы. По этому тракту, в сторону монастыря, спешил хорошо вооруженный отряд конных всадников. По раскисшей от дождей осенней дороге, подшпоривая коня, Илья Просветов стремился как можно быстрее достичь стен обители, словно боясь опоздать.

Ограда Покровского монастыря была частично каменной и имела обычную для таких стен конструкцию. С внутренней стороны были устроены глухие арки, являющиеся опорой для боевого деревянного хода вдоль стены, а выше шел кирпичный парапет с узкими бойницами. Шатровые башни с северной стороны на вид были очень суровы и почти лишены какого-нибудь убора. Боевой роли эти башни не играли и были, в сущности, чисто архитектурными, декоративными элементами ограды. За ними, внутри монастыря, лежала вторая линия стен, выделяющая особый дворик. С южной стороны стены располагался главный вход в монастырь через Святые ворота с находящейся над ними Благовещенской церковью. Ее трехчастный фасад, завершенный закомарами, с главой, поднятой на ярусе кокошников, возвышался над кровлями окружающих ее с трех сторон узеньких папертей, открывающимися наружу своими арками. Фасад самих Святых ворот снизу доверху был убран поясками поребрика, обрамленного валиками и ширинками различной величины. Они располагались с прихотливой свободой, словно зодчий не выкладывал их из кирпича, а резал из дерева. Эта примечательная особенность убранства части монастырской стены сообщала его облику задушевную простоту и непосредственность.

Ворота были наглухо закрыты. Илья осадил коня и спешился. Взявшись за железное кольцо, он начал тарабанить.

– Что нужно? – послышался голос с той стороны.

– Открывай, – скомандовал Илья.

– Не велено, завтра приходите.

– Я сказал, открывай, пес смердящий!

– Не велено. Матушка игуменья распорядилась ни кого не пускать.

– У меня срочная грамота от Патриарха, – соврал Илья.

– Всеравно не велено, игуменья строго запретила пускать посторонних людей, особенно вооруженных.

– Пошли кого-нибудь к ней, пусть доложат, – раздраженно выкрикнул Илья, начиная терять терпение.

– Ни кого нет, все сейчас на службе в соборе. У нас сегодня особо торжественный постриг.

Алексей потянул Илью на себя за рукав.

– Бесполезно с ним спорить, Илья, пусть Василий тут побарабанит, а мы с тобой пойдем в обход. Должна же быть какая-нибудь лазейка, может быть, и проникнем внутрь.

Илья сел на коня и прихватив с собой еще пятерых воинов, вместе с Алексеем направился вдоль монастырской стены на северо-запад.

– Смотри, Илья, здесь стены вроде бы пониже, – Алексей осадил коня.

Его примеру последовали и все остальные.

– Да, ты прав. Ров не глубок, воды в нем нет, может быть попробовать подняться на стену по веревке? – Илья вопрошающе посмотрел на Алексея.

– давай попробуем. Думаю должно получиться. У кого-нибудь есть веревка? – обратился Алексей к сопровождающим их воинам.

Один из них отстегнул от луки седла аркан и протянул Алексею. Тот взял его, оценивающе посмотрел на разделяющее расстояние и, не решившись бросить, выразительно взглянул на Илью.

– Давай я сам, у меня это лучше получится. Илья взял в руки аркан и размотал над головой. Взмыв в воздух он устремился ввысь, разматывая на лету длинную ленту веревки. Петля на какой-то миг зависла в воздухе и точно легла на крепостной зубец, крепко обхватив его. Илья несколько раз с силой дернул за веревку, потуже затягивая петлю.

– Вроде хорошо зацепился. Я полезу первым, а ты, Леха, за мной.

Крепко обхватив веревку руками, Илья на пару шагов отошел назад, взяв небольшой разбег и оттолкнувшись от земли, он перелетел через ров, парировал вытянутыми вперед ногами удар о стену и начал подъем наверх.

Центральным зданием монастырского ансамбля являлся Покровский собор. Это был большой, четырехстолпный храм с тремя мощными апсидами, поднятый на высоком подклетном этаже, в котором помещалась усыпальница знатных монахинь. Ассиметричная композиция трехглавого верха, сам массив храмового здания, расчлененного плоскими лопатками и украшенный аркатурно-коленчатым поясом, своим видом напоминал убранство древнего Рождественского собора Кремля. Особенно внушительна была средняя глава собора, поднятая на могучем цилиндрическом постаменте с большими кокошниками. Своим величием и строгостью, собор резко контрастировал с интимной нарядностью надвратной Благовещенской церковью. Это был не только главный храм царского монастыря, это была и духовная тюрьма для знатных женщин, их усыпальница и мавзолей. Отсюда бралась и подчеркнутая скупость его убранства, обнаженность его стен и тяжесть его глав, словно вытесанных из огромных каменных глыб. Его суровый интерьер, с могучими столбами и широкими сводами, словно сжимал и уплотнял находящийся в нем воздух, делая его неподвижным. Его пол был вымощен черной керамической плиткой, а стены не имели росписи. Внизу стен были сделаны небольшие нишки-печуры, предназначенные для складывания молитвенных принадлежностей монахинь, у каждой из которых было свое, строго определенное место в храме.

В соборе шла служба. Одна из послушниц собиралась принять постриг, и на веке отказавшись от мирских радостей, посвящала себя Богу, чтобы в тишине, покое и молитве прожить свой остаток дней здесь в монастыре, славя Господа и замаливая людские грехи.

Ксения стояла на коленях на подложенной красной бархатной подушке посреди храма, перед аналоем с образом Пресвятой Богородицы. Рядом с ней старая монахиня бережно держала на руках длинную черную одежду и черный куколь. Царевна догадывалась, что в эту одежду она будет облачена после пострижения. Ее длинные распущенные волосы ниспадали по спине.

– Сейчас, после пострига, мои шелковистые волосы будут отхвачены острыми ножницами и упадут на холодный пол, – подумала она.

Пока еще послушница, Ксения крепко сжимала свои маленькие ручки. Полуобезумевшим взглядом она уставилась на образ Богоматери с Младенцем на руках и пересохшими дрожащими губами тихо шептала слова молитвы:

– Господи, укрепи мою Веру! Матерь Божья, изгони мою слабость…

Позади Ксении стояла величавая и суровая игуменья Евпраксия. Строго сдвинув черные брови, она опиралась на высокий посох с золотым набалдашником. Евпраксия хмурым взглядом посматривала то на Ксению, то на иеромонаха Нифонта, который руководил обрядом пострига. Он стоял рядом с Ксенией и тихо шептал, склонившись над ее ухом:

– Молись чадо мое, молись, повторяй за мной…

Ксения как будто его не слышала, и совсем другие слова слетали с ее синих дрожащих губ. Игуменья Евпраксия сделала глазами строгий знак монашке, стоящей с небольшим подносом, на котором стоял серебряный ковшик с теплым церковным вином, подносимым причастникам. Стоявший рядом с иеромонахом, маленький сухопарый дьякон с седой клиновидной бородой, взял с подноса ковшик, поднес к губам Ксении, и пробасил:

– Испей, дочь моя, крови Христовой на поддержание сил телесных.

Хор монахинь на клиросе пел необычайно скорбный псалом, повествующий о бренности земной жизни.

Молодая послушница, серой мышью пробралась сквозь строй стоявших монахинь, подошла к Игуменьи и тихо зашептала ей на ухо:

– Там снаружи, много молодцев, все на лихих конях, одни врата ломают, другие поскакали в обход монастыря.

Игуменья утвердительно кивнула головой послушнице и многозначительно посмотрела на иеромонаха.

– Поспешай, – обратилась она к нему, – сестры, давайте свечи.

Две черницы пошли по рядам, раздавая молящимся тонкие восковые свечи. Они зажглись одна за другой, и внутреннее пространство собора озарилось множеством огоньков. Хор запел скорбным антифоном, ведь раба Божья добровольно уходила из суетного мира и становилась верной "невестою Христа". Иеромонах продолжал настойчиво внушать:

– Повторяй за мной, чадо мое, хочу добровольно чин ангельский принять…

Черница вложила в руки Ксении большую зажженную свечу, и в ее дрожащем свете можно было различить нежные черты благородного лица и крупные слезы, катившееся из-под опущенных длинных ресниц.

Иеромонах не мог уловить ни одного слова из уст Ксении, а игуменья Евпраксия продолжала твердить, будто не замечая молчания царевны.

– Она уже говорит… говорит все, что положено. Скорее совершай постриг!

Диакон, держа в руках большие ножницы, подошел к Ксении.

– Что ждешь? – торопила игуменья. – Отрезай четыре пряди крестообразно на голове и выстригай поскорее гумнецо…

Ксения зажмурила глаза и больше не произнесла ни слова. Острые ножницы коснулись ее волос. Хор монахинь на клиросе снова протяжно запел, ведь раба Божья Ксения добровольно стала инокиней Ольгой, тем самым посвятила себя Богу. Старая черница, до того державшая одежду, протянула ее сестре Ольге.

Шум привлек внимание присутствующих, два воина, бряцая оружием, быстрым шагом приближались к аналою, на ходу расталкивая монахинь. Голоса на клиросе сбились и замолкли. Черница Ольга, подняла опущенную голову и сквозь слезы, обреченным взглядом посмотрела на Илью. Его внешность была смутно знакома ей.

– Где же я его видела? – вспоминала она. – Неужели это тот дворянин из Тайницкого сада.

Илья остановился.

– Ксения, я пришел за тобой, – произнес он.

Инокиня Ольга молчала, снова опустив взгляд в черный мозайчатый пол. Игуменья Евпраксия, наконец-то выйдя из ступора, в который ее загнал неожиданный приход Ильи и Алексея, закрыла широко раскрытый рот и, сменив изумление на гнев, набросилась на Илью.

– Богохульники, как вы смеете своим присутствием осквернять святость этого места…

Илья не слушал ее и молча выжидающе смотрел на Ксению. Игуменья Евпраксия, позабыв про свой святой сан, шипела и ругалась, словно разъяренная фурия, потрясая посохом с тяжелым золотым набалдашником над головой Ильи.

– Как вы смеете нарушать заповедные монастырские устои, – кричала она, – я буду жаловаться в Москву, патриарху. Убирайтесь отсюда проклятые еретики…

– Ксения, – снова позвал Илья.

Царевна подняла голову, бросила на него выразительный взгляд полный печали и скорби, и тихо произнесла:

– Я не Ксения. Ксения умерла тогда, когда вот эти волосы были острижены и, падая, коснулись пола, – она подняла одну прядь и крепко зажала в руке, – теперь я инокиня Ольга. К сожалению, ты немного опоздал. Прошу тебя уходи, ты сделаешь мне только хуже.

Илья перевел взгляд с Ксении на пол, на котором лежали длинные пряди шелковистых волос. Ураган чувств пронесся в этот миг в его душе, комок подступил к горлу, поняв, наконец, всю безысходность своей затеи, Илья тупо смотрел на нее.

Матушка игуменья, осмелев, еще сильнее накинулась на него, употребляя слова и выражения не свойственные ее сану, потрясая посохом, она продолжала браниться:

– Вон отсюда, – кричала она, брызгая слюной, – нет больше грешницы Ксении, а есть сестра наша инокиня Ольга. Убирайтесь! Побойтесь Бога! Не срамите греховодники храм Господний…

Алексей все это время молчавший, потянул Илью за рукав.

– Мы опоздали, пошли отсюда, – произнес он.

Илья напоследок еще раз взглянул на Ксению, развернулся и направился вслед за Алексеем. Монахини дружно расступились, пропуская их.

Илья и Алексей, быстрым шагом пересекли монастырский двор и через Святые ворота вышли наружу, где их поджидала дружина. По их печальным лицам ратники прочли, что их затея не увенчалась успехом, и не стали задавать ненужных вопросов. Илья сел на коня и тронул узду. Умное животное, словно понимая настроение хозяина, легким шагом тронулось по дороге.

– Куда путь держим, обратно в Москву? – спросил один из ратников у Алексея.

Тот кивнул головой.

– Разбейтесь на группы, точно также как и приехали и возвращайтесь, – произнес он. – Мы будем замыкающими, если что-то не так, пришлите гонца предупредить.

Дорога назад казалась утомительно длинной. Илья молчал. Василий и Алексей пытались развеселить его, но все было тщетно. Оставался последний отрезок пути до Москвы.

– Гляди, по-моему, Волчонок скачет, – Василий поднял руку, указывая в даль.

И действительно, зоркий глаз мог разглядеть на дороге фигуру всадника, смутно напоминающую Волчонка, скачущего во весь опор. Друзья выжидающе остановили коней.

– Наверное, что-то стряслось, – констатировал Василий, – смотри, как летит, ведь загонит животину.

По раскисшему под осенними дождями Старомынскому тракту скакал Волчонок, он стремился как можно быстрее найти хозяина. Письмо, зашитое в подкладке шерстяного чекменя и двугривенник на дорогу, предавали ему дополнительной смелости и скорости. Завидя Илью, он немного попридержал лошадь, переведя ее с бега на шаг.

– Волчонок, ты какими судьбами, – поприветствовал его Василий.

Волчонок развязал кушак и осторожно подрезал кинжалом заплатку на чекмене с внутренней стороны. Поковырявшись грязной рукой внутри, он извлек на свет Божий запечатанное послание и протянул его Илье. Тот взял его в руки, аккуратно вскрыл и пробежал глазами содержимое.

– Дорогой Илюша, – писал Захар Петрович, к великому моему сожалению, сообщаю тебе, что наше предприятие провалилось, не безызвестный тебе человек, именем которого мы все так гордились, схвачен и до суда царского и Божьего находится в Разбойном Приказе. Советую тебе на некоторое время покинуть Москву, во избежание ненужных вопросов, которые могут возникнуть у людей, которые верно служат человеку именующим себя Дмитрием. Как только все неприятности улягутся, тебя известят. Я надеюсь, если ты читаешь это письмо, та ниточка при помощи, которой я тебя нашел, останется целой. Я временно тоже покину столицу, дела торговые требуют моего присутствия на Урале. Желаю тебе удачи и счастья, с уважением…

Илья разорвал послание и бросил в лужу под копыта коня.

– Что стряслось? – озабоченно спросил Алексей.

– Схватили Шуйского, мне в Москву нельзя ехать, заговор провален. Там, в Разбойном Приказе, неверное уже начались допросы и аресты.

– Что думаешь делать?

– Не знаю Леха, но мне как-то не по душе висеть вздернутым на дыбе.

– Знаешь что, а езжай-ка ты, так и планировалось ранее в свои калужские земли, за одно и полюбуешься на свою собственность, да Волчонка с собой прихвати, чтоб скучно не было. А мы с Василием поедем в столицу, а как все уляжется, сообщим тебе, что да как.

– Завидую тебе Илья, – пошутил Василий, – парное молоко и свежие яйца на завтрак, деревенская тишина да треск дров в русской печи, крепостные крестьянки в пестрых сарафанах и цветастых платках, русская баня, хмельной мед да умелые женские ручки, приятно охаживающие твое распаренное тело березовым веником. Не жизнь, а малина, правда, Леха? А что нас ждет в Москве, – продолжал разглагольствовать Василий, – постылая служба по охране царских ворот, холодные серые стены Арсенальной и Спасской башен, да изредка по вечерам походы в Стрелецкую слободу в поисках скудных развлечений.

– Ты забыл, Васька, про жаркие объятья стрелецких вдовушек, которые по утру, украдкой вытаскивают из кармана последний гривенник, которого в итоге так не хватает на опохмелку, – продолжил начатое Алексей.

– Значит, решено, братцы, – Илья с благодарностью посмотрел на друзей, – Волчонок, ты с кем?

– Конечно с тобой хозяин, как же ты без меня, а то эти двое меня совсем замордуют, – с улыбкой сказал он.

– Ну что, давайте прощаться, – с грустью в голосе произнес Илья.

Они крепко пожали друг другу руки и Илья с Волчонком направили своих коней в сторону Калуги, держа путь в деревеньку под странным названием Журавичи.

******

За несколько дней, Илья с Волчонком добрались до Алексина, где решили дать небольшой отдых лошадям и привести себя в порядок. Кроме тог, предстояло сделать дополнительные покупки, город Алексин был последним на пути к Журавичам, ночи становились холоднее, и на пороге стояла русская зима. Не желая привлекать внимание зевак небольшого провинциального городка, Илья остановился в небольшом постоялом дворе в городской слободе. Отдохнув и приведя себя в порядок, он отправился по местным торговым лавкам на поиски нужных вещей. Сделав покупки и вернувшись обратно, Илья решил от скуки ради поужинать в общем зале постоялого двора. Небольшой зал был почти пуст, только в углу напротив, несколько зажиточных крестьян, сбыв горожанам свой товар, решили не ехать от греха подальше, на ночь глядя, а заночевать здесь, и как водиться отметить в узком кругу удачную сделку. Илья сделал заказ, и в ожидании сел за пустой столик.

Из гостевой верхней подклети, по деревянной лестнице вниз, спускался постоялец. Это был здоровый мужик, слегка за тридцать, одетый поверх исподней рубахи в широкую красную, опоясанную ремнем из телячьей кожи, с левой стороны которого крепился короткий меч. Подол и рукава рубахи были расшиты узорами, а по краям украшены, синей тесьмой. Штаны его были без разрезов, с карманами, называемыми зепью и узлом, при помощи которого их можно было делать шире или уже. Под ногами богатыря, обутыми в полусапожки с острыми, загнутыми к верху носами, называемыми чеботами, скрипели половицы ступеней.

Постоялец спустился в зал и громогласным голосом гаркнул:

– Павлушка, а ну иди сюда, пёсий сын!

На его голос тот час прибежал мальчишка на побегушках лет четырнадцати, на голове которого торчали в разные стороны светлые жесткие волосы, словно пучки соломы. Великан, ловким движением руки, схватил не успевшего увернуться отрока за ухо и притянул к себе.

– Передай своему хозяину, – начал богатырь, – что если он, как и вчера затянет с ужином, то я разнесу к чертовой матери все его убогое заведение. Ты понял меня?

Пацан от боли приподнялся на носках.

– Дяденька, отпусти, все понял. Что прикажете подавать?

Великан разжал пальцы. Павлуша, потирая красное ухо, стоял и собирался выслушать заказ.

– Принеси ка хлебной водки, мяса жаренного или вареного без разницы что готово, грибочков, огурчиков да капустки квашенной.

– Куда подавать прикажете?

– А это мы сейчас посмотрим, – постоялец окинул взглядом зал, – ну ты иди, чай разберешься.

Отрок бросился на кухню выполнять заказ, а великан твердым шагом направился к столу Ильи.

– Можно присесть, добрый человек?

Илья до этого с любопытством наблюдавший за сценой, кивнул и рукой указал на свободную лавку напротив себя.

– С ними по другому ни как нельзя, – обратился к Илье великан. – Вчера я просидел в ожидании обеда около получаса, и кроме хлебного вина да капусты ни чего не подали. Хозяин, шельма, норовит пьяных клиентов обсчитать, вот и тянет. Терпение у меня лопнуло, я и дал ему в наглую рожу, и что ты думаешь, обед тут же появился на столе. А ты давно сидишь?

– Да уже прилично, – ответил Илья.

К их столу в сопровождении двух отроков спешил хозяин. Под его правым глазом, в свидетельство слов соседа по столу, "сиял" огромный багровый синяк.

– Ты ли это Терентий? Сам что ли решил обслужить людей добрых?

Терентий нес блюдо с рыбой. Запах свеже пожаренной рыбы приятно защекотал нос Ильи.

– Что ты несешь шельма, рыбу я не заказывал.

– Не гневайтесь, ваша милость, – Терентий поставил блюдо на стол, – рыба эта так, в знак большого уважения к вам. У меня на кухне на вертеле томиться нежный молодой гусь, я думаю, он лучше сможет украсить ваш стол, чем жесткое мясо. Еще немного и он будет готов.

– Пожалуй ты прав, Терентий, ну что же, мы немного подождем, – великан подмигнул Илье, как старому знакомому.

Хозяин, раскланявшись, поспешил ретироваться, а отроки тем временем накрывали на стол.

– Давай познакомимся, – великан протянул руку через стол, – меня все кличут Иваном Дубиной. Из детей боярских я, боярина Сабурова буду, а ты кто будешь, мил человек?

– Сотник я царский, Илья Просветов, – представился Илья.

– Ну что же Илья, давай, выпьем за знакомство, – Иван Дубина, наконец-то положил на лавку четырехугольную шапку, украшенную меховым колышком, до этого плотно сжимаемую в левой руке и разлил хлебную водку из высокого кувшина по чаркам.

Водка приятно прошла в желудок и разогрела аппетит Ильи. Дубина, закусил соленым огурцом и налил еще.

– Ты ешь Илья, не стесняйся, сегодня я угощаю.

Илья с удовольствием принялся за еду.

– Вижу, ты не здешний, что же за нужда, аль дело, какое вынудило тебя посетить нашу глушь?

– Жаловал меня Государь землями в ваших краях, за верную службу, – тщательно пережевывая пищу, ответил Илья, – вот выбрал время и решил посмотреть, что да как, за одно и оброк собрать.

– Оброк – это хорошо. Нынче урожай выдался славный, а где землица то?

– Да вроде здесь недалеко, деревня Журавичи, может, слышал?

– Так мы с тобой, Илюша, получаемся соседи, – обрадовано ответил Иван. – Знатное село, дворов двадцать пять будет, даже церквушка стоит, а рядом к Журавичам, еще деревеньки три прилипают, каждые дворов по пять, по шесть. Деревеньки эти раньше за Казной числились, вот значит, тебе достались. Мои владения не очень большие, в верстах тридцати от твоих будут. Хорошо, что я тебя встретил. Добрыми соседями теперь станем. Время сейчас тяжелое, много сброда шастает по лесам, бывает, что и нападают на беззащитные деревеньки, разграбят, сожгут и обратно в лес подадутся. Соседи должны помогать друг другу, без взаимной помощи ни как нельзя.

Их разговор был прерван приходом хозяина, который самолично принес "дорогим гостям" гуся. Илья отломил от птицы ногу с поджаренной хрустящей корочкой и с жадность принялся за еду.

– Давай-ка, Илья, еще пропустим по чарочке? Под такой закусь и не грех пропустить, – улыбаясь, произнес Иван.

Гусь был изумительным. Ароматное мясо, приправленное специями и фаршированное яблоками, было сочным и приятным на вкус. Когда с птичкой было покончено, они продолжили разговор.

– А ты что делаешь в Алексине? – спросил Илья.

– Да товар, кое-какой привез на продажу. До ярмарки еще далеко, а деньги нужны сейчас позарез.

– Что, так тяжко?

– Да нет, издержки прошлогоднего ополчения. Двух холопов одел, обул, вооружил вот и задолжал боярину, – улыбаясь, произнес Иван. – Деревенька маленькая, подушный налог большой боярин требует, вот и кручусь помаленьку, концы с концами свожу, а еще женка, да детки малые.

– Понимаю, – с сожалением в голосе, произнес Илья. – А что, боярин Сабуров так корыстолюбив?

– Да не так уж, чтобы очень. Его вотчину во время прошлогодней войны, то люди Годунова разоряли, то казаки и поляки Дмитрия, а в Казну царскую все равно – плати. Казна, она знаешь, денежку любит. Да что говорить, и мою деревеньку обобрали до нитки казаки Дмитрия, сам то я в ополчении царском был. Людишки мои крепостные, почитай голые остались, много ли с них теперь возьмешь? Поместью твоему тоже досталось лиха, – Иван горько ухмыльнулся, – что вспоминать старое, давай-ка, лучше выпьем.

За застольными разговорами кувшин быстро опустел, кликнули Павлушу и заказали еще.

– Ты когда домой, собираешься, Иван?

– Здесь меня уже ни что не держит. Товар я свой сбыл, людей с подводами сегодня отправил, а завтра на легке и сам тронусь.

– Может, возьмешь в попутчики?

– Почему бы и нет, вдвоем веселей, будет, только я на прямик через Оку, а там, через лес и дома.

– Ну, я тоже не из пугливых, – засмеялся Илья, – а чем дорога напрямик отличается от объездной?

– Так верст на пятьдесят короче, зимой разницы нет, по льду Оки и дома, а в остальное время сначала нужно добраться до брода. Так что, Илья, по рукам?

.

ГЛАВА 11.

В своих палатах в Вознесенском девичьем монастыре, царица-инокиня Марфа ожидала прихода своего "мнимого сына". Дмитрий не заставил себя долго ждать и явился к ней по первому требованию.

– Как ваше здоровье, матушка? – начал он с порога.

– Оставьте свой игривый тон, нас здесь ни кто не слышит, и я хочу побыть сама собой.

Инокиня Марфа бросила рукоделье на стол и встала с кресла. Ее суровый вид подействовал на Дмитрия и слегка отрезвил.

– Вы просили меня, чтобы я навестил вас, что вам угодно, Государыня?

Инокиня Марфа бросила на Дмитрия пронзительный взгляд. В этом взгляде читалось столько решимости, презрительности и ненависти, что Дмитрий поежился.

– Государь, – начала она, – вы неоднократно просили меня, чтобы я дала прилюдно согласие на ваш брак с Мариной Мнишек и благословила вас, так вот, я согласна, но при одном условии.

– Что вам еще нужно. Разве я не обеспечил вас всем необходимым? У вас прекрасные палаты, особая царская услуга, уважение народа и любовь нежного сына, разве не этого вы хотели?

– Государь, перестаньте шутить.

– Хорошо, и чего же вы требуете?

– Я прошу вас проявить милосердие и остановить назначенную на сегодня казнь Василия Шуйского.

Дмитрий удивленно уставился на мнимую мать.

– Зачем вам это нужно, Государыня?

Марфа взяла со стола четки и стала перебирать косточки пальцами рук. Несчастную пособницу обмана жестоко терзала совесть.

– Я хочу, – тихо молвила она, – постараться уменьшить свой грех перед Богом и людьми. Это будет мое последнее условие.

– Шуйский злодей. Он мечтал захватить мой трон, настраивал моих подданных против меня. А если я не соглашусь, что тогда?

Царица-инокиня подошла к Святым Образам, прочитала шепотом короткую молитву, перекрестилась, затем, полная решимости резко обернулась к Дмитрию и произнесла:

– В противном случае вы никогда не получите моего материнского благословления на брак. Вы можете меня задушить или отравить, но это ни чего не изменит для вас. С кровью пролитою Шуйским и моею смертью, вы Государь, прослывете в народе жестоким тираном, кроме того, все ваше правление будет омрачено сплошной чередой бунтов и измен. – Инокиня Марфа осенила себя крестным знаменем. – Я готова к смерти и не страшусь ее. Единственное о чем я сожалею, это о том, что согласилась на ваши уговоры и прилюдно признала вас своим сыном. Это мой грех и я умру с ним. Я готова, идите Государь и присылайте своих палачей.

Дмитрий, страшась решимости сквозящей во взгляде царицы-инокини, опустил взор. Буря противоречивых чувств в этот миг пронеслась в его душе. Его терзали сомнения, правда, в словах старицы Марфы, жгла его сердце словно огнем. Немного поразмыслив, он произнес:

– Хорошо, я согласен на ваше условие. Казнь будет заменена ссылкой. Я надеюсь, теперь ни что не помешает моему браку с Мариной Мнишек?

– Я сказала свое слово, – произнесла старица, – в отличие от вашего, мое слово поистине царское и я его сдержу. А теперь оставьте меня одну, я хочу помолиться Господу, и постарайтесь, чтобы ваш гонец не опоздал на казнь.

