«Ящик Пандоры»

Фридрих Незнанский Ящик Пандоры

Пролог

ТАЙНИНКА, ГОД 1956

Райское место Тайнинка. До революции, говорят, тут покупали или снимали дачи богачи — разные фабриканты и банкиры. Или знаменитости жили — писатели там, актеры. Помаленьку Сталин вытряхнул их из особняков, пристроек и веранд. Одних к стенке поставил, других в лагерь загнал. Так что перед самой войной публика в поселке полностью поменялась. Понаехали с семьями ладные дядьки из НКВД — в портупеях, при кобуре. А в некоторые дома заселили шишек из наркоматов. Теперь вот, после войны, после смерти Сталина, живет уже здесь публика разношерстная. И богатенькие, с положением, из разных министерств и ведомств, из цехов и артелей, но и нищета разная попадается.

Много красивых мест под Москвой. И в смысле природы, и построек. Но Тайнинка — самая лучшая. И самая желанная. По крайней мере, для него, Косого. А теперь придется с ней распрощаться...

Этой ночью Косой спал плохо. Ворочался, стонал, сны нехорошие снились. Он нашел временный приют на этой брошенной даче, отодрав от одного окна сосновые доски, которыми были заколочены все двери и окна. Дача эта была описана органами, а хозяин, главный редактор московской газеты, отправлен вслед за женой и сыном в лагерь, где недавно и умер. Некогда роскошная дача с парком и флигелем, упрятанными за высокой оградой из железных прутьев, пустовала третий год.

Он встал с матраса, распластанного на полу на чердаке. В галифе (подарок отца), майке и одних носках спустился по стремянке, приставленной к лазу на чердак, прошел на кухню, где у него с вечера припрятаны были три вареных картофелины, краюха хлеба и банка американской свиной тушонки.

За ночь погода совсем испортилась, стонали за окнами вековые сосны, воронье картаво выясняло свои отношения. В этом большом мертвом доме, вызывающем у него чувство тоски и безысходности, Косой жил уже целую неделю, вернее, ночевал здесь. Вообще-то его дом был на окраине Мытищ, в рабочем поселке, где дома старые, ветхие, вросшие в землю, недалеко от его дома маленькое местное кладбище, где похоронен отец, оттрубивший восемь лет по пятьдесят восьмой статье — ни за что, ни про что, в день победы 9 мая 1945 года в Берлине сказал однополчанину: «Глянь, немчура даже сегодня торгует сосисками». Вот после, его смерти и пошла жизнь Косого наперекосяк, он не жалел, что бросил школу, жаль было только расставаться с футбольной командой да с ребятами из младших классов, которых он тренировал. Тогда еще никто не прозывал его «Косым», это после встречи с Монголом на узкой дорожке остался у него рубец — стянулась кожа на виске, и веком наполовину прикрыло глаз. Он тогда не сплоховал, успел перехватить в локте жилистую руку Монгола с кастетом, удар хоть и был крепок, но не смертелен.

Провалялся он на малине у Монгола недели две, сам Монгол его выхаживал, к доктору не позволил пойти. Так и остался он в шайке Монгола, хотя по малолетству — ему тогда как раз стукнуло семнадцать — еще не допускали его до серьезных дел — возил с одним хмырем товар на барахолку, работа не пыльная. Но через полгода лафа кончилась, надо было осваивать Дело: дает, допустим, один артельщик пачку денег Монголу, и тут же наводка: «обломай руки-ноги такому-то, чтоб в наше дело свой нос не совал, вот адресок». Платил Монгол своим подручным не скупясь, и Косой сколотил за полтора года прилично, дельцы боялись его чуть ли не больше, чем самого Монгола. Попал однажды в облаву, загремел в лагерь на полгода — хорошо еще, срок небольшой, был он тогда несовершеннолетним. После лагеря Косой пристрастился играть в стос[1] с подельниками, была сплошная невезуха, проиграл все и задолжал около трех тысяч. Деньги-то были не так большие, можно и перетерпеть; но Монгол предложил сыграть «на пятого», и Косой как дурак согласился. А пятым на хазу явился мент из местного отделения милиции, он у пахана был на связи, за что и получал от Монгола три сотни каждый понедельник. И никак нельзя было отступить от закона малины, не замочишь проигранного — сам под нож пойдешь. И решил Косой рвать когти, хотя Монгол не раз предупреждал, что убежать от него можно только на кладбище. Он испросил отсрочки у Монгола на один день и рванул...

Косой взрезал банку с тушонкой финским ножиком с наборной ручкой из плексиглаза и меди — настоящий кинжал, подарок Монгола, стал жадно, прямо с ножа, есть мясо. Сегодня ночью он решил уходить на юг, может удастся устроиться матросом на какое-нибудь судно, и тогда прощай Монгол. Пятьсот рублей он раздобыл, толкаясь в Москве у трех вокзалов, хотя профессию ширмача презирал, но другого выхода не было. Косой хлебом добрал душистое мягкое сало из банки и не успел сунуть кусок в рот, как услышал звук мотора — не издалека с дороги, а совсем рядом. Он кинулся к окну. На участок медленно въехал «виллис». Косой не успел ни растеряться, ни удивиться: как был — с ножом в руках и пустой банкой — сиганул на чердак, втащил туда стремянку, прополз к слуховому окну, что было почти на уровне пола. Через залепленное двухгодичной пылью стекло ничего не было видно. Он осторожно откинул крючок и приоткрыл раму. Если войдут в дом, он прыгнет из окна, до земли метра три, здесь ему каждая тропинка знакома.

Мотор замолк, из машины вылезли двое: тот, кто был за рулем, щуплый, в очках и солдатской ушанке, как-то странно семенил, постоянно оглядываясь на второго, крупного, в добротном кожаном пальто и таких же сапогах. Щуплый был совсем молодой, не больше двадцати пяти, солидному, пожалуй, было за сорок. «Чего они тут забыли?» — хотел было поразмышлять Косой, но в ту же секунду отпрянул от окна, потому что понял, отчего так нервничал очкарик: солидный шел за ним, держа наизготове пистолет.

Да опусти ты, Ваня, свой шпалер,— услышал он голос очкарика.

Я уже вас предупреждал, я вам не «Ваня», и выражайтесь нормальным языком, а не жаргоном. И я испытываю боль оттого, что я был вашим наставником, а,вы оказались вором и предателем.

А когда ты людей расстреливал, тоже боль испытывал? — не унимался очкарик.

Это были враги народа, такие же как вы™ Что вы остановились? Показывайте.

Но очкарик не трогался с места.

«Сейчас они увидят, что доски от окна оторваны»,— похолодел Косой. Но от чердачного окна не отполз — там внизу, в нескольких метрах от дома разыгрывалась какая-то страшная и загадочная драма. Двое из «виллиса» нее еще стояли метрах в двух от заколоченной двери. Скрыться Косому не было никакой возможности.

Я все-таки, Ваня, хотел бы иметь гарантии...

Гара-а-нтии?! Гара-а-нтии?! Вот моя гарантия — видел?! Высажу в тебя весь заряд, и вся гарантия!

Ну вот, Ваня, так-то лучше.— Косому то ли показалось, то ли и вправду очкарик тихонько засмеялся.— Ничего ты в меня не высадишь, пока я тебе места не покажу/ И после тоже ничего не сделаешь. Потому что оставил я в бараке кому надо записочку...

Шантажируешь?

Шантажирую. Но не блефую. Чемоданчик-то искомый Лаврентию Палычу принадлежал. А может, мы вовсе и не туда приехали? И дачка не та, и не в Тайнинке, ха-ха, тайничок?

Не Лаврентию Палычу, а органам госбезопасности. Лаврентий Палыч в могиле, а ведомство наше вечное.

Ах, какие мы патриоты? А о какой вечной пользе ты думал, когда пятнадцатилетнюю дочку своего друга — тоже чекиста, между прочим,— прямо с новогоднего вечера в Колонном зале доставил в спальню Лаврентия? Так она и сгинула с того времени, а папаша до сих пор её ищет...

Очкарик переступал с ноги на ногу, будто хотел по-маленькому, и все потирал ладонью нос, но глаз не сводил с пистолета, и голос у него дрожал и срывался, так что Косой многого не слышал, а уж понять и совсем ничего не мог, разве уловил, что речь шла о Лаврентии Палыче — неужто Берии?! Но щуплый собирался выиграть позицию, это до Косого дошло.

Ну, говори, какая гарантия,— сказал солидный уже не так занозисто.

А вот какая, а вот какая. Во-первых, срок мне скостить... нет, что я! Из лагеря освободить под чистую — раз...

Ну как до него сразу не дошло, что очкарик-то в тюремной телогрейке, номера везде поприлеплены! А в кожаном-то — чекист, бля, ^ериевец!

— ...а золотой чемоданчик поделим по справедливости, мне — двадцать пять процентов за услуги...

Золотой чемоданчик! Двое внизу начали торг, но Косой уже ничего не слышал. Золотой чемодан! Сколько ж это в нем будет кило? Десять? Десять кило чистого золота? Монгол за золотое колечко брал с артельщиков по пятьсот рублей и говорил, что это еще дешево! Косой силился посчитать, сколько же может стоить десять кило золота,— а .почему десять, может быть и двадцать? — получалось так много, что с трудом верилось. Пятьсот тысяч? Восемьсот? Да это же почти миллион!

Двое внизу видно договорились, потому что очкарик, вдруг стукнув кулаком по притулившейся к террасе собачьей конуре, отчетливо сказал:

— Здесь.

Он уверенно отогнул доску под террасой, достал лопату и подрыл вокруг бывшего собачьего жилья землю с пожухлой осенней травой, сильным движением поднял утяжеленную дождями будку, аккуратно поставил неподалеку и стал копать. Минут через десять у его ног вырос холмик земли и глины. Он скинул телогрейку, перебросил через перильца террасы, снова потер нос ладонью, быстро так — снизу вверх, и сказал, усмехнувшись:

Перекур, начальник.

Ты не куришь.

— Все равно перекур. Вши зажрали. Как вспотеешь, жрать начинают. Обмыться бы, колодец вон рядом.

Что-то настораживало в тоне щуплого, да он оказался вовсе даже не щуплым, под вязаной фуфайкой угадывалась хорошо развитая мускулатура. Солидный мужик отступил на шаг, поднял руку с пистолетом. Но сказал спокойно:

— Давай копай. Нам еще предстоит все по реестру проверить. А то не успеем засветло. Это тебе не ларек Сени Гершмава с медными брошками. Как никак двадцать восемь миллионов. Свои пятнадцать процентов получишь после инвентаризации...

Косому больше не было страшно, он тупо старался вникнуть в разговор, пот стекал по лбу и носу ручьями. Разве такое бывает — двадцать восемь миллионов? Чего — двадцать восемь миллионов? Может, вовсе не рублей, а медных брошек какого-то Гершмана?

Тоже не простая работа — отобрать товару на четыре миллиона,— продолжал кожаное пальто.

Точнее, Ваня, точнее. Четыре миллиона двести тысяч рублей.

Рублей! Двадцать восемь миллионов рублей! В одном чемодане! Да не рублей, чекист сказал — товар. Бриллианты, наверно, изумруды. А очкарик выторговал пятнадцать процентов. Четыре миллиона двести тысяч.

Почему-то стало тихо, слышно было только, как лопата нетяжело входит в землю. Даже вековые сосны перестали раскачиваться, да и воронье стихло. Косой приблизил голову к проему окна: очкарик теперь рыл яму, стоя в ней по пояс.

-— Ну вот, все,— наконец сказал оц,— подсоби, Ваня, выбраться.

Солидный переложил пистолет в левую руку, правую протянул очкарику. Очкарик выломился из ямы, молниеносным движением нанося удар лопатой по голове своему бывшему начальнику. Какое-то мгновение грузное тело держалось на весу, но через секунду ноги обмякли и оно рухнуло в яму, подминая под себя очкарика. Косой, забыв об опасности, высунул голову из окна и с ужасом увидел, как поднимается из ямы тело солидного мужика (это вырывался из ямы очкарик) и над левой его бровью расплывается кровавое месиво.

Косой отполз от окна, стал судорожно натягивать сапоги. Надо было драпать во что бы то ни стало. Согнувшись под низким покатым потолком чердака, натянул куртку. Снова подполз к окну: очкарик тащил тело на террасу. Потом .он побежал к машине, достал канистру. «Сейчас дом подожжет!» — мелькнула у Косого паническая мысль. И точно — очкарик деловито обошел с канистрой вокруг дачи, круто запахло бензином. Потом спрыгнул в яму, вытолкнул из нее залепленный землей большой чемодан и легко выпрыгнул обратно. "

Вот сейчас он чиркнет спичкой, возьмет двадцать восемь миллионов, сядет в «виллис», и поминай как звали! А ты, Косой, будешь гореть заживо. Но очкарик не спешил. Он засыпал яму землей, поставил на место собачью будку. Взялся за ручку чемодана, как бы прове-

ряя вес, подволок его по земле к «виллиср>. Снял с себя майку," огляделся и пошел'к колодцу — по тропинке рядом с домом. Косой весь напрягся, он не видел идущего, только слышал его неторопливые шаги. Вот еще пять-шесть шагов — и он пройдет под чердачным окном. Косой зажал в кулаке нож, стал на четвереньки. Еще два шага... шаг... и нечеловеческим усилием Косой выбросил натренированное тело вниз...

Часть первая

1

9 августа 1991 года, пятница

Турецкий посмотрел на часы: кошмар какой-то, всего прошло двадцать пять минут, а казалось, он сидит здесь по крайней мере часа два. Кроссворд в «Огоньке» был почти разгадан, осталось одно слово из восьми букв, четвертой из которых было очевидное «р» — «выделение единицы речи изменением голосового-тона». Турецкий помаялся минут пять, даже попытался выделить голосом единицу речи в настенном лозунге, чем привлек внимание стоящего на трибуне прокурора Москвы Эдудрда Антоновича Зимарина, прозванного в рядах законников столицы «Мухомором» за обилие бородавок на мясистом лице. Турецкий изобразил на лице сосредоточенность и стал пририсовывать шляпу товарищу на обложке журнала. Критическим взглядом оценил работу и отложил «Огонек» в сторону. Больше заняться было решительно нечем. Совещание работников прокуратуры Москвы медленно набирало пары.

Прокурор столицы Зимарин нацеливал в зал вопросы, но никто и не думал отвечать, да прокурор и не ждал ответов — они были заранее подготовлены и составляли основную канву выступления.

— ...В чем заключается главный экстремальный фактор нашей следственной профессии?

Зимарин поправил очки, помял крупную бородавку у носа, проверил, в порядке ли золотые звезды государственного советника юстиции второго класса в бархатных петличках мундира. Вообще-то Турецкому хотелось услышать, что думает главный законник Москвы об экстремальных факторах в работе следователя. Но тот не торопился с ответом на поставленный им самим вопрос. Лично для Турецкого — следователя экстремальный фактор решался просто: не мешайте работать. Но поскольку всякого рода собрания, наряду с экскурсиями и стоянием в очередях, входили в число самых ненавистных занятий, он тут же потерял нить зимаринского спича. К тому же кто-то кинул ему в колени сложенный в несколько раз кусок оберточной бумаги, развернув которой он увидел витиевато выполненные строчки с иллюстрациями но теме:

Нам нужен экстремальный фактор

Как жопе атомный реактор.

Турецкий не сомневался, что автор «этого шедевра — Генка Бабаянц. Такого рода развлечения во время собраний были давнишней традицией в прокуратуре, а Генка — неутомимым по этой части выдумщиком. Как всегда, сидел он в последнем ряду зала, а рядом с ним давились от смеха прокуратурские девицы. Турецкий хотел было состряпать что-нибудь подобное в ответ, но прокурор Москвы в этот момент наконец добрел до главного:

— ...Экстремальным фактором деятельности правоохранительных органов, да и всей политики перестройки в целом, товарищи, оказалось противодействие заинтересованных лиц. И мы должны с горечью признать, что организованная преступность, советская мафия вошла в двери наших партийных и советских организаций, наших предприятий и учреждений, затронула и наши ряды: тысячи работников органов государственной безопасности, милиции, прокуратуры и суда уличены в совместных с преступниками действиях...

Турецкий отыскал глазами своего бывшего начальника, Константина Дмитриевича Меркулова. Тот сидел в противоположном конце зала и, казалось, с величайшим вниманием слушал городского прокурора. Турецкий не был уверен, что правильно поступил, отказавшись перейти в прокуратуру РСФСР вместе с Меркуловым, второго Меркулова не было в целом свете. Но Турецкий терпеть не мог так называемые хозяйственные дела, которые бы ему пришлось вести в бригаде Меркулова,— его охватывала невыносимая тоска при виде сотен накладных, отгрузочных фактур, путевых листов и тому подобных отчетных документов. Меркулов уже второй год вел нескончаемое дело о коррупции и воровстве в министерстве торговли, начатое им еще в городской и продолжаемое в республиканской прокуратуре. Ему этот экстремальный фактор обошелся дорого: в прошлом году три месяца провалялся с инфарктом в Боткинской. Вернулся из больницы не похожий сам на себя: прежде открытый и доброжелательный, он стал малоразговорчивым и даже не всегда коммуникабельным.

Турецкий погрузился в размышления и не заметил, как совещание подошло к концу. С заключительным словом, как и положено, выступил докладчик, прокурор города Зимарин. Призвав присутствующих посвятить себя целиком делу перестройки и выхода страны из кризиса, он закрыл совещание. Зал был готов взорваться аплодисментами. И в этот почти незаметный момент паузы кто-то в заднем ряду душераздирающе чихнул. Залом овладело замешательство, послышался сдержанный смех. И тогда прокурор Москвы очень спокойно сказал:

— Будьте здоровы, товарищ Бабаянц.

Люди захлопали в ладоши, следуя примеру Зима-рина, и трудно было сказать, кого они приветствовали — то ли прокурора Москвы, то ли старшего следователя Галактиона Бабаянца...

* * *

Бабаянц повернулся к Турецкому, спросил, не понижая голоса:

— Ну, и как тебе.экстремальный фактор? Я и не знал, что наш городничий такой большой диссидент.

С подносами в руках, они самообслуживались в длинной очереди в кассу в столовой Мосгорпрокуратуры. В столовой было жарко, пахло кислым, да и мух могло быть поменьше. Проголодавшиеся во время затянувшейся речи прокурора Москвы поборники щита и меча толкались у раздаточной. Позади Турецкого старый криминалист Семен Семенович Моисеев объяснял секретарю следственной части Клаве новейшие способы определения фальшивых денег. Впереди Бабаянца следователь по особо важным делам Гарольд Чуркин никак не мог выбрать подходящий по внешнему виду винегрет, брал мисочку с подозрительной смесью, нюхал и тут же ставил ее обратно.

— Эй, Чайлд Гарольд, подсуетитесь, пожалуйста, ваша светлость, а то мы умрем голодной смертью! — крикнул ему Турецкий.

Чуркин оставил в покое винегреты и двинулся к кассе. Бабаянц поставил на поднос блюдечко с винегретом, тарелки с харчо и рубленым бифштексом, стакан морса. Турецкий решил повторить набор, но не тут-то было: харчо и бифштекс на нем закончились, оставшаяся порция винегрета имела несъедобный вид, а вместо морса теперь шел чай с лимоном.

— Я слышал, тебе передали мое дело — по Татьяне Бардиной.

— Да, Меркулов мне удружил, выделил его из общего дела славных мафиозников, где Бардин, кажется, играет не последнюю роль. Мне с беглого взгляда кажется, что и в этом деле он главный фигурант, если и не прямой убийца...

— Если хочешь, я введу тебя в курс,— перебил его Бабаянц серьезным голосом,— но вообще-то я веду одно вонючее дело...

Они подошли к кассе, где снова суетился Чуркин.

— ...ло почтовому ящику Сухова. Мне побыстрее надо с этим дерьмом разобраться.

Они расплатились, отыскали чудом оказавшийся свободным столик на двоих у самого выхода.

— Ну, про Сухова тебе неинтересно. А дело по факту смерти Татьяны Бардиной мне практически вести не дали, то одно дело подсовывали, то другое, и наш Мухомор в этом очень преуспел, ведь сам гражданин Бардин — друг нашего Зимарина. Это еще было в Москворецкой прокуратуре, у нас тогда Зимарин был районным прокурором. В общем-то тоже дело не ароматное.

Бабаянц отошел от столика, на котором разместил свой обед, и через минуту вернулся, неся стакан морса и тарелку с бифштексом. Чуркин толкался с подносом между стульев, не мог найти свободного места и наконец примостился к кому-то пятым за столик, за спиной Бабаянца.

— Я сказал нашей поварихе, что тебя пригласили сниматься в детективе Юлиана Семенова, в главной роли. А натощак ты нефотогеничен.— Бабаянц протиснулся к своему стулу.— Но с харчо номер не прошел: осталось четыре порции для начальства. Так что поклюй из моей тарелки.

Но Турецкий не стал «клевать», а пока Бабаянц хлебал желтую рисовую жижу, спросил:

— И что дальше по этому неароматному делу? Бабаянц тыкал вилкой в бифштекс и выкладывал из кусочков жесткого мяса геометрическую фигуру. Турецкий допил до донышка кислый морс, наблюдая за Бабаянцем.

— Понимаешь, я уверен, что это убийство. В этом деле все представлено иначе. Но когда замешаны высокопоставленные чины, то все и выглядит иначе. А уж если наши боевые соратники из так называемых правоохранительных органов взялись за дело не с той стороны, с какой им положено, то жди самых больших неожиданностей... Знаешь что, Сашка, не будем сейчас об этом, я к тебе в воскресенье нагряну на обед. Тем более — у тебя, кажется, день рождения. Тогда все обсудим... Ну, ты покончил со своим королевским обедом? Тогда прощаюсь с тобой до воскресенья.

Они вышли в коридор, пожали друг другу руки:

— Короче, за эти дни я напрягу свою могучую память. Может, что-то и вспомню пользительное.

Хохмач Бабаянц вообще-то был человек серьезный. Если сказал — что-то вспомнит, значит, обязательно придет с информацией.

2

Вот так — медленно допить коньяк, прикурить сигарету от свечки и... Что делать дальше, Ника не знала. Но неловкость, овладевшая ею с приходом гостей, начала понемногу ослабевать, и она снова и снова допивала до дна бокал, услужливо наполняемый сидящим напротив красивым человеком, от которого исходил приятный залах незнакомой парфюмерии. Пространство и время уплыли в бесконечность, и Ника подумала — не так уж и противно будет пойти с ним в постель. Они танцевали под что-то медленное, Ника прижималась щекой к сильному плечу и послушно кивала в ответ на ничего не значащие слова.

Потом все стало на свои места, потому что исчез незнакомый аромат. Бородатый художник Жора поил Нику кофе из огромной кружки и поправлял шелковые бретельки комбинезона, то и дело сползавшие с ее голых плеч. Пламя свечи отражалось в стеклянной двери спальной ниши, где полагалось в это время спать Кешке и где его сегодня не было по причине пятницы, «папиного дня». Ника протянула руку, поскребла ногтями по стеклу:

— Никого мне не надо, кроме моего маленького.

Толстая Алёна вздохнула:

— Хронический случай.

 — А жаль, силен был мужик... этот... как его — Бил,— сказал Жора, стараясь дотянуться сигаретой до свечи.

— Странно, куда же это он сбежал,— произнес задумчиво Сеня Штейнбок и стал накладывать в тарелку свекольный салат.

Нике хотелось заплакать — и от всех этих слов, и от выпитого коньяку, и от того, что Кешки не было дома, и просто потому что жизнь не удалась. Но бородатый Жора уронил свечку, Алена разбила стакан, а Сеня вывалил салат на новое платье супруги.

«Господи, ну что же это я! — подумала Ника.— Ведь хорошо-то как!» И прожженая скатерть, и разбитый хрусталь, и Милкино навсегда испорченное «валютное» платье,— об этом надо было беспокоиться и вспоминать десятки подобных и совершенно других историй о свечах, салатах и еще Бог знает о чем, пить — в который-то раз — за Никино двадцатидевятилетие, Кешкино послушание, перестройку и гласность, новый бампер Алёниного «форда», петь давно забытые всеми идиотские песни о мальчике, ковыряющем в носу, и голубых пижамах города Сухуми. О пижамах, правда, пелось уже на лестничной клетке шестого этажа в ожидании лифта.