******

В глубокой тишине народ теснился возле лобного места. Подле секиры и плахи стоял осужденный боярин. Дружины воинов, стрельцов и казаков окружали накануне построенный эшафот. Из сырых сосновых досок местами вытекала янтарная смола и сворачивалась крупными каплями, словно слезы. Верхний настил эшафота был застелен черной материей, символизирующей бренность человеческого бытия. Мелкий осенний дождик, подхватываемый сильными порывами ветра, неприятно бил по лицу. Василий Иванович Шуйский, поднял седую голову и посмотрел на пасмурное небо:

– Господи, дай мне силы и мужества пройти свой путь до конца, – шепотом молвил он.

Князь Василий перевел взгляд на площадь Пожар. Толпы народа, пришедшие посмотреть на казнь, со всех сторон окружали эшафот, напирая на служивых. В этот момент, во взглядах людей направленных на него, боярин прочитал сожаление и горечь. На Кремлевских стенах и башнях блистало оружие, направленное для устрашения и усмирения москвичей. Процесс по его делу провели довольно быстро. Дмитрий, опасаясь знатности виновника, приказал взять его под стражу вмести с братьями, и велел судить, как ранее ни кого не судили в России. Не Дмитрий приговорил его к смерти, а избранные Собором люди всех чинов и званий. Боярин Шуйский единственный раз в своей жизни проявил себя героем. Он не отрицал, смело и великодушно говорил правду, к искреннему и лицемерному ужасу судей, которые хотели заглушить воплем проклятия такие хулы на Государя. Шуйского пытали, он молчал, не выдав ни кого из своих единомышленников, и был один приговорен к смерти. Братьев его лишили только свободы и достояния.

С терпением и мужеством шел на казнь князь Василий. Он не ждал ни спасения, ни пощады. Народ любил род Шуйских и безмолвствовал в печали на лобном месте. Уже обнажаемый палачом, князь Василий громко воззвал к собравшимся зрителям:

– "Братья! Умираю за истину, за Веру Христианскую и за вас!"

Палач хотел снять с него кафтан и рубаху с воротником унизанным жемчугами. Шуйский, потомок Святого Владимира, с гордостью и достоинством воспротивился этому, говоря палачу:

– "В этой одежде я и отдам Богу душу!"

Когда голова осужденного легла на плаху, Петр Басманов, развернул бумагу, и стал зачитывать народу царское послание:

– "Великий Боярин, князь Василий Иванович Шуйский, изменил мне, Законному Государю вашему, Дмитрию Иоанновичу всея России. Коварствовал, злословил, сорил меня с вами, добрыми моими подданными. Называл меня лжецарем, хотел свергнуть с престола. Для того он осужден на казнь и умрет за измену и вероломство!"

Басманов свернул грамоту и подал знак палачу. Раздалась барабанная дробь. В глазах москвичей стояли слезы. Палач взял в руки секиру, подошел к осужденному и занес ее над головой несчастного. Барабанная дробь смолкла, люди затаили дыхание. В этот миг тишину, повисшую над площадью Пожар, разрезал крик:

– Стой!

Люди обернулись и увидели скачущего к лобному месту из Кремля царского чиновника, с указом в руке. Они расступились, пропуская его к эшафоту. Гонец поднялся на помост, развернул бумагу и зачитал указ о помиловании Шуйского, в котором объявлялось о том, что смертная казнь ему изменена на ссылку в пригороды Галицкие. Вся площадь закипела в неописуемом движении радости. Народ славил Дмитрия, как в первый день вступления его в Москву, радовались и верные сторонники Самозванца, считающие, что такое милосердие даст ему новое право на всеобщую любовь. Негодовали только дальновиднейшие из них, считая, что князь Василий ни когда не забудет пыток и плаху.

******

Пробуждение было тяжелым. Илья мучительно пытался вспомнить, что же было на кануне. Ему ни как не удавалось сложить мысли во едино. После некоторых усилий, воспоминания все же сложились в единую картину.

– Волчонок, – позвал Илья.

Волчонок как будто ждал его зова и явился незамедлительно.

– Волчонок, который час?

– Да вроде полдень, хозяин.

Илья сел на постели и обхватил голову руками.

– Принеси испить чего-нибудь, да живо.

Волчонок бросился вниз исполнять поручение. Илья встал, умылся в стоящем на скамье ушате с водой и медленно стал одеваться. Шум за спиной заставил его обернуться. На пороге стоял улыбающийся Иван Дубина.

– Хорошо мы с тобой вчера посидели, правда, Илюша.

Илья утвердительно кивнул головой.

– Правда голова малость болит, но это ничего, вмиг поправим. Я там уже распорядился. Ты давай собирайся по шустрей и вниз. Перекусим да в дорогу, глядишь, к ночи и успеем.

Дубина пошел в зал, оставив Илью собираться. Волчонок принес холодного квасу. Илья с жадностью выпил половину кувшина, вытер губы рукавом кафтана и слегка потряс головой, приходя в себя.

– Ты давай собирай вещи, седлай лошадей и распорядись, чтобы хозяин собрал чего-нибудь в дорогу, а я вниз.

Волчонок утвердительно кивнул, и занялся делом. Кусок не лез Илье в горло, но после пары чарок, положение значительно улучшилось. В конце концов, позавтракав с грехом пополам, они тронулись в путь.

Выйдя за крепостные стены Алексина, дорога, изгибаясь и петляя, тянулась вдоль Оки. Река была полноводной и рыбной. Рыбы в воде было столько, что поймать ее не составляло большого труда. На реке не было тишины, постоянно слышался всплеск. Поверхность Оки все время шевелилась, колыхалась, завихрялась в том месте, где крупная рыба делала у поверхности резкий поворот. День подходил к концу. Солнце, посылая на землю свои последние лучи, уходило за горизонт. Чуть дальше по дороге, Ока изгибаясь, делала поворот, неся свои воды в даль. В этом месте русло ее казалось уже, пятнадцать верст от Алексина были позади.

– Ну, вот и пришли, – сказал Иван Дубина, слезая с коня.

Он стал раздеваться и складывать вещи в мешок. Вода в реке просто "вскипала" от резвящейся у поверхности рыбы. Начиналась вечерняя зорька, рыба выходила на охоту и кормежку, и всюду было настоящее рыбье пиршество. Сотни мелких рыбешек выскакивали из воды, врывались в комариное облако и, набив рот насекомыми, шлепались обратно в воду. Каждую минуту были слышны, как, то тут, то там, раздающиеся удары по воде, как будто кто-то бросал в воду бревно. Это щуки выпрыгивали из воды в погоне за мелкой рыбешкой.

Илья привязал мешок к седлу своего коня и осторожно вступил в реку. Волна создаваемая огромной щукой шла в его сторону до самого берега. Увлеченная погоней щука выскочила на берег и начала бить о землю хвостом, подпрыгнула, кувыркнулась в воздухе и неизменно оказалась в воде. Следом за Дубиной, Илья, держась за седло своего коня, поплыл на ту сторону. Мотающий в разные стороны головой Волчонок, тем самым, отгоняя от себя мошкару, замыкал заплыв, стремясь не отстать от своих старших товарищей. Октябрьская вода была обжигающе холодной, тело сводило судорогой. Кони и люди старались по скорее достичь того берега. В конце концов, лошади почувствовали под копытами твердый грунт и, пройдя некоторое расстояние через камыши, вышли на ту сторону. Илья основательно замерз. Тело била мелкая дрожь. Все начали второпях одеваться. Илья достал из мешка флягу и, вырвав зубами пробку, протянул Дубине. Тот взял, сделал несколько глотков, и, довольно крякнув, вернул обратно.

– Хороша, – констатировал Иван.

Илья тоже приложился, сделав пару жадных глотков, он поперхнулся и зашелся в кашле. Дубина, своей здоровой лапой, постучал его по спине. Через минуту, все же пришел в себя, виновато улыбнулся и произнес:

– Крепкая, зараза!

– А я что говорил, хороша, – повторил Иван. – Ну что, тронемся в путь, пока еще не стемнело?

Стараясь обходить разливы болот и глухие ельники, трое всадников медленно шли через лес. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, но было довольно светло. В осеннем лесу опавшие листья лежали на земле, а травы посохли и полегли. В перелесках, через голые кроны деревьев, пробивался лунный свет. Тишину ночного леса прорезал заунывный волчий вой. Конь Ильи остановился и, переступая копытами на месте начал испуганно вертеть головой. По спине невольно забегали мурашки, что-то особенное было в этом гортанном унылом звуке звериной песни. Тоска и грусть, дикость и мощь слышались в голосе волка, и впечатление от воя получилось очень сильным. Звук воя раздавался из урочища, находившегося за болотом, которое тянулось по правой стороне.

Иван Дубина внимательно прислушался, зажал средними пальцами нос и, сложив ладони рупором, воспроизвел услышанный им вой. Через минуту понеслись в ответ звериные звуки, гармонирующие с теменью ночи, глушью и дикостью лесного болота.

– Житья от них нет, – произнес Иван, – логово у них там, в урочище, семья голов десять-двенадцать будет.

Иван покачал головой.

– Молодые волки-переярки тоже уже присоединились. Это пока еще они в логове сидят, но стоит только выпасть белой тропе, как они начнут сбиваться в большие стаи.

Дубина тронул коня.

– Далеко еще? – спросил Илья.

– Нет. Версты две через лес, а там поля. Давай-ка, глотнем из твоей фляги? – произнес он.

Волчонок достал из мешка требуемое. Дубина пропустил пару глотков и пустился в разговоры про волчью охоту:

– Сейчас волчата уже окрепли, и их родителям становится все труднее удовлетворить их потребность в пище, и они начинают промышлять домашних животных. С каждым принесенным живым ягненком на глазах у довольных родителей, наблюдающих прищуренными косыми глазами за потомством, подросшие волчата со злобой быстро расправляются и раздирают его на части. Звериные инстинкты у них развиваются быстро, и, когда вполне окрепших волчат родители выводят по росистой траве на первые разбойничьи набеги в поля, тут уж во всей силе и красе проявляется их злоба и жадность. Много овец, свиней, гусей гибнет в этот период от окрепших зубов молодых хищников. Показывая молодняку, как резать животных, старые волки валят овцу за овцой. Весь выводок в этот период держится на своих логовах, лишь по ночам совершая разбойничьи набеги на отары овец, на табуны пасущихся в степи гусей, а при случае – на отбившуюся от табуна или стада лошадь или корову. Зимой совсем с ними беда. Голодные стаи подходят близко к жилищам. Грызут собак, бывает, и нападают на людей. Вот был такой случай…

Илья не слушал Дубину, но и не перебивал его. Он думал о том, что ждет его впереди. Оставшийся путь закончился довольно быстро. Проехав по полю еще с версту, они остановились на развилке дорог.

– Ну, может, поедем ко мне, – стал уговаривать Илью Дубина, – завтра баньку истопим, посидим. Если захочешь, то и охоту можно организовать. Хозяйка моя знатные пироги печет, решайся Илья.

– Нет, Иван. Поеду я к себе, а как обживусь, через недельку заскочу, так что жди в гости.

– Ну, смотри, дело хозяйское. Тебе по этой дороге еще версты три, а как на холм поднимешься, там и Журавичи видны будут.

Крепко обнявшись на прощанье, они разъехались в разные стороны.

******

Первого ноября Великий Посол Царский, Афанасий Власьев, прибыл в Краков и был представлен Сигизмунду. Власьев, представлявший лицо Государя в этом посольстве и удивил поляков своим простодушием и своими московскими замашками. В их разговоре сначала зашла речь о счастливом воцарении Иоаннова сына, о славе низвержения Османской Империи, но после того, суть беседы плавно перешла о намерении Дмитрия сочетаться браком и разделить престол с Мариной Мнишек, в благодарность за важные услуги, оказанные ему, в дни невзгод ее благородным отцом. Кардинал Бернард Мациевский и Папский Нунций Рангони, горячо поддержали страстное стремление Дмитрия, сочетаться браком с подданной польской короны и рьяной католичкой, видя в этом Провидение Божье и ключ к решению своих заветных целей.

Женщина, чья судьба ставилась на кон политических амбиций, и которой приходилось сыграть такую видную, но позорную роль в истории России, была жалким орудием той римско-католической пропаганды. Она находилась в руках иезуитов, не останавливающихся ни перед какими средствами для проведения заветной идеи подчинения восточной церкви папскому престолу. С наступлением их господства и духовным подчинением своим идеалам польского короля Сигизмунда, Отец Марины, Юрий Мнишек, прежде находившийся в дружеских связях с протестантскими панами, сделался горячим католиком, готовым отдать себя и свою семью на услужение иезуитским целям, ожидая от этого союза выгод и возвышения для себя. Марина обладала теми же чертами характера, что и ее отец. Обязательство царевича Дмитрия жениться на ней, поддержанное королем Сигизмундом и иезуитами, представляло возможность последним привести к подчинению римскому Престолу все Московское государство. Таким образом, будущая царица принимала в глазах католиков высокое, апостольское призвание. Дмитрий сделался царем, и не сразу обратился со своим сватовством. Прошло лето, он занимался делами и развлекался с женщинами. Не знаем, что побудило Дмитрия исполнить данное обещание, но все же кажется, что Марина оставила впечатление в его сердце.

Двенадцатого ноября, в присутствии Сигизмунда, совершилось торжественное обручение. Марина, с короной на голове, в белом платье, унизанном драгоценными каменьями, блистала красотой и пышностью. Обряд венчания проводил кардинал Мациевский. Именем Мнишека сказав Власьеву, который заступил на место жениха, что отец благословляет дочь на брак и Царство, Литовский Канцлер Ян Казимир Сапега говорил длинную речь, славя достоинство, воспитание и знатный род Марины, вольной дворянки государства вольного. Кардинал и духовенство пели молитву: "Veni Creator", все преклонили колени, но Власьев стоял как вкопанный.

– Не давал ли Дмитрий прежде какого-нибудь обещания другим? – согласно обряду обручения, обратился кардинал к Власьеву.

– А почем я знаю? Он мне не говорил этого.

Все присутствующие рассмеялись, а Власьев для еще большей потехи добавил:

– Ели бы кому- нибудь обещал, то меня, наверное, сюда бы не прислал.

Благоговение его к будущей своей Государыне было так велико, что он, меняясь перстнями, не решился сам надеть, как следовало, обручальное кольцо и прикоснуться обнаженной рукой до руки Марины.

После обручения был обед. Марина сидела подле короля, принимая от российских чиновников свадебные дары от своего жениха. Первым делом принесли богатый образ Св. Троицы, благословление от царицы-инокини Марфы. Множество драгоценностей и диковинных вещиц, три пуда жемчуга и связки редких соболей, кипы бархатов, парчей, атласов услаждали глаз новой нареченной царицы. Между тем, Власьев, плохо соображая, что представляет лицо Российского Государя, ни как не желал садиться за стол с Мариной и бил челом в землю, когда Сигизмунд поднял бокал за здравие царя и царицы. Марина в этот вечер была прелестно хороша в короне из драгоценных каменьев, расположенных в виде цветов. Московские люди и поляки равно любовались ее стройным станом, быстрыми изящными движениями и черными волосами, рассыпанными по белому серебристому платью, усыпанному каменьями и жемчугом. Посол не танцевал с нею, говоря, что не достоин, прикоснуться к своей Государыне. Но после окончания танцев, Власьева поразила неприятная для любого русского человека сцена. Мнишек подвел дочь к Сигизмунду и приказал кланяться в ноги и благодарить его за великое его благодеяние. Марина упала к ногам польского короля и плакала от умиления, к неудовольствию Посла, который узрел в этом унижение для будущей супруги Российского Государя.

– Это оскорбительно! – Обратился Власьев к рядом стоящему Канцлеру Сапеге.

– Она еще в Кракове, – возразил тот, – и Сигизмунд еще ее Государь!

Подняв Марину с пола, король обратился к ней с речью:

– Чудесно возвышенная Богом, не забудь, чем ты обязана стране своего рождения. Стране, где ты оставляешь своих ближних и где тебя нашло счастье. Питай в супруге дружбу к нам и благодарность за сделанное мною и твоим отцом. Имей страх Божий в сердце, чти родителей и не изменяй обычаям польским…

Сигизмунд перекрестил Марину и собственными руками отдал Послу, дозволив Воеводе Сендомирскому ехать с нею в Россию.

******

Сельский иерей отец Мирон, уже давно вел благочинную жизнь духовного пастыря прихода средней руки российской глубинки. Как священник, он должен был иметь влияние на своих прихожан, а на деле было все наоборот: не духовное стадо воспринимало от своего иерея что-нибудь доброе, а он впитывал в себя словно губка все дурные привычки и злые людские наклонности. Еще в духовном училище при монастыре, он совершенно сбился с толку, пьянствовал, буянил, приворовывал, словом дурен был до такой степени, что даже в таком заведении был, едва ли терпим своими наставниками. Придел, в конце концов, был всему, и будущего отца Мирона отчислили за поступки несовместимые со статусом священнослужителя. Выгнанный из семинарии, он на свободе года два или три шлялся по просторам родной Калужской волости, совершенствуя на воле свои разнообразные способности, однако, вскоре ему это все надоело и наш Мирон взялся за ум. И вот, вместо того, чтобы выгнать совсем его из духовного звания, тем самым, освободить сословие от заразы, по самой строгой справедливости направить его в солдаты, его духовные наставники решили сделать Мирона членом Клира и служителем церкви, хоть и меньшим, правда, но все-таки церкви, а ни чего другого. Исключений тут быть не могло, потому что в то время, в духовных заведениях исключались только лишь отпетые негодяи. Бездарные, даже ленивые, но грамотные и ведущие себя хорошо, перетаскивались из класса в класс и доводились до окончания курса.

Имея вышеперечисленные достоинства, и не имея денег и высоких покровителей в Епархии, отец Мирон все же нашел в этом мире себе место диакона в небогатом сельском приходе с перспективой на будущее, но под одним условием, которое заключалось в женитьбе на одной из трех дочерей сельского иерея. Старшая из невест отпадала сразу, потому, как была засватана за местного мелкопоместного дворянина, который по скудности своей позарился на небольшое приданное, которое ее отец, сельский священник, копил для старшей дочери чуть ли не всю жизнь. Младшая была слишком юна и не подходила по возрасту. К тому же у нее, как и у средней, с приданным было совсем туго, но, выбирая из двух зол меньшее и внимательно присмотревшись к оставшимся двум кандидатурам, Мирон все же решил руководствоваться нравственными и физическими характеристиками невест и остановил свой выбор на средней. Условившись с тестем о приданном и о будущем в перспективе месте, Мирон смело вступил в брак, несмотря на то, что невеста была, чуть ли на дюжину лет старше его, хотя не была глупа и безобразна. Вступив в дом, он через пару лет занял место тестя, который по старости лет перешел в мир иной, печалясь только о судьбе младшенькой дочери, которая осталась приживалкой на руках у среднего зятя.

В начале третьего ночи, Илья с Волчонком добрались до околицы села Журавичи. Русская деревня, как и поселения любого народа населяющего просторы Восточной Европы, имела тогда такие же общие характерные черты, с учетом жилья разных слоев общества того времени. Под лай разбуженных собак, которые, заметив чужаков, еще на подходе к селу подняли переполох, Илья с Волчонком въехали на одну единственную улицу и перевели лошадей на шаг. В свете луны, разглядывая по сторонам крестьянские избы, они надеялись отыскать в ночной мгле хозяйский дом. Село Журавичи представляло собой комплекс крестьянских построек расположенных по обе стороны улицы, лицом друг к другу. Прежде всего, русское жилище представляло собой не отдельный дом, а огороженный двор, в котором было сооружено несколько строений, как, жилых, так и хозяйственных. Крестьянское жилище, это постройки обслуживающие различные нужды семьи, причем на первый план выступали не бытовые, а хозяйственные потребности, хотя в реальной жизни отделить одни от других было весьма затруднительно. Жилые постройки именовались избами, горницами, повалушами и сенниками. Слово изба было общим названием жилого строения. Горница – строение горнее, или верхнее, построенное над нижним, и обыкновенно чистое и светлое, служившее для приема гостей. Сенником назывались помещения, часто надстраиваемые над конюшней или амбаром и служившим жилым летним помещением. Основными компонентами крестьянского двора были "изба да клеть", "изба да сенник", то есть жилые основные и хозяйственные постройки для хранения зерна и другого ценного имущества. Наличие таких хозяйственных построек как амбар, житница, сарай, баня, хлев, погреб и других зависели от зажиточности и от уровня развития хозяйства. В понятие "крестьянский двор" включались не только строения, но и участок земли на котором они располагались вместе с обширным огородом.

– Хозяин, смотри! – Волчонок указал рукой вперед. – Кажется, там то, что мы ищем.

В лунном свете крестьянские дворы чередовались один за другим, и в самом конце села находился дом похожий на помещичий терем.

– Давай вперед! – Илья пришпорил коня, направляя его к искомой цели.

Хозяйский дом был тоже срубного типа, и отличался лишь от крестьянских изб большими размерами и наличием нескольких горниц. Местами, упавшая ограда выглядела удручающе в лунном свете. Дом был старым и заброшенным. Смотревшие на улицу пустые глазницы окон с отвалившимися в некоторых местах ставнями и висящими резными наличниками, запустевший двор с покосившимся амбаром и прогнившей рухнувшей крышей конюшни без слов свидетельствовали о том, что очень давно рука хозяина не наводила здесь свой порядок. Илья молча смотрел на свое имущество, в целом деревенька производила благоприятное впечатление, но хозяйский дом был явно нежилым.

– Что делать будем, Волчонок? – удручающе спросил Илья.

– Вон там за селом кажется, погост виднеется, а за ним ближе к лесу вроде церковь стоит. Может, попросимся на постой к местному батюшке, как ты думаешь хозяин? Авось не прогонит.

– Не хорошо как-то хозяину будить своих крепостных и среди ночи проситься на ночлег, – про себя подумал Илья.

– Ну что же, к батюшке, так к батюшке, – Илья подстегнул коня, направив его к лесу.

Лай собак и шум во дворе потревожили сон достопочтимого отца Мирона. Накануне вечером он немного перебрал с диаконом, возвращаясь с соседней деревеньки с отпевания. Несколько медных монет полученных в уплату за услуги приятно звенели в кошельке, а продукты и жбан с хмельной брагой были приговорены по дороге прямо на телеге за упокой души усопшего. Шум во дворе не прекращался. Мирон повернулся на другой бок, надеясь в душе на лучшее, что назойливые посетители постучат да утихомирятся до утра, но шум только усиливался. Мирон сел на ложе, оправил исподнюю рубашку и взялся руками за тяжелую голову. Каждый удар по воротам тупой болью отдавался в хмельной голове. Сильный удар голой пяткой по мягкому месту вывел его из равновесия, и Мирон сполз с супружеского ложа, на пол окончательно приходя в себя.

– Что сидишь истуканом, не слышишь, что ли что за тобой пришли. Наверное, кто-то опять представился, иди, давай, не мешай спать.

Попадья втянула под одеяло босую ногу, которой только что больно пнула мужа и, обхватив подушку обеими руками, перевернулась на живот.

– Так вроде Кузьма пошел открывать, – тихо произнес Мирон.

– Твой пьяница диакон, после вчерашнего, если и под колоколом будет лежать в воскресенье все равно не встанет. Быстро иди, давай, раздраженно закричала попадья.

– Успокойся, ладушка моя, уже иду.

Мирон, чертыхаясь и проклиная все на свете, стал натягивать грязную замусоленную рясу. Чиркнув огнивом и поджигая при этом фитиль плошки с жиром, он заспешил во двор, в душе проклиная так не вовремя усопшего покойника и раздраженно приговаривая:

– Да чтоб тебе не было места в чистилище! Да чтоб тебя черти прямиком в ад потянули!

Завидя, сквозь щели ворот, приближающуюся фигуру с огоньком в руке, Илья в ожидании перестал стучать. Плотно закутавшись в овечий тулуп, отец Мирон подошел к ограде и зычным голосом произнес:

– Кому здесь не спится? По что нарушаете покой, дети мои?

– Нужда привела нас к вам батюшка, – начал Илья, – пусти Христа ради на ночлег.

– Добрые люди в предрассветный час на ночлег не просятся, идите с миром дети мои, откуда пришли, как-нибудь перебьетесь, да и рассвет уже не за горами.

Отец Мирон зевнул, поежился, поплотнее укутался в тулуп и, чертыхаясь про себя за прерванный сон, развернулся и собрался уходить.

– Не гоже батюшка оставлять уставших путников за порогом, не по христиански это. Пустил бы нас лучше на порог да накормил бы, чем Бог послал.

– А ну убирайтесь вон отсюда безбожники, они еще будут меня учить, – отец Мирон потерял остаток терпения и вышел из себя. – Сейчас как ударю в колокол, соберется православный люд, примчится барин со своей челядью, да научит вас нехристей уму разуму, накормит батогами, скрутят и бросят в яму. Убирайтесь от греха подальше, не искушайте моего терпения. Кузьма, Кузьма, вставай лентяй богопротивный, – начал громко кричать батюшка, – Кузьма, лезь на колокольню, бей в набат.

От воплей отца Мирона домочадцы проснулись, и в окнах поповской избы, то тут, то там начал загораться свет. Выждав пока поп, немного угомонится, Илья исхитрился и в момент небольшого затишья, пока отец Мирон подбирал к произношению новую порцию брани, чтобы снова вылить ее на головы непрошенных гостей и диакона Кузьмы, громко произнес:

– Барин говоришь, примчится со своей челядью, так вот, он уже у твоего порога!

От услышанного отец Мирон застыл на месте. Такого поворота сюжета он ни как не ожидал. Если бы в этот момент в ночной темноте можно было бы разглядеть его лицо, то оно многое показало бы постороннему зрителю. На пьяной роже отца Мирона читались противоречивые чувства, которые выражались, начиная с удивления, плавно переходя в недоверие и заканчивались испугом, который перерос в холодный липкий страх. Отец Мирон ближе подошел к воротам, повыше поднял горящую плошку, стараясь как можно лучше разглядеть путников. Страх перед новым помещиком и желание угодить людям стоящим выше его на сословной лестнице взял верх над благоразумием, он вытащил засов и пустил незнакомцев во двор. На выручку батюшке спешил худосочный долговязый мужик с вилами на перевес.

– Опусти вилы Кузьма, это свои. Что же вы стоите, "гости дорогие", милости прошу в дом, отведайте, чего Бог послал, да за одно отдохнете с дороги. Кузьма, прими у барина лошадей, поставь в конюшню да насыпь овса.

Кланяясь, извиняясь и распинаясь, отец Мирон повел "долгожданных" гостей в дом, причитая и жалуясь по дороге на нелегкую долю сельского иерея. Пройдя через сени, батюшка прямиком повел гостей в горницу и усадил за стол.

– Любава! Поди, ко мне, ладушка моя, – начал звать Мирон хозяйку.

Матушка Любава, появилась на пороге и представляла собой бесформенное существо с растрепанными в разные стороны волосами, заспанным опухшим лицом. Серый выцветший сарафан, одетый поверх ночной рубашки, края которого выглядывали из-под подола, стоптанные башмаки, одетые на босую ногу и пестрый платок, накинутый на плечи, довершал наряд попадьи. Каждодневные заботы по дому и по обширному хозяйству, многочисленное семейство, "постоянная забота" о прихожанах, превратили эту еще не старую женщину в расплывшуюся тетку. Матушка Любава уперла кисти рук в обширные бока, а недовольный, злобный взгляд на мужа и, не обращая ни какого внимания на гостей, она с порога перешла на брань:

– Мой покойный батюшка нажил себе состояние трудом праведным, а ты что творишь? Покойный за свадьбу брал столько-то, не дают, он нажмет чем-нибуть, и ругают, а дают; За молебен столько-то, иначе и служить бы не стал, а ты, куда смотришь лодырь? Вместо того, чтобы деток малых поднять на ноги, ты, непутевый, гостей непрошенных по ночам в дом водишь, иль тебе собутыльников мало на стороне…

Грозная дородная попадья все больше напирала на мужа, грязная ругань все чаще слетала у нее с языка. Она уже в плотную подошла к столу, и семейная ссора казалась неизбежной и грозила перейти в нечто большее, где чаша весов склонялась явно не в пользу отца Мирона. Потеряв всякое терпение, он изо всей силы стукнул кулаком по столу и громко заорал:

– Замолчи, глупая баба! Разве не видишь, что у нас гости дорогие, новый хозяин Журавичей почтил наш дом своим присутствием!