Ника постояла на углу дома, проводила взглядом разноцветные огни лимузина и пошла домой, не очень уверенно ступая высокими каблуками по разбитому асфальту. Она заметила, как переглянулись в лифте соседи с седьмого этажа — надралась дамочка, и как. можно более независимо прошагала от лифта к двери. С-дверью было что-то неладно, она открылась без ключа, подалась от прикосновения ладони. Ника пошарила по стене рукой, привычно щелкнул выключатель. Успела подумать — как же так, она оставила свет в коридоре, но больше думать было ни о чем невозможно, потому что на полу маленькой прихожей лежал, растянувшись во весь громадный рост, ее недавний знакомый со странным именем Бил, и был он сейчас абсолютно мертв, как может быть мертвым человек, у которого отсутствует значительная часть головы, а то, что от нее осталось, не принадлежало телу полностью, потому что отделялось от него глубокой кровавой бороздой...

* * *

Павел Петрович Сатин с ненавистью смотрел на экран телевизора. Как только лицо нового партийного босса Москвы наплывало крупным планом, он с остервенением жал кнопку дистанционного управления, переключая телик на программу с прямой трансляцией из Соединенных Штатов Америки соревнований по гимнастике. Но спорт он ненавидел еще больше — вот уже более тридцати лет он работал в системе Мосспортторга, из которых последние десять руководил им единолично. Сатин снова надавил на кнопку. Там, в катодной трубке, разыгрывался спектакль, записанный сегодня утром на пленку, действующими лицами которого был партийно-хозяйственный актив столицы с первым секретарем горкома партии в главной роли. Павел Петрович со злостью выключил телевизор и оказался в полной темноте. Сатину стало страшно. До выключателя надо было пройти метров пять, а то и шесть — дачу он себе отгрохал будь здоров, теперь сиди и трясись за железными ставнями. Он пялил глаза, но ничего не мог разглядеть. Почудилось — кто-то крадется к дому с финяком в руке. Страх вжал его в глубокое кресло, он боялся дышать. Старался различить в слабых шорохах летней ночи шаги жены, но до соседней дачи, куда она отправилась играть в кинга, было добрых метров двести. Когда страх стал просто непереносимым, Сатин вспомнил, что можно нажать кнопку дистанционного управления. Из телевизора в него пальнуло громом аплодисментов, но экран тут же высветился, и Павлу Петровичу полегчало.

Он увидел себя на экране, во втором ряду зала, но узнал не сразу — неужели это он, такой старый, толстый и даже какой-то помятый. Да собственно, не все ли равно, если всему скоро наступит конец — и даче с железными ставнями, и телевизору с управлением на расстоянии, да что там телевизору — вообще всей жизни наступит каюк, потому что ему грозит по меньшей мере десять лет тюрьмы, и это будет еще очень хорошо, стольких людей уже шлепнули, а сколько еще шлепнули сами себя, и никто его из этого дерьма не вытащит, а его пасынок, этот сучонок Сашка, следователь херов, так и сказал своей матери — «твоего Сатина из дерьма вытаскивать не буду». А Павел Петрович еще и своим подельникам обещал — не бойтесь, Ленуськин сынок вытащит, не хухры-мухры — старший следователь Московской городской прокуратуры, Александр Борисович Турецкий! А теперь этим сукам, вроде Гдляна и Иванова, да и его пасынок Сашка недалеко от них ушел, до всего есть дело. Один дружок уже дождался «помощи» — Юра Соколов, директор «Елисеевского», что за мужик был, уже восемь лет в земле гниет по милости Сашкиного начальника Меркулова, перестройщика вроде вот этого, на экране, чистоплюи, сукины дети, повылазили из своих норок, вшивота, розовыми пальчиками фужерчики — с перестройкой вас, Павел Петрович! А на хрен нам эта перестройка!

Но это было еще не самое страшное. Перессорились его бывшие хозяева между собой, а он теперь вроде козла отпущения — одни говорят: принимай товар только от нас, иначе разорим тебя до тла, другие: будешь от тех брать продукцию — прикончим. И ведь прикончат, сгинет он, и никто так и не узнает, где могилка. Знает он такие случаи, пропал один завбазой из Очакова, слухи такие, что замуровали его в бетонную плиту...

— За реформу и причем — ускоренную, товарищ Прокофьев! — сказал кто-то с экрана противным дискантом.

Сатин смотрел на толпу, окружившую партийного вождя Москвы, расплывшиеся в улыбках лица, среди которых, его собственное казалось ему наименее знакомым.

— Да ведь это, твою мать, я сказал! — крикнул Сатин в экран.

— На кого ты там орешь? Господи, душно как! Что сидишь с закупоренными окнами? Я выиграла двадцать восемь рублей завтра куплю Сашеньке новый портфель, знаешь, такой модный, с секретными замочками.

Елена Петровна громыхала ставнями, распахивала окна. Ее тоненькая фигурка в полутьме казалась совсем девчоночьей.

— Что ты там застряла-то? Думаешь, одному сидеть... весело? — Слово это выдавилось у Сатина по инерции, он был уверен, что ему никогда в жизни не будет весело, ни при каких обстоятельствах.— А портфель твой сын может купить и сам...— А про себя добавил — «прокурор сраный».

— Ты о своей дочери заботься, а Сашу оставь в покое.

— А кстати, куда Эльвира подевалась? Уже двенадцать ночи, как она сюда доберется?

— Слушай, Паша, ей скоро сорок стукнет. Куда ей надо, туда и доберется, С утра, кажется, она в зоопарк поехала.

— В зоопарк?!

— Ну да. Зверей рисовать. А ты, я смотрю, на себя любуешься, переключил бы на вторую программу, там гимнасточки в адидасовских трюсиках фирмы Сатин и компания...

— Пошла ты к чертовой матери! «В трюсиках»! Если бы не трусики, сидела бы в своих Сокольниках с сортиром на улице! А Эльвире скажи, нечего в зоопарк ездить, пусть зеркало перед собой поставит и срисовывает, хорошая обезьяна получится!

* * *

Ника бежала, не разбирая дороги, сбивая ноги в кровь о придорожные камни. «Что же это, что же это»,— повторяла она, всхлипывая и прижимая к груди острые каблуки туфель. Она не помнила, как попала сюда, не знала — куда и зачем бежит. Остановилась обессиленная, разжала пальцы, гулко стукнуло об асфальт — раз-два, и лакированные босоножки остались лежать на дороге, как две подстреленные птицы, а Ника побрела обратно, подавленная открывшейся неизбежностью: надо заявить в милицию. Какой ужас. Что сказать? У меня в квартире труп. Его зовут Бил. То есть звали. Я его не знаю. То есть... Его кто-то привел. Вот телефонная будка. В кармане комбинезона только ключи. Вдалеке на лавочке трое парней, хохочут до упаду.

— Простите, у вас случайно нет монетки для автомата? Вот вышла без денег...

— Зачем монетка? Для такой красивой девушки все на свете должно быть бесплатным. Идемте, девушка.

На ногах парень держится не совсем крепко, но уверенно действует металлической расческой. В трубке непрерывный гудок. С преувеличенной вежливостью парень плотно прикрывает за собой дверь. «Вот дура, дура. В милицию не надо монетки — ноль-два и все». И неожиданно для себя Ника набирает совсем другой номер, знакомый ей еще с тех пор, когда нельзя было представить, во что выльются следующие десять лет жизни.

Алексей слушает, не прерывая, и когда Ника умолкает, говорит:

— Я надеюсь, ты знаешь, что сейчас первый час ночи. Если действительно случилось что-то серьезное...

— Да-да, очень!

— Сейчас приеду.

Сердце билось так сильно, что трудно было дышать. И Никины мысли прыгали в такт ее прерывистому дыханию. Алеша — приедет — и все будет — в порядке. У него друг — следователь — они разберутся — поверят — она ни при чем — все устроится.

— Алексей хлопнул дверцей ободранного «Москвича», подбежал к Нике, и лицо его скривилось в презрительной гримасе:

— Что за вид, Ника! Где это ты так...

— Алеша, у меня были Алена с Жорой и Мила с Сеней. Мы справляли.мой день рождения.

— Поздравляю, кстати.

— Спасибо. Они мне жениха привели.— Лицо Алексея скривилось еще больше.— Я, по правде, не все хорошо помню.

— Могу представить.

— Нет, ты не думай, ничего такого...

— Мне, Вероника, это все равно. Ну?

— И вот он исчез. Я пошла ребят проводить, прихожу — а он лежит в коридоре, мертвый. Голова раздроблена, горло перерезано, кровь кругом, я не знала, что мне делать. Ты сейчас сам увидишь.

Алексей выдернул из ее трясущихся рук ключ, рывком распахнул дверь. Ни на полу в коридоре, ни вообще во всей квартире не было никого — ни живого, ни мертвого.

3

Владлен Михайлович Бардин удобно расположился в легком кожаном кресле перед экраном телевизора. Программа будет работать до утра — разница во времени с Лос-Анджелесом одиннадцать часов, сегодня заключительный этац соревнований по спортивной гимнастике. Любителей спорта у нас миллионы. По просьбам зрителей соревнования транслируются полностью. Зрителям государственных денег не жалко. Но зрителям невдомек,- что телевидение согласилось на трансляцию по личной просьбе товарища Бардина, бывшего министра спорта, занимающего теперь скромную должность председателя правления коммерческого банка. Красивое лицо Владлена Михайловича было спокойно, но пальцы, державшие длинную коричневую сигарету «Моге» — роскошь, которую он позволял себе наедине,— слегка дрожали, да на щеках проступили розовые .пятна. Новоиспеченный банкир был возбужден. Он любил это состояние души и тела, наслаждался им, оно никогда не приедалось и было стимулом для достижения дальнейших успехов и в то же время — результатом предыдущих. Распахнутый халат струился серым атласом с подлокотников мягкими складками, обнажая густую поросль волос от шеи до ногтей ног. Бардин ласково провел ладонью по груди, животу, ниже его рука задержалась — не надолго, еще не время,— глотнул минеральной воды, затянулся сигаретой, прикрыл глаза, но так, чтобы .сквозь ресницы было видно экран.

Появилась надпись на английском языке: «Упражнения на бревне. Выполняет Нинель Галушко. СССР». Сигарета больше не нужна, еще глоток минеральной, для охлаждения. Давай, Неля, действуй на бревне, я же знак), нет тебе равных, вот так — взмах левой ногой, взмах правой, ах как ты его оседлала, давай, Нелька, давай, ах ты-ы-ы...

Теперь рука Бардина ритмично ходила вверх-вниз, вверх-вниз, глаза неотрывно смотрели на экран, где спортсменка высшего класса, чемпионка мира и Олим-- пийских игр, Нинель Галушко-Бардина, его жена, завоевывала очередную золотую медаль. Три полных сальто в воздухе — и она замерла как вкопанная в приветствии залу.

Бардин в изнеможении сполз на ковер, тело его содрогалось. «Ах ты, Нелли, что же ты со мной делаешь,— стонал он,— вот если бы и с тобой так же...»

Стоя в душе, он не слышал, как в комнате надрывался телефон, прибавил напор холодной-воды, это придало сил и освежило голову, закрутил краны, набросил привезенный Нинелью из Западной Германии махровый халат, лениво подумал: «Кого это там разбирает? Третий час ночи ведь». Не спеша прошел в гостиную, оставляя на ковре темные следы, опустился в кресло, наполнил стакан коньяком, закурил и только тогда снял трубку. Он слушал спокойно, даже прикрыл веки, но здоровый розовый цвет постепенно сполз с его лица.

Он положил трубку, так и не сказав ни единого слова в ответ. Да и что же было говорить, если от него требуют не слов, а дела. Приказ есть приказ. Ему нужно собрать волю в кулак, чтобы приступить к выполнению нелегкого задания. Он подошел к зеркалу, долго гладил щеки, расправлял черные тонкие брови. «Я никому не должен рассказывать всего этого,— шептал он,— никому. Даже Нелли...»

* * *

Самое ужасное во всей этой истории, было то, что Алеша ей не поверил. Она сама поставила точку на их отношениях. Зачем ей надо было ему звонить? Здесь нужна милиция, уголовный розыск, а не бывший муж. Но Ника не могла себя заставить переключиться на события последней ночи и вспоминала только обидные Алешины слова. «Ну, что ты придумаешь в следующий раз, Вероник?» Произнесение ее имени - на французский манер выражало всю полноту презрения. «Тебе надо лечиться от алкогольных галлюцинаций». Он хорошо знал, что даже вино Ника пила очень редко, но не стала возражать, сказать было нечего, уж так получилось, и сейчас ей было тошно не только от подступающего похмелья,— не осталось никаких надежд на возврат к прежней жизни. «Мама к трем часам привезет Иннокентия»,— сказал Алексей уже в дверях. Бог ты мой, даже Кешку он назвал официальным именем, как будто речь шла о совершенно постороннем человеке. Он ушел, а Ника так и осталась сидеть за неубранным столом, уронив голову на скатерть, и на белом полотне расползались серыми паучками струйки растворенной в слезах туши с ресниц...

10 августа, суббота

Она проспала около четырех часов. Проснувшись, удивилась, что жизнь продолжается, и надо убирать комнату, выносить помойку (старательно обходя кусок пола в коридоре, где она видела мертвого Била), брать газету из почтового ящика, стирать скатерть, готовить обед, принимать душ, гладить гору Кешкиных рубашек, штанишек, носков и бежать к станции — стоять в очереди за яйцами, вспомнив нечаянно, что ни одного не осталось после гостей.

Гидрометцентр обещал двадцать два градуса, но на улице было пасмурно, моросил противный дождь. Подняв воротник плаща, Ника с тупым безразличием слушала перебранку в очереди с требованиями выдавать яйца только по «одной десятке в руки» и всматривалась в толпу пассажиров с поезда, с минуты на минуту должна была появиться свекровь с Кешей. Двое мужиков с загадочными лицами тащили мимо очереди что-то большое, завернутое в целлофан и перетянутое бечевками. Ника равнодушно проводила их глазами и вдруг отчетливо поняла: они понесли Била. Забыв про очередь, она бросилась к телефонной будке и старательно доложила дежурному милиции о том, что двое в спортивных куртках стоят на платформе станции Матвеевская, дожидаясь электрички, и возле них лежит завернутый в целлофан труп молодого человека. Ника заспешила к платформе с твердым намерением опознать убитого и нести всю полноту ответственности за... За что — она еще не знала, так как с уголовным кодексом была знакома поверхностно. Она привела в порядок воротник плаща, достала из сумки расческу, и в это время на платформу с двух сторон вбежало несколько человек в милицейской форме. Двое в куртках сориентировались в одно мгновение — перемахнули через перила и стремглав бросились в разные стороны. Но милицейские рванули за ними и через несколько минут благополучно доставили отдувающихся после быстрого бега, к местонахождению брошенного свертка, охраняемого одним из милиционеров. Ника подошла к месту события и стала в стороне, готовая приступить к выполнению своих гражданских обязанностей. Парни в куртках наперебой оправдывались в чем-то, совершенно недоступном для Никиного понимания, избегая произносить слово «убийство». Милицейские тем временем развязали сверток, и собравшейся толпе открылся... огромный персидский ковер.

Мертвого Била, однако, там не было...

— Сдается мне, товарищ старший лейтенант, что это тот самый ковер, что в розыске числится, Из квартиры того профессора, который в круглом доме живет.

— Никаких профессоров не знаем, старшой,— заголосили мужики в куртках,— мы его по случаю сейчас купили, на улице, у одной бабы, то есть дамы. Может, она и есть профессорская жена?

— Я те покажу «профессорскую», Потапов,— лениво отозвался толстый старший лейтенант.— С каких это пор продажу ковров открыли прямо на улицах, это те не торговля луком или редиской. Ты уже за ©дин коврик свой срок отпахал, Потапов. Меня не проведешь, я на своем участке всех судимых знаю. Ну, пошли в отделение.

«Вот дура, кретинка. Ну чего от меня можно ждать нормальному человеку? Кешка — и тот лучше соображает. Слава Богу, никто на меня внимания не обратил, а участковый этот меня в лицо не знает. Я же здесь не прописана». Ника подошла к палатке: очереди больше не существовало, яиц тоже. Она медленно побрела к дому...

— Ну мамочка, где ты пропала? Мы тебя с бабушкой ждем и ждём!

Ника обняла Кешку и закружила по комнате.

— Здравствуйте, Елизавета Ивановна, спасибо за Кешку. Я за яйцами в очереди стояла, не досталось,— несколько модифицировала ситуацию Ника.

— Вот что я скажу тебе, Никуша. Мальчика надо учить музыке. У него абсолютный слух, явные способности,— говорила свекровь, вытаскивая из сумки Кеш-кины манатки, сложенные аккуратненькими стопками,— только направлены не в то русло.— Елизавета поджала губы.— Надо подумать об инструменте. Можно взять в кредит, я приму посильное участие. Ты ведь хочешь учиться музыке, Кета?

— Да! На трубе! Знаешь, такая, большая-большая труба, прямо огромная, я в цирке видел! Золотая!

Денег у Ники не было ни на пианино — даже в кредит,— ни на уроки музыки. Осталось немного, чтобы хватило выкупить продукты по талонам за август. Но она согласилась:

— Надо подумать. Давайте чай пить, Елизавета Ивановна. У меня от гостей вкусный кекс остался.

— Нет, спасибо, Никуша. Поеду.

Бывшая свекровь поцеловала внука, увернувшегося от ее объятий, погладила бывшую невестку по голове и вздохнув ушла. Ника знала, что Елизавета не может примириться с разводом сына и не оставляет попыток восстановить семью.

— Ну, расскажи, что вы с папой делали.

Ника притянула к себе Кешку.

— Мы пели и даже танцевали.

— Пели?! — У Ники зародились кое-какие подозрения насчет неправильного русла развития музыкальных способностей сына.

— Да, мама! Послушай, какие смешные песенки: эх, хвост, чешуя, не поймал я ничего!

— Что-о-о?!

— Почему ты сделала такие страшные глазки, мамочка? Это же хорошая песенка — дядя ловил рыбку и ничего и не поймал! А один раз — вот послушай.

И Кешка запел сдавленным голосом, явно подражая оригиналу:

А тут случайно я крючком поймал русалку!

Я это помню, это было как вчера!

Крючок я бросил, бросил леску, бросил палку,

а в результате я поймал лишь три пера!

Ника закрыла лицо руками.

— Мамочка, почему ты плачешь? Это же смешная песенка! Дядя хотел поймать русалку на удочку, а ему только три перышка попались.,. А-а, ты, оказывается смеешься! Вот и папа с дядей Сашей смеялись! А бабушка ругалась!

— С каким дядей Сашей?

—Ну, дядя Саша — который ловит бандитов, которые все воровают.

— Саша Турецкий? Следователь? Только не «воровают», а воруют.

— Да, воруют. И у-би-ва-ют.

— Когда это было, вчера?

— Да нет же, да нет же, сегодня! Папа позвонил дяде Саше, сказал: у меня есть бутылка и разговор. И дядя Саша сразу ка-ак приехал, и они вот выпивали водку на кухне и говорили секретный разговор, и мы с бабушкой хотели подслушать, а они дверь захлопнули, и ничего нам не было слышно. А потом дядя Саша сказал, что у него есть пленки одного... римиганта!

— Кого-кого?

— Ну, мириганта!

— А, эмигранта.

— Да. Фискованные.

— Понятно. Конфискованные.

Значит, не все было потеряно. Все-таки Алеша рассказал Турецкому о случившемся. Надо взять себя в руки и ждать.

— Мама, я хочу кушать!

А пока что кормить сына. Жаль, яйца проворонила, идиотка.

— Что бы ты хотел поесть?

— Яичницу! Или гоголь-моголь!

4

Затаив дыхание, Ника неслышно подошла к двери.

— Ника, это я, Саша, Турецкий.

— Ты приехал. Спасибо. Да, здравствуй. Вот, проходи, пожалуйста, садись, подожди, я уберу Кешкины игрушки. Спасибо тебе. Я сейчас, ящик отнесу.

— Да не надо ничего убирать, Никушка. Вот чемоданчик мой пристрой куда-нибудь. Все в полном порядке. Дай я лучше на тебя посмотрю, ведь сто лет не виделись. Ты все такая же красивая.

— Спасибо. Да. То есть... Я не о том...

— Знаешь что, если у тебя есть кофе, то я его с удовольствием выпью. Можно растворимый.

— Нет, у меня нет кофе. Ой, ну что я говорю! Конечно, я сейчас сварю! И у меня кекс есть, Аленка сама готовила. Очень хороший, с изюмом. И наверно еще свежий. Да ведь это только вчера было, конечно свежий. Почему ты смеешься? У меня очень дурацкий вид да?

— У тебя исключительный вид, Никушка. Идем на кухню. Я твой кофе помню еще, знаешь, с каких времен? С Сокольников. Мы с Лешкой были на втором курсе, а ты в девятом классе. Ты тогда как раз косы отрезала, и Алексей выпал в осадок. Он и -сейчас там пребывает.

— Где? — испуганно спросила Ника.

— В осадке. Барахтается, ножками перебирает, а вид делает независимый. Вот увидишь, он скоро выдохнется и бросится к твоим прекрасным ногам.

Ника с сомнением посмотрела на свои домашние тапочки.

— Ты так думаешь? Нет, Саша. Алеша меня больше не воспринимает. Я для него не существую, я для него антитело. А вчера... то есть это было уже сегодня, я ему еще раз дала повод...

— Стоп, Ника. Я знаю — если тебя не остановить, ты Бог знает чего нафантазируешь. Лешка очень встревожен этой историей, он просто перепуган. За тебя.

— Нет, Саша, не за меня. И даже не за Кешу. Он если и перепуган, то за себя. Потому что это создает заботу. Алеша больше всего не переносит забот. Я имею в виду заботы, от которых болит голова, а не руки и ноги.

Турецкий подумал, что Ника права. Его друг и одноклассник Алеша с годами превратился в эдакого плейбоя, живущего за счет богатеньких, не первой молодости бабенок. Но если говорить честно, то и он сам тоже предпочитает не иметь головной боли от забот. Вслух же он сказал дежурную, .ничего не значащую фразу:

— Я думаю, все устроится.

— Да. Нет. Вряд ли. Может быть... Хочешь еще кофе? Нет? Ну тогда...

— Сейчас ты мне расскажешь все то порядку. Как можно меньше эмоций, как можно больше фактического материала.-

— Я боюсь, что материала-то у меня как раз и нет. Пришли Жора с Аленой и Сеня с Милой. Привели этого Била... Внешность? Высокий блондин, спортивного вида, и сумка спортивная через плечо- Нет, не совсем спортивная, просто фирмы «адидас», размером с обувную коробку, но более плоская... А потом он там лежал, убитый.

— Ника, «убитый» — это уже суждение.

— Саша, у него голова была проломлена страшно, крутом крови — ужас. Правда уже засохшей. А шею как будто перерезали. Не ножом. Проволокой, может быть. И он был совсем... холодный.

— Ты что, его трогала?

Ника встала из-за стола.

— Пойдем в коридор, я тебе постараюсь объяснить. Я там не подметала. Там все как было... Вот. Он ушел как-то незаметно. Часов в девять, я думаю. Перед этим он звонил по телефону, несколько раз. Вероятно, никто не отвечал. Потом дозвонился. О чем говорил, слышно не было. И больше его никто не видел. Я проводила ребят, поднялась в лифте, со мной еще соседи ехали с седьмого этажа, подошла к двери, хотела ключ сунуть в замок, а дверь сама открылась. Я зажгла свет. Хотя мне казалось, что уходя я оставила свет в коридоре. И я чуть в обморок не грохнулась: лежит этот Бил. Я наклонилась над ним, нет, я опустилась на колени, вот так, на этом месте. Он так аккуратно лежал, руки вытянуты вдоль тела. Только голова вывернута не по-человечески. Я взяла его за руку, стала тормошить. Говорю: «Бил, Бил, что случилось?» А рука у него совсем холодная. Я тогда голову совеем от страха потеряла и побежала не помню куда, босоножки новые потеряла по дороге, мне трудно было бежать на высоком каблуке, я их сняла. Я хотела позвонить в милицию, но почему-то набрала Алешин номер. Остальное ты знаешь, да? Алеша приехал — и никого нет. И главное — как будто никогда и не было. Но только мне это не приснилось, честное слово, хотя я выпила очень много коньяку.

Турецкий открыл свой чемодан, вытащил специальную лампу и долго ползал и коридору,

— Ты душ принимала?

— Да, сегодня утром,— ответила Ника поспешно и потом удивилась: — А почему ты спрашиваешь?

— Раз принимала, это уже неважно. Ты; случайно, вчера не в чулках была? Или там в колготках.

— Нет, я босоножки одела прямо на босу ногу.

— Жаль.

— Да ведь тепло же вчера было, Саша. Какие там колготки. Хотя мне, правда, все равно было душно в овероле;

— Где-где?

Ника засмеялась:

— Не где, а в чем. В комбинезоне. Мне больше нравится называть это по-английски. По-русски нет подходящего слова. Все-таки комбинезон это рабочая одежда...