От неожиданности, вызванной решительностью мужа, попадья замолчала, и когда слова отца Мирона, наконец-то, дошли до нее, матушка Любава испугалась так, что села на лавку, при этом, чуть не раздавив своим дородным телом Волчонка. Переведя взгляд с мужа на Илью, и рассмотрев его и его богатый наряд, густо покраснев, стыдясь своего поведения, что говорило о том, что остатки совести еще не совсем покинули ее, попадья вскочила со скамьи словно ошпаренная, и со словами:

– Ой, гости, какие дорогие у нас в доме, а я здесь рассиживаюсь, – стрелой вылетела за дверь.

Волчонок, переведя дух и потирая придавленный бок, произнес:

– Не гоже мне, хозяин, сидеть с вами за одним столом. Пойду я к лошадям, за одно и присмотрю за ними, провизия в мешке есть, перекушу да и спать лягу.

Илья кивнул головой в знак согласия, а отец Мирон, перекрестив напоследок Волчонка, произнес:

– Иди, чадо мое, а мы тут с твоим Хозяином познакомимся поближе да за одно и потолкуем.

Матушка Любава подняла весь дом на ноги, вконец загоняв ничего не понимающих заспанных домочадцев. Диакон Кузьма, прознав у Волчонка, что за гость к ним так нежданно пожаловал, хотел потихоньку проскочить через кухню наверх, но попадья, закрыв своим телом дверной проем, грозно уперла свой тяжелый взгляд на худосочного диакона.

– Куда прешь, пьянь, коли, не знаешь, что к нам в дом гость дорогой пожаловал. Нечего тебе делать в горнице. Пусть люди умные отдохнут и без тебя побеседуют, а ты убогий, отправляйся на конюшню в сенник, да захвати собой кувшин с бражкой и чего-нибудь пожрать, там холоп барина один сидит, вот и составь ему компанию, с ним и пей, с тебя станется.

Матушка Любава властно указала Кузьме на дверь, тот не решил спорить, молча собрал харчи в корзину и, прихватив добрый кувшин, удалился на конюшню.

– Чего стоишь, Феклуша, дура дурой. Здесь и без тебя помощников хватает. Гость у нас знатный, раз имение казенное получил знать в чести у Государя. Я смотрела на руку, кольца обручального нет, знать, не женат. Жених он видный, статный, весь из себя. Сапоги сафьяновые с позолоченными шпорами, кафтан из дорогой заморской парчи подбитый соболем, вставки на нем атласные, а пуговицы сплошь серебряные, словом просто красавец. Ну что ты стоишь, беги к себе да принарядись во все лучшее. Возьми мои бусы жемчужные, те, что в прошлом году на ярмарке купили, да причешись и прирумянься, а то бледная словно смерть.

Раздав наставления домочадцам и приживалкам и велев подавать на стол, матушка Любава не забыла и про себя, решив привести свой светлый лик и дородное тело в Божий вид. За окном уже забрезжил рассвет, когда попадья довольно окинув при свете свечей свое отражение в тусклом зеркальце, решила показаться перед гостями. Попутно заглянув к Феклуше, она опять разразилась на ту злобной бранью.

– За что Господь дает тебе такой шанс, почему я не родилась в нашей семье младшенькой, – с сожалением причитала она, – барину то этому жить негде, в доме его почитай годков двадцать никто не жил, с тех пор как забрали поместье в Казну у бывшего владельца. Вот счастье тебе дуре привалило, теперь он у нас, Феклуша, надолго остановится, – и, окинув младшую сестру завистливым взглядом, Любава добавила, – может поднапьется барин да позарится на тебя кобылу стремную, нечего тебе на моей шее в девках сидеть, пора и мне помогать, если повезет, поместье мы с тобой быстро к рукам приберем, а может, сгинет где на войне новый хозяин, время сейчас неспокойное. А ты, Феклуша, улыбайся побольше и глазки строй, может, что и выгорит с Божьей помощью.

За застольным разговором Илья и не заметил, как наступил рассвет. Отец Мирон оказался интересным собеседником и большим знатоком и любителем хмельного меда. Впрочем, Илья больше слушал, нежели говорил. Рассказы отца Мирона не ограничивались территорией его прихода, по его словам весьма обширного, плавно переходя от одного события к другому, он не торопясь, вводил в курс местной жизни нового помещика.

– А кто соседи мои наиближайшие? – спросил Илья.

– К востоку от Журавичей лежит вотчина боярина Сабурова. Самого боярина, правда, видел всего несколько раз, он в Москве на Государевой службе. Может знаком?

Илья утвердительно кивнул головой, а отец Мирон между тем продолжил:

– Сабурова я толком и не знаю, а вот людишки его из числа тех, кому он жаловал деревеньки за службу сущие злодеи, рожи разбойничьи им только дай волю, всю кровушку христианскую выпьют, упыри. Вот в прошлом году тихо было, в ополчении все были, а так, как соберутся на бесовские забавы и давай топтать копытами поля засеянные да травить собаками зверей диких. А главный заводила у них Иван Дубина, чтоб ему пусто было, не к слову пусть его имя будет упомянуто.

– А кто он такой, батюшка? – перебил собеседника Илья.

Отец Мирон сплюнул на пол и осенил себя крестным знаменем.

– Богохульник он и сущий злодей, не чтит ни Господа, ни церковь, ни ее служителей.

– А за что его так прозвали?

– Кличку эту ему на ярмарке присвоил народ, да так она и прижилась. Тогда из балагана от скоморохов сбежал медведь и так напугал люд православный своей злобой и яростью, что все посыпали в рассыпную, а Дубина не испугался, здоровьем то его Бог не обидел, он и огрел медведя кулаком промеж глаз, тот и отдал Богу душу, вот народ и прозвал его так.

– А медведь то большой был, а, отец Мирон?

– Не знаю, но люди говорят…

Досказать отцу Мирону не дали, на пороге показалась попадья, которая за собою вела худощавую перезрелую девицу, яркие румяна, на щеках которой ни как не гармонировали со смертельной бледностью.

– Ну что, не соскучились еще по нашему обществу, – начала с порога попадья. – Ты Мирон, наверное, совсем утомил гостя своими пустыми разговорами. Утро уж на дворе, пора завтракать, сейчас принесут сбитень. Ну что же ты Мирон хотя бы представил сестрицу мою младшенькую столичному гостю.

– Феклуша, – указывая рукой на худощавую девицу, недовольно буркнул батюшка, разочарованный тем, что его оторвали от затянувшейся трапезы. – А с Любавушкой моей ты уже Илья знаком.

Илья привстал из-за стола и поприветствовал хозяйку с сестрицей. Феклуша оценивающе окинула гостя взглядом, глупо улыбнулась Илье и вслед за Любавой села за стол. В подтверждение слов хозяйки, приживалки принесли большой пузатый медный самовар, и матушка Любава заботливо стала ухаживать за гостем, наливая ароматный напиток в глиняную чашку.

– Какой странный народ эти мужчины, правда, Феклуша, нет у них другой забавы, кроме как поговорить о делах за кувшином хмельного меда, а на нас несчастных им всегда наплевать.

Хитрая попадья хищно взглянула на Илью. Под ее взглядом Илья как-то замешкался, поперхнулся горячим сбитнем и почувствовал себя неловко.

– А вы, Илья, простите как вас по батюшке?

– Зовите меня просто Ильей, – ответил он назойливой попадье.

– Расскажите, как живется в столице, – продолжила та, – каков новый Государь и какие обычаи нынче в моде, а то нам с Феклушей страсть как интересно.

Матушка Любава несколько раз макнула баранку в кружку и, сделав пару глотков, засунула ее целиком в рот и начала усердно пережевывать.

Навязчивый тон попадьи вывел из колеи Илью, он попытался собраться с мыслями, но его размышления по существу заданного вопроса прервал возглас отца Мирона.

– Ох уж эти бабы, всегда лезут со своими пустяками в мужской разговор. Их медом не корми, только дай посудачить на бесполезные темы. Давай-ка, Илья лучше выпьем еще раз за здоровье Государя и патриарха! Да пошлет им Господь долгих лет жизни!

С этими словами отец Мирон наполнил кружки остатками хмельного меда и поставил пустой кувшин на стол. Матушка Любава готова была испепелить мужа взглядом, но тот окончательно захмелев и осмелев, выказывал чудеса мужества.

– А ну-ка жена, кликни там кого-нибудь пусть принесут еще кувшинчик да побыстрее, иначе мы сейчас с барином поедем навещать соседей.

– Да куда же тебе еще пить, иди лучше проспись, да и гостю с дороги отдохнуть надо, а как проснетесь, велю баньку истопить.

Отец Мирон, вконец захмелев, затянул какую-то песню совсем несвойственную его сану.

– Ваш дом совсем плох, пока его приведут в порядок, милости просим вас Илья погостить у нас. Феклуша с радостью уступит вам свою светлицу, – молвила хитрая попадья.

– Нет, нет, что вы, совсем не нужно. Настоящему воину достаточно и места на сеновале рядом со своим конем, и вообще, я не намерен вас стеснять, – ответил Илья.

– И не думайте даже, что это за глупости. Для нас это честь видеть вас в своем доме гостем, а для Феклуши вообще за счастье уступить вам свою светлицу. Феклуша, проводи гостя в его комнату, а я пока уложу отца Мирона, кажется, он переусердствовал за столом.

Феклуша взяла Илью под руку и повела его из горницы, а отец Мирон, видя приближающуюся недовольную супругу, решил напоследок сострить, но вышло это у него плохо, как-то неразборчиво и невнятно, так что кроме матушки Любавы ни кто не расслышал:

– Лучше настоящему воину действительно спать на сеновале рядом со своим конем, чем в светлой горнице по соседству с этой коровой…

Теряя остаток благочинности, отец Мирон уже был готов уткнуться мордой в тарелку и отойти ко сну, но матушка Любава, проводив взглядом дорогого гостя за дверь, схватила мужа за шиворот и сбросила с лавки на пол. От неожиданного натиска, отец Мирон пришел в себя и, видя занесенные над его головой кулаки супруги, немного протрезвел и решил, не искушая судьбу убраться от греха подальше. Быстро, на четвереньках, он ретировался под стол, слезно моля о прощение.

******

Илья осадил коня на вершине холма и огляделся вокруг. Чарующая гипнотической красотой панорама, открывалась сверху. Природа успокаивала, радовала и возвеличивала его душу. Илья сделал полный вдох грудью и на миг задержал морозный воздух внутри.

– Как прекрасна и сказочна русская зима, с пониманием этого, все вокруг становится родным и близким, – про себя подумал он.

Невдалеке лежали Журавичи. Дым из печных труб медленно поднимался вверх, а снег искрился и восхитительно переливался под лучами зимнего солнца. В этом году зима впервые взялась за свою волшебную кисть. Земля покрылась первым снегом, а ручеек, текущий под холмом в овраге покрылся тоненькой корочкой льда, утих и уснул, словно в сказке. От этих размышлений Илью оторвал вопрос Волчонка:

– Хозяин, может, поспешим, а то к обеду точно опоздаем, что здесь без толку стоять?

Илья тронул коня и начал медленно спускаться вниз, снег восхитительно поскрипывал под его копытами. Без малого две недели он жил в Журавичах и уже успел вполне познакомиться с колоритом жизни сельского помещика. Дом его еще не был готов к проживанию, зато хозяйственные пристройки были отремонтированы на совесть. Навязчивое гостеприимство местного батюшки порядком поднадоело ему и сейчас, после ознакомительного объезда своих владений, Илья решил направиться к местному старосте, чтобы поторопить того с ремонтом и обустройством дома.

По единственной улице Журавичей бродили свиньи, которые находили лазейки в плетнях заборов и выбегали с крестьянских дворов. Куда не глянь, то тут, то там везде копошились куры, которые разгребали и расклевывали навоз оставшийся лежать на снегу после утреннего прогона стада. Илья остановил коня возле двора сельского старосты и, хотя ворота были открыты, слез, и повел своего аргамака под узду во внутрь. Из избы вышел полураздетый пацаненок и, спустившись с крыльца, не обращая ни какого внимания на Илью, беззастенчиво начал справлять малую нужду.

– Эй, постреленыш, а где дед? – задал ему вопрос Илья.

– В избе, а где ж ему еще быть в обед, да еще и зимой, – важно ответил тот.

Илья передал коня Волчонку, а сам, без спросу зашел в избу. Еще в сенях он почувствовал ароматный, манящий запах ржаного свежеиспеченного хлеба и ощутил легкий голод, он сглотнул слюну и прошел в горницу.

Многочисленная семья деревенского старосты, Макара Степановича, была вся в сборе и сидела за обеденным столом, во главе которого восседал сам хозяин. По правую руку от него сидели сыновья, а с левой стороны, супруга, незамужние дочери и снохи. В конце стола сидели ребятишки и дружно хлебали деревянными ложками густые наваристые щи, время, от времени заедая их свежеиспеченным хлебом. Илья, следуя русскому обычаю, перекрестился перед образами и поклонился. Хозяин встал и поклонился в ответ.

– Милости прошу за стол. Что за нужда привела тебя, барин, в мой дом? Садись и откушай с нами, чего Бог послал.

Макар Степанович подал знак рукой, и сыновья подвинулись, уступая почетное место гостю рядом с хозяином.

– Спасибо за хлеб-соль, Макар Степанович, – ответил Илья, – да только не хочу перебивать аппетит.

– Что, поповские щи гуще, аль наваристей? – с улыбкой на устах произнес хозяин.

Илья не ответил на заданный вопрос старосты и решил сразу перейти к делу.

– Мужики амбар и конюшню поставили, за что большое спасибо, а вот с домом тянут почему-то? Нельзя ли ускорить работу?

Макар Степанович отодвинул от себя пустую миску, разгладил рукой бороду, изучающее посмотрел на Илью и после некоторой паузы ответил:

– Почему же нельзя, только ты, барин, здесь человек новый, о нашей крестьянской жизни знаешь мало, да еще батюшка тебя баламутит. Он привык за все с нас три шкуры драть и тебе советует. А так не бывает, мужик, он ведь не баран?

– Может, я чего-то недопонимаю, ты просвети меня, Макар Степанович?

– Просветить-то можно, тут наука не хитрая, только вот нужна тебе ли она? Вы дворяне да дети боярские отроду привыкли по-своему считать, да так, чтобы мужик лишь бы с голоду не помер или не убег куда-нибудь от вашего счета.

– Скажи как правильно, Макар Степанович, я хочу, чтобы правильно все было и чтобы мужиков не обидеть.

– По совести говоришь барин? Ну, что же, тогда слушай: амбар и конюшню мужики тебе подправили за так. Зима на носу, вон уж первый снег выпал. Оброк отдавать надо, вот и починили они амбар. Раньше, когда имение было в Казне, свозили мы зимой весь оброк в город и сдавали приказному дьяку, а он как водится, считает по-своему. Вот мужики и решили, что раз новый хозяин появился, то это теперь его забота. На днях, что положено, начнут свозить к тебе. Хочешь, сам принимай, хочешь, человека своего поставь, а если доверяешь, то я буду по старинке за этим присматривать.

Илья утвердительно кивнул головой и протянул руку.

– Хорошо, Степанович, по этому делу мы с тобой считай, что договорились, по рукам, а что с домом-то?

Староста пожал протянутую руку.

– Спасибо за доверие барин, а с домом твоим получается малость иначе. Избу твою отремонтировать и привести быстро в божий вид можно, только заковырка кое-какая есть. Поместье твое раньше за Казной числилось, а ей лишь оброк подавай. Мужики положенное собрали, а на барщину к тебе не нанимались. Мужику чужого не нужно, но и своего он просто так не отдаст. Ему лишь бы деток прокормить да землицу-кормилицу на следующий год засеять, а если хоть какой достаток про запас на черный день заведется, то он всю зиму Бога благодарить будет. На счет барщины у них с тобой уговора не было, ее нужно в счет оброка пересмотреть и на будущее договориться, тогда и работа пойдет веселей.

– Что же ты мне сразу-то не сказал, Макар Степанович.

– А ты, барин, и не спрашивал, от этого наши мужики и в недоумении были. Ты человек новый, многого не смыслишь, чего же нам сирым ждать от такого хозяина, один Бог только знает, вот мы промеж себя и порешили.

– Что же отец Мирон мне этого не объяснил?

– Батюшка наш, барин, человек не только корыстный, но и дальновидный. У него свои мысли в голове на твой счет имеются, вот он и умолчал.

– Не понимаю, какой в этом деле ему толк? Ты если знаешь, Степаныч, то растолкуй мне?

– Слово, барин, оно ведь не воробей, вылетит, его ведь не поймаешь, да и чего наговаривать в пустую, время покажет.

– Ты уж порешай с мужиками, Макар Степанович, страсть как надоело в поповских хоромах жить…

– Считай, что уже порешили, ты уж не побрезгуй, откушай со мною сбитню горяченького? А может чего покрепче с морозцу-то, а барин?

******

Как-то после обеда, от нечего делать, Илья помогал Феклуше подбирать разноцветные бусинки бисера для рукоделия. Внешне он был недурен собой и когда за день до этого за ужином он сделал ей комплимент по поводу жемчужных бус, изящно смотревшихся на ее шеи, Феклуша поняла, что, кроме того, что Илья красив, он еще и обаятелен. Такое сочетание редких качеств в мужчине не могло оставить девушку равнодушной. Феклуша последовала совету старшей сестрицы и вскоре всерьез заинтересовалась столичным гостем. Однако, его дворянский статус и положение при Дворе сильно пугали молодую женщину и делали, по ее мнению, шансы на успех по обольщению Ильи равными нулю. Из разговоров с ним, Феклуша вызнала про его жизнь все самое главное как считала она, а главным было то, что он не был женат и ни с кем не обручен. Она искренне была удивлена тем, как это московские красавицы до сих пор не покусились на ее "сокровище" и не увлекли его. Взвесив все за и против, под руководством матушки Любавы, Феклуша начала разрабатывать план по покорению перспективного жениха.

Главной ставкой в этой игре должна была стать внешность, ставить на что-то другое в ее положении было бы просто не разумно, но Феклуша твердо знала, что она не красавица. Еще в детстве, от перенесенной ветряной оспы на ее бледном лице остались хоть и не глубокие и большие, но шрамы. Глядя рассеянным взглядом на себя в зеркало, Феклуша часто думала и грустила по этому поводу, что ей не суждено войти в церковь и стоять перед алтарем в белом платье и с венчальным венцом на челе. Она не была дурнушкой. Разные житейские обстоятельства постоянно мешали раскрыться ее красоте в полную силу. Это и уход за большим домом, постоянные заботы по воспитанию детей старших сестер, жизнь на правах приживалки, а главное, полное отсутствие приданного. К тому же тип ее красоты был слишком утончен для того времени. Местные женихи искали не длинноногих худышек, а пышнотелых красоток с хорошим бюстом, способных выкормить многочисленный выводок наследников. В церкви или на ярмарках, в редких случаях, когда она выезжала куда-нибудь в гости или к старшей сестре, все мужчины, будь то купцы, представители белого духовенства или помещики соседи, считали ее серой мышью. Впрочем, их можно было понять, они привыкли видеть уставшую от повседневной жизни молодую женщину и не знали о волшебной бабочке, таящейся в серой куколке. И только она одна знала себе настоящую цену. Теперь эту цену должен был узнать и Илья. Его задумчивый взгляд и отрешенность наводили Феклушу на мысль о неразделенной любви, но она для себя точно решила затмить если не внешней, то внутренней красотой соперницу.

Преображение Феклуши не осталось не замеченным для окружающих. Сельские бабы и бабы с окрестных деревень прихода отца Мирона, тут же начали судачить об этом, провожая ее хитрыми завистливыми взглядами после воскресной службы. Не мог не заметить этого и Илья, в церкви во время службы он улыбнулся ей своей обольстительной улыбкой, которая оставила глубокий след в Феклушиной душе и укрепила веру в правильности ее решения. На следующий день, она зашла в свою светлицу, которую уступила гостю. Илья сидел за столом, и периодически обмакивая перо в чернильницу, что-то писал. Озабоченный вид необычайно шел ему.

– Ах, ты мой голубок родненький, – подумала про себя Феклуша, и протяжно произнесла в слух:

– А это опять я!

Илья поднял голову и несколько натужно улыбнулся.

– Я не мешаю вам? – елейным голоском осведомилась она, и, получив заверение, что нисколько, принялась болтать о всяких пустяках на разные темы, время, от времени бросая на Илью красноречиво-заманчивые взгляды.

Эти взгляды уже через несколько минут пробили броню невозмутимости и Илья перестал выводить пером каракули на бумаге и перешел от междометий и коротких реплик к более развернутым предложениям, так что время до обеда пролетело незаметно.

– Пора идти к столу. Сестрица всех обедать созывает, – произнесла Феклуша напоследок, и, улыбнувшись ослепительной улыбкой, покинула светлицу.

Для первого раза было достаточно. На следующий день, Феклуша, в новом салатном сарафане, с заплетенной в тугую девичью косу алой лентой и с новой драгоценной брошкой, вынутой по такому случаю из сундука матушки Любавы, снова пришла к Илье. Разговор был не менее забавным, но когда Феклуша намекнула, что неплохо было бы прогуляться на свежем воздухе, Илья вежливо уклонился от этого. Так и повелось. Все время, что Илья прожил под крышей отца Мирона, Феклуша, найдя момент, заходила к нему и вела беседы. Илья охотно шел на контакт, шутил и смеялся, обсуждал с ней различные темы от бытовых до философских, был вежлив, но дальше разговоров у них дело не шло. Интереснее всего было то, что, стремясь запутать в свои сети предполагаемого жениха, Феклуша запуталась сама. Илья стал ей нравиться по-настоящему, до дрожи, до ночных слез от его равнодушия. И непонятней всего ей было то, как заставить его почувствовать нечто похожее по отношению к ней. Вскакивая с девичьей постели среди ночи, она, вся в слезах, подолгу молилась перед образом Божьей Матери, время шло, а Божья Матерь оставалась глуха к ее воззваниям.

Теперь Феклуша вставала на много раньше обычного, чтобы успеть привести себя в порядок. Нарумянить щеки, подкрасить черные брови, заштриховать оспинки на лице, припудриться, расчесаться и заплести косу, меняя каждый день ленту в ней на новую. Попытки увлечь Илью не блеском внешнего, а глубиной внутреннего мира, также не увенчались успехом. Илья не интересовался, что не свойственно было для дворянина, ни охотой, ни борзыми, ни рыбалкой. К проблемам сельской жизни он тоже оставался глух. Он не мог отличить сохи от плуга. Роль дурочки, которую Феклуша попробовала разыграть с отчаяния, у нее тоже не получилась. Устав от бесполезных хитростей любви, Феклуша решила взять паузу, тем более что эта пауза совпала с переездом Ильи в собственный дом.

– Какая ты дура, Феклуша!

Матушка Любава разочарованно сплюнула на пол после отъезда Ильи.

– Я же тебе говорила, как надобно было действовать. Если бы послушалась меня, то уже была бы хозяйкой Журавичей. Мирон, хоть ты, что скажи этой неумехе…

Отец Мирон кивнул головой в знак согласия с супругой и произнес:

– Истину глаголишь, ладушка моя!

– Я же говорила тебе, да что повторять пустое, – не унималась Любава, – нужно было напоить его до чертиков, Мирон с Кузьмой подсобили бы в этом, уложили бы его немощного спать, а ты, прокралась бы ночью к нему, да в постельку бы легла раздетая. А утром, как он проснется, сразу в слезы да в петлю.

– И причитала бы по больше на тему кому я такая порченная теперь нужна, – со смехом вставил реплику в монолог Любавы батюшка. можно вернуть, а мы с Мироном тебе подсобим – Да не перебивай ты, Мирон, прости Господи, – продолжала поучать попадья младшую сестрицу, осеняя себя крестным знаменем.

– У них там, в Москве почитай такое тоже не приветствуется, огласка ему не нужна, он бы по беспамятству и из-за жалости и женился бы на тебе. Мирон тихонечко вас обвенчал бы, а ты, корова тугодумная, со своей светлой любовью такой шанс упустила и все испортила. Тьфу, на тебя! Глаза бы мои на тебя не глядели! Убирайся прочь да подумай, ведь и сейчас еще не поздно, все еще

ГЛАВА 12.

После переезда в свой дом, Илья с головой ушел в хозяйственные заботы. По началу, времени у него оставалось только на сон. Сперва потихоньку, затем все больше и больше, крестьяне начали свозить оброк, рассчитывая к Рождеству полностью рассчитаться с барином. Начиная с утра, к его "терему" подъезжали подводы, и крестьяне разгружали на дворе овощи, мешки с зерном, мукой и семенем, домотканую материю, корзины с различными продуктами, бочки с рыбой, маслом и медом, сено, дрова и всевозможные поделки, такие как домашняя утварь и прочие вещи, выполненные своими руками. Все это нужно было распределить и разместить по сараям и амбарам. Оброк уплачивали не только натуральными продуктами и поделками, но и что было хуже всего для Ильи это всякой мелкой живностью и скотом. Ежедневно на двор свозились овцы, свиньи вместе с поросятами, телята, жеребята, куры и гуси и все эти новые обитатели его двора, визжали, мычали, блеяли, в общем, требовали за собой постоянного ухода и горланили во все голоса, не давая тем самым Илье ни на минуту расслабиться. В общем, от всех этих забот у него голова пошла кругом.

Условившись с сельским старостой о барщине, Илья взял к себе в дом пятерых баб и четверых мужиков, которые должны были смотреть за всем этим хозяйством. В конец, запутавшись в подсчетах и бухгалтерии, от отчаяния, Илья готов был плюнуть на все свое добро и в душе уже мечтал только об одном, поскорее убраться от всего этого обратно в Москву. Приняв очередную подводу, распределив и переписав товар, он решил сделать перерыв на обед и направился в дом.

Внутренняя планировка его "терема" была достаточно строгой и практически ни чем не отличалась от крестьянских изб, кроме как количеством комнат. Большая часть мебели составляла часть конструкции самого дома и была неподвижной. Вдоль стен, не занятых печью, тянулись широкие лавки, тесанные из самых крупных бревен. Они предназначались не столько для сидения, сколько для сна. Около большой русской печи была посудная лавка, где полновластной хозяйкой считалась Матрена. Ей было слегка за сорок, но выглядела она старше своих лет. Рано овдовев и не нажив детей, Матрена с радостью пошла в услужение к барину, взяв на себя заботу о домашнем хозяйстве Ильи. По диагонали, в противоположном от печи углу, висели иконы, которые отец Мирон передал в дар Илье после завершения ремонтных работ в доме. Этот угол, почему-то, Матрена прозвала красным, хотя красного, по мнению Ильи здесь ни чего не было. Над лавками, вдоль стен были устроены полочки, на которых хранились предметы домашнего обихода и различные вещи. В стенах были вбиты деревянные колышки, на которых развешивалась одежда.

Следуя негласной традиции того времени, которая предписывала соблюдение определенных правил размещения всех людей проживающих в доме, Илья разделил свой "терем" на две части. Верхние горницы оставил за собой, а нижние превратил в людскую, где теперь размещались его дворовые люди, причем помещение возле печи и посудной лавки считалось женской половиной и по этикету того времени заходить на эту половину считалось неприличным. В наружном украшении самого дома сказывался художественный вкус и мастерство русского крестьянина. Силуэт "терема" венчал резной конек, называемый охлупенью, кровля крыльца и фронтон украшали резные причелины и полотенца, плоскости стен – наличники окон, отражавшие влияние архитектуры Калужской волости.

Илья сидел в своем доме за обеденным столом. От забот по хозяйству аппетит пропал напрочь. Он едва прикоснулся к еде, но, выпив кружку хмельной браги, Илья немного оживился и постарался сосредоточиться на насущном.

– Черт, никогда я не любил эти хозяйственные дела, – про себя подумал он, – был бы рядом Алексей, он бы разобрался со всем этим в два счета. Они с Василием молчат, значит, в Москву возвращаться еще не время.

Его унылые размышления прервал приход сельского старосты, который, держа шапку в руках, неожиданно возник на пороге. Заметив его, Илья перевел взгляд с пустой кружки на нежданного гостя.

– Заходи Макар Степанович, прошу к столу.

Старосту не пришлось долго упрашивать, поклонившись Илье и дождавшись приглашения, он уселся за столом напротив него.

– Что приуныл, барин? Урожай в этом году удался, оброк мужики собрали хороший, почитай ни кто не остался у тебя в долгу, радоваться надо, а ты грустишь?

– Выпьешь со мной? – спросил Илья.

– Коли нальешь, то выпью.

Илья взялся за кувшин, разливая остатки браги по кружкам.

– Не мое все это, Степаныч. Толи дело саблей махать да на лихом коне скакать, – с глубоким вздохом и грустью произнес Илья. – Ума не приложу, что со всем этим делать?

Отхлебнув из полной кружки браги и улыбнувшись Илье, староста произнес в ответ.

– Теперь я вижу, нет в тебе поповской хватки, не научил тебя батюшка наш. Не переживай, барин. Сейчас первый снег растаял, на дворе распутица и грязь. Ты пока разбирай и подсчитывай свое добро, но как только морозы ударят по настоящему и Оку покроет крепкий лед, вывози все это в город, а там, на ярмарке сдашь купцам.

– Ну что же, Макар Степанович, спасибо за совет…

******

Выдержав некоторую паузу в своих отношениях с Ильей, Феклуша загрустила еще пуще. Но где взять влюбленной молодой женщине здравый смысл? Что делает умная женщина, когда про ее существование забывает красавец мужчина и ни как не хочет сделать к ней шаг на встречу? Правильно, плачет от горя или замыкается в себе. Предположить, что она ему не подходит по каким-то параметрам, Феклуша тоже не могла.

– Если он не в состоянии понять, что я его люблю, то он просто дурак набитый, – думала она, затворившись в своей светлице, где каждая вещь напоминала о нем, делая ее душевные муки совсем невыносимыми.

Она объясняла его равнодушие самыми лестными для себя способами, но принять и понять их она не могла, даже покривив душой. Феклуша ломала голову, вспоминала и перебирала в мельчайших подробностях их встречи и разговоры.

– Может, я чем-то обидела его, или он не хочет из-за своей дворянской гордыни снизойти до дочки сельского иерея? – задавала она себе вопрос, ответ на который как не пыталась, так и не находила.

Она сильно затосковала, и начало Рождественского Поста встретила в совсем дурном настроении. В конце концов, она не выдержала и в один из дней, забыв про девичью гордость, отправилась к нему.

– Если прогонит, то хоть буду знать, что он меня не любит, – думала она по дороге к его дому, – и если я ему совсем не нужна, то лучше в петлю или в прорубь студеный головой, чем жить и мучиться рядом с ним.

Илью она нашла во дворе его дома. Мужики с ближайшей деревеньки, входящей в его владение, привезли на подводах бочки с соленой рыбой и еще много чего разного. Илья улыбнулся ей своей очаровательной улыбкой, от которой в душе у Феклуши все задрожало от счастья. Она улыбнулась в ответ, но улыбка у нее вышла какой-то глупой, да такой, что ей самой стало как-то за себя стыдно. Она стояла и молча смотрела на него, в глазах ее светился восторг.

– Ой, Господи, что же это я молчу? Наверное, нужно подойти к нему и что-то сказать? – подумала она.

За дни разлуки, Феклуша многое передумала. Она специально подбирала слова для этой встречи, но в этот момент, все они почему-то выветрились у не из головы.

– Молодец что пришла, иди в дом, там Матрена печь растопила, а то здесь холодно и сыро, да скажи ей, чтоб поставила самовар, а я как освобожусь, подойду.

Феклуша радостно кивнула головой и, не веря своему счастью, направилась к крыльцу. Как следует, вытерев сапоги, через сени, она проследовала на так называемую женскую половину. Привыкшая жить в чистоте и порядке, который был заведен в ее бытность покойной матушкой, а впоследствии принят и Любавой, Феклуша была глубоко поражена той грязью и запустением, которое творилось в доме. И это было не удивительно, крестьяне в быту были неприхотливы. Ветхие деревянные полы были почти во всех избах деревни и не смущали крестьян. Деревянный пол всегда стелился прямо на земляной, лаги были положены прямо в землю, и по этому он быстро прогнивал. Полы мыли обычно к Пасхе. В некоторых избах полы по бедности так и небыли покрыты досками и за долгие годы впитывали в себя все возможные выделения человека, помет кур, поросят и телят, все пролитые за долгие годы щи и прочие продукты. От этого пол превращался в гладкую утрамбованную твердую поверхность, напоминающею кору застывшей грязи. Если на пол случайно проливалась вода, он становился скользким до невозможности. Крестьяне посыпали его соломой, а когда солома истиралась и загрязнялась ее меняли на свежую.

Увидев весь этот ужас, Феклуша от негодования набросилась на дворовых баб, которые попались ей в этот момент под горячую руку. Она немедленно принялась гонять их и работа по уборке дома закипела в полную силу. Феклуша искренне была в недоумении от того, как это ее "милый" не замечает всей этой грязи и нерадивости своих дворовых.

– Впрочем, – подумала она, – мужчины всегда такие неряхи и им ничего не нужно кроме чистой одежды да вкусной еды.

Матрена, считавшая себя в этом доме полновластной хозяйкой, попробовала невнятно что-то возразить, но, получив решительный отпор, умолкла и не стала спорить с поповской дочкой. Тем более что по слухам, ходившим в деревне, по поводу Феклуши и нового хозяина, ситуация, как считали многие, могла сложиться и в пользу поповского "семени" и тогда, стань она равноправной хозяйкой Журавичей, Матрене бы не поздоровилось.

Илья заметил перемены, произошедшие в доме, и сдержанно поблагодарил Феклушу, которая от лестной хвалы расцвела пуще прежнего. Так и повелось вновь. Она приходила каждый день и брала на себя все женские заботы по уходу за хозяйством, грамотно и толково погоняла дворовых, однако, дальше этого их отношения ни как не шли. Илья, рожденный в XX веке, конечно, любил порядок, чистоту и уют. Он искренне привязался к Феклуше, и ее присутствие в доме сделалось постепенно незаменимым.

Ее Взгляд, полный любви, направленный на объект своего обожания, каждый раз красноречиво говорил о ее чувствах. Молчаливая за работой, слегка отрешенная, она была загадкой для Ильи. Он искренне недоумевал, как в такой среде, в которой она воспитывалась, среди сплошных сорняков, мог прорасти такой цветок, внутренняя красота которого долгое время не была раскрытой. В его взгляде, направленном на Феклушу, читались лишь теплота и благодарность и ни каких чувств, кроме как братских он не испытывал к ней.

Как-то вечером, в доме у отца Мирона, помогая по хозяйству кухарке-приживалке Варваре, Феклуша не сдержала своих слез и невольно расплакалась. Варвара отложила жаровню, которую до этого оттирала песком, вытерла руки об фартук, подошла к Феклуше и стала утешать ее.

– Не плачь, дочка, все еще утрясется, – молвила она.

– Откуда ты знаешь, Варвара, от чего я плачу?

– Тут и так все ясно, – усмехнулась та, – ты безответно влюблена в нового хозяина.

Последние оковы терпения пали и Феклуша излила душу Варваре до последней капли, и, вытирая дрожащими пальцами предательски выступавшие слезы, спросила, ни как, не надеясь получить толковый ответ:

– Что мне делать, Варвара, он меня совсем не любит?

Варвара улыбнулась, по-матерински погладила рукой Феклушу по голове и произнесла в ответ:

– Не плачь, девка, у тебя все еще впереди, главное не сдавайся.

– А делать-то что? Я вроде уже все перепробовала, и ни какого толку.

– Как это что? – удивилась Варвара. – Нужно дать ему приворотного зелья и дело с концом. В миг полюбит и ни куда не денется от тебя.

Варвара говорила это спокойно и сдержанно, словно речь шла о самом обыденном, голос ее был мягким, обволакивающим и успокаивающим. Под действием ее гипнотического голоса Феклуша находилась, словно в тумане. Обращение к неведанным силам пугало ее. Духовное воспитание, полученное от отца-священника в детстве, запрещало даже в мыслях думать о "бесовском" способе, но женское коварство и неразделенная любовь говорили ей другое. Внезапно в голове родилась кощунственная мысль, словно кто-то нашептывал ей ее на ухо:

– Попробуй! А может и впрямь поможет?

Цепляясь за соломинку и отгоняя от себя последние сомнения по этому поводу, Феклуша спросила:

– Ты это серьезно, Варвара?

– А как ты думаешь? Разумеется, серьезно. Опоить мужика самое милое дело.

– И что, получится?

– Конечно. Станет ласковый и пушистый, словно домашний котенок. Глазом моргнуть не успеешь, и он у твоих ног. Главное, чтобы он не знал об этом.

– А ты умеешь варить это зелье?

– Что ты? Господь с тобой, деточка, я еще не хочу в аду гореть.

– А что будет со мной, ведь Господь меня накажет? Я боюсь, – честно призналась Феклуша.

– А остаться старой девой ты не боишься?

– Но ведь это грех? Бог, он ведь все видит!

– Да разве это грех, Феклуша? Грех, это наведение порчи, когда хочешь жестоко отомстить, и человеку через это дело становится худо или совсем извести его. А тут, дело чистое, я бы сказала даже светлое и угодное высшим силам. Ну что тут плохого, когда создается новая семья, ты просто открываешь ему глаза, и не собираешься причинять ни какого вреда. Ты вроде как снимаешь с его глаз завесу, а грех, если он все же здесь и есть, ляжет на плечи того, кто сварит это зелье. Ну, я тебе сказала все, а ты хорошо подумай, прежде чем принять решение, Феклуша.

– А где же найти колдунью? Может, ты знаешь, Варвара?

– Слыхала я про одну ведьму. Кстати, живет она неподалеку от деревеньки твоей старшей сестрицы, за лесом на болоте. Только она просто так за красивые глазки ни чего не делает.

– Я понимаю Варвара, у меня есть, все отдам, только сведи меня с ней.

– Да как же я тебя с ней сведу? Пешком мы туда ни как не доберемся.

– Что же делать, Варварушка, помоги родненькая! Век не забуду! Всю оставшуюся жизнь Богу за тебя молиться стану.

От безысходности Феклуша снова заплакала. Горькие слезы градом катились из ее глаз.

– Да не реви ты! Перестань, дай сообразить.

Феклуша потрясла головой в знак согласия и постаралась взять себя в руки.

– Ты вот что, главное о нашем разговоре ни кому не сказывай. Про это должны знать только мы с тобой. Сейчас дороги плохие, кругом беспутица, но не сегодня так завтра мороз все же ударит да скует своими оковами землицу. Ты заранее уговори Любаву да возьми у нее разрешение навестить старшую сестрицу, скажи, так, мол, и так, хочу перед Рождеством у нее погостить денек другой да на племянников полюбоваться. В этом нет ни чего предрассудительного. А на обратной дороге мы и заедем к этой ведьме да проблемку твою там и разрешим. Бог даст, все у нас получится. А сейчас иди к себе, а то Любава учует неладное…

******

Весь следующий день, Феклуша не выходила из дома, терзаясь в сомнениях. Она мечтала вырвать у судьбы кусочек своего женского счастья, но боялась получить его таким путем. Вконец измучавшись, она упала на колени перед образом Богоматери и стала горячо молиться. Постепенно образ любимого мысленно появившийся у нее перед глазами вытеснил лик Святой Девы. Поймав себя на мысли, что она не молится, а опять думает об Илье, Феклуша сбросила наваждение и обратно обратилась к Богоматери:

– Дева Мария, разреши мои сомнения, помоги мне. Он не любит меня. Он богат, знатен, красив и статен и я не нужна ему. Я искренне люблю его таким, какой он есть и готова любить его и в горе и в бедности. Может быть, если бы он стал калекой убогим и бедным, то тогда полюбил бы меня? Ой, Господи, что я говорю, прости меня Святая Дева за мой язык, я не желаю ему зла…

Феклуша долго молилась. Успокоение в ее истерзанную душу ни как не приходило, лик Святой Девы безмолвно смотрел с иконы на нее глазами полными печали. Наконец, Феклуша встала с колен и подошла к окну. Она приняла решение, как нелегко оно досталось ей, она выстрадала его и, отбросив последние сомнения, Феклуша с взглядом полным решимости, отправилась к Любаве.

Матушка Любава занималась своим привычным делом, а именно как всегда, пилила мужа.

– Что сиднем сидишь, бездельник. Другие мужья к Рождеству своим женам подарки дорогие готовят, а от тебя разве дождешься? Дети и те, полуоборванные ходят. Постыдился бы, а тебе хоть бы хны! Старшего то, Николушку, уже определять надобно, а ты до сих пор не поговорил на счет него в епархии, о чем думаешь только. Вон у Дашки, сестрицы моей старшей, все как у людей, и муж, и дети и добро на черный день успевают наживать, а ты, размазня, прости Господи…

Отец Мирон молча выслушивал ежедневные упреки жены, он прекрасно знал, что Любаву хлебом не корми, только дай оторваться на ком-нибудь. Крутой норов жены ему, как ни кому был хорошо известен. На заре своей молодости, Мирон брал себе в жены ни какого-нибудь морального урода, а с виду приличную бабу. Последствия этой погибельной сделки, к сожалению, обнаружились слишком скоро. Не успел он сделаться иереем, как на своей шкуре убедился в правоте поговорки, которая гласила, все, что дешево то гнило. С самого первого момента семейной жизни все начиналось с условий, требующих буквального исполнения. Затем начались ссоры, в ходе которых, Мирон всегда оставался побежденным. Он начал ненавидеть все, до самых стен дома, в котором жил. Быть дома для него казалось мукой и он, начал искать случаев, быть вне его, в приходе, в сторожке у причетников, где бы то ни было, только не дома. Не имея нравственной точки опоры, от семинарии с предрасположением злым, он принялся за чарку для начала, чтобы заглушить горе, а затем чарка сделалась для него потребностью и обратилась в страсть.

В этот раз отец Мирон быстро устал слушать упреки жены и осторожно, чтобы не разозлить Любаву еще пуще, все же решил прервать монолог супруги:

– Ладушка моя, успокойся. Ты же знаешь, что церковь наша покосилась вся. Требуется ремонт, а деньги, что собраны с прихожан, должны пойти на богоугодное дело.

– Богоугодное дело, говоришь? А обо мне, о детях ты подумал? Хозяина Журавичей нового кормили, поили вот пусть он, и подсобит тебе, даст мужиков и денег на ремонт церкви.

– Неудобно как-то, Любава, просить у него.

– Неудобно было мне, дуре набитой, от тебя, ирода, детей заводить да ничего, перетерпела. Сколько мы на него и его холопа продуктов перевели, не подсчитать, Феклуша вон у него почитай каждый день пропадает, а она ведь на барщину к нему не нанималась. Разве я не правду говорю?

Мирон, опустив голову, молчал. В этот момент, самым желанным для него было провалиться сквозь землю лишь бы не слушать Любаву, да разве от нее так просто отделаешься. В самый разгар семейной перепалки в горницу вошла Феклуша.

– Явилась, корова! Чего тебе надобно?

– Любавушка, милая, – осторожно начала Феклуша.

– Это когда я успела для тебя милой стать, переключилась попадья с мужа на сестру. – Раз я милой стала, значит, просить что-то будешь, если вещи новые к Рождеству, то денег у меня нет, вон у Мирона проси, а лучше у своего Ильи у него их много, чтоб ему пусто было. Говори, чего хочешь?

– Не нужны мне вещи новые, хочу только дозволения у тебя испросить.

– Ну, давай, говори чего надобно?

– Перед Рождеством хочу сестрицу нашу старшую навестить, а то соскучилась по племянникам.

– Чего это вдруг? Тебе что, моих детей не хватает? А кто же тебя туда повезет? – задала вопрос Любава и уперла тяжелый взгляд на мужа.

– Перед Рождеством я ни как не могу, дел по горло, да и Кузьма тоже, – стал испуганно оправдываться отец Мирон.

– Да не нужно ни кого. Я Варвару с собой возьму, вдвоем с санями управимся.

– Без сопровождающего не отпущу, мало ли лихих людей в наше время по лесам бродит, так что, Феклуша, после праздников поедешь, вот тебе мой сказ.

– Любавушка, – начала упрашивать сестрицу Феклуша, – я слышала ваш с Мироном разговор. Я сама поговорю с Ильей, он добрый, дело то ведь богоугодное, он и мужиков даст и деньгами поможет, только отпусти Кузьму и нас с Варварой, я долго не буду, денек другой и назад.

При слове "деньги" сердце матушки Любавы потеплело, она успокоилась и ласково взглянула на сестру, однако злость на мужа ни как не могла улечься у нее внутри.

– Почему ты должна просить. Пусть Мирон просит, он ведь с ним вместе мед хмельной хлебал.

Любава зло уставилась на супруга. Под ее взглядом, отец Мирон весь как-то сжался и, отмахиваясь от нее обеими руками, запротестовал:

– Нет, нет. Пусть лучше Феклуша попросит, не для себя же, на церковь, а он ей даст побольше.

– И то, верно, произнесла матушка Любава, учуяв дополнительную выгоду, и переключилась на сестру. – Лучше было бы конечно, если бы он на тебе корове женился, хоть одна беда упала бы с плеч, хотя кто на тебя позарится, деревенские мужики и те нос воротят, толи я была в молодости…

Матушка Любава тяжело вздохнула и хотела уже пуститься в воспоминания, но вопрос сестры остановил ее словесный поток на корню:

– Ну, как, сестрица, договорились?

– Ну что же, с паршивой овцы хоть шерсти клок, если даст денег, то отпущу тебя Феклуша к Дарье, как только снег ляжет, это мое последнее слово.

******

Феклуше не пришлось долго ждать. Через пару дней ударили рождественские морозы, и метель покрыла землю белым покрывалом. Все дни до поездки Феклуша терзалась сомнениями. Она ходила, словно сама не своя. Ей казалось, что то, что она задумала – плохо. Сомнения вконец измучили ее, но семена надежды, щедро посеянные Варварой, дали свои ростки и бес, до того сидевший глубоко внутри ее души щедро нашептывал ей на ухо: "Попробуй, авось получится? Ты тоже имеешь право на кусочек счастья".

Сестра Дарья, встретила ее приветливо и ласково. В круговороте радостной суеты по случаю ее приезда Феклуша отвлеклась и забылась, однако на следующий день тоска снова взяла верх, и она засобиралась в обратный путь.

– Погостила бы еще, к чему такая спешка? – задала вопрос старшая сестра.

– Не могу я Дарьюшка, обещала Любаве быстро оборотиться, да и Мирон Кузьму с нами всего на один день отпустил. Нужно готовиться к Рождеству, сама знаешь.

– Жаль. Хоть и недалече мы друг от друга живем, но видимся не часто. Ну что же, раз надо так надо. Ты собирайся, а я гостинцев соберу, позавтракаете и в дорогу.

Дарья вышла из дому, оставив Феклушу наедине с Варварой.

– Ну что, не передумала?

– Нет, Варварушка, только и думаю об этом. А как с Кузьмой быть? Как объяснить ему, зачем мы на пол дороги остановимся да в лес пойдем?

– Не знаю, что-нибудь придумаем. Он вчера вечером кажись, у местных причтов гостил? Голова, наверное, с утра тяжелая? Ты знаешь что, Феклуша, попроси у Дарьи чего-нибудь хмельного на дорогу. Пока мы с тобой по лесу шастать будем, а он пусть пьянством займется, чтоб без дела не сидеть.

– Варвара, а он болтать лишнего не станет?

– Что ты, глупышка, ты плохо знаешь нашего Кузьму. Он за бочонок хмельного черту душу продаст, а не то, что болтать станет. Давай мы с тобой так и порешим.

После затянувшегося на прощанье завтрака расставание было коротким. Кузьма быстро запряг в сани лошаденку. После вчерашнего, он был хмур и зол и все время что-то себе причитал под нос. Феклуша расцеловалась с сестрой, обняла на прощание многочисленных племянников и со слезами от скорой разлуки, села в сани, груженные гостинцами, рядом с Варварой. Кузьма со словами:

– Но родимая, поехали! – стукнул кобылу кнутом и сани под звон бубенчиков тронулись в путь. По накатанной дороге Кузьма резво погонял лошаденку. Снег падал сверху, покрывая землю пушистым покрывалом. Под легким морозцем свежевыпавший снег скрипел под полозьями саней. Выехав за околицу деревни, Кузьма затянул грустную, заунылую песню, которая вполне отражала состояние его души на тот момент.

Утомительная дорога медленно тянула вверх. Варвара толкнула локтем в бок задумавшуюся Феклушу.

– Почитай приехали. – Сказала она. – Там за холмом, внизу и остановимся. С пол версты через лес, а там у самого болота избушка ее стоит.

Феклуша встрепенулась и молча кивнула головой. На вершину холма кобыла из последних сил тащила груженые сани, но, преодолев подъем, понукаемая Кузьмой, резво устремилась вниз.

– Пора, – тихо промолвила Варвара, – останови лошадь, Кузьма.

– Прр… Это еще зачем? Никак тебе Варвара по малой нужде приспичило? – усмехаясь, произнес Кузьма.

– Эх, тебе только зубы скалить. Дело у нас с Феклушей здесь.

– Какое может быть тут дело? Здесь почитай на несколько верст ни одной живой души, не чуди, Варвара, давай поедем дальше.

– Кому сказано – останови!

Кузьма остановил лошадь, в пол оборота повернулся к бабам и непонимающе тупо уставился на них:

– Любава не велела задерживаться в дороге. Влетит нам всем от нее.

– А мы скажем ей, что не с утра, а в обед выехали от Дарьи, – вмешалась в разговор Феклуша.

– А это еще зачем? – с удивлением спросил Кузьма.

– Кузьма, миленький, – начала ласково уговаривать его Феклуша, – Мы с Варварушкой на часок другой отлучимся, а ты нас подожди, хорошо?

Кузьма задумался.

– Да на кой ляд вам это нужно?

– А это не твоя забота, – вмешалась в разговор Варвара, – у тебя вроде как голова с утра болела?

– А тебе то что?

– Как это что, Феклуша выпросила у сестры для тебя жбан доброго хмельного меда, вот за одно и полечишься. Ну что ты, Кузьма, вопросы задаешь, словно ребенок, сказано тебе, надо и все. Феклуша, подай Кузьме жбан.

Феклуша извлекла на свет божий из-под груды гостинцев полуведерный бочонок с хмельным напитком и подала Варваре. При виде бочонка глаза у диакона загорелись, он протянул к нему трясущиеся руки, однако Варвара убрала жбан в сторону.

– Ну, как, будешь нас ждать? – спросила она.

Диакон тяжело сглотнул слюну и кивнул головой в знак согласия.

– На, держи, пьяница, харчи сам найдешь, да смотри сильно не напивайся, нам еще домой ехать. Пойдем Феклуша.

Снег в лесу хоть и был неглубок, но местами все же доходил до колен. Шли быстро. Феклуша следовала за Варварой шаг в шаг, стараясь не отставать. Наконец, та остановилась и присмотрелась.

– Вроде нам туда надобно, – указала рукой Варвара направо.

– Ты дорогу хоть знаешь, а то еще заплутаем в лесу чего доброго, – спросила у нее Феклуша.

– Не сбивай. Ну конечно туда.

Вдвоем они направились в сторону указанную Варварой. Через некоторое время лес начал редеть, и они вышли на поляну заканчивающуюся болотом, у самой кромки которого приютилась покосившаяся избушка.

– Ну вот, пришли, я уж думала, сбились совсем с дороги. Пойдем поскорее.

Варвара ухватила Феклушу за руку и поволокла вслед за собой. От страха перед неведанным, Феклушу била нервная дрожь. Сердце колотилось так, словно готово было выскочить из груди. Варвара громко постучалась в дверь и, не дождавшись ответа, взялась за ручку, распахнула и, затягивая за собой полуживую от страха Феклушу, вступила во внутрь.

Открывшееся их взору внутреннее пространство избы было темным и серым. Дневной свет практически не попадал внутрь через маленькое оконце затянутое бычьим пузырем. Добрую половину горницы занимала русская печь и большой стол, заваленный всяким хламом. По стенам избы то тут, то там были развешены пучки различных трав, на полках лежало несколько книг, а остальное полезное пространство занимали горшочки, кувшинчики, плошки, кадочки и различные сосуды причудливых форм, наполненные колдовскими зельями. В избе было душно. Застоявшийся воздух насквозь провонял развешенными травами. На широкой лавке в углу у окна зашевелился жирный черный кот. При виде гостей он потянулся во весь рост, широко зевнул и издал протяжное "мяу", словно тем самым приветствовал прибывших. Феклуша подняла правую руку и хотела уже осенить себя крестным знаменем, но скрипучий старческий голос из-за угла печи остановил ее:

– Не крестись девка. Не принято у меня тут креститься, не в церкви находишься.

Обладательница скрипучего голоса вышла из сумрака, подошла к открытому чреву печи, несколько раз ударила тесалом о кремень, высекая искру. Стоя в свете загоревшийся соломы, которой она растопила русскую печь, хозяйка избы показалась Феклуше зловещей ведьмой из сказок и былин, некогда слышанных ею в детстве. Жуткий страх сковал ее из нутрии. Подкинув в печь мелких лучин для растопки, колдунья обратилась к присутствующим:

– Долго вы до меня добирались.

– А откуда знала, что мы к тебе придем, – ответила вопросом на вопрос Варвара.

– Ведение одно было у меня намедни, а когда оно приходит то, значит, жду гостей. Заждалась вас. Видать давно вы промеж себя порешили об этом, да никак видать собраться не могли. Что стоите, словно оглобли вкопанные, проходите к столу, а ты, девка, подай свечу, которая вон там стоит.

Феклуша подошла к столу и протянула руку к толстой черной свече, стоящей в глиняном подсвечнике.

– Да не эту. Эта ритуальная, из жира покойников с сажей сделанная. Ты подай другую свечу, что дальше стоит.

От слов колдуньи, Феклуше сделалось дурно, она отдернула руку от черной свечи и едва не свалилась от ужаса в обморок. Варвара вовремя поддержала ее и усадила на скамью. Ведьма покачала головой, вытащила из печи горящую лучину, зажгла сначала свечку, затем несколько плошек с жиром и обратилась к Варваре:

– В углу у двери в кадке вода талая, обрызгай на нее, может в себя придет.