— Подожди, подожди, Никуша, ты хочешь сказать, что ты была в брюках? А ну тащи этот оверол сюда!

— Я его в грязное бросила, Саш...

— Слава Богу, что не выстирала! Тащи сюда на стол, давай клеенку... Вот так, хорошо. И пока я буду химичить — в прямом смысле слова,— постарайся выяснить у Алены личность этого Била, как его фамилия, чем он занимается и так далее.

— Ой, Саша... Я боюсь!

Нет, ты ничего не боишься, Ника. Сочини для себя историю, поверь в нее. Например: Лешка закатил тебе сцену ревности, а ты даже не знаешь, что это за тип был у тебя в гостях. Ну? Посиди, придумай что-нибудь другое. Если я тебе мешаю, могу пройтись по микрорайону Матвеевское.

— Нет, не уходи. Я постараюсь. Я уже стараюсь. Дай мне сигарету...

Ника сняла телефонную трубку. Несколько ничего не значащих фраз о головной боли, плохой погоде и напрасном стоянии в очереди за яйцами. И потом:

— Послушай, Аленка, мне сегодня мой бывший такую сцену ревности устроил! Ему, видно, наши соседки протрепались, что у нас вчера было сборище. Говорит — водишь всяких подозрительных тинов двухметрового роста, позоришься, еще заявят в, милицию, и тебя выселят, не забывай, что ты здесь не прописана. Я, в общем-то, не оправдывалась, не его, в конце концов дело, но я ведь и правда не знаю, кто он и что он... То есть как — аналогичный казус?

Ника долго молча слушала, погасила сигарету и тут же закурила другую. Турецкий тем временем прикрепил к столу штатив с очень яркой лампой и стал рассматривать Никин комбинезон через красно-оранжевое стекло. Удовлетворенно хмыкнул, после чего снял скальпелем кусочки чего-то невидимого, тщательно упаковал в целлофановый мешочек и убрал в чемодан нехитрое оборудование. Ника положила трубку и снова обмякла в безнадежности.

— Представление оказалось напрасным, Саша. Они вчетвером ехали в Аленином «форде» мимо стоянки такси около метро «Варшавская». Там стояла длинная очередь. Сеня предложил: «Давайте сшибем на бутылку». Жора крикнул в окно: «Есть кто в Матвеевку?» Из очереди выскочил здоровый парень с небольшой сумкой «адидас» в руке,- Вил то есть, сказал, что ему нужно на Веерную. В пути разговорились. Ребята стали его уговаривать, ну, что, мол, невеста для него есть подходящая. Он сказал, что ему надо сначала в одно место заехать, а потом он, может, зайдет. Потом посмотрел на часы, сказал, что есть у него в запасе минут десять и если у «невесты» есть телефон... В общем, остальное тебе известно. Кто он и откуда — они не выясняли.

— Та-ак... Это все очень хорошо, Ника... Теперь смотри внимательно. Вот ты вошла в квартиру. Я выключаю свет. Темно. Тебе не показалось что-либо странным? Вещи, мебель — не на своем месте?

— Понимаешь, сейчас еще не совсем темно. Тогда ведь был час ночи. Хотя... Вот видишь — стеклянная дверь в нишу, где спит Кешка...

К своему удивлению они обнаружили, что Кешка в этот момент бодрствовал, сосредоточенно рассматривая содержимое следственного чемодана.

— Что ли это твоя жена?

Он протянул Турецкому фотографию Ирины, обнаруженную среди криминалистических принадлежностей.

— Во-первых, почему ты не спишь? Во-вторых, где твое «здрасьте»? В-третьих, почему ты без спроса берешь чужие вещи? — строго спросила Ника.

— Мама! — заорал Кешка.— Я не могу так сразу все запомнить!

И добавил нормальным голосом:

— Здрастуй, дядя Саша.

— Здравствуй, друг Иннокентий. Эту девушку зовут Ира.

— Ну, она твоя жена?

— Почти.

— Почему у нее так много волос, а у мамы мало?

— Потому что твоей маме нравится короткая стрижка, и она ей очень идет.

— Ну, моя мама все равно лучше, чем твоя Ира.

— Несомненно. А теперь спокойной ночи.

Кешка нехотя отправился в кровать.

Закрыв за сыном стеклянную дверь ниши, Ника продолжала:

— От двери отражается свет с улицы. Тогда ничего не отражалось. Может, освещения просто не было. Не знаю. Но у меня осталось ощущение, что все-таки было темнее, чем обычно.

— Это все очень хорошо... Слушай, у тебя есть цветы? Ну, какой-нибудь букет или там горшок. А, вот же! Кажется, это георгины? Или пионы.

— Хризантемы, ведь скоро осень... Зачем тебе цветы, Саша?

— Эти твои соседи с седьмого этажа, с которыми ты ехала в лифтер в какой квартире живут?

— Прямо надо мной. Но что ты...

— Найди мне какой-нибудь лист бумаги завернуть цветочки. Я их тебе сейчас буду преподносить. Как я выгляжу для визитера — не очень? Галстуки я не ношу, поэтому ограничимся прической.

Турецкий достал расческу, пригладил волосы перед зеркалом в прихожей:

— Не Шварценегер, конечно, но вполне респектабельный советский молодой человек с букетом цветов для любимой девушки.

— Шварценегер тебе в подметки не годится. Я не шучу. Я же помню, как у нас все девчонки в школе были в тебя влюблены. Почти все...

— С тех пор прошло тринадцать лет, Ника. И все мои девчонки куда-то подевались. Так я пошел. Я скоро.

Турецкий вышел из квартиры, а Ника так и осталась стоять в коридоре, лицом к двери, прижав ладони к щекам, до тех пор, пока он не вернулся.

— Ну вот, теперь можно спокойно покурить. Идем на кухню... Вот так... Подведем итоги по делу о ценной пропаже из квартиры Вероники Славиной. Первое. Никакой пропажи не было. Второе. Так как не было предмета пропажи. Не перебивай. Третье. Вероника Славина, будучи не совсем в трезвом состоянии, в пятницу ночью вместо своей вошла в открытую дверь квартиры на пятом этаже, что было подтверждено соседями, ехавшими с ней в лифте. Я с цветочками в руках звоню к ним в дверь. «Здрасьте, здрасьте. Хочу Веронику поздравить с прошедшим. Ах, вот как? Она живет этажом ниже? Смотрите, запамятовал, а ведь был здесь пару недель тому назад... Да, действительно легко спутать: все одинаковое... Она и сама, говорите, перепутала этажи? Вместо шестого на пятом вышла? Когда же это было?.. Ах вчера... Немного от нее коньяком попахивало? Да, да, у нее была компания, справляли ее день рождения. Так что не мудрено, тем более около часу ночи. Извините за причиненное беспокойство, с совершеннейшим почтением и прочая, и прочая». Четвертое. Вы с Кешкой смело можете ходить по своему коридору и забыть о том, что на свете существовал — или существует — человек по имени Бил. Не думаю, что тебе надо объявлять кому бы то ни было о своем приключении. Лешку я беру на себя. Так же, как и официальную часть, то есть следствие по делу об убийстве — или покушении на таковое — гражданина Била, имевшем место в квартире на пятом этаже данного дома...

«Значит, я все-таки не совсем сумасшедшая. Значит, все это было. Слава Богу, что не здесь, спасибо Саше, что разобрался». Ника в который раз повторяла про себя одно и то же, пытаясь сосредоточиться на английском тексте пособия по программированию, перевод которого на русский язык она должна была закончить к понедельнику.

«Слава Богу, что они не прикончили ее там же, на месте». Турецкий уже два часа сидел на платформе Матвеевская, пропустив две электрички и не зная, что предпринять, чтобы спасти от смертельной опасности жену своего друга.

5

11 августа, воскресенье

Александр Борисович Турецкий просыпался по утрам, если его будили — намеренно и целенаправленно. Никакие раскаты грома или топот «гуляющих» наверху соседей не могли вывести его из состояния сна. Он реагировал только на звонки — телефона, будильника и в дверь. Поскольку в выходные дни эти пробуждающие факторы обычно отсутствовали, часам к двум дня его поднимал с постели голод. Но сегодня он спал часа два, не больше, и сейчас, в шесть утра, бездумно смотрел в окно на рябую от дождя Москву-реку. Привычную для августа жару сменили за два дня дожди и грозы. И вместе с грозами пришли проблемы, от погоды, однако, никоим образом не зависящие.

Разбудив в два часа ночи телефонным звонком из автомата у платформы Матвеевская майора милиции Вячеслава Грязнова (за что выслушал поток изощренной брани), Турецкий изложил как можно более связно историю Ники Славиной. Услышав знакомое — «Все понял, товарищ генеральный прокурор»,— он немного успокоился, еще раз прошелся вокруг Никиного дома и заметив вдалеке зеленый огонек такси, бросился ему наперерез.

Дома в почтовом ящике его ждало письмо от Ирины — она собирается провести отпуск в Москве, остановится у своей подруги... Он тут же, среди ночи, бросился к телефону и, угрожая встречать подряд все рижские поезда, добился признания, что приедет она в девять тридцать вечера, в понедельник, то есть завтра. Положив трубку, он испугался своей напористости. Целый год ждал встречи, а теперь вот просто-напросто испугался: холостяцкая жизнь неотвратимо вступала в полосу завершения.

На письменном столе стоял новенький «дипломат» с поздравительной открыткой — от матери. Турецкий совсем забыл, что у него сегодня день рождения. Однако содержание открытки было отнюдь не поздравительным, Елена Петровна просила сына срочно приехать, потому что Павлу Петровичу «совсем плохо». Это не означало, конечно, что отчим смертельно болен, это означало, что мать будет «просить за него» — и надо будет изворачиваться, чтобы не обижать ее.

«Посадят Пашку — возьму мать к себе»,— подумал Турецкий и отошел от окна. «Вот здесь можно будет поставить диванчик. Шкаф, конечно, маловат, стол придвинуть поближе к окну...» На столе лежала аккуратно подшитая папка — труд веселого следователя Гены Бабаянца, которого Турецкий ожидал к двенадцати часам дня к себе в гости с обещанной информацией, не вошедшей в материалы дела, возбужденного «по факту смерти гражданки Т. А. Бардиной». Каким-то образом это в общем-то рутинное дело соотносилось с проблемами — Ника, Ирина, мать,— хотя никакой связи между ними не наблюдалось.

Турецкий заварил кружку растворимого кофе, открыл новую пачку сигарет, лег не раздеваясь на диван поверх одеяла и взялся за чтение. Он знал многих, почти всех, участников расследования — следователей, экспертов, прокуроров. За суконными фразами документов вставали живые лица, он домысливал то, что не нашло своего отражения в деле, не было замечено следователем и прокурорами по надзору за следствием...

...Без четверти семь утра 9 мая 1989 года путевой обходчик у насыпи железной дороги возле станции Красный Строитель наткнулся на труп Татьяны Бардиной. Следственная бригада из транспортной прокуратуры и милиции появилась на месте происшествия со сказочной быстротой (ничем не обоснованный домысел А. Т.). И судебно-медицинский эксперт, дыша водочным перегаром (также домысел А. Т., хотя на этот раз весьма обоснованный), сказал, обращаясь к следователю: «Смертельное ранение черепа. Но о механизме следообразования ничего пока сказать не могу, сложный случай — надо прочитать следы!»

А этого как раз не удалось сделать ни дежурному следователю, ни Бабаянцу, которому транспортники умело и вполне законно отфутболили дело: труп лежал на «городской территории», то есть в трех метрах тридцати сантиметрах от полотна дороги, что на тридцать сантиметров превышало юрисдикцию железнодорожных органов следствия.

С месяц Бабаянц бродил в районе места происшествия, надеясь напасть на след преступника. Узнал лишь, что незадолго до обнаружения трупа мимо Красного Строителя проследовал товарняк. Опрошенный машинист утверждал, что никакой женщины в районе следования не видел. Ни орудий преступления, ни самого преступника не смогли отыскать и сыщики _из" районного отдела уголовного розыска. А медики дали уклончивое заключение: «причиной смерти является разрушение костей черепа от сильного воздействия твердого тупого предмета». То есть возможен был любой вариант: убийство, самоубийство, несчастный случай.

Сам товарищ Бардин во время гибели жены находился в служебной командировке.

Прошло более двух лет с того дня, как опергруппа из транспортной прокуратуры и милиции уехала с места происшествия, отныне Турецкий должен будет заниматься этой «висячкой», как сыщики называют нераскрытое преступление.

Дело состояло из одних вопросов: как жили супруги — дружно или ссорились? Почему Бардин так поспешно женился вторично? Почему Бардина очутилась в ранний час за городом, вдали от дома? Не состряпал ли Бардин себе алиби с командировкой, а сам, отправившись с женой за город, толкнул ее под проходящий состав?

Приняв душ и побрившись, Турецкий принялся сооружать завтрак, вернее, уже обед: настриг салат из редиски и лука со сметаной, поставил жариться два ромштекса, припасенных для него буфетчицей прокуратуры, и разболтал яйца с молоком для омлета — своего фирменного блюда. Было без десяти двенадцать. Он сел в кресло и стал крутить приемник. Воскресная передача радио «Свобода» «Панорама недели» была посвящена результатам недавней встречи Михаила Сергеевича Горбачева с Большой семеркой и комментарию о возможности военного переворота в Советском Союзе.

Бабаянц не пришел ни в двенадцать, ни в час. Турецкий поздравил себя с днем рождения, съел половину завтрака-обеда и набрал номер Бабаянца. Телефон молчал.

Турецкий снова и снова крутил телефонный диск. У художника Жоры, участника Никиного застолья, техническое нововведение: аппарат отвечает, что хозяин будет дома в понедельник. Турецкий чертыхнулся и снова набрал телефонный номер — на этот раз Алексея Славина. И снова продолжительные гудки. Куда все в этом мире подевались — и живые и мертвые? Даже Лешкиной мамаши нет дома.

Ника ответила на звонок сразу, как будто ждала у телефона. Слава Богу, она и Кешка в порядке, каждый занимается своим делом — Ника переводами, Кешка сооружает из стульев космический корабль. Турецкий с трудом настроил голос на мажорный лад и сказал первое, что пришло в голову.

— Я вот что хотел спросить, Никуша. Я тут кроссворд разгадываю и на одном слове застрял: восемь букв, четвертая «р», вьщеление единицы речи изменением голосового тона.

— Восемь букв? Четвертая «р»? Вероятно, «ударение», Саша.

— Ну и дурак же я! Весь день себе голову над этим ломаю!

Он положил трубку и тут же снова ее снял — решение пришло для него самого неожиданно. Анна Чуднова. Рекордсменка и чемпионка мира по легкой атлетике, хотя и в прошлом, рост метр девяносто, в силе не уступит любому мужику. Но главное не в этом. Анна — свой парень. На нее можно положиться стопроцентно.

— Здравствуйте, Аня. Боюсь, что вы меня не помните. Мы с вами встречались года три назад, то есть я был у вас в квартире по одному делу...

Анна перебила его:

— А я тебя узнала. Ты следователь, да? Только вот как зовут-то — ей-Богу, не помню.

— Турецкий, Александр... Да просто Саша.

— Точно! Турецкий! Так чего у тебя там теперь стряслось?

— Ты знаешь, Аня (Турецкий тоже перешел на «ты»), у меня к тебе огромная просьба, совершенно неофициальная. Только сначала один вопрос — ты одна живешь?

— К сожалению. Ребеночка все хочу взять на воспитание, но знаешь, оказалось не простое дело... Ой, да это никакого отношения к тебе не имеет. Давай просьбу.

— Не могла бы ты приютить одну женщину с мальчиком, недели на две?

— Отчего нет? Я надеюсь, мальчику-то не тридцать лет.

— Да нет, что ты! Года четыре.

— Вот и хорошо! Я ему за две недели костюмчик свяжу. Я раньше только шапочки могла, а теперь вот все научилась. Времени у меня полно, три раза в неделю тренирую по утрам, и все. Он как, темненький или светленький?

— Скорее светленький...— неуверенно ответил Турецкий и подумал, какая же она смешная и добрая баба.

— Хорошенький наверно мальчишечка. А мамулька его от хазбанда своего удрать хочет? Ну, да это неважно. Пусть приезжают. Адрес помнишь?

— Видишь ли, этой женщине — ее зовут Вероника, то есть Ника — грозит опасность. Мы должны найти преступников. Это длинная история, она сама тебе расскажет. Я бы не хотел, чтобы они через весь город ехали.

— Так я за ними сейчас на своих «жигулях» сгоняю! Давай адрес...

Уговорить Нику пожить у Анны Чудновой, да так, чтобы не перепугать ее окончательно, оказалось нелегким делом. Когда длительные переговоры наконец увенчались успехом, сквозь телефонный кордон прорвался Грязное.

— Ты что, Сашок, офигел? Три часа звоню — занято! Даешь задания, а сам на телефоне висишь! — Голос Грязнова то исчезал в галактике, то появлялся снова.

— Откуда ты звонишь? Я тебя совсем не слышу!

— Из автомата! Подожди, перезвоню... Сейчас лучше? Так вот, докладываю. Промяли с ребятами Матвеевку, сведений об убийстве пока не поступало...

В трубке теперь что-то скрежетало и звенело, словно Грязнов вел репортаж из литейного цеха.

— ...Но хатка под квартирой Славиных не проста, для проверки требуется время. Я кое с кем успел перекинуться парой слов. Там бывают подозрительные людишки, скорее всего торгаши, уж очень клево одетые. В квартиру проникнуть не удалось, там засовы — без шухера не откроешь. Между прочим, хозяин ее, Капитонов, знаешь, спортивная знаменитость, сейчас отсутствует, тренирует хоккейную команду, кажется, в Вене. Я к Веронике Славиной подключил своего знакомого опера из Гагаринского района... Слушай, Сашок, я еам себя не слышу, кто-то в трубке кует железо, едри его в катушку!

— Пусть кует, продолжай, Слава!

— Так вот, своего опера я, значит, приставил, и вот что мне не понравилось, Сашка, там в Матвеевском один комитетчик хером груши околачивает, Марат Бобовский, я одному своему человеку дал ориентировку — нейтрализовать. Слушай, больше нервы не выдерживают, я тебе через полчаса перезвоню из МУРа.

В трубке кто-то лязгнул железными зубами — отбой. Турецкий хотел было предупредить Нику о грязновском опере, но телефон молчал: Славины, вероятно, были на пути к Анне Чудновой.

Грязнов перезвонил через двадцать минут и-заорал в телефон:

— Ты соображаешь что делаешь?! Нет, скажи, ты соображаешь?! Выводишь объект из-под наблюдения, мне ничего не говоришь.,.

— Слава, ты же трубку повесил, я не успел ничего сказать.

— Да. Повесил... В общем, все кончилось нормально. Мой опер через дверь слышал разговор Ники с тобой по телефону, сообразил, что к чему. На всякий случай проследовал за машиной, на которой она уехала. Куда их повезли?

— К Чудновой. Помнишь, спортсменка такая...

— За кого ты меня держишь? «Помнишь»! Это ты хорошо придумал с Анной, она с такими, как Бобовский, одной левой — и капут.

— Слава, при чем тут этот Бобовский?

— Сейчас уже ни при чем, сейчас ему оказывают хирургическую помощь в ближайшей больнице. После нечаянной встречи с моим человеком.

— Почему такие крайние меры£ Почему ты думаешь, что этот Бобовский имеет отношение к этой истории?

— Интуиция, Сашок, звериная интуиция...

6

12 августа, понедельник

Утро понедельника началось как положено — его разбудил телефонный звонок. Турецкий не сразу взял трубку, встал с постели, закурил сигарету, посмотрел в окно — сквозь давно не мытые стекла проникал неяркий свет светлого утра. На часах было около семи.

— Как самочувствие, именинник? — сказали на другом конце провода с кавказским акцентом.

— Генка, ты? Куда ты пропал? Слушай, Генка, я тебя вчера целый день ждал, ты же знаешь, нам надо обмозговать это дело с самого начала.

В трубке молчали.

— Бабаянц, это ты?

— Какое дело, дарагой?

— Гена, что с тобой? О котором мы в столовой говорили. Ты сказал — есть информация...

Отбой.

Турецкий разозлился сам на себя: почему он решил, что это Бабаянц? «Генацвале» — грузинское обращение, а Бабаянц — армянин. Глупость какая-то. Он и сам не знал, почему вдруг так встревожился. Может быть, что-нибудь случилось с Никой? Он набрал номер Анны Чудновой и извинился за ранний звонок,,но все было в полном порядке — они уже ели манную кашу с вареньем и собирались идти в кукольный театр на утренний спектакль «Белоснежка и семь гномов», то есть собирались Анна с Кешкой, а Ника должна заканчивать перевод с английского на Аннином компьютере, который она осваивала вчера вечером, и оказалось, что делать переводы на компьютере в три раза быстрее, чем обычным способом, и она, Анна, собирается подарить .этот компьютер Нике, потому что ей, Анне, он совсем не нужен, она его купила у одного дядьки — его надо было выручить, так как у него совсем не было денег, а он получил разрешение на эмиграцию, которого ждал одиннадцать лет.

Его охватила легкая паника: уж чересчур много женщин свалилось на его голову. Надо было срочно с ними разбираться. Сегодня вечером приезжает Ирина, ее надо уберечь... От чего? От кого? От самого себя?

Следующая проблема — мать. Надо будет узнать у Меркулова, что грозит его отчиму. Мать не бросит Сатина в беде, будет ему носить передачи в тюрьму, покупая на свою мизерную пенсию деликатесы в кооперативе, к которым тот очень здорово привык. Возьмет адвоката из «золотой пятерки» — продаст норковую шубу, если ее не успеют конфисковать. А потом будет ездить к нему в лагерь за тридевять земель. Но самое главное — она ждет от своего сына помощи, надеется, что он поговорит с Меркуловым и Сатина оставят в покое. А он ни о чем таком говорить с Меркуловым не собирается, не может, не хочет. Вчера казалось все просто — «возьму мать к себе». А она совсем не этого от него ждет...

Теперь — Ника, Лешкина бывшая жена. Слава Гряз-нов обещал раскопать со своими ребятами по-тихому это дело. Но не может же она скрываться (от кого?!) вечность, надо самому действовать. Анализ снятых с Никиного комбинезона частиц показал, что это следы крови человека. Надо любым способом проникнуть в квартиру Капитонова. Надо искать действительных убийц, а не бить по черепу какого-то мифического гебешника Бобовского.

Турецкий посмотрел на часы — ровно девять. Можно позвонить Лешке на работу, надо же ему все-таки внушить, что мальчик Бил с проломленной головой — не Никина фантазия. Одно дело пить водку на облысевшей клеенке в Лешкиной кухне и слушать его страдания на пустом месте, другое — профессиональная следственная работа.

Легкомысленный женский голос радостно сказал:

— Редакция газеты «Советский спорт»!

— Можно Славина?

— Нет, нельзя! — голос стал просто игривым, и Турецкий невольно подыграл:

— Ах вот как! Это почему же нельзя?

— Славин еще вчера вылетел в Токио освещать первенство мира по легкой атлетике по указанию Кудрявцева.

— Кто такой Кудрявцев? — зачем-то поинтересовался Турецкий.

— Наш главный редактор!

— Что же он не позвонил, балда такая?

— Кто это «балда»?!

Турецкий немного подумал, потом сказал:

— Самая большая балда — это я, милая девушка,— и повесил трубку.

Пока он одевался, брился, завтракал, сложился план на сегодняшний день. Прежде всего поехать к бородатому художнику Жоре и попросить набросать портрет Била. Жора, конечно, присадит глаз где-нибудь на ягодице, но общее впечатление будет. Затем — в депо Курской дороги, передопросить машиниста тепловоза, следовавшего в день гибели Татьяны Бардиной мимо места происшествия.

Но куда все-таки подевался Бабаянц?

* * *

— Хорошо, хорошо, старшина. Все понял.

Меркулову наконец удалось остановить словоохотливого надзирателя, своего старого знакомого, пожилого татарина Керима, наговорившего ему семь верст до небес о беспорядках в Бутырской тюрьме: «начальный не годится для перстройка — всех красивеньких девочка перевел на кухня, штоб в свой кабинет поближе таскать. Совсем взбесилась, старый хер. Для баб все делает, новенький женский корпус отгрохала. Вот в мужском — теснота, да и ремонт следственный корпус совсем запустил, следователи и адвокаты стоят в длинный очередь за кабинетом. А у нас не ГУМ, знаешь, а турма. У меня от такой беспорядок, поверишь, сахар в крови возвышается — перживаю очень. Разве такой перстройка бывает? Поговори, дорогой Меркулов, об этом, где следует».

Цепкая рука Меркулова легла на обвислое плечо Керима. Он успокаивающе качнул головой.

— Ну, тогда я пошла за твой министр.