От холодных брызг, Феклуша действительно пришла в себя и в свете горящих плошек, еще раз осмотрела пространство горницы. Немного успокоившись, она снова взглянула на хозяйку. Огонь в печи разгорелся к тому времени уже в полную силу, освещая избу ровным светом. На сей раз, ни чего не напоминало ей в пожилой, седовласой женщине ужасную зловещую ведьму.

– Ну, что, успокоилась, – спросила та, – чего это ты в обморок падаешь, ведь знала к кому шла? Не бойся, я тебя не съем, – захихикала колдунья, – хотя с виду ты ничего, аппетитненькая. Зачем пожаловали? Нужда, какая привела?

Язык присох к небу, Феклуша не могла вымолвить ни слова. На выручку ей пришла Варвара.

– Правду говоришь, добрая женщина. Нужда нас к тебе привела. Зелье нам приворотное надобно, говорят, ты варишь?

– Варю для тех, кто хорошо просит.

– Мы не за просто так, мы отблагодарим, – едва слышно пролепетала Феклуша.

– Конечно, отблагодарите, куда вы денетесь, только сначала нужно погадать, вдруг, что не так.

Колдунья подошла к окну, залезла на лавку, согнав при этом кота, который, недовольно урча, пересек горницу и улегся у печи и вместе с гостями стал пристально наблюдать за действиями хозяйки. Старуха довольно долго рылась на полке, в конце концов, найдя искомое, она вернулась обратно к столу, держа в руках кожаный мешочек, расшитый бисером. Расчистив поверхность стола, она высыпала из мешочка на столешницу гадальные магические кости.

– Задумай то, зачем сюда пришла и мысленно представь своего милого, – голосом, не терпящим возражений, обратилась она к Феклуше.

Феклуша закрыла глаза и вспомнила Илью таким, каким она видела последний раз. Костлявой рукой ведьма собрала кости с поверхности стола, поместила их в глиняный сосуд и несколько раз встряхнула, что-то бормоча себе под нос. Закончив бормотать, она резким движением высыпала их на стол. Глухой стук костей о деревянную столешницу вывел Феклушу из мира приятных грез и вернул в не очень приятную реальность. Она открыла глаза и стала внимательно следить за старухой. Ведьма задумалась, внимательно изучая выпавшую комбинацию. Костей было тринадцать. Все они имели кубическую форму и разные грани. Одни были гладкие, другие с выемкой, третьи, наоборот, с выпуклостью, но объединяло их то, что на каждой из граней были нанесены различные буквы, цифры и магические символы.

Нумерологическая система выпавшей комбинации не понравилась колдунье. Одной ей известным способом, она в расположении символов костей, старалась разгадать Феклушину судьбу. Старуха обратно собрала кости в сосуд и повторила опыт. Как не странно, но расположение костей и символов на них и во второй раз практически не претерпели изменений. Ведьма задумалась еще пуще. По ее лицу Феклуша пыталась угадать, что же говорят кости, чего от них ждать, хорошего или плохого. Шли томительные минуты, но колдунья все молчала.

– Дай-ка посмотрю твою руку, девка?

От неожиданности вопроса Феклуша вздрогнула. Скрипучий голос старухи напугал ее. Она послушно протянула руку, которую та грубо схватила и, удерживая своими костлявыми пальцами, стала внимательно всматриваться в линии на ладони. Через минут пять, старуха покачала головой и, прицыкивая языком, встала из-за стола и направилась к полке со стоящими книгами. Своих тайных знаний ведьме явно не хватало. Взяв рукописную книгу в потертом бархатном переплете, она вернулась опять к столу. Феклуша чувствуя неладное, со страхом ждала приговора, но женское любопытство перебороло страх, и она украдкой осмелилась посмотреть все же на книгу, название которой крупными буквами кириллицы звучало как "Каббала". Прочитав название, Феклуша вся сжалась в комок. Старуха заметила это, ухмыльнулась и обратилась к ней:

– Не бойся девка. Это не магическая книга. Колдовские книги с заклинаниями они кровью писаны, а эта чернилами.

Быстро перелистывая страницы с непонятными символами, ведьма продолжила:

– Каббала это мудрость, раскрывающая секреты реальности Творца, сотворения мира и внутреннего понимания всего…

Найдя нужную страницу, она умолкла и погрузилась в изучение текста.

– Все ясно, – сказала она, захлопывая книгу.

Феклуша жалостливо посмотрела на нее, ожидая заключения.

– Не поможет тебе ни что, – констатировала ведьма.

– Как не поможет? – разочарованно спросила Феклуша. – Милая женщина, помоги, все, что есть отдам. Без него мне свет не мил.

Феклуша упала на колени и зарыдала у ног старухи.

– Перестань реветь. Вот еще, сырость тут разводишь. Зелье у меня готовое есть, подействовать на него должно, но только тут дело в другом. Не зря я кости кидала и ладонь смотрела, как сердцем чувствовала, что неладное здесь. Встань с колен, девка, сядь подле меня и слушай что скажу.

Феклуша поднялась с пола и присела на край лавки, глядя на ведьму глазами полными надежды.

– Сколько лет живу на белом свете, а такое вижу впервые. Я сначала не поверила своим глазам, сверилась еще раз, но куда ни глянь, выходит тоже. На ладонь твою я не зря глядела, сверялась я, ну, в общем, зелье приворотное ему дать можно, полюбит он тебя, но счастья тебе с ним не видать. Твой милый, словно как не от мира сего, будто бы его не женщина рожала. Он и не жив и не мертв, как будто его нет на белом свете. Я грешным делом сначала подумала, что это демон из преисподней тебя искушает, не удивляйся, бывает и такое, но душа его и помыслы светлые. И еще, в недалеком будущем вас с ним ждет разлука, независимо от того, примет он приворотное зелье или нет. Я пыталась разгадать его судьбу, но она постоянно ускользает от меня.

– Добрая женщина, но ведь мой милый из крови и плоти. Он живет подле меня, ходит в церковь, молится Богу, спит, ест, смеется, словом все как у людей. Раз он не отличается от других и с виду такой, как и все, тогда скажи мне, кто он?

– Не знаю. Вижу, что он хочет только добра, но одно знаю точно, через некоторое время его не будет на грешной земле и не будет его ни среди живых, ни среди мертвых.

– Посоветуй, что мне делать, добрая женщина?

– Не знаю, это тебе решать, а посоветовать тебе может только твое сердце.

Старуха встала с места и направилась в угол избы, где у нее были приготовлены снадобья. Поковырявшись на полке со всевозможными горшочками, она отыскала среди них маленькую склянку и, убедившись, что это то, что ей нужно, вернулась к столу.

– Вот то, что ты просишь. С тебя четыре куных гривны серебром и несколько капель крови.

– Кровь? – Феклуша побледнела. – Зачем кровь?

– Иначе приворотное зелье не подействует. Кровь любящей женщины это основа всего. После того как твой милый выпьет это, результат гарантированно наступит через несколько дней. Ты готова?

Ведьма взяла в руки кривой нож с костяной ручкой, на которой была нанесена замысловатая резьба в виде магических символов.

– Добрая женщина, – испуганно пролепетала Феклуша, у меня нет четырех кун. У меня только две да три алтына медью.

Феклуша высыпала все свое богатство на стол и умоляюще посмотрела на старуху.

– Что же ты, девка, ко мне без денег пришла, я ведь за так не работаю?

Феклуша испугалась, что ведьма ей откажет. Маленькая долгожданная скляночка так манила и притягивала взгляд, что она не удержалась от дурного поступка.

– Знаешь что, возьми мою брошку, она серебряная и с драгоценным камушком, на память от покойной матушки досталась мне, – Феклуша отстегнула брошь и умоляюще протянула ее ведьме.

Та взяла безделушку, оценивающе посмотрела и повертела ее в руках.

– Не жалко тебе, все же память о матушке?

Нет, нет, бери добрая женщина, – соврала Феклуша, – только дай мне это приворотное зелье.

– Ну что же, тогда давай свою левую руку.

Ведьма сделала неглубокий надрез на Феклушеном указательном пальце, что-то прошептала, открыла склянку и в темную густую жидкость выдавила несколько капель крови.

– Все, – промолвила она, – пить нужно обоим одновременно, себе пару капель, а остальное ему. Давай обязательно из своих рук и гляди, чтобы выпил сразу. Смотри ему прямо в глаза и про себя приговаривай: "был чужим, станешь моим". Все поняла, девка?

Феклуша молча кивнула.

– Раз поняла, то забирай свое добро и иди, откуда пришла.

Феклуша ухватила маленькую скляночку обеими руками, прижала к груди и начала благодарить старуху.

– Да будет тебе, – перебила Феклушу та, – благодарить будешь потом, когда подействует. Да вот еще что, никоем случае это зелье нельзя употреблять с хмельным и забери назад свою брошь, не к чему она мне, а тебе она еще сгодится, никак память о покойной матушке.

Феклуша принялась еще пуще благодарить ведьму, но та, отмахиваясь руками от нее, произнесла:

– Иди, иди от меня скорей, а то еще передумаю.

Чувствуя себя грешницей, недостойной Святого причастия, Феклуша всю дорогу назад через лес молчала и думала о том, как дать приворотное зелье Илье.

Пьяный голос поющего диакона слышался из далека. Его пение распугало всех ворон в зимнем лесу. Варвара идущая впереди, остановилась, поджидая отставшую от нее Феклушу.

– Ишь как нажрался Кузьма, видать, хорош медок у Дарьи вышел, вон, как горланит песни.

Пьяный Кузьма возлежал на санях. Завидев Варвару с Феклушей, он отхлебнул из полупустого жбана несколько глотков, вытер губы рукавом зипуна и, обращаясь к ним, спросил:

– Что, явились? Ха, ха, ха…

Диакон пьяно рассмеялся, сел на санях и взял в руки поводья. Варвара с Феклушей залезли в сани и уселись поудобнее.

– Но родимая! – тронул с места кобылу Кузьма.

– Ну, как тебе медок? – спросила Варвара.

– Медок то хорош, но я кажись, знаю, куда и зачем вы ходили. Вот домой приедем, обязательно у Мирона спрошу, он наверняка знает, кто в этом лесу живет.

– Зачем это тебе? Что еще удумал, а ну сказывай, что в твоей пустой башке созрело? – Варвара начала наседать на диакона.

Тот лукаво улыбнулся и посмотрел на баб, придерживая лошаденку.

– Вроде люди сказывали, что здесь за лесом ведьма живет, так вы наверняка к ней ходили.

– С чего это ты взял, Кузьма? – осторожно спросила Феклуша.

– А с того. Я вроде не дурак, все вижу, Феклуша, как ты на нового барина смотришь. Вот и ходила ты, наверное, к ней, чтоб порчу навести или чары какие-нибудь напустить на него. Тьфу, на вас! От вас баб глупых чего угодно ожидать можно. Связался я с вами, грех на душу взял. Ну, ничего, как приедем, сразу Мирону и Любаве покаюсь, пусть они решают, что с вами делать, а мое дело сторона.

Кузьма сплюнул и подхлестнул кобылу.

– Но, пошла, старая кляча.

Феклуша переглянулась с Варварой.

– Плохи наши дела, девка. Если Кузьма станет болтать, нам несдобровать.

– Что делать станем, Варвара?

– Чего, чего. Кузьму надобно упрашивать, чтоб не болтал лишнего, ты начинай, а я подсоблю.

– Кузьма, миленький, – начала уговаривать того Феклуша, – не говори ни кому, что нас здесь высаживал, а мы тебя с Варварой отблагодарим.

– Ишь чего удумали, подкупить хотите. Не нужна мне ваша благодарность. Не хочу греха на душу брать по вашей бабьей глупости.

– Чего ты такого говоришь, пьянь ты такая, какой это грех? – вмешалась в разговор Варвара. – Ну, ходили мы в лес, ну и что из того, а ты за это бочонок меду получил, вот и молчи.

– Молчать я не стану, да к тому же бочонок на половину уже пуст.

– Кузьма, миленький, я тебе по приезду новый бочонок справлю, еще больше прежнего, только ни кому не сказывай.

– Трр…

Кузьма остановил лошадь.

– Бочонок это конечно хорошо, только сначала скажите, зачем в лес ходили, что удумали?

– Да сколько тебе, пустой башке, можно талдычить, – раздраженно произнесла Варвара, – ни чего плохого мы не хотим. Нравится нашей Феклуше новый барин, а он не обращает на нее внимания. Вот мы решили подсобить ему.

– Так значит все же нового хозяина Журавичей охмурить решили. Ну и хитры вы бабы.

– А ты подумай своей башкой, что в этом плохого, – не унималась Варвара, – если наша Феклуша хозяйкой Журавичей станет, то всем нам с этого польза станет. А вот если будешь молчать, и наше дело выгорит, Феклуша тебя не обидит. В благодарность от нее всю оставшуюся жизнь будешь, как сыр в масле кататься. Подумай Кузьма, какая для тебя дурака выгода.

Диакон задумался. В его хмельной голове созревал план на будущее.

– Ну что ж, я согласен молчать, но только пусть Феклуша побожится Святой Троицей, что не забудет моей службы.

– Что ты Кузьма, конечно, как можно…- с радостью согласилась Феклуша, но только и ты побожись, что станешь молчать.

Хитрый диакон дал клятву, троекратно осенил себя крестным знаменем, и всю оставшуюся дорогу до дома троица в санях молчала, не произнеся ни слова. Каждый из них думал о своем. Феклуша об Илье, хитрый диакон о сытной жизни в недалеком будущем, а Варвара о хорошей хозяйке и о теплом уютном доме на остаток дней своих.

******

Последующий вечер тянулся для Феклуши удручающе медленно. Она сказалась больной и отказалась от ужина, закрывшись у себя в светлице. Ближе к ночи проведать ее зашла Любава и начала расспрашивать о Дарье. На вопросы Феклуша отвечала, рассеяно и невпопад.

– Похоже ты сестрица и вправду больна. Ну ладно, не буду тебя мучить. Отдыхай, а утром поговорим.

Любава ушла, оставив ее одну. Всю ночь Феклуша терзалась сомнениями по поводу своего дьявольского плана. Ежеминутно проверяя наличие заветной скляночки, спрятанной то на груди, то у изголовья постели, она постоянно срывалась среди ночи с места и начинала то горячо молиться, то рассматривать склянку. Она даже хотела передумать, но, утром взглянув, в маленькое тусклое зеркальце на свое измученное лицо с опухшими от бессонницы глазами она решила, что нет другого выхода. Причесавшись и переодевшись в нарядный сарафан, позавтракав на скорую руку, она отправилась на встречу с Ильей.

Илья искренне обрадовался, увидев Феклушу.

– Где ты пропадала, без тебя у меня все валится из рук, – улыбаясь, спросил он.

– Сестрицу старшую перед Рождеством навестить ездила, – отвечала она, – А ты, куда-то тоже собираешься?

– Да вот, немного разобрался с делами, хочу развеяться и навестить соседа, давно тому обещал. Ну что мы здесь с тобой стоим, пойдем в дом, пока Волчонок оседлает коней, мы поговорить успеем.

Феклуша с бьющемся сердцем готовым выскочить из груди, вошла в дом.

– Может, горячим сбитнем с баранками угостишь, а Илья?

– Можно, только я сейчас Матрену кликну.

– Не надо Матрену, я сама схожу, а ты посиди.

Феклуша вышла из горницы и направилась к посудной лавке, у которой возилась Матрена.

– Матрена, поставь самовар, хозяин твой перед дорогой горячего сбитню хочет.

– Так он только что закипел, вон гляди, как пар идет.

Феклуша посмотрела на пыхтящий медный самовар.

– Ты, Матрена, неси его на стол, а я чашки захвачу, а то хозяин твой торопится больно.

Матрена отнесла и поставила на стол перед Ильей самовар и удалилась восвояси. Следом за ней в горницу вошла Феклуша, неся на подносе две чашки. Выждав пока Матрена уйдет довольно далеко и ее нельзя будет вернуть назад голосом, Феклуша разочарованно произнесла:

– Ой, какая я растяпа! Про баранки я же совсем забыла! Может ты, Илья, сходишь за ними, пока я налью сбитень?

Илья не стал возражать и молча отправился за баранками. Выждав пока он скроется за дверью, Феклуша собрала всю свою волю в единое целое, вынула из укромного женского места скляночку, вынула пробку и выплеснула содержимое в одну чашку, совершенно забыв при этом про себя. Наливая из самовара горячий душистый сбитень, от волнения она старалась не расплескать его и не перепутать чашки. Руки у нее тряслись, в ногах появилась слабость, и они стали словно ватные. От нервного напряжения она села на лавку и стала поджидать Илью. Тот не заставил себя долго ждать и вскоре появился на пороге с блюдом, доверху наполненным хрустящими баранками. Поставив блюдо на стол, он улыбнулся Феклуше, но словно, что-то предчувствуя, отодвинул от себя чашку.

– Что же ты не пьешь, Илья, попробуй, очень вкусно?

– Не хочу я Феклуша, да и пора мне в дорогу, а ты посиди, попей с баранками.

– Ну, ради меня, пожалуйста, Илюша, выпей.

– А ты то, что не пьешь?

– Жду, пока остынет, уж дюже горячий.

– Ну, раз ты так просишь, грех отказываться, пожалуй выпью с тобой за компанию.

Илья взял в руки чашку и стал пить, глоток за глотком. Феклуша помня наставления колдуньи, посмотрела ему в глаза и про себя произнесла роковые слова:

– Был чужим, станешь моим, – и, вспомнив, что забыла плеснуть себе пару капель, вся покрылась холодным потом.

Илья что-то говорил, но она как будто не слышала его. По началу, на какой-то миг, она почувствовала душевное облегчение, но эта пара капель, которые она забыла принять сама, посеяли в ее душе семена сомнения.

– Какая же я дура. Теперь уж точно не получится.

Потрясенная неудачным опытом она готова была провалиться сквозь землю, но очень кстати в этот роковой момент в горницу зашел Волчонок, который обратился к Илье:

– Хозяин, кони оседланы, все готово к отъезду.

– Хорошо Волчонок, иди, а я сейчас попрощаюсь с Феклушей и присоединюсь к тебе.

Волчонок вышел. Илья поставил пустую чашку на стол и, обращаясь к Феклуше, произнес:

– Ну, что, мне пора. Думаю, что через пару деньков вернусь назад.

Феклуша молча кивнула. Предательские слезы потекли из глаз. Увидев это, Илья остановился в недоумении.

– Феклуша, что с тобой? Ты случаем, не больна?

– Ничего, ничего. Это я просто так, вспомнилась одна грустная история. Ты поезжай, Илья, а я тут за всем присмотрю. Не сомневайся, все хорошо.

Илья, пожав на прощанье ее маленькую холодную руку, быстрыми шагами вышел из горницы. Оставшись наедине, Феклуша дала волю чувствам. Ей казалось, что все, что произошло с ней за последнее время чья-то глупая шутка, и что она по какой-то злой случайности стала в ней главным действующим лицом. В этот момент она в душе проклинала и себя, и Варвару, и ведьму и даже Илью.

Дурное предчувствие не оставляло Феклушу. Наконец успокоившись и взяв себя в руки, она вытерла слезы, упрятала, пустую склянку, которую до того плотно зажимала в руке и, стараясь быть незамеченной, покинула дом Ильи. Идти ей было некуда, мысли путались в голове, и она сама не заметила, как ноги принесли ее на кладбище, к могилам родителей. Здесь, в тишине и покое, она полностью ощутила, что сотворила скверное дело.

– Если ничего не получится из этого, то все равно скверные последствия моего поступка, не заставят себя долго ждать, – подумала она.

Феклуша сердцем чувствовала, что самое плохое ждет ее впереди, но она не была к этому готова. От души наплакавшись на могилах родителей, она вернулась домой, но и тут она не нашла успокоения. Затворившись в своей светлице, она металась с места на место, словно израненная птица в клетке, не в силах ни чем себя занять и тем самым отвлечься от тяжелых мыслей. Ближе к полуночи, после долгой молитвы, она заставила себя силком лечь в постель, но уснуть ей удалось не сразу, и проснулась она не от привычного петушиного крика, а от кошмара, который посетил ее во сне среди ночи.

Приснилось ей, будто покойные родители пришли к ней ночью в светлицу, и укоряли ее, Феклушу, за скверный, недостойный поступок.

– Не будет тебе места среди нас, людей праведных, в раю, а будешь ты, грешница, гореть в гиене огненной, – молвил во сне покойный батюшка и грозил ей перстом.

Покойная матушка молчала, с горя плакала, и все качала головой. Потом снился ей Илья, бледный как смерть, он все вопрошал у нее:

– Феклуша, за что ты меня погубила?

Она так и не смогла больше заснуть. Молясь на коленях перед образом Святой Заступницы, Феклуша встретила рассвет. Она многого ждала от наступившего дня, и боялась его. Плохие новости не заставили себя долго ждать. Самой первой была то, что к завтраку прискакал Волчонок на взмыленной лошади с вестью, что хозяин его совсем плох и вроде как собирается отойти в мир иной. Отец Мирон засобирался в дорогу, соборовать и исповедовать умирающего, а Феклуша, услышав ужасную весть, упала на пол в беспамятстве.

ГЛАВА 13.

Миновав околицу Журавичей, Илья пустил галопом своего аргамака. По заснеженной укатанной дороге, он летел словно стрела. Морозный декабрьский ветер, от быстрой скачки, бил в лицо, из-под копыт коня с дивным хрустом вылетали кусочки спрессованного снега. Илья задумался. Ему было невдомек, почему Феклуша так переменилась за последнее время.

– От чего эти слезы и жалобный вид? – про себя думал он. – Может, я чем-то обидел ее? Или она нездорова?

Сколько не задавал себе вопросов Илья, а ответов так и не смог найти ни на один вопрос.

– Странная она какая-то стала. Эта постоянная смена настроений, этот резкий переход от энергичной кипучей деятельности к плаксивому жалостливому состоянию. Наверное, надобно было остаться и утешить ее?

Гнетущее чувство не покидало Илью, оно нарастало словно снежный ком, готовый сорваться в любую минуту с вершины горы, собирая под собой все больше и больше снежных частиц и постепенно превращаясь в грозную лавину. Душевная тоска по чему-то не до конца осознанному, не давала Илье покоя. Он осадил коня и оглянулся назад. Волчонок безнадежно отстал от него. Вдалеке, на линии горизонта он был едва заметен. Поджидая его, Илья решил переключиться от тяжелых дум на что-нибудь более приятное. Он пытался представить, как сейчас удивленно встретит его Иван Дубина, но воображение не хотело рисовать радужных картин, и Илья мысленно переключился на Алексея с Василием.

– Как они там без меня? Что делают?

Но и здесь воображение отказало ему. Мало того, словно бес какой-то нашептывал на ухо совершенно другие слова:

– Что они делают, что они делают? Да пьют как всегда и развлекаются без тебя в Стрелецкой слободе. На что они еще способны. Без тебя им даже лучше!

В этот миг Илья почувствовал свою никчемность в этом мире.

– Кто я такой? Зачем живу на свете? Кому я вообще нужен?

Илья снова и снова не находил ответов. Мозг его словно застыл. Илья всматривался в заснеженную даль и мучительно пытался припомнить что-то важное для себя, но то, что казалось ему важным на этот момент, постоянно ускользало от него словно мираж.

– Хозяин, ну ты даешь, мне ж за тобой не угнаться на своей лошаденке.

Илья стряхнул с себя наваждение, мираж растаял, и он вернулся в реальный окружающий мир.

– Что ты говоришь, Волчонок?

– Я говорю, что лошадь свою чуть не загнал, вон гляди, как дышит, аж пена выступила.

Илья посмотрел на кобылу Волчонка. Она действительно тяжело дышала, из ноздрей и от взмыленной морды шел густой пар, закусив удила, она ошалело вращала глазами в разные стороны.

– Не переживай, Волчонок, как доберемся до Москвы, так новую кобылу тебе справим.

– Да я как-то к этой уже привык, жалко. Ты не смотри хозяин, что она резво не бегает, зато знаешь, какая она выносливая. – Волчонок ласково похлопал по холке свою кобылу.

– Ладно, как знаешь. Давай поторопимся, а то чего доброго прихватит морозцем твою лошадь, придется точно менять.

Илья тронул своего коня с места. Волчонок молча последовал за ним.

******

Владение Ивана Дубины представляло собой обычную захудалую деревеньку, состояние которой, как и многих других российских деревень напрямую зависело от нрава и щедрости боярина державшего эти деревни под собой. Судя по состоянию данной деревеньки, выходило, что боярин Сабуров не отличался большой щедростью, и служба вассальных детей боярских не являлась для них малиной. Илья знал боярина Сабурова еще по Кромнам, когда он, как и многие другие, переметнулся в лагерь Самозванца, но особой службы не удостоился у того, впрочем, как и многие другие россияне изменники. Владимир Николаевич Сабуров с виду был грозен, напорист, корыстолюбив, любил роскошь и прелести Света. Где было возможно, он местничал, плел интриги и ставил себя превыше других. Но когда дело доходило до сильных мира сего, стоящих либо по положению, либо по родовитости выше него на иерархической лестнице, он делался тихим угодником, готовым на все, лишь бы заслужить какую-нибудь похвалу.

Деревня Молдино, так назывались поместные владения Дубины, встретила Илью с Волчонком шумом и переполохом в центре села. Еще на подъезде, Илья определил, что там что-то не так. У дома Дубины сновали вооруженные люди, и звонкий многочисленный собачий лай заглушал все остальные звуки.

– Хозяин, они что, в ополчение собираются? Так сейчас вроде как мирное время?

Илья пожал плечами и ничего не ответил на реплику своего оруженосца. Вместо этого он пришпорил коня и понесся рысью к скопищу народа.

Изба Ивана Дубины практически ни чем не отличалась от крестьянских изб, кроме как большими размерами и более богатым орнаментом росписи и резьбы по дереву. Хозяина он нашел на собственном дворе в окружении нескольких дворян и детей боярских. Он смеялся и что-то рассказывал им, между делом прерываясь и отдавая поспешные распоряжения мужикам. Перед раскрытыми настежь воротами Илья спешился, отдал коня на поруки подоспевшему Волчонку, а сам, направился прямо к Дубине. Завидев и признав Илью, Иван прервал свой рассказ на самом интересном месте и, улыбаясь, широко расставив руки, пошел к нему на встречу. Обнявшись, как старые добрые друзья, Дубина произнес, обращаясь несколько к Илье, сколько ко всем присутствующим:

– Илюша! Гость дорогой! Долго же ты собирался ко мне. Порадовал, порадовал своим приездом.

Присутствующие при этой дружеской встречи дворяне с любопытством разглядывали Илью.

– Что тут у вас происходит, Иван, никак в ополчение собрались?

Дубина рассмеялся и, похлопывая Илью по плечу, повел его в общий круг.

– Охоту мы затеяли, Илюша. Боярин Сабуров приехал навестить свою вотчину, вот мы промеж себя с товарищами и решили организовать медвежью потеху. Думаем, пусть боярин отдохнет от забот московских, да и нам развлечение будет. Мужики нашли в лесу несколько берлог и обложили зверя. Ты как раз вовремя поспел, славная будет забава. Только что-то Владимир Николаевич запаздывает, а так все готово. Ты как, с нами?

– Да куда же я теперь от вас денусь, правда, я не очень большой любитель охоты, зверюшек жалко.

– Это ты брось. Зверь, он Господом создан для того, чтобы люди на него охотились. Да что это я, познакомить тебя с соседями надобно, а без доброй чарки какое уж знакомство. Эй, малец, – окликнул Иван пробегавшего мимо дворового мальчишку, – скажи Катерине, чтоб чарки вынесла, да закусить чего-нибудь постного.

Дубина тяжело вздохнул.

С крыльца избы спустилась миловидная женщина средних лет, неся на блюде кувшин и чарки.