Девятый кабинет следственного корпуса Бутырки стал за эти месяцы рабочим кабинетом Меркулова — здесь он, начальник следственной части прокуратуры республики заканчивал дело о хищении и взяточничестве в системе министерства торговли РСФСР: допрашивал арестованных, проводил между ними и свидетелями очные ставки, знакомил их и адвокатов со следственными томами. Меркулов достал из сейфа том, развернул в том месте, где была закладка.

Минут через пять в сопровождении надзирателя в кабинет вошел бывший министр торговли России Кондаков. Темносерый костюм, некогда элегантный, висел на нем мешком — сбавил министр в тюрьме не меньше пуда.

— День добрый, Константин Дмитриевич. Мне сегодня родная Константиновка приснилась, это всегда к добру. Есть хорошие новости?

— Я исключил из обвинения четыре спорных случая. Ознакомьтесь, Игорь Федорович, с моим постановлением. И не забудьте расписаться в положенном месте.

Семь лет назад Игоря Федоровича Кондакова посадили в министерское кресло, переведя с партийной работы из Ростова, и он задумал сменить старую кроличью шапку на новую ондатровую, как и полагается по неписаной табели о рангах. Он поделился «шапочной» проблемой с начальником московского Главторта Троекуровым. И в тот же день тот привез в министерский кабинет ондатровую шапку, на ярлыке значилось — «126 рублей». После все пошло своим чередом: на свой вкус и, разумеется, на свои деньги Троекуров организовывал продуктовые наборы с редкими деликатесами, вывозил министра с друзьями и женой, которую в последнее время все чаще заменяла прима московской оперетты, то в Беловежскую пущу, то в Астрахань, обеспечивал охоту на медведей и лосей, рыбалку с уловом осетра и белуги... За все это Троекуров потребовал от министра «малость» — пятая часть республиканского фонда деликатесных продуктов и дефицитных промышленных товаров должна направляться в московский Главторг.

Много миллионов наворовали Троекуров и Кондаков, совместно и порознь, но с шапками у них вышли разногласия. «Министр денег мне за шапку не отдал»,— показал Троекуров на следствии. Кондаков же твердил: «За шапку я с Троекуровым расплатился». Чтобы устранить это поистине анекдотическое противоречие, и вызвал сегодня Меркулов советских миллионеров на очную ставку.

— М-да, скостили вы мне, Константин Дмитриевич, с тридцати до двадцати шести эпизодов, а все равно для меня вышкой попахивает,— невесело произнес Кондаков.

— Я так не думаю. Вы же признали большинство из них, раскаялись...

Кондаков вскинул голову — почудилась ему в тоне следователя легкая ирония, но Меркулов продолжал:

— Суд учтет это как смягчающее вину обстоятельство.

— Вот уже шесть месяцев, Константин Дмитриевич, мы с вами изо дня в день встречаемся, а понять вас не могу, признаюсь. Когда мое дело начинали костоломы из УБХСС, они ведь ни одного слова из меня выжать не могли. Но они мне были ясны как Божий день. А у вас вот лицо непроницаемое, да и весь вы непроницаемый, и что вы за человек такой — не знаю. А вот ведь выжали вы из меня все, ну, почти все, скажем так. Во всяком случае, на ваши вопросы я отвечал откровенно.

— Тогда, Игорь Федорович,— произнес Меркулов очень тихо,— я хочу задать вам еще один.

Меркулов нагнулся к стоящему на полу портфелю и вытащил из него фотопортрет в тонкой металлической рамке.

— Вот, взгляните, пожалуйста.

— Какая красивая женщина! К сожалению, мне совсем не знакома. Или, подождите... что-то такое... Актриса, кажется?..

— Игорь Федорович, меня интересует ожерелье. Не приходилось ли вам где-либо его видеть?

— Ах, ожерелье,— протянул Кондаков немного разочарованно,— простите, Константин Дмитриевич, если даже и видел, то не запомнил. Скорее у моей жены надо спросить, я, признаться, не специалист по украшениям.— И вдруг спросил испуганно: — Это имеет отношение к моему делу?

— Нет-нет,— поспешно сказал Меркулов и убрал портрет.

— А еще лучше — поинтересуйтесь у Троекурова,— сказал Кондаков со злорадством,— он мне сам хвастался своей коллекцией драгоценностей. Только умоляю — ни слова об источнике сведений, ведь у меня с ним сегодня очная ставка?

Меркулов нажал кнопку звонка и заметил, как поежился Кондаков: всесильного хозяина столичного торгового бизнеса он явно побаивался.

Вслед за Керимом в кабинет вошел Троекуров, держа руки за спиной. Размяв пальцы, протянул руку следователю. Своего министра он демонстративно не заметил.

— Итак, Игорь Федорович и Иван Николаевич,— озабоченно сказал Меркулов,— следствие наше подошло к концу. Советую решить вопрос с этой шапкой по-братски и на этом остановиться.

У Кондакова заблестели глаза:

— Простите, на кой ляд мне брать на себя еще один эпизод? И вообще, скажите ему, чтобы он так на меня не смотрел! Я его мимику расцениваю как угрозу!

— У тебя даже не хватает мужества признать такую мелочь! — прогремел Троекуров.— Если я начну рассказывать все, что о тебе знаю, то ты не доживешь до утра. Тебя прикончат здесь, в Бутырке.— И, обращаясь к следователю, продолжил: — А я человек принципиальный, как вы, вероятно, успели заметить, Меркулов. Мне плевать на всех вас, демократов. И от своих принципов я не отступлю. Я... я и мне подобные жизнь свою положили для народа. Я столько сделал для людей. Поил, кормил, одевал. Коммунизм строил, державу оберегал. И вот пришел Горбачев со своей перестройкой. Демократию развел. И что? Все наши завоевания собаке под хвост. Напоил он вас? Накормил? Он страну разорил. Народ к катастрофе подвел. Вот что он сделал. Но не радуйтесь преждевременно. Будет, как говорил Иосиф Виссарионыч, и на нашей улице праздник! Не все в Бутырке сидят. Есть на свободе храбрые мужики. Причем на ключевых позициях. Они народ поднимут. К стенке ваших демократов поставят. И тогда, Меркулов, мы с вами ролями поменяемся. Вы в яме будете гнить, а я, как и прежде, Москвой буду управлять.

Меркулов смотрел на Троекурова как на сумасшедшего. Совсем свихнулся, папаша, в камере. Ладно. Не он первый, не он последний. Чтобы как-то разрядить обстановку и успокоить Бог весть что нагородившего подследственного, Меркулов сказал:

— Иван Николаевич! Вы же умный человек, понимаете, что при вашем объеме обвинения шапка эта — тьфу, пустяк. Давайте-ка я оформлю протокол очной ставки, а затем, даю слово, вообще исключу ее из обвинения как факт малозначительный, идет?

— Нет, не идет,— не унимался Троекуров,— думаете, я не понимаю, к чему вся эта свистопляска? Концы рубите, Меркулов, своих прикрываете?

Меркулов насторожился.

— Кого это — «своих»? Что вы имеете в виду, Иван Николаевич?

— Да что я, только на свет народился? Что вы меня дурите? Папашу своего дружка выручаете? Мне Сатин давно хвастался, что у него все тылы прикрыты. Да что вы на меня так смотрите? Или вы и вправду не в курсе? Сатин, Павел Петрович, директор московского Спортторга?

— Дело, по которому проходит Сатин, выделено в отдельное производство. О его родственных связях с моими друзьями я ничего не знаю. И давайте закончим этот разговор. Он к вашему делу никакого касательства не имеет,— твердо сказал Меркулов и тут же внутренне спохватился: «Бог ты мой, Сатин! Ведь это же отчим Саши Турецкого!»

— Вот-вот, не имеет. То-то вы помрачнели, Меркулов. Не хочется быть зачисленным в наш лагерь, а? Знаю, знаю, не волнуйтесь. Вы взяток не берете. А то бы я давно был на свободе. Да только у прокурорских тоже рыльце в пушку, да еще в каком! Ваш молодой друг и соратник вырос в другое время. Ему хочется хорошо жить, кушать черную икру и ездить на красивых машинах, спать с красивыми женами своих начальников. Я его хорошо понимаю. Гораздо лучше, чем вас, Меркулов... Пишите свой протокол.

Через двадцать минут протокол был готов, подписан обвиняемыми и следователем. Меркулов нажал кнопку вызова, долгим взглядом проводил до двери бывшего министра, нынешнего арестанта, лишенного прогулки.

Сейчас вернется Керим, чтобы увести в камеру и Троекурова.

— Иван Николаевич, завтра придет ваш адвокат, начнете знакомиться с производством по деду. А сейчас у меня к вам вопрос, можно сказать, неофициальный.

Троекуров с любопытством посмотрел на следователя:

— Что еще за вопрос? Вы же меня изучили, Меркулов. Уяснили, небось, что всю свою жизнь я сам спрашивал с других, а отвечать — не мой бизнес.

Меркулов нагнулся к стоящему на полу портфелю, снова вытащил из него фотопортрет в тонкой металлической раме, внимательно наблюдал за выражением лица Троекурова, пока тот рассматривал портрет.

— Кто это? Не узнаю.

— Посмотрите на это ожерелье.

— Почему на ожерелье? Меня больше привлекает это лицо, одухотворенное и печальное, какое-то дореволюционное лицо, хотя фотография явно советского производства. Теперь таких лиц у наших женщин не бывает, я многое повидал, поверьте.

— Меня интересует это ожерелье. Иван Николаевич, давайте не будем играть в прятки. Ценностей мы у вас не нашли, это правда. Кто-то из наших, я знаю, позвонил вам, предупредил об обыске. Свою коллекцию вам удалось увезти, спрятать в надежном месте. Я не об этом. Но я знаю, что многие годы вы собирали драгоценности, стали специалистом. Поэтому я спрашиваю вас: у кого из коллекционеров может быть вот это ожерелье? Для меня это важно.

Троекуров с минуту изучал лицо Меркулова, спросил недоверчиво:

— Ловушка?

— Нет. Честное слово.

— Давайте взгляну еще раз.

Троекуров включил настольную лампу, прильнул к фотографии:

— Вещь редкая. Работа тонкого мастера. Видите, цветы из мелких камней закреплены на пружинках — «трясульках», поэтому букет кажется живым. Хотя... Странная вещь... Это работа не русского мастера, на полураскрывшемся цветке смонтирована латинская буква «N». По фотографии трудно сказать, но впечатление, что камни не настоящие. Кроме того, ценность несколько снижается из-за повреждения одного золотого листочка... Признаться, никогда не видел.

Меркулов, затаив дыхание, слушал Троекурова. Перед ним словно был другой человек, мастер своего дела, профессиональный ювелир.

Вернулся Керим.

— Ну пошли, гражданин заключенный...

Год назад Меркулов, по настоянию врачей, бросил курить. Дома за ним зорко следили жена и дочь. На работе — сотрудники. Тюрьма была единственным местом, где он мог отвести душу. Он жадно затянулся своим «Дымком», вытащил блокнот, записал несколько фраз и долго рассматривал написанное. Потом заметил, что в дверях стоит надзиратель, и стал складывать бумаги.

— Пора восвояси, Керим. Надзиратель вздохнул, покачал головой:

— Тяжелый работа у тебя, товарищ Меркулов. С плохой народ возишься. Хороший народ в турма держать не станут.

— Ты мыслишь слишком императивными категориями, Керим. Путь к истине лежит через сомнение.

Надзиратель обалдело уставился на Меркулова.

7

Исполнитель удивил заказчика, послушно следуя указанию: главная деталь — узнаваемость. Наброски были выполнены в манере соцреализма: Бил с небольшой сумкой через плечо и поднятой вверх рукой (на стоянке такси), Бил с Никой в танцевальных позах, поясной портрет Била. Отказавшись полечиться — раздавить «маленькую», Турецкий сел в свою «ладу» и, как всегда, прежде, чем нажать на педаль газа, произнес как заклинание: «Три тысячи шестьсот». Это означало, что ехать надо с большой осторожностью, поскольку за машину еще оставалось выплатить три тысячи шестьсот рублей. После чего аккуратно выехал из Жоркиного двора и направился к Курскому вокзалу.

Время прохождения товарного состава мимо станции Красный Строитель в то утро, когда погибла Татьяна Бардина, было хорошо известно: недаром железная дорога составляет графики движения поездов. По расписанию выходило, что тепловозом тогда управлял машинист Кашкин, передовик Московско-Курской железной дороги. Его неоднократно допрашивала милиция и следователь Бабаянц. И он говорил одно и то же: все делал,, как положено, никакую женщину возле платформы не видел, от инструкции не отступал, тринадцатой зарплаты меня читать, а тем более наказывать, не за что...

Турецкий решил сам поговорить с этим передовиком, для чего и попросил начальника отдела кадров пригласить свидетеля Кашкина в директорскую к двенадцати часам дня.

Кашкин подготовился к допросу — был одет в железнодорожную форму, на лацканах кителя красовались какие-то значки и медаль «За доблестный труд».

С места в карьер он начал:

— Опять канитель. Опять допросы, а я из-за вас выгодного рейса лишаюсь, два года прошло, опять за свое взялись. Я уже вашему армяшке тогда все объяснял, он что у вас глухой или недоношенный?

— Выбирайте выражения, товарищ Кашкин.

— Не кричите,— сказал Кашкин,— у нас перестройка.

Передовик производства, хотя и придурок полный, был прав: ничего нового члены рейсовой бригады рассказать не могли.

Турецкий еще раз просмотрел список — все были допрошены, подробно и обстоятельно, кроме электрика Тюльпанова — по причине нахождения его в момент следствия в наркологическом диспансере.

— Где я могу найти электрика Тюльпанова?

Невинный вопрос почему-то произвел на Кашкина сильное впечатление, и он снова стал распространяться о перестройке и демократии, при этом размахивая руками и кому-то угрожая. Однако из этой невнятицы можно было заключить, что электрик давно уже на инвалидной пенсии, и у него собственный «бизниссь», и поскольку он чуждый перестройке человек, то знать его он, Кашкин, не желает.

Однако Турецкий желал, поэтому истребовал в отделе кадров адрес Тюльпанова и двинул на Силикатную. Шансов на успех было мало, но надо заполнить пробелы в следствии, они всегда имеются, даже при очень тщательной работе.

Тюльпанова дома не было. Жена долго не открывала дверь, потом призналась: «думала, что милиция». Бояться милиции у Тюльпановых причины были — пол в кухне был уставлен бутылками с разноцветной жидкостью. Тюльпанова объясняла скороговоркой:

— Травками мы с хозяином пробавляемся, травками. Пенсию ему дали — щенок насикал, а у нас трое мальцов, все на архитекторов учатся, помочь надоть. Вот и помогаем огольцам. Вроде гомопадов мы, врачуем.

Турецкий оценил эту гомеопатию — самогонку гонят, не простую, с черничными и клубничными добавками. Впору самому купить литровку — теперь в очереди настоишься с полдня, прежде чем купишь бутыль.

— Сам-то к зубному побег — пародонтозом страдает, через час прибегет. А вы садитесь, я угощеньице подам. От всякой хворобы помогает. На хворобого-то вы не похожи, ну так против сглазу всякого тоже исцеляет.

— Я, пожалуй, подожду на улице,— неуверенно сказал Турецкий, стараясь перебороть искушение попробовать настойки «против сглазу», но Тюльпанова неожиданно быстро с ним согласилась:

— Ну так погуляйте чуток, солнышко вон выскочило.

Турецкому ничего не оставалось, как выйти из дома и забраться в машину. На улице действительно потеплело, он открутил стекло вниз, закурил и стал рассматривать портрет неизвестного, выполненный непризнанным мастером. Импортная сумка, рост метр восемьдесят пять — метр девяносто (Жоркина поправка к Никиному определению). Но для спортсмена немного рыхлый. Лицо не лишено приятности, но все-таки какое-то бабье, что ли. Турецкий попытался представить себе род занятий этого Била, но Шерлок Холмс из него явно не получился. На бумагу легла тень, контуры рисунка стали более четкими. «Уши. Обращайте внимание на уши. Темные очки скроют глаза и изменят форму носа, парик обманет не только цветом волос, но и формой головы. Прицепитесь к ушам — и дедукция сработает»,— одна из сотни лекций, прочитанных прокурором-криминалистом Моисеевым во время стажировки Турецкого в прокуратуре.

Он «прицепился» к ушам и не заметил ничего занимательного. Отставил портрет крупным планом на расстояние вытянутой руки. Сначала уши показались ему слишком маленькими для такой крупной головы. Он вгляделся и увидел, что мочки ушей почти отсутствуют и края раковин неровные. Отморожены? Мог быть, например, лыжником. Или борцом, у тех часто встречается стирание краев ушной раковины. А может, просто работал на лесоповале на севере. Бывший зэка? Шабашник? Вариантов достаточно, но есть возможность определить отправную точку.

Теперь тень двигалась по листам и мешала рассматривать рисунок, и тогда Турецкий сообразил, что кто-то давно стоит у левой двери, за его спиной. Он оглянулся: высоченный худой мужик с отвалившейся челюстью скрючился у машины, вперив взгляд в нарисованного Била. Встретишь такого в темном переулке — перепугаешься. Но улица была широкая и солнечная, и не было резону не поинтересоваться:

— Что, знакомого встретили, гражданин? Гражданин же почти влез всклокоченной головой в окно и понес несусветную чепуху, не отводя глаз от портрета:

— Я же говорил им... Я знал, что откроется... Товарищ следователь, то есть гражданин следователь... Они говорят — не говори, а то нам всем крышка, силком меня, силком загнали... Я с адвокатом... Сейчас за это не судят... Я ему платил за совет... И не виноват я все равно, они меня сами заставили, езжай, говорят, а мы спать будем. Я им потом говорил... вот и открылось.. Я два года прокручиваю уж... Нашли все-таки парня... Жена сказала — следователь приехал, сразу понял — каюк.

— Вы что — Тюльпанов?

Мужик испуганно дернулся и посмотрел на Турецкого глазами сумасшедшего:

— Тюльпанов я, Тюльпанов, кто же еще?

— Тогда, может, пройден в дом, и вы все расскажете?

— Пройдем в дом, в дом пройдем и все расскажем,— все еще трясясь худым телом, говорил Тюльпанов, а Турецкий шел и удивлялся, почему эхо старый дядька себя парнем величает? Или он совсем — того? И вдруг замер на месте: ведь это Тюльпанов о Биле говорит! Он его узнал!

— Подождите минутку, я сейчас.

Турецкий вернулся к машине и вытащил из нее рисунки, лихорадочно обдумывая дальнейший план допроса Тюльпанова. В совпадения ему верилось всегда с трудом. А что если нет никакого совпадения? А что если Тюльпанов ошибся? А если не ошибся, то где и когда он видел Била?

Войдя в квартиру, Тюльпанов завертелся по кухне из стороны в сторону, явно что-то ища глазами.

— Нечего, нечего, вот и товарищ следователь возражают,— выступила на сцену супруга Тюльпанова, но Турецкий сообразил, в чем дело:

— Нет, почему же. Давайте по стопочке, разговор у нас предстоит серьезный.

— Разговор серьезный, серьезный разговор, давай, старуха, закуску по образцу и подобию, серьезный разговор.— Тюльпанов уже немного успокоился, а после двух стопок совсем пришел в себя и начал рассказьвзать все по порядку, не ожидая приглашения Турецкого к беседе.

— Я на паровозах и тепловозах двадцать лет проездил, машинистом. Но вот вышла заковыка одна, и меня сняли q, оператора, перевели электриком. Я эту профессию еще давно освоил, но только вождение мне больше по душе. А заковыка, конечно же имела отношение к употреблению спиртного. Снять-то меня сняли, но на подмену вызывали часто, потому что, откровенно скажу, спиртное на меня в положительную сторону действует. У кого, может, реакция притупляется, у меня как раз наоборот — все вижу, все слышу, глазами вращаю во все стороны... Так вот, едем мы, значит, 9 мая 1989 года, праздник, конечно. Я с собой всегда имею пузыречек, скрывать не буду, с утра пораньше проверил электрику, все в порядке, вхожу, значит, в операторскую, Кашкин за пультом, помощник машиниста храпит. Кашкин мне и говорит: «Стань, Тюльпанов, за пульт, я часочек покемарю». Отчего не стать? Я этот рейс наизусть знаю, с закрытыми глазами проеду. Еду я, значит. И вперед гляжу, и по сторонам. Скорость небольшая, километров сорок. Платформу Красного Строителя издалека видать, тем более полотно по дуге идет. Утро раннее, на платформах людей нет. Только около Красного Строителя, метрах так в десяти перед платформой, на насыпи, где стоять-то не полагается, стоит парочка. Видать, он ее из просеки выволок после, ну ты понимаешь, не маленький. Так мне показалось. Стоят они, вроде с миром беседуют про любовь и ласку. Тут я и проезжаю. И вижу, как парень этот на наш состав ка-ак глянет, вот так — смотри, вот так, значит, поглядел, и женщину р-р-раз — с насыпи под поезд толкает. Она вырывается, но он, видать, сильный, свое дело сделал. И я теперь от своих слов ни за что не откажусь, и если вы его поймали по прошествии двух лет, то я по закону его опознаю и утверждаю — он это, он и есть! И не доставай мне свою живопись, я сам бы мог его портрет тебе здесь изобразить, так я его хорошо помню и так он все два года по ночам снится. Бабенку его я тогда не рассмотрел. Она спиной стояла, с ним разговаривала. Это точно.

— А в чем одета была эта женщина, вы помните?

— Ну, дамские моды мне ни к чему, кроме красного и зеленого я в цветах не очень разбираюсь, но признать могу, если покажете, что сохранилось. А на нем, значит, полупердень кожаный, без рукав, знаешь, мода такая? И дженсы, вот то ли серые, то ли синие, сказать не могу, навроде как у тебя.

— Мы еще к этому вернемся... Что же дальше было?

— А дальше я стал будить Кашкина, мол, мужик бабу под наш состав бросил, останавливаться надо. Он — к окну. Не знаю, увидел ли чего там, только на меня орать стал, приснилось мне, мол, это спьяну. Как в депо вернулись, там уже милиция в полном разгаре. Начальство про то, что я видел, ни гу-гу. Ох, они, парень, вокруг меня суетились. И то, и это обещали, чтоб я не проговорился, что это не Кашкин, а я состав вел. Боялись, что со своих мест полетят за нарушения. А так звездочек понахватали. И начальник дороги, и начальник депо, и другие оглоеды. Так до следователя они меня и не допустили. К наркологу загнали, силком. А потом — пошло, поехало. Психом признали и на пенсию. А кому она нужна — тридцатка эта? Я ее за час зарабатываю на травках этих, ясно тебе, следователь? Я сыновьям на «жигули» коплю, ясно?

— Ясно. Все-таки посмотрите, пожалуйста, на эти рисунки, может, вам сгоряча показалось.

— Ну, смотрю, смотрю. Вот он. В килограммах прибавил чуток. Округлился. А так — все при нем. Да ведь зачем ты мне его привез? Уже ведь знал, что признаю? Скажу прямо, удивительно- это вы сработали, найти через два года, это же надо! Вот это сыск, елки-моталки!

Турецкий не стал разочаровывать Тюльпанова.

8

Начальнику МУРа ГУВД

Мосгорисполкома

полковнику милиции

тов. Романовой А. И.

Рапорт

Возмущен действиями Вашего сотрудника Р. Гончаренко. Вчера, в воскресенье, сотрудник МУРа Гончаренко заявился в наше 42 отд. милиции и стал требовать учетные карточки с фотографиями всех женщин микрорайона Матвеевское в возрасте от 20 до 30 лет. Когда дежурный объяснил разбушевавшемуся вашему майору, что товарищ Старков, я то есть, находится уже два года без отпуска по причине нечеловеческой загрузки и впервые в этом месяце взял законный отгул, ваш Гончаренко охамел вовсе, стал орать в дежурной части, где было полно советских граждан, задержанных по причине выпивки или воровства, что этот ваш Старков, я то есть, дезертир и лодырь, отлынивающий от исполнения служебных обязанностей, в то время как он, майор Гончаренко, три года не был в отпуске, но честно осуществляет розыск преступницы, числящейся во всесоюзном розыске. Тогда дежурный прервал мой заслуженный отдых, прислал за мной мотопатруль. И в моем присутствии ваш Гончаренко грубил, нецензурно выражался, требовал немедленного исполнения его задания.

Также отвечаю на ваш запрос об обстоятельствах побега из-под стражи злостного неплательщика алиментов Кизилова. На складе ГУВД г. Москвы вот уже второй месяц нет наручников. При доставке Кизилова в отделение последний разгрыз веревку, которой ему связали руки за неимением наручников. Так что вины наших работников не усматриваю, а только лишь безответственное отношение наших снабженцев.

Начальник паспортного стола

42 отд. милиции гор. Москвы

майор милиции А. Старков.

Начальник Московского уголовного розыска, полковник милиции Александра Ивановна Романова, была назначена на необычную для слабого пола должность несколько месяцев назад. По этому поводу было, конечно, много пересудов, но Шура Романова вела себя обычно: грубовато, но по-свойски разговаривала с подчиненными, была справедлива в своих на первый взгляд спонтанных, но на самом деле выверенных решениях.

И никто кругом не догадывался, как устала за это время Романова. И дело было не только в том, что у Московского уголовного розыска прибавилось работы,— преступность в Москве, как и по всей стране, возрастала с неимоверной быстротой.

Гораздо хуже для Романовой было то, что сама милиция превратилась в своего рода символ беззакония и коррупции. Взятки, хищения, убийства — вот «джентльменский» набор милицейских преступлений. Недаром народ гудит: в милиции, мол, работают одни жулики и хапуги. Она, как начальник МУРа, ведет затянувшуюся войну со всей этой нечистью, принимает меры, чтобы избавиться от взяточников и подонков. А это не так просто, как кажется: почти у каждого находится защитничек среди начальства. Престиж профессии падает, МУР за последнее время потерял десятки лучших сыщиков. Жизнь дорожает, причиной ухода во многих случаях становится низкая зарплата и опасная работа. Вот у нее на столе пачка рапортов: прошу освободить от занимаемой должности в связи с переходом на другую работу. А как одолеть мафии и банды с помощью бездарных хиляков из милицейских школ, идущих к ней в МУР только ради московской прописки?

День был загружен оперативной работой. Только сейчас, в шесть вечера, Романова смогла, наконец, взяться за просмотр бумаг. Прочитав жалобу паспортиста Старкова, она возмутилась нескладностью своей новой секретарши.

— Таня, я уже говорила, всю мелочевку отдавайте Красниковскому.

— Хорошо, Александра Ивановна, я учту. К вам он сам, то есть Красниковский. Впустить?

— Пусть войдет.— Романова взглянула на часы: — А вам пора домой, Таня.

— И еще там майор Грязное и следователь из прокуратуры, дожидаются.

— Хорошо, Таня, приму.

Вошел подполковник Артур Андреевич Красниковский, красивый, пышущий здоровьем, излучающий энергию. С места в карьер начал:

— Этого гастролера Жванидзе, за которым пять мокрых дел, я только что взял. Представляешь, Шура, Фомин остановил их «жигуленок», спросил документы, а этот генацвале такой темпераментный. Выхватил свою «беретту» и выстрелил. Не убил чисто случайно, пуля от значка мастера спорта в руку срикошетила. Тут мы на них навалились, взяли их всех четверых. А в хазе на Смоленской набережной целый арсенал: несколько пистолетов и наганов, патроны, гранаты, дымовые шашки, даже пулемет Судаева...

— Постой, Артур, я это и так все знаю: мне дежурный доложил. Дело это на особом контроле в ЦК, стрельбу устроили в центре Москвы, не могли шпану мирно обезвредить, чуть не потеряли товарища, а теперь ты мне героя тут изображаешь. Лучше скажи, когда передашь это дело следователю?

Красниковский заметил, что мать-начальница была сегодня не в духе, в бутылку не полез, сказал мирно:

— Завтра. Пока городская прокуратура будет мотать им душу по московским эпизодам, я подсоберу материал по иногородним фактам... Александра Ивановна, у тебя чайник паром исходит, обои отклеются. Давай стакан, я тебе налью.

Романова бросила в стакан мешочек с чаем, подала Красниковскому, стала расчищать от бумаг стол.

— Спасибо, Артур. Да, вот возьми эту бумажку, разберись с паспортистом, ему там Ромка нахамил. Бумажка-то выеденного яйца не стоит, но Гончаренко последнее время совсем из-под контроля вышел. Вместо перестройки своей работы перестраивает дачный участок в Перловке под особняк. На какие шиши? Зарплату нам прибавили — курам на смех... Да ты меня слушаешь, что ли, Красниковский?

Подполковник оторвал взгляд от рапорта:

— Извини, Александра Ивановна, ты меня расколоть хочешь, а в чем — я не знаю! Что касается особнячка в Перловке, так это не он, а она строит. Я имею в виду жену Гончаренко, она же в торговле работает. А муж за жену не отвечает... А в Матвеевском он сидит по «антикварному делу», мошенники под видом наших сотрудников обирали московских коллекционеров. Туда агентурные нити привели.

— Как это «не отвечает»? Он что — не пользуется ворованным? Нет, так у меня теперь не пойдет. Так ему и объясни... И вот еще что, Артур. Я недавно подписывала бумажку на Псковский завод, заказ на пятьсот наручников. Узнай, почему до сих пор не отгрузили. У меня уже штук пять жалоб, что на складе нет наручников.

Романова тронула Красниковского за рукав синего, в искорку костюма:

— Ступай, Артур, мне еще поработать надо.

В коридоре перед ее дверью скопилось несколько посетителей — сотрудников МУРа. Лишь Турецкий относился к другому, хотя и родственному ведомству. Романова открыла дверь, спросила заинтересованно: «Все ко мне?» — и затем, словно в игре в салочки, дотронулась до каждого: «Тебя и тебя приму, а ты и ты придешь завтра с утречка». Сидевших в стороне у стены на диванчике Грязнова и Турецкого она вроде бы и не приметила. Минут через сорок, разделавшись с сотрудниками, Романова приоткрыла дверь, внимательным взглядом окинула сосредоточенное лицо Турецкого:

— А ну, архаровцы, заходите. Чего у тебя там стряслось, Сашок, выкладывай живенько!

Рассказывать пришлось долго. Турецкий не старался связывать друг с дружкой известные ему факты, хотя ему очень хотелось это сделать. Грязное дополнял, вовремя улавливая в рассказе необходимую паузу. Наконец Турецкий добрел до конца дела, которое еще не было зафиксировано в оперативных сводках по городу Москве и существовало пока только в воображении Ники Славиной, Грязнова и его самого. Романова слушала, не перебивая, и когда Турецкий замолчал, сказала:

— У меня в голове от вашего рассказа салат «оливье» образовался. Я теперь с самого начала все вам повторю в кратком изложении. Значит, так. Пару лет назад гражданином по имени Бил была сброшена под поезд Бардина Татьяна, директор «Детского мира», торгашка, значит. Мужик её был тогда председателем Госкомспорта, теперь банкиром заделался. О Биле этом тогда никто и не подозревал, Бабаянц проворонил, а прокурор дело прекратил. Так? Через два года Костя Меркулов зацепил что-то по делу своих жуликов, и прокурор санкционировал возобновление следствия. В то же самое время жительница микрорайона Матвеевское Вероника Славина случайно обнаруживает в квартире Капитонова то ли мертвого, то ли тяжело раненного Била...

Романова остановила свое изложение, нахмурилась. Грязнов решил, что она забыла о мистическом исчезновении Била:

— Через полчаса он из квартиры испарился.

— Постой, постой, Вячеслав. Матвеевское, конечно, район довольно большой. Но я сегодня уже второй раз о нем слышу. Ты, Саша, правильно сказал, что совпадения в нашем деле вещь не редкая. Но они сами не рождаются, их люди придумывают. Сколько лет вашей Веронике?.. Вот, двадцать девять, А наш Гончаренко по Матвеевке ползает, ищет женщину в возрасте от двадцати до тридцати лет, проходящую по «антикварному делу», Чтой-то неспокойно мне, ребятки...

В кабинете начальника МУРа воцарилось молчание.

— Хотелось бы мне знать,— задумчиво произнес после долгой паузы Грязнов,— не дружок ли нашему Гончаренко этот комитетчик Бобовский. Он тоже что-то забыл в Матвеевке.

— Что еще за Бобовский? — спросила Романова.

— Капитан госбезопасности Бобовский в настоящее время слег в больницу с сильной головной болью,— заявил Турецкий, а Грязнов кашлянул в кулак.

— Ты чего тут мне коклюш разводишь, Вячеслав? Твоих рук дело?

— Ты что, Александра Ивановна, мне по чину не положено такой вшивотой заниматься. Да разве я осмелюсь наш славный МУР ссорить с чекистами?

— Я тебе покажу «славный МУР», Грязнов. У нас и так дерьма хватает, а ты еще мне будешь репутацию усугублять. Читал, что о нас в газетах пишут люди?

— Так Александра Ивановна, то ж люди, а это... Бобовский.

— По-моему, мы не о том заговорили. У меня на нераскрытое убийство двухлетней давности, вернее, уже раскрытое. Оно явно связано с убийством в Матвеевском. Бил толкнул Татьяну Бардину под поезд: я только что надыбал очевидца убийства. А самого Била, спустя пару лет, кто-то придушил в квартире Капитонова. Вместо разработки более или менее достоверных версий, мы занялись Гончаренко и Бобовским, которые не имеют отношения к обоим делам. А если даже и имеют, то почему не предположить, что они расследуют убийство Била...

— ...и начальник МУРа ничего об этом убийстве не знает,— закончила Романова за Турецкого.— Да ты не скисай, Александр, давайте решать, что делать дальше. И не такие дела раскручивали. Девочку эту, Славину, надо спасать. Мне морда этого Била,— Романова кивнула в сторону Жоркиных произведений,— никак не нравится, мафиозная морда. Этих мафий сейчас расплодилось уйма. Для них человека пристукнуть — все равно что муху.

— Сашок ее Чудновой поручил. Помните эту спортсменку? Она нам еще по делу о взрыве в метро помогала.

Романова все на свете помнила. И дело о взрыве в московском метро. И знаменитую спортсменку Чуднову.

— Это хорошо ты придумал, Сашок, на четверку с плюсом,— сказала она.

— Почему не на пятерку? — переспросил Грязнов.

— Потому, братцы, что вы недооцениваете противника. Мне сегодня на совещании такого порассказали. И дамочку вашу, и спортсменку запросто выследить могут. Может, они им на хвост уже сели?

— Не должно. Горелик, из Гагаринского, прикрывал. А он мужик работящий. Не первый день замужем, сказал, что не наследил.

— Теперь вот что, хлопцы. Если мы начнем официальное следствие, то облегчим задачу не себе, а преступникам. А себе мы проблему лишь усложним. Так? Давайте возбудим оперативное дело. Об убийстве без трупа. Засекретим его. Я теперь мало кому доверяю. Куда ни глянешь, кругом подонки. Власть и деньги развращают. Я даже своим помощникам доверять перестала. Что-то они на отдых зачастили, кто в Сочи, кто в Варну. Вот только один Артурчик Красниковский у меня остался. Жестокости в нем многовато, но парень свой и честный. Ну, да это ладно, я сама... А Гончаренку, Вячеслав, возьми в разработку сразу. Начнем с ближайших знакомых этого Била — неплохо бы квартирку этого Капитонова прощупать для начала.

— Александра Ивановна, я вот уже Сашку говорил — без шума не проникнешь, засовы внутренние только специальным ключом можно открыть.

— Зачем засовы, Слава? Можно из Никиной квартиры через окно спуститься,— предложил Турецкий.

— Действительно, Вячеслав, оперативник называется! Учить его надо, как в квартиру проникать... Постой, постой, ты чего это такой довольный? Нет, ты погляди, погляди на него, Александр! Ах ты ж, сатана рыжая! Это ж он у меня санкцию на производство незаконных действий выхитрил! А я-то, курица, поддакиваю! Давай, мол, дуй через окно!

Начальник МУРа растерянно посмотрела на хохочущих законников, махнула безнадежно рукой и сама залилась смехом.

* * *

Турецкий увидел Ирину издалека и застыл наподобие перонного столба: с ней случилось что-то совершенно непонятное. По платформе шла необыкновенная красавица, стройная и высокая, гораздо выше, чем он ее помнил. Черное узкое пальто с огромными модными плечами, длинные полы распахиваются при ходьбе, и можно видеть сапоги с голенищами выше колен. Но главным было выражение лица: Ирина знала себе цену. Но вот она увидела его, улыбнулась, но не побежала навстречу, как сделала бы раньше, до отъезда в Латвию, а наоборот, остановилась и ждала, пока он приблизится к ней. Он подошел и взял ее лицо в свои ладони — глаза были прежними. Синие-синие, как огоньки газовой горелки. Она вскинула руки ему на шею и стала целовать, не обращая внимания на взгляды прохожих. И это объятие, и поцелуй напомнили давнишнее, близкое к болезненному чувство нежности и желания, почти забытое временем разлуки.

Они поужинали в паршивом привокзальном ресторане, выпросили у официанта замороженную курицу по безумной ресторанной цене (дома у Турецкого кроме бутылки «Хванчкары», доставшейся по великому блату, ничего не было) и поехали домой, на Фрунзенскую набережную.

И все было естественно и радостно. Они пили вино и целовались. Потом Ирина ушла в ванную и через десять минут вернулась, прикрытая узеньким махровым полотенцем; придерживая его одной рукой, стала расчесывать длинные густые пепельные волосы. Турецкий подошел и освободил полотенце. Ирина как будто не обратила на это внимания и стояла перед ним обнаженная, потряхивая мокрыми волосами. Турецкий сел на диван, служивший ему постелью, и стал наблюдать за Ириниными движениями. Но вот она отложила расческу, подошла к дивану. Турецкий обнял ее, потянул к себе.

И одеяло сползло на пол, и подушки ускользали от них, и они сами ускользали куда-то от этого мира, где сплошные заботы и страх, расстройства и решение неразрешимых проблем. Лишь трюмо, отражая их сплетенные тени, подтверждало, что это была явь.

Ирина обнимала его, всматривалась в его лицо, искаженное неярким светом настольной лампы. Губы ее чуть дрожали. И неясно было, то ли она готова еще раз улыбнуться, то ли расплакаться...

9

13 августа, вторник

Кабинет министра экономики страны и члена ЦК КПСС Виктора Степановича Шахова вполне соответствовал его высокому положению в советском государстве. Из окна открывался красочный вид на Садовое кольцо — часть пейзажа была испорчена не к месту построенным новым зданием хозяйственного управления ЦК КПСС, где, собственно, пеклись те привилегии, против которых так ополчился Шахов. На столе около кремлевской вертушки лежала раскрытая брошюра с грифом «секретно», рассылаемая по строгому списку Старой площади — секретный сценарий предстоящей в августе сессии Верховного Совета страны, разработанный шефом парламента Лукьяновым, с пометками, сделанными размашистым почерком Шахова. Министру не нравились ни этот сценарий, ни маккиавелистый Лукьянов, на редкость властолюбивый человек, который того и гляди займет место своего соученика по юрфаку, президента страны. Но главное не это — Лукьянов и его братия из ЦК и Верховного Совета всегда выступают против фермерского хозяйства — концепцию которого всемерно протаскивал Шахов. На селе надо дать крестьянам скорейшую возможность владеть собственной землей, получать банковские кредиты, технику и агрономическую помощь. Без этого голод охватит страну.

Назойливое августовское солнце выползло из-за здания ХОЗУ, легло на стол. Отворилась дверь, и увядшая блондинка-секретарша сказала увядшим голосом:

— В четыре пятнадцать, Виктор Степанович, у вас назначена встреча с американцами, а наш постоянный переводчик Большаков неожиданно заболел. Только что звонила его жена.

Шахов поднял голову, поморщился от яркого света, встал из-за стола, широкими шагами прошел к окну и задернул штору. Держался он по-спортивному прямо, лицо его, загорелое, немного обветренное, можно было назвать привлекательным, если бы не глубокий шрам на левой щеке.

— Кто у нас замещает Большакова?

— Мальчик этот, фамилия его, кажется, Колодный. Ну да, Виктор Колодный.

— Позовите.

Секретарша взглянула на шефа:

— Сейчас Виктор Степанович.

Она вышла и вскоре вернулась с молоденьким смущающимся пареньком.

— У нас что — одни мужики в штате? Нет что ли представительниц прекрасного пола?

Переводчик Колодный еле слышно проговорил:

— В нашей группе пять человек, переводчики с английского — товарищ Большаков и я. Женщин нет, не принимают.

Шахов снова поморщился:

— Почему это женщин наши кадровики не принимают, а? Боятся, что ли, прибавления штата? А мне хочется, чтобы меня красивая девушка переводила, а не этот гнусавый Большаков. Да вы садитесь, пожалуйста, тезка.

— Вообще-то девушек-переводчиц даже больше, чем мужчин,— начал было Виктор, но тут же замолчал и сел на краешек стула.

— Продолжайте,— сказал Шахов,— не стесняйтесь.

Виктор Колодный утвердился на стуле:

— Вообще-то я знаю переводчиц из «Прогресса». Там работают квалифицированные редакторы.

— Назовите фамилию,— улыбнулся Шахов.

— Фамилию?.. Ну, хотя бы Вероника Славина. Она училась со мной в одной группе. Преподаватели считали, что у нее чистый кембриджский акцент. Говорит по-английски лучше американцев. У них примеси, особенно у техасцев. Болтают так, что и не поймешь.

— Это хорошо, что советская девушка говорит по-английски лучше американцев,— засмеялся Шахов,— она-то мне и нужна. Повторите фамилию.

— Славина.

— Вот и отлично.

Шахов повернулся к секретарше:

— Маргарита Петровна, пошлите за Славиной. Сделайте так, чтобы к двум она уже была здесь.

* * *

На Новокузнецкую Турецкий приехал рано, на его этаже и в приемной еще не было посетителей. Он зашел в канцелярию, забрал почту.

— Как у нас сегодня дела, Клава?

— Это у вас дела, товарищ следователь, а у меня делишки.

— Правильно, Клавочка. Вы у нас, как всегда, на уровне поставленных задач.

С людьми типа Клавочки Турецкий всегда разговаривал дурацкими клише, он почему-то не находил для них нормальных человеческих слов. Как ни странно, Клава и другие подобные типажи воспринимали эти штампы вполне позитивно.

— Бабаянца еще нет, Клава?

— То есть как это «нет»? Он же в отпуске!

— В отпуске?! Но он по графику должен идти в отпуск в октябре!

График, конечно, был ни при чем. Существовал для порядка разве. Следователи охотно брали отпуск летом, особенно в июле-августе, подгоняя дела и договариваясь с начальством. Турецкого взбесило, что Бабаянц ни слова не сказал ему об отпуске да еще обещал приехать и поговорить о деле Бардиной.

— Александр Борисович, он вчера позвонил и сказал, что ему срочно надо было взять отпуск. Кажется, он поехал к отцу в Ереван.

Турецкий выматерил про себя и Бабаянца, и Клавку заодно с ним и пошел в свой кабинет. Быстро раскидал почту по ящикам и стал набирать номер Меркулова — ему надо было срочно кому-то высказаться.

— А-а, вот как хорошо, что ты позвонил, Саша,— прозвучал знакомый баритон.— Мне бы хотелось с тобой увидеться.

— У меня тоже есть о чем поговорить, Костя. Понимаешь, по делу Бардина... Не столько по делу Бардина... То есть...

Невозможно было в двух словах рассказать о беспокойстве за Нику, о Биле, у которого стерты уши, и совершенно несвоевременном отпуске легкомысленного Бабаянца.

Турецкий остановился, но Меркулов молчал. В трубке слышался легкий шелест, как будто ветерок играл предосенней листвой.

— Да. Бардин,— наконец сказал Меркулов, и Турецкий сообразил, что никакого ветерка не было, просто Меркулов листал свои записи.— Мы можем пообедать вместе, если ты не возражаешь. Ты на машине?.. У меня есть идея,

* * *

— Что ж ты даже юбчонку какую не захватила? Кофту-то мы сейчас изобразим, а вот что ты со своими джинсами будешь делать?

Анна Чуднова металась по квартире, вытаскивала из шкафа и кладовки всякие шмотки, а Ника беспомощно разводила руками — во все Аннины вещи могло поместиться по крайней мере две, а то и три Ники.

Все началось с блинчиков. Вопрос заключался в следующем: на каком молоке их надо делать — свежем или кислом. Ника позвонила эксперту по всякого рода выпечке, своей свекрови Елизавете Ивановне. Елизавету она обнаружила в полувменяемом состоянии: Веронику Славину все утро разыскивал министр экономики страны товарищ Шахов на предмет участия в приеме американской делегации. Ника растерялась. До назначенного времени осталось меньше часа, а у нее, кроме джинсов и майки с надписью «I love NY» (подарок туриста), ничего не было. Надпись еще бы сошла, но сама майка была безумного желтого цвета.

— Эврика! — заорала вдруг Анна и бросилась из квартиры.

Через десять минут она вернулась с потрясающим кожаным костюмом.

— Вот! Смотри, в самый раз! У соседки взяла! И откуда у этой замухрышки такие шикарные штуки? Нигде не работает, не учится... Но добрая девка, сразу согласилась. Немножко великовато в талии? Ничего, прихватим булавкой. Ну у тебя и талия, тоньше моей шеи. Косметика есть? Давай, малюйся, а я звоню секретарше, пусть тачку присылают...

Кешка долго махал рукой вслед Нике, и когда уже не видно стало и следа огромного автомобиля, повернулся к Анне:

— Ну, теперь идем в наш любимый садик. И ты мне почитаешь про Винни Пуха... Ой, у меня шнурок развязался!

Анна, присела на корточки, завязала шнурок, привела в порядок Кешкино обмундирование.

— Ты что ли моя теперь бабушка? — тихонько спросил Кешка и прижался ладонями к Анниному рябоватому лицу.— Нет, я знаю, бабушки только совсем старыми бывают, а ты еще не совсем. Жалко. А почему у тебя на лице горошки?

— Это не горошки, это рябины.

— Что ли как у бабушки Лизы на даче? Которые на дереве — красные такие. Рябины называются.

— Нет, Кеша, это от болезни, от оспы. Вот тебе прививку от оспы на ручке делали, когда ты родился, и ты не заболеешь.

— А тебе не делали прививку? А почему?

— Видишь ли, такая история: я в лагере родилась, там не делали.

— В пионерском?!

— Не совсем... У меня родители были враги народа, их посадили в тюрьму, потом отправили в лагерь, в Архангельскую область. Потом их реабилитировали, но было уже поздно, папа мой умер в лагере для заключенных, а я вот заболела оспой... Да что я тебе такую глупость рассказываю, такому маленькому мальчику, дура старая. Пойдем в садик.

— Ну подожди же, Аня! Что я еще хочу тебе сказать. Я совсем не маленький, мне уже скоро пять лет будет, на следующий год. А тебе сколько лет?

— Тридцать пять.

— У, как много... Ну так. Вот я все понимаю. Мой дедушка тоже умер в тюрьме. Он был очень хороший и смелый, но все равно его посадили и сказали, что он шпион. Ну, я тогда еще не родился, вот, но я все равно все знаю, мне папа рассказывал, и дядя Саша тоже, потому что его папу тоже убили, а он совсем и не был шпионом. Аня, Аня, почему это всех пап в тюрьму посажали? А нас тоже могут посадить и даже убить?

— Нет, Кешенька, мы не позволим.

— Ты нас всех спасешь, да? Ну ты же не волшебница, Аня!

— Нет, не волшебница, Кешка. А жаль...

* * *

Предлагаю использовать новые веяния в экономике, вспомнить, что в стране уже двести тысяч кооперативов, в одной Москве — четырнадцать тысяч, причем три тысячи — в общепите, и поехать к Серафиме,— сказал Меркулов, с трудом забрасывая длинные худые ноги в автомобиль.— Она давно меня приглашает...

Что за «Серафима»?

Помнишь, у нас была уборщица на Новокузнецкой? Открыла кооперативное кафе — то ли «Красная Шапочка», то ли «Доктор Айболит». Хвалилась, что у нее всегда есть черное пиво. Поезжай по Садовому кольцу направо, вот адрес... Саша, у тебя есть сигаретка? — шепотом спросил Меркулов, оглядываясь по сторонам.— Понимаешь, не дают курить, ни дома, ни на работе.— Он с видимым наслаждением затянулся сигаретой.— Пока едем, расскажи в общих чертах версию «Бардин» или любую другую. Я вижу по твоему лицу — тебя что-то беспокоит. Только в общих чертах, жестикулировать и изображать персонажей в лицах за рулем не рекомендую.

Но все-таки он жестикулировал и изображал. Меркулов его не перебивал — он никогда этого не делал в разговоре, даже если говоривший нес полнейшую ерунду. Но Турецкий заметил, как иногда вздергивался острый Костин подбородок. Интуиция Меркулова была безошибочной: даже не зная подробностей (а знал ли их сам рассказчик?), он отмечал таким манером слабые места в предположениях Турецкого. Сам Турецкий, приблизительно к середине своего повествования, начал чувствовать себя не очень уверенно, но вида не подал.