– Гляди, Илюша, Катюша, супруга моя, видал какая красавица, – ласково произнес Дубина.

– Что ж Иван, ты людей во дворе держишь, проси всех в дом к столу?

– Некогда нам, Катерина, Сабурова поджидаем, с минуты на минуту должен быть.

– Так здесь же даже стола нет, куда ставить?

– А зачем нам стол? Ну, ка, Илюша подсоби.

Вдвоем они выкатили из-под навеса огромную бочку и поставили ее на боба.

– Вот тебе Катерина и стол, главное накрывай побыстрей.

– Эх, ты, Иван, стыда у тебя нет, людей добрых на морозе держишь, что они скажут?

– Люди, они все свои, они меня поймут.

Спорить Катерина не стала, и минут через пять, импровизированный стол был накрыт.

– Ну, теперь и познакомиться не грех. Знакомьтесь, это мой друг и наш сосед, новый хозяин Журавичей, – представив Илью, Иван начал перечислять всех присутствующих.

– Ну, что, за знакомство, – Дубина на правах хозяина, произнес первый тост.

За первым последовал второй – "За Государя", Иван хотел уже разлить по третий чарке, но на улице раздался задорный мальчишеский крик:

– Боярин едет!

Чарки, к сожалению многих, так и остались стоять не наполненными. Все присутствующие пошли дружно встречать боярина.

Владимир Николаевич, в окружении свиты из шести человек, осадил коня у ворот и спешился.

– Здорова братцы! Никак заждались меня?

Иван Дубина, расталкивая народ, вышел вперед и поклонился боярину.

– Все готово, Владимир Николаевич, ждем только тебя. Ты уж не гневайся, уважь нас, выпей чарку?

– С добрыми друзьями и чарку можно пропустить, но только одну, остальные после охоты. Я распорядился, возок с провизией и хмельным уже спешит к месту лагеря.

На небольшом серебряном подносе Катерина поднесла гостю дорогому чарку с хмельным. Боярин выпил, довольно крякнул, закусил соленым огурцом и оглядел собравшихся охотников.

– Хорош медок у тебя Иван, поделись опытом, как готовишь? А может быть он так хорош оттого, что из рук хозяйки твоей?

Катерина засмущалась и покрылась легким румянцем.

– Ты, племяшка, не красней, нечего тебе стыдиться. Все присутствующие знают, что в роду Сабуровых все бабы хороши. Эх, и повезло тебе Дубина с женой.

Все присутствующие разом одобрительно закивали головами и начали нахваливать Катерину в знак согласия с боярином.

– Смотри, Владимир Николаевич, перехвалишь супругу мою, что я тогда буду делать. – Пошутил Иван и, обращаясь к жене, произнес, – Ну, иди, милая, нечего тебе мужские разговоры слушать.

Та послушно удалилась, а боярин Сабуров, взглянув на Илью, произнес:

– Никак в нашем полку прибыло, ты ли это, Просветов, какими судьбами здесь?

– Я боярин. Имение у меня тут по соседству с тобой, вот и решил навестить соседей.

– Правильно решил, хвалю. С соседями всегда знаться надобно. А как поместье то, хорошее?

– Не жалуюсь, боярин, оброк хороший собрал, перед Рождеством собираюсь в город на ярмарку.

– Подворье тебе надобно свое в Москве держать, хватит уже по постоялым дворам мотаться. Жениться тебе пора Илья, да хозяйством крепким обзавестись. Ну, что, раз мы теперь с тобой соседи, держись меня, вместе мы будем сила. Ну что, орлы, по коням, время не терпит, а ты, Илья, по дороге рядом держись, за одно и поговорим.

Присутствующих не нужно было упрашивать дважды. Все дружно попрыгали в седла, и кавалькада охотников тронулась в путь. За околицей Илья нагнал Сабурова и пристроился рядом с ним, желая продолжить разговор и как можно больше расспросить.

– Чего нового слышно в столице, Владимир Николаевич?

– Да ничего нового нет, все, как и прежде. Государь чудит, от поляков житья не стало, всюду свой нос суют, своенравные все, хозяевами земли русской себя почувствовали.

– А что с Шуйским, где он сейчас, – осторожно спросил Илья.

Боярин Сабуров пристально взглянул на него. В его взгляде читалось любопытство и интерес. Илья внутренне похолодел, но виду не подал и, стараясь казаться бесстрастным, все также рядом ехал подле боярина. Не прочитав ничего по лицу Ильи, Сабуров продолжил дальше:

– Запамятовал я, что ты еще до казни Шуйского покинул Москву. Так вот, слушай, что было дальше. Шуйского помиловали и заменили казнь, на ссылку. Еще к концу сентября наш царь решил жениться и послал Посольство к Сигизмунду. После переговоров и сватовства, обручился Государь с польской панночкой, Мариной Мнишек. По этому счастливому поводу, Государь своим указом помиловал всех опальных, так что не успел Шуйский доехать до места ссылки, как его вернули обратно в столицу. Сейчас опять князь Василий в чести у Государя. Вот такие, Илюша, дела в Москве.

– А невеста царская где, венчание, когда назначено?

– Не очень то торопится наша новая Государыня в Москву. Выехала из Кракова еще в начале декабря и ни как не доберется до нашей границы, заждались уже. Царь гневается, послов к ней шлет одного за другим, а ее эскорт где-то застрял в землях польско-литовских. Ладно, за столом после охоты обо всем остальном поговорим, а то кажись, приехали на место.

На краю леса мужики обустроили лагерь, в центре которого в кругу костров стоял большой шатер. Илья спешился, отдал коня холопам, а сам, желая немного поразмыслить в одиночестве, направился к удаленному костру.

– Скорее всего, – про себя думал он, – возвращение князя Шуйского ко Двору есть начало великого заговора, который решит судьбу Самозванца. Он сам виноват, подготовил легкую почву для заговора, ежедневно досаждая Боярам, Духовенству и народу, презирая Веру и добродетель. Может быть, следуя другим правилам, он дольше бы удержался на Троне вопреки явным уликам в самозванчестве. А что же Шуйский? – задал себе вопрос Илья. – Князь Василий уже испытал на себе тяжесть оков, лежал на плахе и, наверное, с того времени укрепил еще больше свою ненависть к Самозванцу. И сейчас, веселясь с ним на пирах, продолжает составлять заговор, нити которого уже, наверное, дошли до Думы и, скорее всего, прошли через все ступени Государственной власти. Нужно поскорее возвращаться в Москву, – решил Илья.

Костер догорал, а Илья все стоял и любовался переливающимися языками пламени на углях, но из этого состояния его вывел окрик Дубины:

– Илья! Что ты там стоишь один, присоединяйся к нам.

Илья принял решение, бросив последний взгляд на догорающий костер, он решительным шагом направился к веселой компании охотников.

– Ну что, Илья, выбирай себе рогатину по вкусу, – молвил боярин Сабуров, указывая рукой на сани с арсеналом холодного оружия, предназначенного для охоты.

Илья посмотрел на возок. На нем вперемешку лежали большие и малые копья, к шейке лезвий которых, сыромятными ремнями крепились так называемые поперечницы, выполненные из рога и препятствующие проникновению рогатины глубоко в тушу зверя. Тяжелые копья служили для берложных охот, а облегченные для добивания и охоты вдогонку. Илья подошел к саням, взял в руки большую рогатину, прикинул на весу ее тяжесть и стал внимательно осматривать ее. Наконечник пера в длину составлял сантиметров тридцать пять, широкий, листовидный, с сильно отточенными краями, ширина между которыми была равна примерно сантиметров семь. Мощное древко имело в длину немении двух метров, и в сильных и ловких руках это было грозное оружие. Ратовище было сделано из черемухи, хорошо пропитано смолой, провялено, но не высушено полностью. Поперечница из рога крепилась к перу не наглухо, а подвязывалось на ремне, который проходил через специальную серьгу на насадке наконечника. На нижний конец ратовища, который назывался пяткой, был насажен тупой наконечник.

– Молодец Просветов, – произнес боярин Сабуров, – знаешь, толк в оружии, эту рогатину я для себя приметил, но первым выбор дал тебе, как новичку. Смотрите, братцы, а он еще простачком прикидывался.

Сабуров захохотал, охотники дружно поддержали его, однако, Илья вернул рогатину обратно на место и покачал головой.

– Ты чего, Илья? – удивленно произнес Дубина.

– Ты уж меня прости, Иван, но я считаю, что нет ничего лучше огнестрельной ручницы хорошего калибра и доброго ножа. И то, и другое у меня есть с собой.

– Это ты зря, Илья. В условиях опасной охоты всегда нужно ожидать подвоха судьбы, осечки, промаха или иной напасти. Поэтому- то рогатина, нож, топор да остроушка были и есть всегда верные друзья лихого медвежатника и останутся таковыми надолго.

– И свеже, я бы хотел, если позволите, остаться при своем и положиться на свою ручницу.

– Ну, как знаешь, – вмешался Сабуров, дело хозяйское, уговаривать не станем, только не лезь впереди нас со своею ручницей. Ну что, вперед, орлы, время поджимает.

Охотники разобрали рогатины, и, следуя за псарями, которые, держали на привязи собак, углубились в лес. Илья шел, рука об руку с Дубиной, который по дороге до берлоги посвящал его в тонкости медвежьей охоты.

– Охота с рогатиной на берлоге в зимнее время осуществляется с собаками, – начал свой рассказ Иван Дубина. – Нужно самому испытать или хотя бы раз увидеть охоту, чтобы понять всю ее увлекательность. Она дает возможность в разных положениях и в разных настроениях долго и близко наблюдать зверя и требует от охотника сильного, продолжительного, а главное осмысленного движения, при котором забывается время и не чувствуется утомление. Для охоты с рогатиной необходимо обладать большим хладнокровием и сообразительностью. Все это приобретается навыком, но и природные способности человека имеют для этой охоты большее значение, чем при всякой другой. Существует мнение, что, приняв зверя на рогатину, охотник должен удерживать его на ней чуть ли не до последнего момента издыхания медведя. Но это не так. Если бы вообще результаты охоты с рогатиной зависели исключительно от большей или меньшей силы охотника, то это противоборство человека со зверем, во-первых, давно бы исчезло из-за большого риска, а во-вторых, если бы продолжали колоть зверя, то зверя мелкого, от четырех до шести пудов. Между тем, достаточно взглянуть чудовищные медвежьи шкуры на ярмарках, чтобы убедиться, каких великанов сажают на рогатины, так как все шкуры, за редким исключением всегда колоты, а не стреляны…

Под лай собак охотники подошли к первой берлоге и разбились на номера. Прежде чем дать команду о начале травли псарям, Иван Дубина подошел к Сабурову и обратился к нему:

– Кто колоть будет, Владимир Николаевич?

– Конечно я, или у тебя есть на этот счет сомнения?

– Я не сомневаюсь в твоей доблести боярин, но зверь, что лежит в спячке здесь, – Дубина указал рукой на берлогу, – матер и огромен. У нас на примете еще три берлоги есть, там зверь помельче.

– Я не первый раз на медвежьей охоте, – высокомерно ответил Сабуров, – и не одного медведя за свою жизнь насаживал на рогатину. Колоть медвежат дело не хитрое и удел слабых, а встретиться в бою, один на один с лесным исполином, это дело чести для настоящего мужчины. Я первым буду и точка. Давай, пускай собак.

Сабуров покрепче ухватился за ратовище и направил наконечник копья в сторону берлоги. Псари спустили с повода разъяренных собак, которые дружным лаем кинулись в берлогу. Собачий визг и рычание разъяренного зверя слились в единое целое. Под натиском собак и ответных действий разбуженного медведя, берлога сначала зашевелилась, а потом заходила ходуном. Единоборство дикого зверя с собаками некоторое время продолжалось внутри, но затем, лесной исполин не выдержал, пространство тесной берлоги не давало ему достаточно места, чтобы как следует наказать потревоживших его обидчиков и он, стараясь вырваться на свободу из плотного собачьего кольца, стал прорываться наружу.

Илья внимательно наблюдал за происходящим. Кто хоть раз видел, как потревоженный, разъяренный медведь покидает берлогу, тот никогда не забудет этого. На всякий случай Илья взвел курок и держал руку на ручнице, заткнутой за поясом. Окруженный плотным кольцом назойливых собак, огромный медведь отбивался от них. Псари внимательно следили за травлей, чтобы в нужный момент подоспеть вовремя, отозвать собак и направить зверя на охотника. Но не все собаки выбрались на поверхность из душной берлоги, пара из них, жалобно скуля, осталась лежать там. Под мощными ударами лап лесного великана, еще одна отлетела в сторону с перебитым позвоночником, другую, хозяин леса ухватил зубами, мотая головой из стороны в сторону и помогая себе лапой, он разорвал ее на части. Укусы собак сильно досаждали ему и, в конце концов, терпению лесного исполина пришел предел. Встав на задние лапы, готовый защитить себя и пойти в стремительную атаку, он издал протяжный рев, в котором выражались боль, испуг, любопытство и неудержимая агрессия загнанного дикого зверя. В этот момент собаки отпустили его, попятились назад, продолжая нахраписто лаять. Псари начали отзывать их, и разъяренный лесной исполин, освободившись от назойливых шавок, остался один на один с охотником.

Внешне боярин Сабуров выглядел спокойным. Сделав несколько шагов в сторону огромного медведя, боярин поднял рогатину, направляя на того наконечник копья в область сердца. Не видя ни кого, кроме человека, поднявшийся на дыбы медведь, стремительно бросился на обидчика. Сильный удар рогатиной на какой-то миг остановил его. Длинное лезвие вошло в тушу. Сабуров упер ратовище копья в землю, и медведь, наваливаясь всей своей массой на лезвие, обрушился на смертоносную рогатину. Толи глаз подвел боярина, толи ратовище рогатины уперлось в землю под небольшим креном, толи медведь был слишком норовист, но вышло так, что раненный зверь, ударом лапы разнес древко копья на несколько частей и, опустившись на землю, низко склоняя голову, стремительно бросился на Сабурова. Боярин попятился назад, быстро отступая шаг за шагом но, зацепившись ногой за припорошенный снегом сук, не удержав равновесия, упал на землю. События развивались столь стремительно, что ни один из охотников не смог по-настоящему быстро отреагировать и придти боярину на выручку. Оценив ситуацию лежа на земле, и видя, что его положение поистине безнадежно, боярин выхватил из ножен большой охотничий нож и, ожидая броска разъяренного зверя, готовился уже встретить свою смерть. Илья ближе всех находился к Сабурову. В уме посчитав комбинацию, внутренне чувствуя, что смертельная игра между диким зверем и охотником зашла слишком далеко и удача склоняется не в пользу последнего, Илья выхватил из-за пояса ручницу и, прицелившись навскидку, спустил спусковой крючок.

Треск удара кремневого механизма и звук выстрела слились воедино. Нарушая покой зимнего соснового леса, выстрел из огнестрельного оружия эхом отражаясь от стволов деревьев, разнесся над окрестностью. Крупная свинцовая несбалансированная пуля настигла медведя в момент его броска и попала ему точно между ухом и глазом, пробила череп и разворотила мозги. Мертвый зверь рухнул всей своей массой на боярина и замер, наткнувшись тушей на охотничий нож. Выйдя из ступора, свита Сабурова бросилась к нему, извлекая его из-под медведя. Боярин едва дышал, левое плечо кафтана было разорвано медвежьими когтями, и из раны хлестала кровь. Сабурова отнесли и усадили прямо на снег под высокой сосной. Держась здоровой рукой за придавленные ребра, перепачканный с ног до головы медвежьей кровью, переведя дух, он оглядел окружавших его охотников.

Разорвав рукав кафтана, Илья осмотрел плечо Сабурова. Раны оставленные когтями были хоть и обширны, но не глубоки.

– Иван, обратился он к Дубине, – хорошо бы тугую повязку наложить. До дома дотянем, а там промоем и зашьем.

Дубина кивнул головой и начал раздеваться, снимая с себя нательную рубаху и разрывая ее на лоскуты.

– Тяжко дышать, боярин? – обратился Илья к раненому.

– Тяжело Илюша, видать, ребра сломаны.

– Так и есть, Владимир Николаевич, хорошо тебя медведь придавил, слава Богу, жив остался.

– Спасибо тебе Илья, спас ты меня от смерти неминуемой. Если бы не твоя ручница, точно бы Богу душу отдал, а я еще над ней насмехался. На век урок запомню.

Приподняв Сабурова, общими усилиями наложили тугую повязку и, поддерживая его с двух сторон, охотники направились в лагерь, оставив убитого медведя на попечение мужиков.

Всю обратную дорогу Илья шел позади всех. Невероятная слабость овладела его телом. Голова кружилась, перед глазами стояла пелена.

– Что это со мной, ни с того, ни с сего вдруг, – подумал он. – Еще не хватало на смех всем свалиться здесь.

Собрав оставшиеся силы и волю в кулак, едва переставляя ноги в глубоком снегу, Илья все же совладал с так некстати, нахлынувшим на него недугом и, стараясь не отстать, упорно шел по направлению к лагерю.

Сабурова завели в шатер и усадили на расстеленные шкуры. Держась за сломанные ребра и морщась от боли, он, подгоняя мужиков, кричал и ругался:

– А ну, собачьи дети, быстро накрывайте стол, за мое здравие не грех и чарку испить…

Последние метры до лагеря тянулись для Ильи особо тяжело. Он еле дошел до шатра и, не спрашивая разрешения присесть, плюхнулся на шкуры рядом с Сабуровым. Илья расстегнул кафтан и, сняв с головы шапку, вытер ею пот с лица, выступивший крупными каплями. Охотники, по-татарски, начали рассаживаться вокруг ковра, заменяющего стол. Взяв здоровой рукой наполненный до краев внушительный серебряный кубок, боярин Сабуров оглядел присутствующих, проверяя у всех ли налито и обратился к собравшимся с речью:

– Этот кубок я хочу испить за моего спасителя и теперь названного брата, Илью Просветова. Если бы не его выдержка и меткий глаз, то не сидел бы я сейчас с вами за этим столом, а лежал бы на холодных досках, дожидаясь погребения в студеной землице.

Все единодушно поддержали боярина, хваля смелые действия Ильи. Сабуров через силу привстал на одно колено, поднял кубок и выпил половину, протягивая оставшееся Илье. Тот взял и сделал один большой глоток. Запах хмельного сильно ударил в нос. Хлебная водка не пошла, как прежде. Илья через силу сделал еще пару глотков, но хмельное упорно не хотело идти во внутрь, мало того, выпитое упорно стремилось наружу. Просветов сдержал порыв и поставил недопитый кубок на ковер.

– Не гоже так, Илья. Не по русскому обычаю это. – Произнес Сабуров. – Прошу допить.

Присутствующие недовольно загудели, вынуждая Илью допить поднятый кубок и не выказывать неуважение. Стараясь сдержать нахлынувший позыв рвоты, Илья все же поднял кубок и через силу влил в себя содержимое.

– Вот теперь молодец, Илюша, – похвалил Сабуров, – а теперь прошу всех наполнить кубки снова.

Убедившись, что все присутствующие выполнили его просьбу, боярин продолжил:

– Я предлагаю выпить за этот знаменательный день, день моего нового рождения и предлагаю не задерживаться здесь. У меня дома ждут накрытые столы, там, в теплоте и уюте достойно отметим мое чудесное избавление от смерти. Приглашаю всех присутствующих.

Все дружно выпили и направились к лошадям, чтобы поскорее почтить своим присутствием гостеприимный дом боярина. Илья, шатаясь, подошел к своему коню. С каждой минутой ему становилось все хуже и хуже. Уперев ногу в стремя, он попытался взобраться на коня. С первой попытки это ему не удалось и, видя, что с хозяином творится неладное, к нему на выручку поспешил верный Волчонок.

– Хозяин, да что с тобой?

– Худо мне Волчонок, – тихо ответил Илья.

– Уж не перебрал ли ты за столом?

– Нет, но внутри меня все горит огнем, помоги мне взобраться на коня, а то голова кружится.

Волчонок подставил плечо и подсадил хозяина. Взгромоздившись на своего аргамака, Илья устремился за кавалькадой, которую возглавляли сани с боярином Сабуровым. Волчонок внимательно следил за Ильей, дивясь его несвойственному поведению. Он старался не отстать от него, готовый в любую минуту придти тому на выручку.

Поначалу крепкий морозный ветер от скачки подействовал на Илью отрезвляюще, но затем, через пару верст, он опять почувствовал дурноту. Голова кружилась и звенела, перед глазами поплыли черные круги, из носа теплыми струйками потекла кровь, и, откинувшись назад, окончательно теряя сознание, Илья упал с коня на землю.

******

Гнетущее чувство ни как не оставляло Феклушу, более того, оно становилось острее и настойчивее. Упав в беспамятстве, Феклуша пролежала в горячке пару дней, отказываясь от еды и питья, так что Варваре и Любаве приходилось кормить ее силой. По исходу второго дня ее молодой организм справился с внутренней хворью и здоровье Феклуши пошло на поправку, однако, хандра душевная ни как не наводила ее мысли на оптимистический лад. Ее страшила сама мысль, что кто-то, кроме Варвары узнает о ее безумном поступке. Вновь и вновь, оставаясь наедине со своею совестью, она в молитвах, направленных к Пресвятой Деве, искала разумного совета. Измученная совесть и раньше подсказывала ей, что строить серьезные чувства на лжи и обмане ни как нельзя, а особенно закреплять их своею кровью и вступать в сделку с Лукавым. Больше всего ее мучили та пара капель, которые по своей забывчивости она не выпила сама.

– Не будь я такой растяпой, – думалось ей, – я бы выпила зелье-отраву вместе с ним, и может быть, наши души встретились бы на "том свете" и он бы простил меня, хотя какое может быть прощение для убийцы.

Ее гнетущие размышления прерывались приступами истерического отчаяния. Феклуша плакала, проклинала и себя и ведьму и пыталась снова и снова, в молитве найти успокоение и как-то искупить свой грех.

– Христос Всемилостив. Он простит. Так покрайней мере говорил мне покойный батюшка, хотя если Илья умрет, то на что мне прощение Господа, если я сама не смогу никогда себя простить. Если он умрет, то умру и я, и пусть будет что, будет, – твердо решила Феклуша.

Ежечасно она справлялась то у Любавы, то у Варвары заходивших проведать ее о том, нет ли каких вестей из Молдина, но те в ответ только грустно качали головами.

К обеду третьего дня на дворе случился переполох, услышав отголоски которого, еще не окрепшая Феклуша, в ожидании вестей, встала с постели и подошла к окну. Во дворе, на добрых конях, двое молодцев о чем-то беседовали с Любавой и Кузьмой. Закончив расспросы, они стрелой вылетели в раскрытые ворота и, подгоняя коней, быстро скрылись из виду. Чувствуя сердцем, что там происходит что-то важное, Феклуша закуталась в теплый платок и спустилась вниз.

– Так то лучше, значит, дела на поправку идут, раз встала, – удовлетворительно констатировала Любава.

– Сестрица, Любавушка, уж, не из Молдина ли эти молодцы?

Любава отрицательно покачала головой.

– А чего им надобно от тебя, было? – не унималась Феклуша.

– Да вроде гонцы из столицы, сказывали, что ищут Илью. Ну, я им все и рассказала, какая беда с ним приключилась.

– А чего им надобно от него было?

– Толи указ Государев привезли, толи сам Государь Илью к себе в Москву требует, я так и не поняла толком, да и не надобно это мне. Ты лучше иди, Феклуша, к себе, не забивай пустым голову, а я, как самовар закипит, принесу тебе горяченького сбитню на медовом взваре.

– Сестрица, а от Мирона нет вестей?

– Нет. Чего-то он там надолго застрял. Сама жду, да и Рождество на носу, дел и здесь по горло. Заговорила ты меня, иди, давай, нечего тебе здесь делать, чего доброго опять застынешь, хворь еще до конца из тебя не вышла.

Феклуша послушно удалилась к себе, размышляя по дороге о том, что делать дальше.

К вечеру домой вернулся отец Мирон. Усталый и злой, он с порога сразу направился в горницу, по дороге захватив с собой кувшин хмельного меду. Феклуша прознав о его возвращении, тотчас отправилась к нему. Мирона с Любавой она нашла сидящими за столом. Они тихо беседовали и, несмотря на пост, пили хмельное. Феклуша села на лавку рядом с Любавой и направила на Мирона выжидающий взгляд своих выразительных глаз, полный искренней надежды на добрые вести, перехватив который, отец Мирон, хотел сначала грубо отправить свояченицу обратно но, прочитав в ее взгляде горечь и печаль, сдержался.

Вспомнив про христианское смирение, он ласково обратился к ней:

– Чего тебе надобно, Феклуша, разве не видишь, мы беседуем? Иди к себе и дай нам поговорить.

– Да она все уши прожужжала, когда Мирон приедет, что там стряслось. Христа ради, расскажи ты ей, а то ведь на успокоится, – вмешалась в разговор матушка Любава.

– Я тихо буду сидеть и не стану вам мешать. Я просто послушаю. Ну, пожалуйста, Мирон?

– Хорошо Феклуша, только не лезь в разговор. Повторять я не стану, я сильно устал. Любава тебе все перескажет потом.

– Мирон, ты скажи, только жив ли он и что с ним? – со слезами на глазах и горечью в голосе, задала вопрос Феклуша.

– Да жив пока. В беспамятстве он. Кровью исходит, то из чрева идет, то из носа. Видать много он человеческих душ на своем веку загубил, вот его, наверное, за эти дела Господь и наказывает.

– Да что ты такое говоришь, Мирон, – вмешалась Феклуша, – он хороший и не стал бы просто так губить людские души.

– Я тебя просил молчать и не лезть в разговор, отец Мирон стукнул кулаком по столу, – Ты откуда знаешь кто он такой? Все они дворяне заносчивые одним миром мазаны.

– Замолчи дура, не мешай нам с Мироном думать. Еще раз влезешь, пойдешь к себе, – бросила Любава рассерженный взгляд на Феклушу. – Ты Мирон продолжай, не обращай на нее внимание.

Между тем, отец Мирон, промочив хмельным медом горло, и удовлетворительно кивнув, продолжил:

– На чем это я остановился. Фу ты напасть, какая запамятовал?

Отец Мирон на минуту задумался, собираясь с мыслями.

– Вспомнил! Так вот, я его причастил и соборовал, а он все лежит в беспамятстве бледный как смерть, только временами кровушкой исходит. Ну, я и подумал про себя, вроде он говорил, что родственников у него нет, так ведь если помрет, то имение опять Казне отойдет. Немного поразмыслив, я решил обождать с возвращением домой, вдруг он придет в себя, захочет покаяться, а я бы его постарался уговорить завещать перед смертью маленькую толику своего имущества моему приходу, на что оно ему там, на том свете, ведь в гробу карманов нет. И все бы ничего, только сегодня дружки его из столицы прилетели. И как только узнали, коршуны противные, что отходит он и собирается отдать Богу душу? Один из них все молчал, а другой зато, такой весь из себя, вроде Алексеем назвался, стал кричать на всех и распоряжаться. Поднял со смертного одра умирающего и стал через вороток насильно отвары из трав в него закачивать. А я ему говорю, как ты смеешь, бесово отродье, так издеваться над умирающим. Он уже одной ногой в могиле, не трогай его, дай ему спокойно умереть. Так он меня схватил за шиворот и вытолкал из избы, чуть рясу не порвал.

Отец мирон налил себе еще чарку и залпом опустошил ее.

– Ой, Мирон, страсти ты какие рассказываешь, а люди то что? А куда смотрел Иван Дубина? Это же святотатство…

– Вот и я о том же, – продолжил отец Мирон, – я Дубине говорю, опомнись, побойся Бога, ты куда смотришь, ведь все под Богом ходим, а он в ответ только зубы скалит. Всегда я его безбожника недолюбливал, чтоб ему на том свете пусто было, чтоб горел он в гиене огненной…

– А Катерина, супруга его то что? – вновь задала вопрос Любава.