Пятнадцати минут вполне хватило, чтобы доехать до конца истории и до заведения Серафимы под названием «Теремок». Меркулов ткнул пальцем в направлении вывески и жестом же извинился за путаницу с названием. Потом попридержал Турецкого за локоть и доверительно произнес:

— Будь моя воля, я бы тебе присвоил звание Главного Инспектора По Составлению Версий — все с заглавной буквы.

Серафима встретила следователей как самых дорогих гостей. Усадила их в удобный уголок и поставила табличку «Зарезервировано на 4-х».

— Чтоб никто не подсаживался,— объяснила она и хотела было пошептаться о чем-то своем, вероятно, предаться воспоминаниям о былой совместной службе на ниве борьбы с преступностью, но заметив нахмуренное выражение лица Турецкого, понимающе поджала губы и приняла заказ.

«Теремок» был по меньшей мере забавным заведением. Все вроде бы было путем: и хохломские мисочки, и поделки из бересты, даже балалайка висела на стене. На Серафиме был немыслимый кокошник из бисера, за баром стоял усатый мужик в расшитой косоворотке и унылым выражением на разбойничьем лице.

И все-таки в кафе было старомодно-уютно. «Как при нэпе»,— подумал Турецкий. Хотя нэп приказал долго жить задолго до его появления на свет и нэповский антураж был ему знаком только по кинофильмам.

Серафима действительно притащила черного пива и две огромных фарфоровых миски супа из потрохов.

— Сима,— заглянул ей в глаза Меркулов,— а у тебя нет ли... чего... покрепче... Нам немножко, грамм по сто.

— Водочкой-то не торгуем, Константин Дмитрич, лицензию на крепкие напитку хлопочем, да пока не дают, но для вас могу коньячок, я его под кофий замаскерю (она так и сказала — «замаскерю»).

— Да уж сделай милость, замаскируй,— совершенно серьезно попросил Меркулов.

Они выпили коньяк из кофейных чашечек и запили его крепким горьким пивом. Суп из потрохов мог конкурировать с лучшими блюдами валютного «Националя» и значительно превосходил последние по объему и цене.

Мужик за стойкой зорко следил за посетителями и, когда опустели пивные кружки, сделал знак Серафиме.

— Повторить, Константин Дмитрич? — подлетела она к столу.

— Да, Сима, и то и... это.

— Хорошо, Константин Дмитрич, только вот простите, что указание вам даю за недоработку. Вы с товарищем Турецким чашечки-то держите как стопочки, а надо за ручечки, за ручечки, как полагается, когда кофий пьешь.

И тряхнув бисером кокошника, бывшая уборщица упорхнула, оставив своих прежних сослуживцев потешаться над «недоработкой».

10

Когда с супом из потрохов было покончено, выяснилось, что все умозаключения Турецкого были преждевременными, хотя и представляли значительный интерес с точки зрения логического мышления. Наконец Меркулов произнес сакраментальную фразу:

— А теперь давай предметно думать о будущем.

— Давай,— покорно согласился Турецкий.

— Что ты считаешь своей первой задачей?

— Обезопасить Нику Славину.

— Это цель, Саша. Я спрашиваю о задаче.

— Установить личность Била. Отыскать его. Или то, что от него осталось. Оперативным путем проверить показания Славиной о предполагаемом убийстве. Бросить все силы на розыск преступников. Романова дала Грязнову карт-бланш, дело засекретила.

— Как ты думаешь, сколько времени потребуется на это?

— Не знаю, Костя. Может, два дня, может, год.

— Нельзя же Славину держать под замком год. Чем дольше розыск, тем больше шансов, что преступники ее найдут. Есть, конечно, надежда, что в квартире кроме Била никого не было. Но ни в коем случае нельзя на это рассчитывать. Как только вернется из командировки ее бывший муж, пусть отвезет ее с мальчиком куда-нибудь в деревню на лето. Теперь о деле Бардиной, а вернее, Бардина. Я разделил свое громоздкое мафиозное дело на несколько частей. Первую часть вчера с грехом пополам закончил. Выделил в отдельное производство около сотни эпизодов, в том числе на директора Мосспортторга Сатина. Дело на него я прекратил ввиду недостаточности улик: двое уволенных им и, естественно, рассерженных говорили, что носили ему подарки. Я только вчера сообразил, что директор Мосспортторга Сатин и есть муж твоей матери, и то после намека одного из моих подследственных.

— Намека на что?

— Один фигурант по делу прямо утверждал, что я рублю концы, хочу вывести из дела Сатина, потому что он твой отчим. Грубо намекал, что ты получил взятку по этому делу. Что ты по этому поводу думаешь?

— Я думаю, что мой отчим — кретин. Воровал он знатно, кто в торговле не ворует. Но фигура он незначительная, головка варит плоховато. И было все это в застойные времена. А теперь на арене появились пираты новой формации. Если бы можно было глянуть одним глазком в их счета в немецких или швейцарских банках. Кондрашка хватит. Там миллионы, если не миллиарды в твердой валюте. И хватка у новых уже новая. И покровители выше. И в охране одни мастера спорта. Так что Сатин мой и дружки его к финишу своей жизни добрели, как водовозные клячи. Теперь им цена копейка в базарный день. Он был уверен, что я буду его выручать. Если хочешь знать, он мне даже денег никогда не предлагал. И я не просил у него ни копейки. Ты сам знаешь, как я занимал деньги на машину. Тебе должен до сих пор. Он надеялся по принципу — ну как не порадеть родному человечку. Он наобещал своим подельникам семь верст до небес и теперь дрожит от страха не только перед тюрьмой, но и перед ними.

— Саша, не распаляйся. Вон там иностранцы любопытствуют, думают, что русские сейчас друг другу в глотки вцепятся.

— Нет, я все-таки хочу ответить на не заданные тобой вопросы. У Сатиных не был более года. Мама сама изредка заезжает ко мне. Причина? Давно понял, он в деле. Но ничего конкретного не знаю. Не пытался узнать. Ты вправе спросить: почему не сообщил куда следует? На это отвечу: извини, но я не Павлик Морозов. Знаешь, не нравится мне закладывать. Одно дело вести следствие — это моя работа. Другое — доносить на других. Обещал ли я Сатину содействие? Нет. Оказывал ли ему какие-либо услуги? Нет. Ты прекратил дело — скажу откровенно, я рад за мать. Ты удовлетворен?

— Я, наверно, сам кретин, Саша, если ты меня так понял. Я тебя очень прошу, не ори на меня, лучше дай по морде, потому что я хочу тебе сказать до конца, что мне заявил этот фигурант. Я хочу знать, откуда ветер дует.

— Давай, Костя, валяй.— Турецкий заглянул в чашечку, но там было пусто.

— Да, надо еще попросить.

Но усатый мужик уже нес новую замаскированную порцию коньяка и дымящиеся шашлыки.

— Так что там твой фигурант? Да ты не беспокойся, ты мне аппетит не испортишь!

— Он сказал примерно так: Турецкий ездит на красивой машине и спит с красивой женой своего начальника. Только почему-то всё это было во множественном числе... Ну вот. Теперь у тебя такое лицо, что лучше бы ты на меня орал. Я понимаю это так: «а какое тебе дело до того, с кем я сплю». Так?

— Именно.

— А вот какое. Наш президент вроде любопытной Пандоры — открыл запретный ящичек, а оттуда всякая нечисть поперла. Назвали это гласностью. Теперь всем известно, что бывший генсек был вором, бывший министр внутренних дел расхитителем, а бывший генеральный прокурор — взяточником. А где гарантия, что новые сильные мира сего не воры и не .взяточники? Они ведь на этой же земле родились, в тех же партшколах учились, под началом того же генсека сделали свою карьеру... Что ты на меня так смотришь? Думаешь, выпил я и несу чепуху? Нет, Саша, дело в том, что социализм скомпрометировал себя как система. Систему надо ломать, а нас призывают ее укреплять. Перестройка в рамках социализма! Это же изначально абсурдная посылка!.. По-моему, мне надо выпить крепкого кофе, Саша.

Серафима принесла две чашечки кофе, чем распалила Меркулова до неузнаваемости.

— Пока КПСС у власти, ни хлеба, ни свободы в стране не будет. Пока КПСС у власти, национального, освобождения не жди. Только власть, облеченная доверием народа, сможет наконец провести земельную и все другие реформы. А для этого, многоуважаемый Александр, нужно, всего ничего — запретить любезную компартию на территории всей нашей страны. Власть надо передать избранникам народа. Во всех республиках. В России — Ельцину и его ребятам. Но дело это — смертельное. Вот увидишь, комвласть еще совершит такое, что и Гитлеру с Гиммлером не снилось.

— Все это здорово, Костя. Правильно ты сказал. Я поддерживаю тебя на тысячу процентов. Но сначала о том, какое отношение к ящику Пандоры имеет моя сексуальная жизнь?

— Никакого! Абсолютно никакого!

— Тогда при чем здесь красивые жены начальников во множественном числе?

— А-а, во множественном! Ну да, я немножко удалился от темы... Так вот, обнаруживается тенденция — скомпрометировать следствие, развалить дело. Но если это клевета...

— А если не клевета? Если Валерия Зимарина, жёна прокурора города Москвы, моя любовница? Если точнее, то была таковой несколько месяцев тому назад. Как это может скомпрометировать следствие? Развалить дело? Тем более, которое ведешь ты, а не я? Если и есть моя вина, то только перед Ириной, а на чистоту наших рядов мне плевать!

— Валерия?!

— Ну вот, Костя, теперь новое дело — почему Валерия, а не принцесса Диана!

— Валерия Зимарина?! Жена вашего Мухомора?

— Да, Валерия Зимарина. Встретилась красивая женщина, я свободный человек... Да что я тебе прописные истины объясняю? Если уж так интересно знать, то все давно закончено. Мое место, кажется, сейчас занял Артур Красниковский, помощник Романовой.

— Да знаю я Красниковского — косая сажень и так далее... А кто первым... прекратил отношения?

— Костя, по-моему, ты просто много выпил.

— Ну что ты, Саша! «Много»! Я выпил очень много! Так кто первый прекратил отношения?

— Валерия. Я, по-моему, стал ее раздражать.

— Очень хорошо. Она женщина мстительная, знаешь ли...

Серафима подлетела с подносом, стала собирать посуду.

— Сима, принеси пол-литра черного кофе, пожалуйста,— простонал Меркулов,— чашечка мне все равно, что слону дробина.

Когда стороны прикончили кофейник крепкого кофе, выяснилось, что принципиальных разногласий во взглядах на жизнь у них не имеется, что одной из сторон, а именно Турецкому, давно пора жениться, другая сторона, то есть Меркулов, продолжает борьбу с жуликами всех рангов, а также могущими иметь место провокациями со стороны последних.

— Теперь все-таки несколько слов о деле Бардина,— сказал Меркулов.— Он здорово обогатился, на бирже и в своем коммерческом банке. К нему свозят мешки денег бизнесмены от спорта, от партии, от оборонки, прошлые его дружки. В его банке отмываются воровские денежки мафии и партократии, впрочем, это одно и тоже. У Бардина этот пасьянс ловко сложился. Он отмывает рубли в США, ФРГ и Италии. Используя свои налаженные связи с фирмачами, он уже организовал там совместные предприятия. На Старой площади и на Лубянке у него свои люди. А команда по борьбе с рэкетирами у него давно собрана. В ней бывшие чемпионы по боксу Лазуткин и Абрамкин, борец Тихонов...

Уже несколько раз сменились посетители за столиками «Теремка», приближалось время ужина.

— ...В материалах Бардина меня заинтересовало прекращенное дело о смерти его жены. Передавая его тебе, я, честно говоря, не надеялся, что ты его так быстро поднимешь. Зная твою дотошность, я рассчитывал на выяснение связей Бардина. Но дело Бардиной получило неожиданный оборот, у тебя есть все основания вызвать Бардина на допрос.

— Вызвал на завтра.

— Ну, тогда вроде все,— произнес Меркулов как-то неопределенно, как будто припоминал что-то. И лицо у него сделалось отрешенное.— Я возьму еще сигаретку.

Он долго курил молча, и Турецкий к нему не приставал с «Сашиными вопросами».

— Вот какая история, Саша, ты первый, кому я ее хочу поведать. Собственно, поэтому я и вызвал тебя на свидание.— Меркулов уставился невидящим взглядом в угол.— Жила в Москве многочисленная семья из старинного рода Долгоруковых. После революции бежали на юг России, а в двадцатом — за границу. Осталась в Екатеринодаре только семья Алексея Долгорукова, у них был тяжело болен грудной ребенок, дочка Наталия. Алексей вскоре умер от тифа, а жена его с дочкой перебрались обратно в Москву. Уцелевшие драгоценности были прожиты очень быстро, матери удалось устроиться машинисткой, и жизнь пошла своим чередом. В сорок пятом году Наталия вышла замуж за инженера, и мать на свадьбу подарила ей ожерелье, которое она чудом сохранила в голодные и военные времена. Ожерелье это передавалось из поколения в поколение, и его история восходила по семейному преданию чуть ли не к Екатерине Великой, которая, в свою очередь, получила его в подарок от немецкой герцогини. Кажется, оно не было очень ценным и имело изъян — от золотого листка отломан маленький кусочек. И еще была одна причина, по которой мать не могла с ним расстаться: отец Наталии, умирая, просил подарить его дочери на свадьбу — в орнаменте ожерелья была латинская буква «N». В сорок шестом году у Наталии родился сын. Одиннадцатого июля пятьдесят второго года, когда бабушка с внуком были на даче, а муж Наталии на работе, в квартиру проникли грабители. Наталия была убита...

Меркулов снова закурил и снова долго молчал.

— Ожерелье, конечно, пропало, как и многие другие вещи. Преступники найдены не были. Много времени спустя, кажется, через -год, к мужу погибшей пристал на улице Серёня-дурачок, известный всему району бедняга с синдромом Дауна. Из его завываний муж Наталии понял, что тот видел с чердака дома на противоположной стороне улицы, где Серёня обитал, всё, что произошло с его женой год назад. И что грабителя и убийцу он знает, это Мишка Кирьяк. Но человека с таким именем так никто никогда не нашел, да и показания Серёни следователи не хотели принимать всерьез. Сам Серёня вскоре закончил свои дни, попав под машину.

Меркулов нагнулся к своему портфелю и вытащил из него портрет в тонкой металлической рамке.

— Вот, Саша, это Наталия в день свадьбы.

Боже мой, почему же ему так знакомо это прекрасное лицо?! Он уверен, что никогда не видел этой женщины, просто не мог видеть, он еще даже не родился в пятьдесят втором. Актриса? Нет, тут что-то другое. Он перевернул портрет обратной стороной: «Дорогому Дмитрию в день нашей свадьбы».

— Костя!

— Да, Саша. Это моя мать.

Почти сорок лет прошло со дня трагедии в семье Меркулова. Почему сейчас он носит портрет в портфеле?

— И это не конец истории, не так ли?

— Нет, Саша, не конец. Можно сказать, это только начало. Я тебя утомил? Отложим разговор до следующего раза? Уже шесть часов.

— Ни в коем случае. Может, выпьем чего-нибудь прохладительного? Кофе-гляссе, например?

— Лучше уж коньяку,— махнул рукой Меркулов.

Это было некоторым образом диаметрально противоположное предложение, с которым Турецкий с легкостью согласился.

Меркулов потянул из кофейной чашечки коньяку и продолжил повествование.

— Летом прошлого года, за день перед моей выпиской из больницы, в мою палату положили чудовищную личность. Возраст было определить трудно, поскольку все открытые части тела сплошь являли собой след страшного ожога, совсем давнего. Дядьку еле уместили на кровати по длине, подсоединили проводами ко всяческим аппаратам, и врачиха моя стала извиняться: «Потерпите уж, Константин Дмитриевич, какой-то высокий чин КГБ, лет тридцать пять провел в психбольницах после несчастного случая, так никогда в себя и не пришел». Потом я услышал, как она сказала, уже в дверях, дежурному врачу: «До утра не дотянет» Старик страшно хрипел, и я решил спасаться от этого наваждения — нацепил наушники и стал слушать первый концерт Чайковского — мне жена принесла, несколько кассет с записями классической музыки для успокоения нервов. Но вскоре хрип прекратился, я испугался — не умер ли старик,— вскочил с кровати, а он повернул ко мне голову и заговорил... За кого уж он меня принял — не знаю, вроде как за своего начальника из далекого прошлого. Я хотел было снова подключиться к магнитофону, как ясно услышал: «Мишка Кирьяк».

Меркулов помолчал немного, стряхивая пепел от сигареты на пол, и продолжил:

— Ты понимаешь, Саша, с шести лет я слышал дома это то ли имя, то ли прозвище. Отец мой умер вскоре после гибели матери, а бабка прожила до восьмидесяти лет, и не проходило дня, чтоб она не вспомнила этого Кирьяка. Знаешь, советскую власть она не очень жаловала, но когда я поступил на юрфак, посчитала, что я наведу порядок по части законности и найду этого Кирьяка. Я полагаю, что она сама не очень верила в его существование, просто это стало нарицательным именем того зла, которое погубило мать. И вот я слышу его от сумасшедшего комитетчика! В общем, Саша, я списал его имя с больничной карточки — Иван Никанорович Федотин, включил магнитофон и часа четыре записывал все, что этот Федотин нес. Он в своем разуме так и остановился на 1956 годе. К утру он действительно умер.

Меркулов вынул из портфеля две магнитофонных кассеты.

— Я потом подчистил запись, из четырех пленок получилась одна. А на второй — всё, что мне удалось сделать за год, прямо скажу, не очень много. И еще — возьми, пожалуйста, этот отпечаток ожерелья, мне его сегодня знакомый фотограф сделал с портрета. Может, тебе удастся найти нити. А пленки прослушай на досуге.

— Я сегодня же прослушаю! Хотя... знаешь, ко мне Ирина приехала...

— Ирина?! Что же ты молчишь?

— Да как-то:..— Турецкий посмотрел на часы.— Поехали ко мне. Ирка обещала баклажаны на ужин приготовить.

— Конечно, поехали! Симочка! Давай рассчитаемся поскорее, мы спешим на свидание к самой красивой женщине на свете!

Меркулов попробовал подняться со стула, но ему это плохо удалось.

— Да. Давай еще попьем кофе, а? — сказал он почти жалобно.— Все-таки коньяк с пивом — это не совсем хорошо для координации движений.

11

Баклажаны призывно пахли чесноком, и не было сил отказаться, несмотря на обед в «Теремке».

— Это что, по латышскому рецепту? - спросил Меркулов.

— По-моему, по грузинскому. Моя тетка мне говорила, что она когда-то так готовила. Но синеньких тогда было не достать, сейчас можно купить в кооперативе. Вот лисички я научилась стряпать в Риге.

Турецкий окинул кухонный стол подозрительным взглядом: если все, что на нем стояло, куплено в кооперативе, то вряд ли что-нибудь осталось от Иркиных отпускных денег.

— Г'ыбы — от'ал,— объявил Меркулов трубным голосом — его рот был наполнен до отказа.

Перевожу и присоединяюсь к оригиналу: грибы— отвал. Тоже из кооператива?

— Нет, с рижского базара. Десять рублей за корзиночку. Это ранние лисички, потому так дорого.

— А что, остальное все дешево? Прямо даром, да?— В голосе Турецкого звучала тихая угроза.

— А-а,— торжествовал Меркулов,— первая семейная сцена!

Им было легко и радостно втроем, как в былые времена. Можно было сесть на любое место, налить себе вина, кофе, чаю, говорить о чем угодно или молчать, если молчится. Или после ужина сесть в уютном углу под торшером, включить телевизор на низкую громкость и обсуждать проблемы Ирининой жизни рижского периода — продолжать ли ей контракт с рижской филармонией, истекающий в конце года, или искать работу в Москве. На экране западногерманский бизнесмен давал интервью, какие-то парни демонстрировали у памятника Гоголю под зорким надзором милиции, но Турецкий слышал только спокойно-веселый голос Ирины и видел ее синие, как огоньки газовой горелки, глаза- и думал, вернее, знал, что сейчас он должен сказать самую главную фразу в его и Иркиной жизни, и тогда не будет никаких проблем у них обоих, и Ирине не надо будет продлевать контракт, и даже — черт с ней, с неустойкой,— надо разорвать существующий и срочно переезжать в Москву, к нему, на Фрунзенскую набережную. Ирина замолкла на полуслове, почувствовала, что сейчас должно произойти что-то важное, чего она ожидала столько лет. Она поискала глазами сигареты, Меркулов чиркнул зажигалкой и, воспользовавшись возникшей паузой, посмотрел на экран, где происходила встреча министра экономики Шахова с американскими аграриями, рискнувшими вложить свои денежки в развитие плодородной кубанской земли. И в тот момент, когда Турецкий раскрыл было рот, Меркулов, не оценивший важности момента, решил прокомментировать происходящее в телевизоре:

— Нет, вы только посмотрите, какую девицу себе Шахов оторвал! Это что же, жена?.. А-а, переводчица! Ну и красотка! А костюм какой шикарный...

Турецкий посмотрел на Меркулова почти с ненавистью, но тот не унимался:

— Нет, ребята, вы только посмотрите, как он на нее уставился! Что-то тут нечисто, или действительно реформами пахнет? Оздоравливается наша экономика. В ней появились молодые красивые женщины, да вдобавок такие изящные. В этом году надо ждать прекрасного урожая. Да ты взгляни, Саша...

И тут с Турецким произошло что-то необъяснимое: он рванул себя за волосы, вскочил с дивана и сложился пополам, словно получил хороший аперкот в солнечное сплетение. Потом заорал в телевизор:

— Ты что, с ума сошла?!

Бросился к телефону, долго и нечленораздельно орал в трубку, пока его, очевидно, не прервали на другом конце провода. Он долго молча слушал, сказал напоследок:

— Ну, хорошо, Аня, то есть ничего хорошего,— положил трубку и произнес растерянно, обращаясь к кому-то невидимому: — Человек садится в черный «мерседес» и едет к чертям собачьим, когда человеку надо сидеть дома, и его показывают всей стране по телевизору — вот она я, смотрите,— а телевизор смотрят не только филантропы, но и гангстеры, и завтра с утра снова в «мерседес», потому что это не просто так, а решение министра экономики, которой уже не существует.

Турецкий заметил сосредоточенно-тревожные лица Ирины и Меркулова и продолжил еще более растерянно:

— Кажется, то, что я сейчас несу, не имеет ни малейшего смысла. Но дело в том, что эта красивая девица в кожаном костюме и есть Вероника Славина, и если ее будут каждый день демонстрировать по телику, то у меня очень мало шансов обеспечить ее безопасность. И мы все ничего не можем сделать, потому что это ее работа, ей за нее платят деньги, без которых человек не может существовать и растить сына. Мне надо было вместе с Грязновым сегодня проводить поиск и заниматься черновой работой...

— Не надо посыпать голову пеплом, Саша, мы Грязнова знаем не один год, ты ему совершенно не нужен, у него достаточно своих оперативников. И если он тебе еще не позвонил, значит, он работает. И сейчас я поеду домой, нет-нет, отвозить меня не надо, я возьму такси: во-первых, тебе надо все-таки выспаться, а во-вторых, не дай Бог, ГАИ остановит, и распрощаешься с водительскими правами на целый год.

Он проводил Меркулова до стоянки такси. Вернувшись, нашел кухню в полном порядке, а Ирину — спящей при свете настольной лампы с раскрытой книжкой на подушке. Осторожно ступая по паркету, взял из своего нового «дипломата» кассеты, переданные Меркуловым. Затем также осторожно погасил свет, пошел на кухню и включил магнитофон. Предсмертный бред полковника госбезопасности Федотина постепенно обрел реальность, время отодвинулось назад...

В послевоенные годы в районе Крестовского рынка орудовала банда, державшая в страхе Мещанские и Переяславские улицы. К концу 1948 года банда была ликвидирована опергруппой под руководством подполковника Федотина. Неоценимую услугу оказал Федотину член банды Мишка Кирьяк, он же Михаил Кирьяко-вич Дробот — он не только хорошо орудовал отмычкой, но сумел войти в полное доверие к подполковнику, выдав ему и главаря банды, и награбленные ценности. (Примечание Меркулова: на Второй Переяславской проживал до 1947 года Сергей Манякин, он же Серёня-дурачок.) Федотин решил сделать из Дробота «приличного» человека, заставил закончить десятилетку, а потом и школу МГБ. Теперь он стал называться для благозвучия Михаилом Кирилловичем. Сведения о его участии в бандитских налетах были Федотиным уничтожены.

Возглавляемая лично товарищем Берия кампания вю изъятию ценностей у «врагов» народа, длилась много лет. Когда же сам Берия тоже оказался врагом народа, окопавшимся в наших рядах, лейтенант Дробот помогал Федотину в выявлении сподвижников высокопоставленного шпиона. В 1954 году он был арестован и обвинен в чрезмерной жестокости, проявленной при допросах. Кроме того, Федотину, который вел дело Дробота, стало известно, что изъятые у врагов ценности Дробот отдавал Берии далеко не полностью и перед арестом спрятал так называемый «золотой чемодан» с ценностями на сумму 28 миллионов рублей в неизвестном месте. (Примечание Меркулова: с учетом денежной реформы, с одной стороны, а также значительным повышением цен на драгоценные камни, металлы и золото — с другой, эта сумма в настоящее время составляет приблизительно 15 миллионов рублей.)

Федотин заставил Дробота открыть тайник, но последний обманным путем завладел оружием подполковника Федотина и пытался сжечь его живьем...

Турецкий вздохнул с облегчением: на второй пленке звучал только голос вполне нормального Меркулова, хотя и одержимого одной идеей — найти живым или мертвым бандита Мишку Кирьяка, бывшего в пятидесятые годы лейтенантом госбезопасности Михаилом Кирилловичем Дроботом, с 1954 года находившегося в заключении и с осени 1956 года исчезнувшего с горизонта вместе с «золотым чемоданом». Меркулов использовал свои личные и рабочие знакомства в Комитете государственной безопасности. Ни в одном из комитетских архивов не было упоминания фамилии Дробота после 1954 года.

Приятели-комитетчики старались вовсю. Втихую, по-оперативному опрашивали свидетелей, нынешних или бывших сотрудников органов. И результаты были под-стать бреду заслуженного чекиста Федотина. Один старик, начинавший с самим Менжинским, заявил, что Дробот — вовсе не Дробот, а Васька Сталин, тайно вывезенный агентами Мао Цзэдуна из Казани в Пекин. Другой, не менее заслуженный товарищ, непреложно утверждал: засекреченная группа, куда вошел Дробот, была заброшена в компартию Израиля, чтобы бороться со всемирным сионизмом изнутри.

Ближе к реальности оказалась версия, выдвинутая отставным генералом, работавшим ранее в самом засекреченном подразделении МГБ: в разгар хрущевской расправы с чекистскими кадрами большая группа молодых сотрудников, которым грозило попасть под трибунал, была направлена под чужими именами в союзные республики собирать компрометирующий материал на националов — первых секретарей этих республик. Поиски Дробота по имевшейся в личном деле фотографии и словесному портрету также ни к чему не привели: на Большой Бронной, в бывшем ГУЛаге, ныне Главном (объединенном) управлении по исправительным делам МВД СССР начальник ведомства генерал Гуляев уведомил Меркулова о безрезультатности проведенной . работы.

Тогда Меркулов вплотную взялся за поиски ожерелья. Нашлись люди, видевшие когда-то его у хозяев, но они ничего не знали о дальнейшей судьбе этого украшения.

Меркулов начал предъявлять фото ожерелья всем фигурантам, чиновникам и дельцам, попадавшим в поле зрения следователей из городской, республиканской и союзной прокуратур. Но результаты и этого мероприятия пока равнялись нулю...

Магнитофонная лента выползла из кассеты, вытянулась в одну бесконечную линию, сложилась в причудливую форму и исчезла в далеком туннеле. Он побежал за ней, её никак нельзя было терять из виду, но в лицо вцепилась невесть откуда взявшаяся кошка и захохотала. Он оторвал цепкие лапы от лица и обнаружил; что это не кошка, а Валерия Зимарина; он не видел ее лица, но знал, что это она — это были ее руки, длинные пальцы с зелено-перламутровыми ногтями, ее белое с синим платье, «теплоходное», как его называл когда-то Турецкий. Валерия поставила перед ним старый бабушкин сундук и провизжала: «Не любопытствуй!» И теперь он точно знал, кто это — нет, не Валерия, это была мифологическая Пандора, посланная ему в наказание с Олимпа. Но ему совершенно необходимо было полюбопытствовать, там, внутри ящика Пандоры, находилось ожерелье княгини Долгоруковой, он сейчас его возьмет, и... Раздался знакомый мелодичный звук, ящик открылся сам собой, и Турецкий заорал от ужаса: внутри лежала голова Ники Славиной, украшенная диадемой с буквой «N» в орнаменте. Но все мгновенно исчезло, и перед ним возникла другая голова — всклокоченная рыжая шевелюра, рыжая щетина на измученном бледном лице.

— Сашок, ты что спятил?!

Нет, это уже не было сном, голова принадлежала человеку в форме майора милиции по имени Вячеслав Грязнов. Рядом стояла Ирина, завернутая в байковое одеяло, и испуганно смотрела на Турецкого.

— Да тут спятишь, когда тебе такое во сне покажут... Я что, орал? А сколько это времени? Ты, Слава, ко мне?

— Нет, не к тебе! У меня с Ириной тайное свидание назначено, пока ты тут на кухонном столе почиваешь. Я смотрю, ты не совсем проснулся, Сашка. Давай, Ирка, сделай ему кофе для просиборивания. Тебе придется сейчас меня слушать, потому что бумаги было оформлять некогда и негде. Завтра пришлю отчет, когда высплюсь, я тридцать шесть часов на ногах, почти без жрачки. Если дадите кусок хлеба, буду по гроб жизни благодарен.

— Ты что, Слава, кусок хлеба! У нас еды навалом. Ирка, ты иди спать, я сам управлюсь, даже с кофе...

12

— Ну, ты мне задал задачку, Сашок. Мой Горелик, которого я телохранителем к Славиной приставил, уже схлопотал штраф за стоянку в неположенном месте. Знаешь где?

— Догадываюсь, У здания министерства экономики.

— Вот. На Садовом кольце. За ней черный «Мерседес» прикатил, номерок Горелик, конечно, срисовал. Машинка-то принадлежит самому товарищу Шахову. Ну, пока все в норме. За исключением головомойки от горели-ковской бабы. Мужик дома не ночует.

— Ничего не в норме, Слава. Ее вчера по телевизору крупным планом показывали.

— Кого?

— Славину. Она у Шахова переводчицей сейчас работает.

— Ну и что?

— Слава, что с тобой? Если я ее увидел,— а я, знаешь, не большой любитель телевидения,— значит, среди миллионов телезрителей могли оказаться те, кому она нужна.

— Та-ак. Значит, работка только начинается. Надо к Горелику кого-нибудь подключить. Все-таки хорошо, что ты ее из дома отправил. Пока раскопают, что она живет у Чудновой, мы что-нибудь да сработаем... Теперь слушай. По рекомендации нашей славной начальницы нашего славного МУРа Романовой мы проникли в квартиру Капитонова. С первого взгляда — чистота и порядок, то есть как раз наоборот — везде пыль вековая, как будто там год никого не было. Никаких тебе следов в коридоре. А коврик там лежит чистенький. И паркет там тоже чистенький, ни пылинки. Ну, мы его расковыряли как следует, а под ним... Предварительный анализ: кровь тех же компонентов, что и на комбинезоне Славиной.

— Значит, был мальчик-то...

— А ты сомневался? Теперь вот что. Ты знаешь, что происходит с окурком, если его бросить в унитаз и спустить воду? С первого раза он в канализацию не хочет отправляться. Курящие обычно это знают — ждут, пока он размокнет, и спускают воду-еще раз. Я проверил капитоновский бачок — мой собственный окурок только после третьего раза уехал. Это зависит от напора воды в бачке.

— Ты можешь защитить диссертацию на тему об унитазах, Грязнов.

— Пепельница без следов пыли, значит, курили в комнате, а не сидя на толчке. Один выкурил сигарету, другой отнес пепельницу в уборную. И этот другой — некурящий. Кстати, сам Бил тоже не курит, так? Но он с перерезанным горлом вряд ли мог наводить чистоту. Скажешь, слабо? А если концы сойдутся? Представляешь, мы их находим, и у нас никаких доказательств. Тогда ты им художественно рассказываешь историю с сигаретой в унитазе. Может произвести впечатление.

— Может. А может и не произвести.

— И еще. На пыльном серванте лежали очки в кожаном футляре с каким-то странным золотым вензелечком, вроде веточки. Со следами двухдневной пыли. Отдал на экспертизу на предмет определения изготовителя. Очки для чтения, плюс два, оправа западногерманская, а футляр — вроде бы наш, но пока еще окончательных результатов нет.

— Вряд ли убийцы могли забыть очки. Била?

— Вопросик! Хотя не исключено.

— Насчет самого Била ничего не удалось?

— Картинки с его изображением не имели успеха в спортивных кругах. В уголовных тоже. Зато набрели на одну заброшенную малину в Красном Строителе.

— Постой, Слава, как это ты успел?

— Мне мать-начальница целый отряд выделила. Очень уж она обеспокоилась за твою Славину. Рыскали мои ребятки по Строителю, не прошли мимо ни одного дома. Нарыскали одного инвалида труда. "Знаешь, самые лучшие свидетели — делать ему нечего, здоровья хоть отбавляй, только нога в коленке не сгибается. Потому что вместо ноги — протез... Чегой-то это тебе смешно показалось?.. Так вот..Этот мудак на протезе прискакал и сразу опознал нашего мальчика. Говорит, видел его неоднократно пару лет назад. Он нас привел к сгоревшему дому. Там раньше собиралась компания, по словам инвалида — вполне подозрительная. Девки молодые и старые, накрашенные и так далее, мужики водку ящиками сгружали. Гудели по три-четыре дня. Наш мальчик все с одной бабой был, на вид невзрачная, лицо злое, да и старше его.

— Татьяна Бардина?

— Вот ведь ты какой у нас сообразительный. Да. Она. Я ему ее фотографию предъявил, опознал невнятно — «навроде, как она». Я его спрашиваю — женщина под поезд здесь попала, два года тому назад, это не она? Вот тут он страшно расстроился и загоревал: пропустил он это происшествие, ездил по путевке в водолечебницу в Железноводск. Поэтому я его и называю мудаком, а не потому что он на протезе.

— Отчего ж ты уверен, что это Бардина?

— Ты как всегда не даешь договорить... Налей еще кофейку, а то я сейчас от своей собственной речи усну. Вот спасибо. В правлении кооператива, которому принадлежал сгоревший дом, нам сказали, что хозяином этого домика был полковник в отставке, ныне почивший в бозе. Хотите фамилию, товарищ генеральный прокурор? Хотите, по глазам вижу. Корзинкин.

— Корзинкин... Знакомое что-то. Сейчас... Да ведь Татьяна Бардина в девичестве была Корзинкина!

— Ну, насчет ее девичества у меня есть большие сомнения, но до замужества была она Корзинкиной, А полковник — ее дядя. Племянница там бардаки устраивала. Мы потом еще свидетелей нашли, хотя никто никаких фамилий и имен не знает, но Татьяну и мальчика Била все признали. А вот самого товарища Бардина на дачке никто никогда не видел. Между прочим, пожар случился сразу после смерти Татьяны, и никто из компашки там больше не появлялся. Улавливаешь ситуацию?

— Улавливаю. Только это разрушает мою версию о Бардине.

— Не только твою, но и Бабаянца. Искали с другого конца — от мужа. Но амбиции, Сашок, нам не к лицу. Смело сознаемся в ошибках. Это еще не все. Мы все-таки пожарище перекопали, пришлось бульдозер в совхозе брать. Я подумал, что не просто так этот дом сгорел. И точно. Во-первых — поджог, даже не очень аккуратный, но прошло два года, трудно определенно сказать. Но признаки есть. Во-вторых, обнаружили под печкой, в самом фундаменте, уцелевший чугунок с герметической крышкой, а там вот что... Ровно пятьдесят грамм. И таких — ровно пятьдесят штучек.

— Кокаин?!

— Спокойнее. Героин. Видно, Танечка его там припрятала.

— Но у нее никаких признаков употребления наркотиков не найдено!

— Значит?..

— Была в бизнесе. Купля-продажа. Это уж не малина, Слава, а мафия! У мальчика были, видно, веские причины посчитаться с Татьяной. Слушай... А что, если Бабаянц надыбал это дело... Почему тогда не сказал сразу? И вообще — уехать в отпуск и ничего никому не сказать. Идиотство.

— Потерпи чуток, Саш, найдем мальчика Била — живого или мертвого,— найдем компанию Татьяны. Шура мне два дня дала — работать втихую, потом надо будет возбуждать дело. Я сейчас поеду спать, часа четыре мне надо обязательно, а то от меня толку никакого не будет. Ребятки мои пусть поспят подольше. С утра буду искать контакты Татьяны Бардиной. Вот увидишь, завтра наш-мальчик засветится. То есть это будет уже сегодня.

— А теперь извини за нескромный вопрос: что ты тут на кухне делаешь в три часа утра, когда в твоей постели Ирка одна томится? По ее глазам видел, что у вас все в порядке.

— Я тут одну штуку читал, вернее, слушал, об «антикварных делах». Но пока это, извини, секретное дело. Мне Меркулов дал.

— И что же это такого там секретного? Что прокуратура, милиция и комитет руки нагрели хорошо на антиквариате? Так это ежу известно. Ну, секрет так секрет. У меня вот тоже имеется один секрет на ту же тему, который я тебе с большим удовольствием открою. Я Ромку Гончаренко взял в разработку. У него жена в торговле, слухи такие, что они особняк строят на наворованные ею денежки. Только на ее товаре особенно не разживешься: она работает в магазине технической книги, продавцом отдела «Гидравлика». Если она украдет все книги по этому предмету, то хватит как раз на унитаз.

— Дались тебе унитазы, Слава.

— Потому что дело имею в основном с говном. Так вот, Гончаренко ведет «антикварное дело». Комитетчик этот, Бобовский, которому мы шишку на черепе присадили, что-то вынюхивал. Но всю -эту штуку нужно раскрутить очень осторожно, поэтому я займусь этим сам, один, не дай Бог — проявимся, все дело провалим. У меня, старик, такое ощущение, что вот-вот я соединю какие-то проволочки и лампочка загорится.

— Или короткое замыкание — ба-бах!

* * *

К трем часам утра выяснилось, что красота и талант не имеют ничего общего с обыкновенным женским счастьем, а зачастую являются прямой причиной несложившейся жизни. Единственное преимущество Ники перед Анной заключалось в маленьком, сопящем на раскладушке существе по имени Кешка, которое поднимет их обеих в семь утра с требованием идти кормить уток в Богородском пруду, ехать к бабушке за оставленным там трехколесным велосипедом, приделывать оторванное колесо к купленному вчера грузовику, и все это придется проделывать Анне, потому что в девять у Ники,— то есть, конечно, не у самой Ники, а у министра Шахова,— встреча, на этот раз с представителями западногерманской фирмы «Сименс», а у Ники, кроме кембриджского английского оказался в активном состоянии немецкий, и не какой-нибудь, а «хохдойч», а в десять — прогулка на теплоходе с иностранными гостями. Но не было желания идти спать, потому что невыясненной осталась куча вещей: как переделать Аннино чесучовое платье на Нику, где достать на обед мяса и тому подобные проблемы, решение которых надо было совместить с утками, грузовиком и велосипедом, и Анна никоим образом не соглашалась проигнорировать что-либо из этого списка. Мало того, она настаивала, чтобы сейчас же был признан непреложным факт — Нике надо устраивать свою жизнь. И это не было философской абстрактностью, а прямо вытекало из Никиной информации о прошедшем дне, проведенном в обществе министра.

— Нет, ты мне все-таки скажи, что он говорил — конкретно,— выпытывала Анна, орудуя ножницами и сантиметром.

— Не говорил, намекал.

— Намекал — насчет чего?

— Ну, что сейчас хорошо за городом.

— Чего ж тут намекать, конечно, хорошо.

— И что надо выбрать свободное время и поехать куда-нибудь.

— Вдвоем?

— Я не уточняла.

— Уф...

— Аня, дело не в том, что он говорил. Он на меня смотрел... с интересом.

— С интересом можно и футбол по телику смотреть.

— Как будто мы одни в зале, в студии, в кабинете.

— Ну, а ты?

— А я... я ничего. Делаю вид, что не слышу и не вижу.

— Вот-вот. Я лет пятнадцать тому назад тоже так, делала вид. А он взял и женился на моей подруге... Давай примерим... А ведь неплохо! Сейчас носят широкое, можно не убавлять по ширине... Но главное-то, как он тебе?

— Я не знаю. Понимаешь... старше он меня раза в два.

— Это всё отрицательные факторы. А положительные?

— В нем есть притягательная сила. Мне кажется, он хороший человек.

13

14 августа, среда

— Извините великодушно, Александр Борисович, я, кажется, не вовремя? Если вы заняты, я могу в коридоре обождать.

Элегантный мужчина, с мягкими чертами интеллигентного лица, подтянутый, благоухающий и какой-то бодро-застенчивый. Привлекала внимание какая-то странная моложавость лица. Несколько озадаченный, Турецкий поспешил извиниться:

— Простите, Владлен Михайлович, ото оторвал вас от дел. Садитесь, куда вам больше нравится. В кресло, на диван. Я обещаю, что долго не задержу.

«Что это я начал перед ним рассыпаться?» — подумал было он, но Бардин проникновенно сказал приятным тенором:

— Что вы, Александр Борисович, сколько надо, столько и держите. Для меня, к счастью, все давно уже кончено, но ваша обязанность — я понимаю — выполнять указание начальства, если оно даже не... совсем объективно, так скажем. Я ведь понимаю, что инициатива возобновления следствия принадлежала не вам. Что, вскрылись какие-то новые обстоятельства в деле Татьяны?

— Вы правы. Возникли новые обстоятельства. Поэтому, только поэтому, Владлен Михайлович, было решено возобновить следствие.

Тонкие брови Бардина поползли вверх, как будто он был очень озадачен таким предложением следователя и как будто даже обиделся.

— Сначала необходимые формальности. Ваше имя, отчество, фамилия...

Бардин послушно отвечал на вопросы, но с какой-то удивленной интонацией в голосе. Турецкий взял пачку сигарет, предложил Бардину. Тот закурил, затянулся, поморщился — «Столичные» были ему явно не по душе. Взгляд его, скользивший по предметам на столе, переключился на лицо следователя.

Турецкий слушал его вполуха. Все это уже было известно из протоколов Бабаянца. Родился, учился, работал, женился... И вот первая фраза, не зафиксированная ранними протоколами:

— ...Я встретил девушку, в которую страстно влюбился. Татьяна узнала о Нелли, и вот... Меня подозревали... подозревают в убийстве Тани, но никто не знает, как я казню себя сам. Да, я виноват в ее смерти. Но чем измерить мою вину? Если вы, Александр Борисович, будете идти по стопам Бабаянца, то вы ни к чему не придете. Вы должны понять эту женщину — почти сорок лет, красотой она никогда не отличалась. И вот появляется Нинель, молодая, красивая...

Турецкий увидел, как сверкнули желтым огнем глаза бывшего министра. Но Турецкий не разделял его восторгов по поводу мускулистой Галушко.

— ...звезда мирового спорта. She is so beautiful...— неожиданно сказал Бардин по-английски.

Турецкий видел, что тот неподдельно волнуется. Бардин налил себе воды из графина, выпил залпом.

— Какая у вас вода теплая,— осевшим голосом сказал он.— Но это ничего, ничего...

Он взял сигарету со стола. Ноздри его прямого носа вздрагивали при каждой затяжке.

— Не тратьте дорогого времени зря, Александр Борисович. Ни у меня, ни у Нелли в мыслях не было погубить Татьяну. Я действительно не говорил Бабаянцу о моих отношениях с Нелли. Меня никто не спрашивал. Подумайте сами, зачем мне надо было впутывать молодую девушку во всю эту историю? Я видел, что следователь настроен засадить меня за решетку. Разве мне надо было тянуть за собой еще и Нелли?

— Насколько удалось выяснить, ваша первая жена относилась к разряду женщин, которые не бросаются под поезд; узнав об измене любимого, а — извините за откровенность — находят замену.

Турецкий сказал заготовленную заранее фразу как можно небрежнее, передвигая какие-то .предметы на столе. Почувствовал, как Бардин осел в кресле.

— Хотя замену она, кажется, нашла задолго до вашего знакомства с Нинель Галушко. Да простит меня всевышний за нелестные слова о покойной.

Бардин поднес было стакан ко рту, да так и застыл. Нет, он не был испуган. Он был расстроен. Очень расстроен. Он даже не пытался протестовать и возмущаться, просто уставился невидящим взглядом внутрь стакана с водой и молчал. Турецкому было как-то даже неловко прервать это странное занятие. Но надо было продолжать допрос.

— Извините, Владлен Михайлович, я хочу спросить о родственниках Татьяны. Живы ли родители, какие-нибудь там тетки, дядьки?

— Родители скончались давно, а единственный близкий родственник, ее дядя умер, вскоре после гибели Тани. Никого не осталось.

— Вы бывали на даче этого дяди? Бардин оторвал взгляд от стакана,

— На даче? А, да-да, у него была дача. Видите ли, я с этим самым дядей прервал, так сказать, дипломатические отношения еще до приобретения им дачи. Он меня оскорбил, вышла ссора, и... А какое отношение эта дача имеет к нашему... к моему... ко всему этому делу?

— Самое непосредственное. Ведь она находится, вернее, находилась, до того, как сгорела...

— Сгорела?

— ...в Красном Строителе.

Бардин уронил стакан на пол, и Турецкий испугался, что бывший министр последует туда же.

— Знали ли вы, что ваша жена посещала дачу полковника в отставке Корзинкина? Принимали ли вы участие в устраиваемых там оргиях? Кого из друзей Татьяны вы знаете? В каких отношениях она состояла с Билом? Вам ведь знаком человек с этим странным именем, неправда ли? — выпалил Турецкий один за одним вопросы, рассчитанным движением извлекая из-под бумаг лист ватмана с физиономией Била.

Глаза у Бардина сделались оранжевыми, Турецкий никогда в жизни не видал такого цвета глаз. Может, он сумасшедший? Бардин вдруг выхватил из руки Турецкого бумажный лист:

— Это Бил?

— Вы знаете его?

— Я никогда его не видел. Я не знаю, кто он, как его фамилия. Но я слышал, как Таня иногда называла кого-то по телефону этим именем. Вас, конечно, интересует, о чем они говорили. Я вам клянусь — я никогда не вникал, они говорили полунамеками. Разговор был какой-то таинственный.

Бардин нервно покрутил руками, как будто мыл их под краном.

— Как-то она приехала из отпуска, позвонила своей приятельнице... Имя? Клара. Фамилии не знаю. По-моему, она хотела с ней просто поболтать, но вдруг изменилась в лице, прекратила разговор и пошла в / спальню — там у нас отводная трубка. Я был обеспокоен и решил... послушать, это был единственный раз, когда я это сделал преднамеренно. Она позвонила в справочную гостиницы «Белград». Потом я слышал, как она называла его по имени, но о чем они говорили, я понять не мог.

— Владлен Михайлович, вы можете вспомнить, когда это было?

— Я помню. В сентябре, года три назад. У меня день рождения тринадцатого сентября, Татьяна обещала прилететь, но задержалась на несколько дней. Я был очень расстроен.

— Почему вы не сообщили всю эту информацию Бабаянцу?

— Я полагал ее иррелевантной. Турецкий сделал вид, что понял слово.

— У Тани было много знакомых... мужчин,— голос Бардина снова задрожал,— и хотя мы вели раздельный образ жизни, хотя я не могу сказать, что Танины... связи были мне безразличны, я догадывался, что ей нужны... извините меня... более острые ощущения. Я очень страдал от всего этого. Можете вы мне теперь ответить — это и есть вновь открывшиеся обстоятельства, так ведь это правильно называется в юриспруденции, я имею в виду историю с Билом.

— Отчасти.

— Отчасти... Извините меня, мне надо в туалет...

* * *

— Дежурный Гончаренко слушает.

Это было совсем некстати. Турецкий слегка изменил голос, сказал отрывисто:

— Грязнова.

— Майор Грязнов на задании. А кто...

Он повесил трубку и набрал номер телефона Романовой.

— Александр Борисович, Вячеслав по твоим делам летает, а ты меня пытаешь. Ну, не тоскуй. У меня ту точки его Горелик сидит с рапортом, пока ничего серьезного, его твоя спортсменка замотала по городу, адская водительница. Он с ними уток покормил в какой-то луже, сейчас они обедают. А Славина отправилась на пароходную прогулку в высокой компании. Его туда не пустили. Но там своей охраны хватает. Я так думаю. Так что передать Вячеславу-то?.. Пишу. Вторая половина сентября... гостиница «Белград»... Так. Второе. Подруга Бардиной Клара, фамилия неизвестна, знает Била. Зацепил мальчика-то?

— У меня Бардин на допросе, побежал в туалет от расстройства души.

Романова засмеялась:

— Это теперь так называется?