– А что Катерина, она мужа как огня боится. Душа у нее добрая, впрочем, она одна только меня пожалела. Собрала харчей на дорогу и подарки рождественские передала. Сгубит душу ее Дубина, пойдет она следом за ним в ад…

– И что дальше? – вопрошающе задала вопрос Любава.

– А что дальше? Я так мыслю, приберет после смерти Ильи, туда ему и дорога, этот нахальный Алексей Журавичи к своим рукам. Тогда уж нам здесь точно житья не станет. Илью терпеть еще можно было, вроде и общий язык нашли, а этот изувер просто сущий разбойник.

– Да что вы такое говорите, как вам не стыдно, просто противно от вас такое слышать, – вытирая ручьем катившиеся слезы, с негодованием вмешалась Феклуша. – Илья еще жив и если Господь не прибрал его сразу, значит, он ему нужен, значит, он обязательно поправиться, а вы…

Закончив свою гневную реплику, Феклуша встала из-за стола и отправилась к себе.

******

Илья приходил в себя, медленно возвращаясь из небытия. Сознание постепенно наполняло его мозг, а душа возвращалась в измученное продолжительной хворью тело. Он с трудом поднял тяжелые веки, и первое что он увидел, было лицо Алексея склоненное над ним.

– Ну и напугал ты нас, Илья, – улыбаясь, произнес Алексей. – Если бы мы вовремя с Василием не подоспели, считай, не жилец ты был на этом свете. Ну, теперь будет все хорошо, поправляйся побыстрее и в Москву, там снова интересные дела разворачиваются.

Язык еле ворочался во рту. Приложив большое усилие и разомкнув сухие потрескавшиеся губы, Илья, собравшись с мыслями, которые его волновали в первую очередь, задал вопрос:

– Где я и как ты очутился подле меня? А может мне это все мерещится? – еле слышно произнес он.

– Да жив ты, это действительно я. Мы с Василием за тобой из Москвы приехали. Князь Шуйский опять обласкан Государем, ждет тебя, и велел передавать поклон. Он выхлопотал для тебя новую должность при Дворе. Царский Указ о твоем назначении уже подписан, так что теперь ты являешься воеводою всех Кремлевских крепостных укреплений. Давай-ка побыстрее поправляйся, скорее, становись на ноги и вперед, покоряй столицу на новом месте Государевой службы.

– Где я нахожусь? – повторил вопрос Илья, – и какой сегодня день?

– На дворе почитай вторая декада января 1606 года. Ты находишься у Ивана Дубины в Молдино, Рождество Христово мы без тебя встретили. Ты как с лошади упал, так тебя сразу в его дом привезли, боярин Сабуров хотел к себе забрать, но побоялись тебя не довезти, плох ты был совсем. Ничего, вот встанешь на ноги, не забудь сказать спасибо Катерине, хозяйки Ивановой, это благодаря ее стараниям тебя с того света вытащили.

Илья сосредоточился на том, роковом дне. Память постепенно возвращалась. Он помнил медвежью охоту, возвращение в шатер, а дальше, дальше был провал. Илья прервал воспоминания и снова обратился к Алексею:

– Что со мною приключилось, – задал он вопрос.

– Не знаю. Скорее всего, это было пищевое отравление.

– Отравление? Но ведь я в этот злощастный день ничего не ел и поначалу до самого окончания охоты чувствовал себя прекрасно. Никак не возьму в толк, что со мною стряслось.

– А ты припомни хорошенько начало того дня, что ел, что пил?

– Да в том-то и дело, Леха, что ничего не ел. Утром, перед тем как отправиться к Дубине, я с Феклушей попил горячего сбитню, потом уже здесь, в Молдино, выпил несколько чарок хлебного вина за знакомство с соседями.

– А чем закусывал? – профессионально заинтересованно задал вопрос Алексей.

– Первый раз грибками маринованными, а затем солеными огурчиками.

– Ну а потом?

– Потом перед охотой в лагере чарку пропустил и после в шатре пол кубка выпил, но тут уж я ни чем не закусывал.

Илья вопрошающе посмотрел на Алексея, тот немного задумался, а затем тихо произнес:

– Ты говоришь, грибками закусывал? Вот ими ты, наверное, и отравился.

– Так их ели все, я надеюсь, Леха, кроме меня никто больше не слег?

– Нет, нет, с остальными, слава Богу, все в порядке.

– Так что же стряслось? Ты же врач, Алексей, ответь мне?

– Ну, есть у меня на эту тему одна гипотеза. Так как мы находимся в начале XYII века и химические токсины еще не изобретены, то ты, скорее всего, отравился каким-то природным веществом с большим содержанием яда. Находясь в твоей крови этот токсин дремал, а алкоголь, который ты, кстати, употреблял в этот день явился просто катализатором, усиливающим реакцию. Если бы у меня была возможность сделать твой анализ крови, то я бы смог сказать точнее. Вполне возможно, что один из грибков, которым ты закусывал перед охотой, содержал в себе этот токсин. Такое бывает, в медицине есть вполне определенный термин по этому поводу, звучащий на латыни как…

– Не утруждай себя, прервал Илья товарища, – ты же знаешь, что в латыни я не в зуб ногой, но впредь, на будущее, ни когда не стану закусывать спиртное грибочками.

– Вот это правильное решение, тем более следующий раз меня может просто не оказаться поблизости. Не забивай себе голову, главное, что ты остался жив.

– Леха, сколько я еще пролежу?

Алексей заулыбался.

– Мне нравится твой вопрос. Твой организм сильно ослаб за время болезни, но при правильном питании дня через три можно будет на санях перевезти тебя домой в Журавичи, через неделю ты сможешь ходить, а через пару недель сесть на коня. Окончательная твоя, после болезненная реабилитация, закончится только за столом в Москве "У веселого стрельца", который ты, Илья, обязуешься накрыть своим старым друзьям в знак своего полнейшего выздоровления, – с улыбкой пошутил Алексей.

– А где Василий, почему его не видно?

– Твой друг, Василий взял на себя бремя твоих забот о твоем обширном хозяйстве и в настоящий момент находится в Алексине, где пытается сбыть на ярмарке весь твой хлам под названием оброк, которым ты, Илья, так щедро набил все свои закрома, за то время пока нас не было рядом. Я думаю, что ко времени твоего возвращения в Журавичи он уже успеет вернуться, чтобы обрадовать тебя своим присутствием. Ладно, что-то я заговорился с тобой, ты полежи пока, а я схожу до Катерины, обрадую ее и попрошу для тебя густого мясного отвара, какого в данный момент нужного для поддержания твоих телесных сил.

******

Измученная неопределенностью, Феклуша ждала приезда Ильи. Вчера, ближе к обеду, Варвара сообщила, что по слухам в деревне, завтра должны привезти Илью. Феклуша тотчас бросилась к нему, чтобы привести в порядок дом к его приезду. И действительно, там, в людской, она нашла приехавшего из Молдина Волчонка, аппетитно уплетающего горячие наваристые щи.

– Волчонок, правда, что хозяина твоего завтра привезут? – с надеждой в голосе спросила она.

– Угу!

– Ему стало лучше?

Волчонок молча кивнул головой, продолжая уплетать щи. Тяжкий грех камнем спал с души Феклуши.

– Слава тебе Господи! Уберег ты меня дуру грешную! Не сподобил стать убийцей окаянной! – Про себя подумала она.

Феклуша направилась в красный угол избы, упала на колени и стала горячо молиться. Слезы неописуемой радости за то, что Илья остался жив, безмолвно катились из ее глаз. Не обращая внимания на Матрену и Волчонка, она продолжала молиться, посылая молитвы одну за другой, Святой деве, Господу и Угодникам Заступникам, в благодарность за чудесное исцеление любимого. Матрена некоторое время наблюдавшая за ней, покачала головой, и тихо обратившись уже давно поевшему Волчонку, произнесла:

– Пойдем со мной сынок, нечего нам здесь делать. Совсем извелась девка. Не будем ей мешать.

Закончив молиться, Феклуша встала с колен, вытерла слезы радости и полная решимости принялась за уборку дома и двора, практически загоняв при этом всех дворовых. Поздно вечером, когда уже все блестело чистотой, она вернулась к себе на подворье отца Мирона и, отказавшись от ужина, затворилась в своей светлице. Вознеся короткую молитву, она легла в девичью постель и опять, один на один осталась с угрызениями своей совести. Сон не шел.

– Что делать? – вновь и вновь, задавала она себе один и тот же вопрос. – Я чуть не погубила его. Как себя вести с ним? Можно конечно промолчать и сделать вид, будто ни чего не было, но ложь опять до добра не доведет. Нужно рассказать Илье все правду и пусть он решает сам, как со мною поступить, он имеет на это право. А сможет ли он простить меня? Какой нормальный человек простит такое? – задавала себе она вопрос за вопросом.

Неизвестно до чего бы она дошла в своем самобичевании в эту ночь, но, все-таки приняв трудное и такое важное судьбоносное решение, под утро она заснула и спала крепким сном, как не спала давно.

Проснувшись с последними петухами, она встала с постели и подошла к окну. День обещал быть тихим и ясным. Феклуша быстро оделась, помолилась перед святыми Образами и полная решительности стала ждать вестей. Еще вчера она уговорила деревенского мальчишку, Андрейку, сообщить ей, как только привезут барина. Отказавшись от завтрака, в трепетном ожидании, она не выходила из своей светлицы.

– Расскажу всю правду, все как было. Пусть решает, а если не будет мне прощения, то и жить дальше незачем…

Ближе к обеду, в низу у посудной лавки послышался шум. Тихая всегда спокойная Варвара кого-то бранила.

– Уж не Андрейка ли там прибежал? – подумала Феклуша и полная решимости направилась вниз.

– Барышня, Феклуша, она меня не пускает. Скажи ей, что ты меня сама позвала.

– Отпусти его Варвара, он правду говорит.

Варвара отпустила мальчишку и он, подбежав к Феклуше, по-заговочески, стал шептать ей на ухо:

– Только что привезли барина. Бледный весь, немощный. Как только его под руки в дом повели я сразу к тебе.

Сердце забилось в ускоренном ритме, лицо покрылось густой краской. Момент истины настал, Феклуша выпрямилась и с дрожью в голосе произнесла:

– Молодец Андрейка!

– А обещанная награда?

Феклуша молча достала с полки печатный пряник и протянула мальчонке. Тот с жадностью схватил его грязными руками, и, не поблагодарив и не попрощавшись, будто бы боясь, чтоб не отобрали, выскочил из поповского терема.

– Ну, что, девка, привезли твоего милого? – спросила до того молчавшая Варвара.

Феклуша кивнула головой.

– И что теперь собираешься делать?

– Я думаю рассказать ему всю правду.

– Тебе решать. Дура ты. Гляди, так и останешься старой девой, мужики, нам бабам, такого никогда не прощают. Как знаешь, – Варвара укоризненно покачала головой.

Феклуша пошла к себе, старательно причесалась, переоделась и попыталась успокоиться. Ее снова охватила нерешительность. Боясь верить, что все обойдется, она сидела словно приклеенная. В конце концов, поборов страх неизвестности, она накинула шубку и бросилась на улицу, охваченная неудержимым порывом твердо осуществить задуманное.

Чем ближе она подходила к дому Ильи, тем больше теряла свою решительность и наконец, переступив порог, внутренние силы предательски едва не покинули ее совсем. Колени начали трястись, страх сковывал все мышцы и от желания рассказать всю правду, которое еще пол часа назад преобладало над остальным не осталось и следа. Сняв с головы платок и расстегнув шубку, тихо шаг за шагом на ватных ногах, Феклуша старалась не замеченной прокрасться в горницу к Илье.

– Алексей, да у нас гостья?

Дорогу Феклуше преградил статный молодец, который, глядя на нее, улыбался очаровательной улыбкой.

– Ты кто такая будешь?

Язык прилип к небу. Едва живая от страха, она тихо промолвила:

– Феклуша я. Я к Илье пришла, проведать его хочу.

На зов первого молодца вышел второй. Он оглядел ее с ног до головы, слегка улыбнулся и приятным бархатистым голосом произнес:

– К Илье сейчас нельзя. Устал он с дороги. Спит он. Если хочешь проведать, лучше приходи завтра.

– Это, наверное, тот, противный, про которого рассказывал Мирон, – про себя подумала Феклуша, а вслух тихо ответила, – хорошо, я завтра утром загляну.

Она накинула на голову платок, повернулась и собиралась уже уйти, но, едва сделав шаг, столкнулась с Матреной, которая несла к столу горячий пыхтящий самовар.

– Погоди дочка.

Матрена поставила самовар на стол в горнице и накинулась на молодцев:

– Да что же вы ироды девушку гоните, да как вам только не стыдно. Вон как она дрожит вся, небось, замерзла пока шла. Лучше бы пригласили к столу да напоили горячим сбитнем. Вон, какая она бледная. Только благодаря ее заботам и моим стараниям в этом доме существует порядок, а вы на улицу ее. Да как вам только не совестно…

– Ну, хватит Матрена, и без твоих советов знаем, что делать, чай не деревенские мы, а из самой столицы. Ты лучше, чем пустое болтать, сходи и принеси к столу чего-нибудь, а мы пока с гостьей познакомимся.

– Так бы и давно, хоть и столичные, а все равно не воспитаны, – уходя, тихо проворчала Матрена.

Алексей подошел к Феклуше, нежно взял ее за холодную руку и стал уговаривать ту, присесть с ними к столу и попить за компанию сбитню. Желание разузнать что-нибудь новое о своем милом взяло верх над страхом, и после недолгих уговоров Феклуша все же решилась посидеть немного с "противными" столичными дружками Ильи и попить сбитню. За чашкой ароматного душистого напитка они познакомились. Алексей шутил и рассказывал забавные истории. Феклуша не заметила, как забыла о своем страхе и за несколько дней, впервые с удовольствием поела.

– Засиделась я, мне уже пора. Можно я завтра приду? – спросила она.

– Конечно. Мы тебя будем с нетерпением ждать и Илью обязательно поднимем, он много говорил о тебе, он тоже будет рад, – на прощанье произнес молчаливый Василий.

– Если бы все было так, – с грустью про себя подумала Феклуша.

Всю обратную дорогу до дома она размышляла:

– А все же не прав был отец Мирон, никакие они не противные, да и не может быть у моего Ильи противных друзей.

Остаток вечера, Феклуша провела скверно. Воображение, из смутных предчувствий, рисовало вполне определенные не радужные картины. Отказавшись от ужина, она затворилась у себя, и после молитвы легла в постель. Утро следующего дня омрачала зимняя вьюга. Резкий порывистый ветер то поднимал вверх, за ночь выпавший снег, то заново бросал его на студеную землю. Стоя у окна и тупо глядя в одну точку, Феклуша, наконец, оторвалась от созерцания унылой природы. Ее уже ни что не интересовало, даже собственный, практически не кормленный несколько дней желудок. Она ощущала себя преступницей, отверженной от всего мира, страшной грешницей, для которой ни какое наказание не будет слишком тяжелым. Она боялась встречи с Ильей, она думала, что он, когда все узнает, обязательно возненавидит ее за это.

– Нельзя больше откладывать. Я так больше не смогу с этим жить, – и твердо решив, она не пошла, а полетела к нему, несмотря на январскую вьюгу и стужу.

На этот раз решимость не оставила ее, переступив порог и отряхнув валенки от снега, она смело прошла в горницу. За столом, заваленным пучками сушеных трав, сидел Алексей и что-то писал. Подле него стоял одетый в дорожное платье Волчонок и терпеливо ждал. Взгляд Феклуши задержался на травах, которые напомнили ей избушку колдуньи. Множество всевозможных сухих пучков на столе поразило ее воображение своим изобилием.

– Может и прав, был Мирон, уж не колдун ли он? – подумала она.

Алексей, занятый своим делом, поздно заметил гостью. Он оторвался от письма и, перехватив ее взгляд, словно прочитал ее мысли.

– Я немного соображаю в травах, – с улыбкой на устах начал он, – вот и приходится иногда применять свои знания на благо людям. Ты проходи, Феклуша, Илья не спит, с утра он трижды справлялся о тебе, а я закончу письмо и присоединюсь к вам, вместе попьем сбитню с черничным вареньем.

Феклуша согласно кивнула головой и направилась в горницу к Илье. При виде его измученного лица, она не сдержалась, и слезы градом потекли из ее глаз. Пытаясь их унять, она не смогла совладать со своими чувствами и начала рыдать еще пуще, чем напугала еще совсем слабого Илью.

– Феклуша! Что с тобой? Не надо плакать! – пробовал утешить ее Илья.

Она снова попыталась совладать со своими чувствами, закивала головой, в знак согласия с ним, но не смогла удержать обильных предательских слез, которые она поспешно вытирала и платочком и рукавом своего сарафана.

– Успокойся Феклуша, пожалуйста, а то я сейчас тоже заплачу, – ласково пошутил Илья.

– Угу, – срывающимся голосом произнесла она и попыталась улыбнуться в ответ, но улыбка как-то не получилась у нее и напоминала больше горестную гримасу.

– Прости, прости меня, дуру грешную, Илья, – тихо запричитала она сквозь слезы. – Это я одна во всем виновата, это я, дура, все это наделала. Если сможешь, прости, – вновь и вновь шептала она.

– Феклуша, о чем ты? – не понимая о чем речь, задал вопрос Илья.

– Слава Богу, что ты не умер, это я чуть не погубила тебя! – сквозь плачь, причитала Феклуша.

– Что ты говоришь такое? О чем ты?

– я искренне раскаиваюсь в содеянном, и давно хотела тебе рассказать, – слезы с новой силой начали душить ее, – мне хоть и тяжело, но я все же должна…

Она вновь разрыдалась. Илья приподнялся на постели и дрожащими руками стал успокаивать девушку, гладя ее по волосам

– О чем она так сильно убивается, неужели из-за меня, – подумал он.

Ее мертвенно бледное лицо с темными кругами под глазами, ее срывающийся нервный голос, ее неадекватное поведение вконец смутили Илью. Конечно, он сразу заметил резкую перемену в ее внешности, но сопоставить так быстро, что все эти изменения связаны с его болезнью, он просто не мог.

– В конце концов, кто я ей? Мы просто едва знакомы? – подумал он, продолжая успокаивать рыдающую Феклушу.

– Это я виновата во всем, – между тем, немного успокоившись, продолжила Феклуша, – ты чуть не умер из-за того, что я подмешала тебе, накануне той роковой охоты, приворотное зелье в сбитень. Тот сбитень, которым я поила тебя из своих рук, чуть не погубил тебя. Я сильно тебя люблю. Я не знала, что делать и как заставить тебя обратить на себя внимание. Я не хотела причинить тебе вреда, я подлила тебе это проклятое зелье, чтобы ты меня полюбил, а сама по растерянности забыла принять свою толику. Прости, прости меня, – снова и снова повторяла она. – Теперь ты знаешь всю правду.

Феклуша умолкла в ожидании приговора, слезы и рыдания с новой силой нахлынули на нее. Слегка испуганный, непривычный к женским истерикам Илья, слушая ее невнятные причитания, едва расслышал, что она говорила, но так и не понял смысл сказанного.

– Самовар уже на столе, с порога произнес Алексей, – что у вас тут происходит? Илья, ты зачем обидел Феклушу? – удивленный происходящим, задал вопрос он.

Феклуша резко вскочила и бросилась к двери, на ходу едва не сбив с ног, ничего не понимающего, Алексея. Охваченная неудержимым порывом, она вылетела за дверь, словно болт из арбалета и быстро убежала вниз.

– Что здесь произошло? – удивленно задал вопрос Алексей.

Для Ильи, не до конца понимающего, что с ней стряслось, ее поведение тоже осталось загадкой. Он молча пожал плечами.

– Похоже, она обиделась на тебя?

– Да вроде нет, – начал оправдываться Илья, – она как зашла, так прямо с порога в слезы.

– А о чем речь шла? – не унимался Алексей.

– Корила она себя, вроде как моя болезнь из-за нее приключилась. Что-то говорила про любовь, но я так толком и не понял что к чему.

– Все ясно, – прервал друга Алексей, – любит она тебя, а ты этого не замечаешь. Может оно и правильно, – после некоторых раздумий продолжил он, – нечего ей голову морочить, всеравно как окончим свою миссию, вернемся назад в академию. Ладно, вернется она, не переживай, никуда она не денется. Волчонка я в Москву отправил с письмом для воеводы Кремля, в котором написал, что как только ты встанешь на ноги, так сразу же приедешь к месту службы. Ты вроде не слушаешь меня? Илья, очнись?

Илья нехотя оторвался от своих размышлений. Посмотрев на друга, он произнес:

– Алексей, мне надо побыть одному.

– Ну, что же, раз надо так надо, не буду тебе мешать. Пойду лучше потороплю Матрену, чтоб она тебе принесла куриного отвара с лапшой. Кто же кроме меня позаботится о тебе, – с вздохом произнес Алексей и, оставив Илью, тихо удалился.

Оставшись один, Илья погрузился в грустные мысли.

– Неужели она так переживает из-за меня? Вся извелась. Пожалуй, она выглядит не лучше моего, – думал он, – Она сильно похудела, хорошо хоть перестала раскрашивать себя под матрешку.

Закрыв глаза, он лежал на постели, и воспоминания минувших дней нахлынули на него.

– Теперь не удивительно, – думал он, – что она, так ревностно помогала мне по хозяйству и практически сделалась незаменимой. Не зря она постоянно крутилась возле меня, украдкой бросая игривые лукавые взгляды. Как я раньше этого не замечал? Почему не принимал всерьез?

Постепенно образ улыбающейся Феклуши возник перед ним. Илья специально мысленно вызвал его, стараясь воспроизвести до мельчайших подробностей ее лицо и фигуру.

– Пропорциональная худощавая фигурка, обыкновенное слегка бледное лицо, длинные чуть полноватые ноги, небольшая девичья грудь, но, в общем, выглядит она ничего. Заурядная рядовая внешность это не главное, – продолжал развивать свою мысль Илья, – человеческая внешность бывает, обманчива, особенно внешность молодой девицы, которая в любой момент может расцвести в полную силу своей красоты. Посему выходит так, что я никому не нужен в этом мире, кроме как Феклуше.

Ухватившись за эту мысль, Илья стал анализировать.

– Что меня ждет впереди? Возвращение в академию, а дальше, что там? Кому я нужен на этом свете? Может быть, любовь этой девушки это то, что мне нужно? Как поступить? Что делать дальше…

Илья задавал себе вопрос за вопросом и не всегда мог найти правильный ответ. Семена сомнений, час назад так щедро рассыпанные Феклушей, дали свои ростки. Илья пытался трезво оценить ситуацию. Привыкший за свою сознательную недолгую жизнь все время воевать, Илья не боялся смерти и увечий на поле брани, но сейчас, оказавшись на смертном одре, по воле случая, заглянув "старухе с косой" в глаза, он немного струхнул. Его мысли ни как не хотели настраиваться на оптимистический лад. С отравлением организм справился, но страх перед неизведанным остался. В этот момент Илья остро ощутил свою никчемность и смертность.

– Абсолютного счастья не может быть, – думал он, – но очень хочется определиться с тем, для чего я живу на этом свете. Может плюнуть на все и остаться здесь, жениться на Феклуше, нарожать и воспитать детишек. Похоже, в этом и есть смысл жизни, а у меня получается, на сегодняшний день, только гоняться за непонятным призрачным счастьем. Все решено, нужно снова встретиться и обстоятельно поговорить с Феклушей, нужно…

От этих мыслей, в самый не подходящий момент, его оторвал приход Алексея, вслед за которым появилась Матрена, неся на подносе миску с аппетитной куриной лапшой. Впервые за время болезни, Илья ощутил чувство голода, взявшись за ложку, он с удовольствием съел все до дна. Хлебая наваристую лапшу, Илья впервые признался себе, что любовь Феклуши все же льстит ему.

******

Проснувшись как обычно, Феклуша встала с постели, подошла к окну и растворила его. Прекрасное январское утро обещало плавно перейти в хороший день. Свежий морозный воздух тут же заполнил всю светлицу. От холода Феклуша поежилась и решила закрыть окно. Внизу Кузьма запрягал лошадь в сани. Любава с Варварой с полными котомками уже поджидали его у крыльца.

– Интересно, куда это они собрались? – подумала Феклуша.

Наскоро одевшись, она спустилась вниз, потрогала самовар и резко отдернула руку. Он был горяч и пылал жаром. Налив себе из самовара в кружку душистого напитка, она уселась за стол и, макая еще теплые оладьи в мед, принялась за завтрак.

На душе, словно кошки скребли, она старалась не думать о вчерашней встречи, но упрямые мысли все равно уносили ее то к воспоминаниям, то к размышлениям о будущем.

– Если любит, то простит, – вновь и вновь, повторяла себе она, – а если нет, то, что же, насильно мила не стану…

Скрип калитки во дворе заставил ее оторваться от грустных мыслей. От неожиданности сердце предательски затрепетало в груди.

– Кто это может быть? Любава с Варварой давно уехали. Может, Мирон возвратился с погребения, так вроде еще рано?

Феклуша накинула на плечи шерстяной платок и вышла в сени, где чуть не столкнулась с Алексеем.

– Ты? – задала она удивленный вопрос.

– Я, а ты кого-то ждала?

Феклуша отрицательно покачала головой. Мысли, что Илья ее возненавидел, и по своей немощности не смог сам придти и выразить свое презрение, а прислал для этих целей товарища, вихрем пронеслись в мозгу. В ожидании ужасного приговора, на ватных ногах, Феклуша прошлепала в горницу и присела на край лавки. Внутри нее все похолодело, ее стала бить мелкая дрожь.

– Что случилось? Зачем ты пришел? – едва слышно, срывающимся голосом, пролепетала она.

Стоя на пороге и вертя шапку в руках, Алексей невольно залюбовался ею. Он заметил перемену в ее настроении, но совсем не ожидал такой реакции на свой приход.

– Похоже, я ее напугал. Еще не хватало ей сейчас свалиться в обморок. А ведь она любит, искренне любит Илью, – про себя подумал он, а вслух произнес: – Не пугайся Феклуша, с Ильей все хорошо, идет на поправку. Только вот беда с утра приключилась, отказывается он от еды и питья, все спрашивает, не пришла ли Феклуша, убивается он по тебе, считает, что обидел и ждет тебя. Вот я и решил за тобой зайти, может он из твоих рук целебные отвары примет, силы то ему ох как нужны, а без еды и питья где же ему их взять.

Феклуша сидела, словно во сне, глупо глядя на Алексея. Когда смысл сказанного все же дошел до нее, она бурно покраснела, вскочила и засуетилась по горнице.

– Я сейчас, я только переоденусь, – радостно молвила она.

– Хорошо, я подожду тебя во дворе, – Алексей надел шапку и вышел за дверь.

Феклуша бросилась к себе в светлицу. Сомнения и угрызения совести давили ее из нутрии.

– Неужели подействовало зелье колдовское? Нет, это не правильно, это не по-людски, я так не хочу, а вдруг он меня потом разлюбит?

Переодевшись на скорую руку, она пулей вылетела во двор. У ворот стоял Алексей и терпеливо ждал.

– Ну что, собралась?

Утвердительно кивнув, она не пошла, а полетела вперед.

– Эй, постой, не так быстро, а то я за тобой не поспеваю, – улыбаясь, крикнул он, – и, догнав ее, они вместе быстрым шагом заспешили к барскому дому.

Переступив порог, Феклуша сразу кинулась к постели больного. Полусидя на ложе, Илья ждал ее прихода, он был осведомлен, что Алексей пошел за ней.

– Феклуша, это ты? – глупо произнес Илья.

Она тут же подбежала к постели, уткнулась в его плечо, и слезы радости снова предательски выступили из ее глаз.

– Феклуша, ты опять плачешь? – Илья заботливо чуть отстранил ее от себя, зажал в ладонях ее холодные руки и ласково посмотрел на нее.

Сердце Феклуши затрепетало от счастья, она вытерла слезы и улыбнулась в ответ.

– Ничего, это я так, – отмахнулась она от заданного вопроса.

В эту долгожданную минуту вымечтанный, выстраданный ею роман начал развиваться именно по тому сценарию, по которому ей всегда хотелось, и Феклуша почувствовала себя совершенно счастливой.

ГЛАВА 14.

Как и предсказывал Алексей, Илья быстро пошел на поправку. Через несколько дней он встал с постели, а спустя неделю сел в седло. Феклуша все это время была рядом с ним, уходя, домой только на ночь, и обязательно возвращаясь утром. Она была вполне счастлива рядом с ним, только маленькая капелька яда омрачала ее душу от сознания своей вины, и чем дальше заходили их отношения, тем сильнее терзали ее угрызения совести, от сознания того, эти мысли все больше страшили ее. Страшило ее и другое, по ночам, вспоминая слова ведьмы, о том, что счастье ее будет не долгим, Феклуша горевала по этому поводу. Она страстно молилась и просила Пресвятую Богородицу заступиться за ее счастье. Феклуша умом прекрасно понимала, что нет ни каких поводов, не верить колдунье, то, что предсказывала та, обязательно сбудется наверняка, и также была твердо уверена в том, что как только Илья полностью окрепнет, разлука будет неизбежна. Она цеплялась за свое женское счастье, словно утопающий за соломинку, постоянно уговаривая Илью задержаться еще на денек, но процесс расставания был все же не за горами.

И этот день настал. Вдоволь наплакавшись ночью, по утру с красными от слез глазами, Феклуша провожала Илью с товарищами в Москву. Все было готово к отъезду, ждали только их. Расставание было не долгим.

– Феклуша, я обязательно вернусь к концу весны, – твердо пообещал Илья.

Он крепко обнял и поцеловал нареченную на прощанье. На его заверение, Феклуша горестно кивнула головой, стараясь хоть на миг подольше задержаться в его объятьях, но время поджимало. Впереди, еще не совсем окрепшего после продолжительной болезни Илью, ждал тяжелый зимний переход до Москвы. Он разжал объятья и сел на своего аргамака и присоединился к товарищам. Пришпорив коней, тройка всадников стала быстро удаляться по заснеженной дороге. Феклуша стояла на месте и глядела им вслед. Безмолвные горестные слезы катились из глаз, а в ушах звенел дребезжащий голос старухи, словно напоминающий ей:

– "Счастье твое не будет долгим, девка!".

******

Гордясь своей хитрой политикой, удовлетворив, как он думал, и Рим и Москву, самозванец предусмотрел все для торжественного принятия невесты и своего бракосочетания. Он дал знать Марине, что ждет ее с нежными чувствами и царским великолепием. Воевода Сендомирский долго не трогался с места, стараясь как можно медленнее путешествовать, везде останавливался и пировал, к досаде своего провожатого, Афанасия Власьева, принуждающего их побыстрее прибыть в Российскую столицу. Из Минска Мнишек писал Дмитрию:

– Мой возлюбленный сын и Государь Всероссийский! Марина не может выехать из польских владений, пока ты не выплатишь королю всего твоего долга…

Дмитрий не жалел денег и обещался выполнить все их требования.

– "Вижу, – писал он из Москвы, – что вы едва ли к весне достигнете нашей столицы. Бояре высланные ожидать вас на границе, истратив все свои запасы, должны будут возвратиться назад, к стыду и поношению царского величия и его имени".

Юрий Мнишек, в досаде, хотел уже ехать обратно, однако, вняв наставлениям Папского Легата Рангони, извинил пылкие выражения будущего зятя, приняв их как нетерпение его страстной любви, и восьмого апреля все же въехал в Россию. Польские паны, которые ехали с ним, собирались не на короткое время, надеясь вдоволь попировать России.

Марина ехала в карете между рядами польской конницы и пехоты, кроме того, каждый из знатных панов сопровождающих ее, вел за собой в Москву свою дружину. Тысячи русских людей устраивали для ее кортежа мосты и гати. Везде на Московской земле Марину встречали священники с образами и народ с хлебом-солью и дарами. Но тяжела показалась польке обстановка русского почета. Марина с первого раза не смогла переломить себя на столько, чтобы скрыть неуважение к русским традициям. Ей было прискорбно, что ее лишали возможности по дороге слушать католическую обедню. Ее тяготило то, что она должна была останавливаться в монастырях и знакомиться с обрядами православной Веры. Шляхтянки окружающие ее, подняли неприличный вопль к всеобщему недоумению русских сопровождающих. Проведав о том от своих клевретов, царь Дмитрий писал Мнишеку:

– "Марина, как царица Российская, должна, по крайней мере, наружно чтить Веру Греческую и следовать ее обрядам, кроме того, она обязана соблюдать обычаи Московские…".

Воевода Сендомирский не нашелся, что ответить по этому поводу, за него это сделал Папский Нунций Рангони, который с досадой ответил на требование Государя Всероссийского:

– "Государь Самодержавный не обязан угождать бессмысленному народному суеверию. Закон не воспрещает брака между Христианами Греческой и Римской церквей и не велит супругам приносить в жертву свою совесть. Предки ваши, когда брали в жены польских княжон, всегда оставляли им свободу в Вере…".

Первого мая, Марина Мнишек, самым пышным образом, остановилась за пятнадцать верст до Москвы, где будущую царицу встречал народ Московский. Среди множества карет, ехавших впереди и сзади, нагруженных панами и паньями, ехала будущая царица, в красной карете с серебряными накладками и позолоченными колесами, оббитой из нутрии красным бархатом, сидя на подушке унизанной жемчугом, одетая в белое атласное платье, вся осыпанная драгоценными камнями. Звон колоколов, гром пушечных выстрелов, звуки польской музыки, восклицания, раздающиеся повсеместно по-польски и по-русски, слились между собой. Столица приняла праздничный вид. Молодая царица, подъезжая к Москве, казалось, приносила вместе с собой залог великой и счастливой будущности, прочного союза для двух славянских народов, роскошные надежды и мечты побед над врагами христианства. Но то опять был день обольщения народного, ложь которого достигла апогея, своего триумфа.

******

– Волнуется Москва, ох как волнуется! Это же надо, поместили воеводу Сендомирского в Кремлевском доме Борисовом, вертепе цареубийства. Лучшие дворы и дома взяли в Китай и Белом городе для его спутников. Хозяев выгнали насильно на улицу, не только купцов, дворян, дьяков и людей духовного звания, но и первых вельмож. Не пожалел Супостат даже ближайших своих родственников, Нагих и Романовых. Боярин Никита Александрович Нагой крик поднял, мол, сначала милость, а затем снова опала. Ты кстати знаком с ним Илья?

Илья внимательно слушал князя Василия Ивановича Шуйского, сидя у него в гостях в его кремлевских палатах. На заданный вопрос, он поднял голову, посмотрел на Великого боярина и молча, утвердительно кивнул.

– Так вот, – продолжил Шуйский, – Нагие подались обратно в Углич. Митрополит Гермоген Казанский и Епископ Коломенский Иосиф сосланы расстригой за смелость в свои епархии. А за что? За то, что они утверждали, что надобно крестить невесту царскую, согласно православного обычая в нашу Веру, или женитьба Государя будет беззаконием. Митрополит Филарет Ростовский в недоумении. Его жена и дети также покинули Москву и отправились в родовую вотчину Романовых – в Юрьевский уезд. Сын Филарета, малолетний Михаил Романов, сначала получил чин царского стольника при Дворе и вроде как брат двоюродный выходит Самозванцу, а все равно покинул Москву вместе с матерью. Видать поляки дороже расстриге, чем мнимые родственнички. Да, жаль Романовых! Михаил последний в роду по мужской линии, угасает в опалах славный боярский род, да и Михаил слишком юн, мал и немощен. В малолетстве его вроде кобыла копытами зашибла, вот он и стал на здоровье слаб, чего доброго помрет, угаснет последняя надежда Романовых. Стонет, стонет земля русская, сейчас Россию-матушку не грабит только ленивый. Что делается? За что нас Господь наказывает, за какие грехи? А ты, что все молчишь, Просветов?

Илья пожал плечами.

– Что тут скажешь, Вас слушаю, Василий Иванович, правильно Вы все говорите.

– Ты давай сказывай, что там у тебя творится, все ли готово? – с нетерпением задал вопрос великий боярин. – Твоя задача одна из самых наиважнейших. От тебя будет зависеть успех всего дела, поэтому и награда за службу будет для тебя великой.

Боярин, Василий Иванович Шуйский, умолк, в ожидании ответа.

– Да вроде все готово. В людях своих я не сомневаюсь, верю как самому себе. Из числа приданных для охраны крепостных стен стрельцов, я выделил наиболее верных, а остальных сослал и удалил на дальние заставы и гарнизоны. Смущает меня только стрелецкая сотня у каменных палат. Их сотник, Иван Беспалый, дюже корыстолюбив и хитер, да и людишки его подстать.

– Денег не жалей, Илья, на подкуп. Возьми у купца Мыльника, сколько надобно, я распорядился. В нашем деле жалеть нельзя.

– Да в том то и дело, что подкупить его нет возможности. Пес он ручной Петра Басманова, и деньги возьмет, и в миг продаст, тогда всем не сладко придется.

– Так что же делать? – Шуйский озадаченно задумался, наливая себе из хрустального графина в дорогой бокал, красного заморского вина.

– Я так мыслю, Василий Иванович, в назначенный час, когда вы поднимете народ, я открою все Кремлевские ворота. На башне, ближе всего расположенной к Каменным палатам, ночью, мои верные люди перенесут пушки и перенаправят их на стрелецкий гарнизон Ивана Беспалого. При случае, если они все же решатся выступить против нас, мои поверенные, картечью накроют их. Все остальные мои люди, за исключением ключевых, которые останутся на стенах и башнях, поддержат ваше вступление в царский дворец и окажут посильную помощь в случае усердной обороны.

– Не плохо, а что с иноземной охраной Дмитрия?

– Я полагаю с ними можно найти общий язык. Можерет с Розеном верят мне, и не составит большого труда уговорить их, однако они вряд ли захотят выступить на нашей стороне, но и мешать не станут. Вчера на пиру я встречался с Вальтером Розеном и спросил невзначай у него, а ездят ли в их землях на свадьбу, как на битву?

– И что он? – заинтересованно спросил Шуйский.

– Он, как и все немцы, в недоумении. Говорит, что тысячи незваных гостей, с ног до головы вооруженные, никогда в их землях не ездят на свадьбы.

– Ну что же, дай то Бог! – Шуйский разгладил рукой седую бороду и осенил себя крестным знаменем, – Вслед за Мариной в Москву, прибыли великие послы Сигизмундовы, паны Олесницкий и Госиевский, к всеобщему беспокойству народному, с многочисленной дружиной. По столице ползет слух, что расстрига хочет уступить Литве все земли от границы до Можайска. Эта молва нам на руку. Дополнительно к этому, купцы на торгах и духовенство в церквях распустят слух, что поляки хотят захватить столицу, это еще больше подстегнет Московский люд и усилит всеобщее негодование.

– Кремль то мы возьмем в свои руки, а как быть с многочисленной польской шляхтой в Белом и Китае городе?

– Это не твоя забота Илья. В назначенный час, на рассвете, когда поднимется народ, князья Голицыны блокируют дома поляков и не дадут им возможности воссоединиться. На каждом их доме и дворе, ночью, краской нанесут белый крест, чтоб по утру, впопыхах не ошибиться. В гневе русский народ зол. С нами Бог и, Правда! Время неумолимо течет, нам остается только ждать, ждать дня царской свадьбы, когда пьяные гости потеряют бдительность.

Шуйский умолк и погрузился в свои мысли. Илья не мешал ему, терпеливо выжидая. В дверь постучали. Великий боярин очнулся от дум и повернул седую голову к входу. На пороге, выжидающе стоял князь Василий Голицын.

– Ты ступай, Илья, занимайся своими делами, а мы с князем тут потолкуем.

Илья встал и, поклонившись, направился к выходу, попутно приветствуя Голицына. Дрожащей рукой, Шуйский перекрестил Илью вслед и тихо произнес:

– Да благословит тебя Бог!

******

Марина Мнишек остановилась в Кремле в Девичьем монастыре у царицы – инокини Марфы, в ожидании свадьбы, которую отложили на шесть дней для дополнительных приготовлений. В Девичьем монастыре веселились, а в царском дворце пировали. Счастливый жених ежедневно одаривал невесту и ее родню, покупая лучшие товары у иноземных купцов, коих понаехало из Европы в Москву предостаточно. Казалось Дмитрий хотел затмить роскошью царской, роскошь польскую, ибо знатные ляхи так же не жалели ничего для своего блеска. Но, глядя на роскошь гостей, народ московский все сильнее озлоблялся, видя в этом разграбление поляками Казны, которую до этого не одно поколение собирало по крупицам своими трудами.

Ночью седьмого мая, Дмитрий, при свете двухсот факелов, в колеснице окруженной телохранителями и детьми боярскими, вышел из своего дворца и направился в Девичий монастырь за невестой, чтоб утром следующего дня совершить обручение по уставу Православной церкви и древнему обряду. По русскому обычаю не венчались накануне постных дней, правда, это собственно не составляло церковного правила, а только благочестивый наказ. Дмитрий не хотел выказывать уважения к русским обычаям. С приездом Марины ним чересчур овладело польское легкомыслие. Верный Басманов и на этот раз, как всегда сопровождал царя. Обеспокоенный негативным народным настроением, он улучшил момент, подошел и обратился к Дмитрию:

– Государь! В столице не спокойно. Вокруг вашей особы опять назревает заговор. Шуйский не дремлет и снова плетет нити интриг!

– Петр, оставь эти речи! – В гневе ответил Дмитрий. – Я даже не хочу слышать об этом. Вся Москва пирует, ликует и веселится. А Шуйский? Шуйский уже получил с полна по заслугам, и он признал мою власть. Если и есть недовольные, так они, по-моему, существуют только в твоем воображении, Петруша. Не омрачай моего праздника, лучше веселись, как и все вокруг.

Дмитрий умолк, и под звуки польских литаврщиков, беспечно отправился в Девичий монастырь. Басманов не произнес больше ни слова. Он хорошо знал взбаламошенный характер Дмитрия и сразу понял, что сейчас он не может на него повлиять, впрочем, как и на весь ход истории, которая уже разверзла над ними свою пропасть, неумолимо увлекая Самозванца, да и самого Басманова в свои недра, оставляя на своих страницах только их бесславные имена.

Утром, княгиня Мстиславская и воевода Сендомирский ввели невесту в столовую палату. Марина, усыпанная алмазами, яхонтами и жемчугом, была в русском красном бархатном платье с широкими рукавами и в сафьяновых сапогах. На голове у нее сиял венец. В таком же платье был, и жених и блистал драгоценными камнями. Оттуда они, взявшись за руки, прошли в Грановитую палату, где находились все бояре и сановники Двора, знатные ляхи и послы Сигизмунда. Два Престола стояли в центре зала, один для Марины, другой для Дмитрия. Марина села, духовник держал перед ней корону Мономаха. Перед венчанием, Дмитрий изъявил желание, чтоб его будущая супруга была коронована. Было ли это его желание, или всецело желание честолюбивой Марины и ее отца, видящих в этом обряде залог силы Священного титула, присутствующим на этом торжестве оставалось только догадываться. Величественное молчание, повисшее под сводами Грановитой палаты, нарушил голос князя Шуйского, который, обращаясь к Марине, произнес торжественную речь:

– "Наияснейшая Великая Государыня, Марина Юрьевна! Волею Божьею и непобедимого Самодержца и Великого Князя Всея России, ты избранна быть его супругой. Вступи же на свой престол и властвуй вместе с Государем над нами!".

Дмитрий с Мариною встали, и через строй телохранителей и стрельцов направились в Успенский собор Кремля, где все уже было готово к торжественному обряду.

Потекли своей чередой веселые дни пиров и развлечений. Марина по требованию Дмитрия хоть и являлась в русском платье, когда принимала поздравления от русских людей, но все же предпочитала польское. Дмитрий и сам с удовольствием носил иноземную одежду, охотно ее одевал и веселился с гостями. Много забавных представлений предоставил он для избалованной судьбой Марины, маскарады, балы и пиры, фейерверки, рыцарские турниры и потешные бои, чередовались одни за другими, повторялись и меняли друг друга.

******

Полночь с пятнадцатого на шестнадцатое мая, Илья Просветов встретил на подворье Шуйского. Здесь тайно собралось, хоть и не многочисленное, но знатное и уважаемое общество. Вопрос, над которым ломали голову присутствующие, в сущности, был только один, а именно, когда начать открытое противостояние народа Государю и свержение последнего с Престола. Шум и споры не унимались за столом. Казалось, что уважаемые в народе, армии и в государственной вертикале власти мужи, до самого утра не придут к общему мнению. Однако, все утихли, как только потомок Св. Владимира и Св. Александра Невского взял слово.

– Я специально отложил главный удар до свадьбы с намерением дать Самозванцу время и еще больше возмутить народ своим легкомыслием и богопротивными поступками.- Выдержав небольшую паузу, князь Шуйский продолжил. – Мое предвидение исполнилось. Неописуемая наглость ляхов довершила все. Народ умножил ненависть и презрение к Самозванцу, истощилось терпение россиян. Час мести близок и собрались мы здесь для того, чтобы его определить. Отечество и Вера погибнет, если мы все вместе не примем сейчас решения. Моя голова уже лежала на плахе. Вы знаете, кто первый дерзнул обличить Самозванца и представлять вам все улики и доказательства его самозванчества не надобно. Нравственная гнусность, осквернение храмов и святых обителей, расхищение древней Казны, беззаконное супружество и возложение венца Мономаха на католичку, это не весь перечень его дерзновений. Каждый из вас здесь собравшихся, пользуется любовью и народным уважением. Поэтому я хочу задать вам всем вопрос, хотят ли россияне видеть костелы Римские на месте церквей Православных, а границу Литовскую под стенами Москвы? Возможно, в скором будущем и сама Москва станет градом польским, а в стенах ее станут господствовать иноземцы. Я предлагаю, завтра, в это же время, дружным восстанием спасти Россию и Веру, для коих я снова без сожаления готов положить голову на плаху.

Шуйский умолк. Своей пламенной речью, он завладел умами собравшихся, смело взял на свою душу, именем Отечества и Веры, все затруднения совести, сводившиеся к измене присяги. Все поддержали его, и решили действовать незамедлительно.

******

Перед самым рассветом Илья вернулся на постоялый двор. Алексей с Василием не спали и в ожидании его, коротали время за кувшином хмельного меда.

– Ну, что? Что порешили? – задал вопрос Василий.

Уставший Илья молча отстегнул пояс с саблей, положил его на лавку в углу, а сам, тяжело опустился за стол.

– Опять пьете? Я же запретил на время, – хмуро произнес он.

Василий с Алексеем переглянулись.

– Да ладно тебе, мы же так, лишь бы скоротать время, – начал оправдываться Алексей.

Илья взял со стола пустую глиняную кружку, повертел ее в руках, и, поставив ее обратно на стол, произнес:

– Пожалуй, и я с вами выпью. Плесни-ка мне Леха.

Алексей быстро наполнил пустые кружки, и выжидающе посмотрел на Илью. Тот не чокаясь, несколькими большими глотками, выпил все до дна, поставил чашку на место и спросил:

– У вас что нового?

– Лазутчики, коих мы заслали во дворец, – начал докладывать Василий, – вернулись, правда, не все. Одного захватили люди Басманова. Его пытали, но он ни кого не выдал. Остальные вернулись невредимыми. Говорят, что во дворце все тихо. Самозванец не посчитал нужным увеличить стражу. Правда, кажется, Басманов что-то подозревает, а так все хорошо. Стрельцам самозванец отдал приказ усилить ночную стражу и патрулирование Московских улиц в местах проживания польских гостей.

– Ерунда все это, – оборвал Василия на полуслове Илья, – стрелецкие полки почти все на нашей стороне. Восстание назначено на утро следующего дня. Скопин-Шуйский и Иван Куракин приведут за собой войско, которое должно было идти на Елец. Дружины Шуйского, Салтыкова и Голицыных ночью овладеют всеми двенадцатью Московскими воротами, и никого без надобности не будут пускать, и выпускать из города. Городские чиновники посадские и купцы, сотники и пятидесятники из слобод, организуют блокирование домов и подворьев в местах проживания поляков. По торговому сговору, начиная с сегодняшнего утра, все торговые оружейные лавки в Москве будут закрыты, по крайней мере, видимо, чтобы не дать возможность полякам пополнить, в случае чего, запасы пороха и пуль. Купцы и люди торговые поднимут народ и в заданное время, Шуйский, под звон набата приведет их к Кремлю. Нашу задачу вы знаете, повторять не стану. Прошу от вас только максимум внимания и бдительности. Как только возьмем дворец, ты Василий, расставишь верных людей у царских палат и никого не впускай туда без моего ведома.

Илья замолчал и потянулся за кружкой.

– Василий, плесни-ка еще.

Василий взялся за кувшин, поболтал его, но на дне плескались лишь жалкие остатки. Илья усмехнулся:

– Поразительное дело. Как только у нас с вами доходит дело до выпивки, так на мне обязательно кувшин заканчивается. Вечно одно и тоже.

– Так это мы сейчас поправим, я мигом в низ, Василий бросился к двери и скрылся за порогом, оставляя Илью и Алексея одних.

– Чертов крест обязательно должен быть в покоях царских, я это нутром чую, – произнес Илья.

– Посмотрим, время покажет.

– Покажет, то оно покажет, Леха, а что слышно от Можерета и Розена?

– Вчера вечером я встречался с ними, они не хотят в это вмешиваются, и мешать нам не станут.

– Это хорошо, а то нам бы пришлось туго. Они бойцы знатные.

Заскрипела входная дверь, и улыбающийся Василий поставил на стол полный кувшин хмельного меда.

– Вот, Илья, принес, а то и правда, как ты приходишь, у нас всегда пусто, – молвил он.

– Налей еще по одной, Алексей. Я предлагаю выпить эту чарку за завтрашний успех нашего дела.

Все молча выпили. Восходящее солнце уже начало освещать своими ласковыми майскими лучами ту ужасную тревогу в мятежной Москве, которая днем позже должна была перерасти в государственный переворот.

– Надо хоть немного отдохнуть, – произнес Илья голосом, не терпящим возражений, и задул свечи, – этот день будет тяжелым, предстоит многое успеть и все перепроверить.

******

В ночь перед роковым утром, как в последнее время повелось, все польские головы кружились от веселья, а мысли были беспечно залиты винными парами. Возвращаясь из царского дворца, с затянувшегося свадебного пира, они с обнаженными саблями бесчинствовали и рубили ради забавы невзначай попадавшихся им под хмельную руку одиноких запоздалых москвичей. Хвалебная польская речь, музыка и пьяные песни, извещали жителей столицы о том, что гости как следует погуляли и возвращаются к себе, чтобы немного придти в себя, отдохнуть, и на завтра, с новой силой пуститься в омут пьянства и веселья. Сколь не были москвичи унижены, они все же терпели, кипели злобою и шептали про себя:

– Ничего, час расплаты близок!

Под утро польские песни и пляски прекратились, и Москва выжидающе замерла, но только насовсем короткое время. В четыре часа утра, повсеместно, на всех колокольнях церквей, грянул набат. Из городских слобод, к центру Москвы на звон колоколов, устремились люди вооруженные дрекольем. Они окружали дома поляков, загораживали улицы и заваливали ворота. После вчерашнего кутежа, поляки беспечно спали, да так, что слуги едва могли их добудиться.

В ожидании набата, минуты тянулись медленно. Илья в окружении верных друзей, закованный в боевую броню, стоял на верху Спасской стрельницы, внимательно наблюдая за лобным местом. С первым ударом колокола, он вздрогнул и обвел взглядом полным решимости своих единомышленников. Все стояли и смотрели на площадь Пожар, в ожидании дальнейших событий. Звон набата, гулким эхом разрастался над тишиной московского утра. Близь лобного места, в полных доспехах, во главе с князем Василием, появилась кучка бояр. Они остановились в ожидании народа. Дворяне, дети боярские, стрельцы, люди приказные и торговые, граждане и чернь, вооруженные мечами, копьями и самопалами, с грозным шумом, со всех сторон стекались с окрестных улиц к центру Москвы.

– Все, сейчас начнется, – подумал Илья.

Бесчисленное множество людей собралось на площади. Шуйский оглядел народ. Довольная улыбка от предвкушения достойной мести, мелькнула у него на лице.

– Это ж надо, прямо как в момент моей казни, – удовлетворенно подумал он.

Шуйский тронул коня, выехал вперед и остановился перед собравшимися. Он вынул из ножен меч и поднял его в левой руке, правой рукой он поднял над головой большое распятие. Внезапно воцарилась глубокая тишина. Еще раз, окинув взглядом площадь, Великий боярин громко произнес, обращаясь к народу:

– "Во имя Божие, идите на злого еретика!".

Ответом ему стал воодушевленный лес копий, блеск поднятых мечей и всеобщий вопль:

– Веди нас Великий Боярин!

Илья, не отрываясь, смотрел на Лобное место.

– Пора, – произнес он, – открывайте ворота!

Спасские ворота растворились. Князь Шуйский, в окружении бояр, въехал в Кремль, куда за ним понеслась обезумевшая толпа.

******

Громкий шум внизу и звон набата разбудил, едва успевшего заснуть, Дмитрия. В удивлении он встал с постели и поспешил одеться.

– Яков, черт возьми, куда ты там запропастился? – окрикнул он камердинера.

На его зов, тотчас явился испуганный заспанный придворный.

– Что там происходит, Яшка, что за переполох внизу?

– Наверное, Москва горит, раз в набат бьют, – неуверенно ответил камердинер.

– Ладно, разберемся, что к чему, помоги мне одеться, да поживей, а то стоишь истуканом.

Камердинер поспешил на зов и стал быстро выполнять свои обязанности. Двери распахнулись без стука, и в царскую опочивальню влетел Петр Басманов.

– Что там произошло, Петя?

– Измена Государь! Москва бунтует! Выгляни в окно. Нужно как-то спасаться.

Дмитрий подошел к окну и посмотрел вниз. Лес копий, блеск мечей и свирепый вопль народа, безусловно, свидетельствовал о правдивости слов Басманова.

– Чего хотят мятежники?

– Головы твоей. Ты мне не верил, а зря!

– Выйди к ним и разузнай, что к чему.

От природы храбрый, Басманов, хоть и стал предателем, но изменить вторично уже не мог. В эту минуту опасности, он не желал разлучаться со своим благодетелем и твердо решил для себя спасти Дмитрия, во что бы то ни стало. Выйдя из царских покоев, он смело спустился вниз, на встречу своей судьбе, но первый бастион обороны дворца уже пал и мятежники прорвались во внутрь.

– Остановитесь! Куда прете, одумайтесь? – прокричал он, пытаясь остановить толпу.

– Веди нас к Самозванцу! Выдай нам своего бродягу! – кричали разъяренные мятежники, идя вперед на пролом.

На сколько был храбр Басманов, но и ему было не устоять. В страхе он попятился назад, затворил двери, ве