* * *

Турецкий снова и снова задавал Бардину вопросы о знакомствах его жены, возможных контактах с воротилами преступного мира, таких, как, например, Кондаков и Троекуров, проходивших по делу Меркулова, о подругах и любовниках, об образе жизни и привычках, о заработках и незаконных сделках Татьяны. Меркулову нужны были связи Бардина в подпольном бизнесе, самому же Турецкому надо было допытаться: кто такой Бил и какими узами он был связан с супругами Бардиными.

— Александр Борисович,— встрепенулся вдруг допрашиваемый,— вы меня все время спрашиваете о... знакомствах моей погибшей жены. Ведь у нее была записная книжка, которая была изъята Галактионом Ованесовичем: Таня была деловой женщиной. Я не был посвящен в ее дела, но хорошо помню, что у нее всегда под рукой была записная книжка, скорее даже книга. Я, правда, никогда в нее не заглядывал. Она наверняка имеется в деле. Во всяком случае, товарищ Бабаянц может это подтвердить.

Нет, никакой записной книжки в деле не было. Кто изъял ее из дела? И как много других — каких? — доказательств было изъято, уничтожено, перепрятано? Кому это было выгодно? Бардину, если он организовал убийство жены. Но почему он сообщает с готовностью об исчезнувшей записной книжке? На каком этапе исчезли из дела записи Татьяны Бардиной? Были изъяты Бабаянцем еще в Москворецкой прокуратуре или кем-то уже здесь, кто имеет доступ к следственным делам?

Турецкий выключил магнитофон. Визит московского банкира в прокуратуру подошел к концу.

— Вы меня еще будете вызывать? — не то с беспокойством, не то с живым интересом спросил он.

— Ничего не могу сейчас сказать,— произнес Турецкий дежурную фразу, раздумывая — говорить или не говорить Бардину о том, что Бил — убийца. Решив, что говорить об этом еще рано, отвалился вместе с креслом назад, закинул устало руки за голову и сказал, будто спохватился:

— Еще одну минуту, Владлен Михайлович. Посмотрите, пожалуйста, на это ожерелье, не покажется ли оно вам знакомым.

Турецкий взглянул на снимок, передавая его Бардину, и поморщился: фотограф, делая по просьбе Меркулова репродукцию ожерелья, не потрудился отретушировать снимок, и то, что было на нем изображено, производило впечатление обезглавленного женского тела. По-видимому и Бардин почувствовал себя неуютно, как будто он рассматривал не фотографию ювелирного изделия, а результат работы -гильотинного устройства.

— Это всего лишь неудачная фотография,— решил успокоить его Турецкий и в следующее мгновение понял, что Бардин узнал ожерелье.

За год, прошедший со дня встречи с -умирающим сумасшедшим чекистом, Меркулов двести семнадцать раз — как следовало из его записи — достает из портфеля портрет Наталии Меркуловой, урожденной княгини Долгоруковой, в надежде, что кто-то узнает ценную поделку и он возьмет след убийцы своей матери. И двести семнадцать раз надежды оборачиваются пустыми хлопотами. «Я буду искать его, пока не найду. Даже если на это уйдет вся моя жизнь». И наступает двести восемнадцатый раз, и совсем не Меркулов, а он, Турецкий, видит, как маска страха наползает на лицо сидящего перед ним человека.

— Э-это моё... это Неля...

Бардин бормотал что-то весьма нечленораздельное, а Турецкий лихорадочно соображал, как действовать дальше: он был абсолютно не готов к такому обороту дела.

— Каким образом оно к вам попало, Владлен Михайлович?

— Просто осталось от моих... предков.

У Турецкого не было никаких полномочий от Меркулова ни вести допрос, ни вступать в сердцещипательные беседы в подобной ситуации. Кто мог предположить, что она так быстро возникнет!

Затянувшееся молчание было прервано телефонным звонком Ирины. Скороговоркой — как можно меньше занять ценного времени следователя — она сообщала, что тщетно обегала весь Комсомольский проспект в поисках хоть какой-нибудь еды и спичек, нечем зажечь газ, не говоря уже о сигаретах, а на ужин будет одна жареная капуста и то только в том случае, если у соседей найдутся спички. Потом ей стало вдруг от чего-то очень смешно, она, оказывается, вспомнила о настольной зажигалке.

Турецкий положил трубку и с ненавистью посмотрел на Бардина. Безделушка для этой коровы за сотни тысяч тугриков, каждый день обед или ужин в ресторане, а иногда и то, и другое. А что Ирке подарить — вшивое колечко стоит месячную зарплату! Пообедать вдвоем у Серафимы — недельную! Спички днем с огнем не найдешь — хороший каламбур для «Литературной газеты»! Мыло — как во время войны — режут ниткой от целого куска! Он довольно бесцеремонно выпроводил Бардина восвояси. Потом позвонил матери и напросился на ужин — настало время познакомить дорогих родителей с будущей женой (дальний прицел — выудить у отчима что-либо о Бардине), закурил последнюю сигарету из пачки и набрал номер телефона Меркулова.

14

Зеркало в каюте отражало фигуру только до коленок, и Ника осталась довольна собой, хотя знала — старые туфли выпадали из общего элегантного ансамбля, сооруженного этой ночью. Ника вздохнула — в который раз! — о потерянных босоножках. Главное — делать вид, что всё в полном порядке. Предстоял ленч на палубе теплохода, завершающий первую половину программы, намеченной на сегодня.

Утро выдалось тяжелым. Все говорили разом, она еле успевала переключаться с немецкого на английский. И хотя немцы из ФРГ прекрасно понимали английский, этикет требовал перевода на родной язык гостей. Ника привыкла работать с туристами, но сегодня была особая публика, интересующаяся достопримечательностями из вежливости. Под прикрытием непринужденной беседы главы крупнейших концернов Европы и Америки, финансовые менеджеры нащупывали возможности советского рынка, советские руководители выжимали кредиты по всему фронту. Глава экономического ведомства державы Шахов в общей беседе участия принимал мало, но Ника неизменно чувствовала его присутствие рядом с собой.

За столом было легче. Geben Sie mir, bitte... Do you mind... Ника была жутко голодна, но проглотив чуть ли не целиком бутерброд с черной икрой, больше есть не могла: она представила себе Кешку с Анной в поисках мяса для обеда,, тоскливое беспокойство накатило на сердце, стали ненужными и иностранные бизнесмены, и комфортабельный теплоход, и сама Волга, уносившая её всё дальше от привычного мира.

— Почему богиня загрустила? — услышала она голос Шахова.— Богиням победы полагается быть всегда воинственными, не так ли?

— Wie, bitte? — встрепенулся сидящий справа от Ники представитель «Сименса».

— Переведите ему, богиня, а то мы не получим пятьдесят тысяч обещанных компьютеров,— засмеялся Шахов,-и Ника старательно объяснила немцу, что господин министр надеется на сотрудничество в области электронной технологии, столь необходимой разоренному сельскому хозяйству и нашей отставшей от Запада промышленности: без помощи развитых стран нам не провести земельной реформы, не отладить промышленности, и да поможет ему в этом богиня победы Ника, то есть она сама, поскольку ей при рождении дали это имя. Электронщик сделал комплимент остроумию господина Шахова, и разговор переключился в область греческой и римской мифологий.

После ленча теплоход развернулся и поплыл в обратном направлении. Наступило время доверительных бесед за рюмкой коньяка, под тихую, успокаивающую музыку. Шахов заполучил в собеседники высокого пожилого англичанина, заместителя министра торговли Великобритании. Они расположились в большой каюте, Шахов разлил по рюмкам коньяк, предложил британцу дорогую гаванскую сигару.

— Скажу откровенно: наша экономическая реформа идет с громадным трудом,— сказал Шахов без всякого предисловия.— Не удается обуздать инфляцию, уровень жизни разных слоев населения снижается. Созревает глубокий экономический, а значит и политический кризис. Чем он может кончиться, одному Богу известно. Многие, как вы сами успели увидеть, тащат реформу назад. Ей нужна немедленная поддержка. Нужны радикальные меры по ликвидации дефицита государственного бюджета, по предотвращению катастрофы на потребительском рынке. Сугубо между нами: я боюсь предстоящей зимы, холодной и голодной...

Стараясь не замечать отвратительного запаха сигар, Ника переводила Шахова, а сама гнала время: «Домой, домой».

— ...И главное здесь — дальнейшее сокращение расходов на оборону и оптимизация структуры импорта и экспорта продукции и капитала. Сокращением военного бюджета мы уже занимаемся, подписаны также международные соглашения с ведущими странами Запада о вложении ваших денег в наше народное хозяйство, но дальше соглашений дело не продвинулось. А нам нужны ваше оборудование, ваша передовая технология. Вот об этом и просил меня поговорить с вами наш президент. Уверяю вас, мы не пустим ваши субсидии на ветер, а вложим их прежде всего в предприятия, выпускающие сельскохозяйственную технику. Малогабаритные машины — первая проблема зарождающегося у нас фермерства.

Англичанин выпустил струю густого сигарного дыма и сказал:

— Мы тоже за перестройку, господин Шахов. Мы за радикальную экономическую реформу как у вас в Советском Союзе, так и в странах- Восточной Европы. Но нам нужны гарантии, что наши фунты и доллары через год-другой не превратятся в дым.

Он замахал руками как ветряная мельница. То ли разгонял дым, чтобы Нике было легче дышать, то ли показывал, во что могут превратиться фунты и доллары международного капитала.

— Какие гарантии вы имеете в виду? — настороженно спросил Шахов.

— Как показала история, гарантией отношений в цивилизованном обществе является демократия. И в первую очередь, правовое государство. Пока такой конструкции построения государства и общества нет, нет и гарантии, что правительство может отвечать за свои слова и дела. А ваше правительство проводит то, что вы называете «революцией сверху». Взбунтовавшийся народ может начать действовать самостоятельно. Симптомы есть: забастовки пролетариата в Кузбассе, на Воркуте, в Волгограде. «Революция снизу»? Это, как показывает история, опасно. Это означает хаос и анархию. Разумный бизнесмен боится вкладывать свои деньги в страну, которую ждет кризис. Мы не хотим повторения ситуации Ирана, Афганистана или Ирака. Откровенность за откровенность: мы, люди Запада, остерегаемся возврата сталинизма. Это сделать нетрудно: достаточно ввести танки на .улицы Москвы, и сталинский порядок восстановлен. Поверьте старику на слово, не только ваш КГБ работает как часовой механизм, наши парни тоже зря свой хлеб не едят.

Шахов терпеливо слушал английского гостя, подливая французский коньяк в его рюмку, мрачнел, но ничего не говорил.

— ...Я немножко знал ваша страна,— сказал англичанин по-русски, смущенно улыбнувшись, и снова перешел на английский.— Я был ранен во Вторую мировую войну, работал в Москве в британском посольстве. В пятьдесят втором у меня были... э-э... неприятности, люди Берии обвинили меня в шпионаже, я знаю подвалы Лубянки. Если бы не смерть Сталина, а затем и разоблачение Берии... Да, так вот — кто может дать гарантию невозврата сталинщины, Гулага? Ваша демократия еще слишком зыбкая, дальше гласности, причем усеченной, она не идет.

— Но идет необратимый процесс развития общества. Молодежь, не привыкшая к страху, не допустит, не может допустить такого возврата! Поверьте и мне на слово: мы, номенклатурщики, тоже разделились на две враждующие армии. Одни за неосталинизм, но другие за демократию... Хлебнувший лагеря не забывает его всю жизнь...

Ника споткнулась на последней фразе, посмотрела на Шахова.

— Неудачная фраза для перевода? Скажу так: в нашей стране редко можно встретить семью, где бы не было репрессированных в годы сталинского террора. Я уверен, что наши дети и внуки не будут знать таких времен... Я опять что-то не так сказал, богиня?

— Ой, что вы! Это я так...— сказала Ника, но беспокойство — что там дома? — овладело ею еще сильнее. Даже не беспокойство, а предчувствие чего-то непоправимого. Она переводила дальше, почти не вдумываясь в смысл слов, благо беседа потеряла официальность: англичанин жаловался на свою пятнадцатилетнюю внучку, которая мечтает стать балериной, но не хочет учиться ни в Лондоне, ни в Париже — подавай ей только Москву, знаменитую балетную школу Большого театра, и Шахов обещал уладить это дело, использовать все свои министерские и партийные связи, чем, кажется, весьма расположил к себе англичанина...

* * *

— Спасибо, Ника, что выручили меня перед этим немцем. Я не учел, что слово «компьютер» звучит на всех языках одинаково. Но моего скудного немецкого хватило на то, чтобы понять перевод... Я вижу, вас что-то тревожит, или вы всегда такая грустная?

Они были одни на палубе, иностранные гости смотрели советский мюзикл в концертном зале теплохода.

— Да, то есть нет, не всегда.

Конечно, тревожит, хотела она сказать, если человек находит в чужой квартире труп своего знакомого и теперь она с мальчиком должна скрываться от убийц, потому что стала невольным свидетелем преступления. Но вместо этого она рассказывает этому совершенно чужому человеку, занимающему такой большой пост, историю, которую рассказывать было совершенно не обязательно: и о своем разводе с Алёшей, и о том, что ей приходится работать дома, потому что Кешу не с кем оставить, и ей совсем не годится вот так уезжать — уплывать! — на целый день, и вообще ей такая работа не подходит, а в садик она мальчика отдавать не хочет, потому садики у нас ужасающие. Она спохватывается, но поздно, потому что Шахов вынимает из нагрудного кармана блокнот и что-то записывает, потом говорит не принимающим возражений тоном:

— Ваш сын может посещать детсад для детей работников Центрального Комитета в те дни, когда вы работаете для меня. Это не так уж часто. И в любое другое время, безусловно, тоже.

Ника растерянно оправдывается за свою нескладность, но Шахов ведет ее в каюту, где они беседовали с англичанином, и там, оказывается, есть телефон, потому что это не прогулочный речной трамвайчик, на котором они с Кешкой иногда совершают путешествия от Филей до Парка Культуры и обратно, а правительственная яхта, и она слышит в трубке Кешкин рев по поводу утонувшей в пруду утки и думает: какое счастье, когда все в порядке с твоим маленьким.

15

В грязновском кабинете все утро не смолкал телефон, подчиненные то и дело докладывали о проделанной работе. Местный розыск по оперативному делу означает: установка личности по компьютерной картотеке МУРа, работа с размноженным фотороботом по отделам и отделениям, а также контакты со спецмилицией, то есть с отделами ОРУД-ГАИ, транспортной и воздушной милицией. Это и работа с участковыми, оперативниками, дружинниками на опорных пунктах, проверка заявлений о пропавших гражданах, а главное — встречи с агентами московского уголовного розыска. Именно этой рутинной работой и занимался вторые сутки отдел, возглавляемый майором Грязновым. Оперативники с синтетическим портретом Била, изготовленным на базе рисунков художника Жоры, излазили не один московский двор, побывали не в одной гостинице, прочесали все вокзалы и аэропорты Москвы.

Местный розыск не дал результатов: Бил не был известен в преступном мире столицы. Грязнов переключил телефон на автоматический ответчик и отправился к подполковнику Погорелову. Старый друг и собутыльник пошел в гору, возглавлял теперь секретариат начальника ГУВД Москвы, работка была как раз для него: ленив был необыкновенно, но головд работала лучше любого компьютера. Теперь погореловский талант раскрылся на все сто процентов: руководить ведь не значит много работать самому. Он был в курсе всего, что происходило как в управлении, так и за его пределами.

— Славка, давай откроем бюро частного сыска,— встретил он Грязнова неожиданным предложением,— хочешь работаешь, хочешь нет.

— Давай,— согласился Грязнов,— только сначала объясни ситуацию с «антикварным делом».

— Старик, кругом давиловка, на нас давит начальство, а мы — на народ,— невесело объяснил Погорелое то ли ситуацию с «антикварным делом», то ли причину своего интереса к частному предпринимательству.

— Земля горит под ногами, Валентин.

Лицо подполковника тут же утратило тоскливое выражение.

— Да это все из-за дурацкого закона о собственности, налогообложении, кооперации. Не поймешь, где кончается работа фининспектора и где начинается борьба с нетрудовыми доходами. А генерал-лейтенант При-луков, начальник столичного управления госбезопасности, имеет дурную привычку смотреть в окно.

— Валя, Валёк...

— Не, не годишься для частного детектива. Там -мозги знаешь, как должны работать? Раз-два, а денежка — кап-кап. Антикварный магазин «Самородок», а их у нас раз, два и обчелся, находится как раз через дорогу от московского управления КГБ. Генерал-лейтенанта Прилукова ежедневная толпа прямо под окнами кабинета чем-то очень привлекала. А ЦК КПСС тем временем давит: где, мать вашу так, дела об организованной преступности? Тогда у генерала возникла нестандартная идея. Чекисты, подключив УБХСС и МУР, ринулись на борьбу с теми, кто отбирает у КПСС, у этой партии начальников, часть их капитала, а значит и кусочек власти. Но в основном-то, Слава, это никакие не спекулянты, а честные коллекционеры, причем, естественно, преклонного возраста. Людей допрашивали по многу часов, сажали в камеру с рецидивистами, не давали лекарств, истязали, одним словом — умело выколачивали признательные показания. По секрету, Слава, скажу: сейчас они это дело закругляют по-тихому, потому что натрепались и в газетах, и по телевизору, а на самом деле и чекисты, и милиция руки хорошо нагрели: при изъятии не включали в опись очень даже дорогие вещички и через тех же спекулянтов от магазина «Самородок» их сбывали.

— Тебе такая фамилия — Бобовский — известна? Капитан госбезопасности.

— Не, Славка, не знаю. Вот ваш Ромка Гончаренко особенно усердствовал. Его подключили в бригаду комитетчиков потому, что некоторые из изъятых предметов были украдены из московских и ленинградских музеев, в частности из музея Новодевичьего монастыря.

— По Матвеевскому у них чего проходило, не слышал?

— Что-то не припомню... А ты пойди к Васе Монахову, он тебе подробности лучше меня выложит. Он, кстати, мечтает в твой отдел из гончаренковского перебраться, говорит, что хочет заниматься убийствами, а не кражами.

— Почему ж я об этом ничего не знаю, Валя?

— Во-первых, Гончаренку боится, во-вторых — стесняется напрашиваться, он парень скромный. Это мы с ним так, по душам разговорились. Ты уж меня не выдавай.

Грязнов заглянул в кабинет Романовой, но там было полно начальства и незнакомого люда. Спор шел о том, кому МУР должен присягать на верность: ставленнику Пуго генералу Мырикову или профессору из академии милиции Комиссарову; его выдвигал на этот пост мэр Москвы Гавриил Попов.

Грязнов поспешно прикрыл дверь, примчался к себе и набрал номер приватного телефона начальницы.

— Александра Ивановна, я хочу забрать Монахова от Гончаренко в свое отделение. Объясню всё потом.

Романова помолчала, потом сказала коротко:

— Бери.

Грязнов нашел Василия Монахова в компьютерной, лейтенант милиции сосредоточенно тыкал пальцем в клавиши и еще более сосредоточенно вглядывался в экран монитора. Грязнов постоял в дверях, потом сказал громко:

— Товарищ лейтенант, когда у вас компьютер освободится, дайте мне знать.

— Да я могу сейчас, товарищ майор...

— Нет, нет, у меня еще не всё готово.

Минут через десять Васино удрученное лицо появилось в дверях грязновского кабинета:

— Товарищ майор, компьютеры зависли.

— Зависли?

— Ну да, всё время зависают, программа несовершенная.

— Пусть пока повисят, а мне с тобой поговорить надо. Конфиденциально. Проходи и садись. Я к тебе давно присматриваюсь (это было некоторым преувеличением, «присматриваться» Грязнов начал несколько секунд назад и остался доволен результатом обзора: веснушек у Васи было больше, чем у него самого, и имелся очень решительный курносый нос), такому парню, как ты, надо заниматься серьезными делами. А у меня людей не хватает. Вот и хочу обратиться к тебе с просьбой — не мог бы ты мне помочь? Если понравится у нас работать, останешься, нет — неволить не буду.

— Да я бы хоть сейчас...— Монахов замолк и уставился в окно.

— Так в чем же дело? Романова согласна, она так и сказала: «Тебе люди нужны, забери Монахова у Гончаренки».

— Так и сказала?

— Ну, может, не совсем так, но смысл такой.

— Спасибо, товарищ майор. По правде сказать, мне и самому охота... Вот только как товарищ Гончаренко среагирует...

— Да это тебе спасибо, Василий, что согласился. А Гончаренку я беру на себя. Ты дела-то свои немножко расчисть и с понедельника прямо ко мне. Вы как там с «антиквариатом», закругляетесь?

— Да нет, застряли,— с огорчением сказал Монахов.

— Зависли, значит. Несовершенное программирование.

Лейтенант засмеялся:

— Зависли! Трясем покупателей, да толку мало. Ничего не знают об этих кражах: ценности несколько раз сменили хозяев, прежде чем оказались у коллекционеров.

— А по Матвеевской тоже никаких результатов?

— По Матвеевской у нас вроде ничего и не было. У меня все наши адреса в компьютере.— Монахов подумал немного и сказал: — Нет, товарищ майор, по Матвеевской точно ничего не было. На Мосфильмовской одна старушка была с самоварами. И на Мичуринском проспекте коллекционер редкостей.

— В общем, хватает работы?

— Ух, бегаем до ночи, без выходных. В последний раз повезло, спасибо какому-то Капитонову, товарищ Гончаренко в пятницу к нему в гости собрался, мне он, конечно, ничего не сказал, но я слышал, как он с кем-то по телефону договаривался. В шесть часов отпустил всех домой до понедельника.

Грязное сломал пластмассовую авторучку, острый обломок больно вонзился в ладонь, но он сжимал кулак еще сильнее, чтобы как можно веселее и спокойнее сказать:

— Так что, договорились? Только пока Гончаренке ни слова о нашем разговоре, как приказ подпишут, сразу ко мне.

— Слушаюсь, товарищ майор!

Не успела за лейтенантом закрыться, дверь, Грязное уже крутил телефонный диск.

— Александра Ивановна, если у тебя кто есть, гони к едрене фене. Экстренное сообщение.

* * *

— Они говорят — ваша диссертация нуждается в доработке. Я им — вы не правы. Они мне — вы понимаете преступность упрощенно, а это — большое социальное явление, на которое воздействуют по крайней мере двести пятьдесят факторов. Я им — но юстиция может влиять лишь на полсотни из них. Одним словом...

В кабинете криминалистики важняк Гарольд Чуркин в лицах рассказывал, как ученый совет института криминологии зарубил его диссертацию. Старый криминалист Семен Семенович Моисеев терпеливо вслушивался в эту муть, лишь в антрацитовых глазах его отражалась вековая скорбь еврейского народа.

— Чуркин, там для тебя правительственная телеграмма,— сходу сочинил Турецкий.

— Я побежал. Доскажу в следующий раз.

— Правда, телеграмма? — спросил Моисеев, когда они остались вдвоем.

— Не исключено.

В кабинете криминалистики пахло денатуратом, на столике у окна была разложена чья-то одежда: Моисеев расследовал убийства известного московского рэкетира. Турецкий сел на стул рядом с криминалистом. Тот неожиданно встал из-за стола, взял в руку свою палку и стал ходить по кабинету. Его фигура напоминала вопросительный знак.

— Семен Семеныч, я знаю, вы заняты. Я постараюсь покороче. Бабаянц меня подвел, уехал неожиданно в отпуск. Мне нужна помощь.

Турецкий остановился, подумал, что Моисеев его не слушает.

— Продолжайте, Александр Борисович... Саша. Я просто очень устал. Нет, нет, я не имею в виду — сегодня. От жизни устал... Да о чем это я, слушаю вас, Саша, извините.

«Значит, опять у старика что-то стряслось. Может, с детьми что случилось? Да какие уж они дети — близнецам сейчас лет по двадцать. Или Мухомор прицепился, гонит на пенсию? Остался один приличный человек в прокуратуре, и его скоро не будет», думал Турецкий, вслух произнося совсем иное:

— Когда-то Бабаянц вел одно дело. Он его так и не раскрутил. Не захотел или не смог, не знаю. А может, не позволили раскрутить. Десять дней тому назад дело передали мне. Я установил, что это было убийство. Потерпевшая — директор торговой фирмы «Детский мир». Супружник — председатель Госкомспорта, правда, теперь уже бывший. Убил ее человек, которого на днях прикончили. Бабаянц собирался мне сообщить какие-то сведения по делу, но исчез. Оказалось, уехал в отпуск.

Моисеев молчал. Турецкий чувствовал себя очень неловко, сидя за столом, в то время как Моисеев ковылял у него за спиной.

— Муж потерпевшей говорит, что следователем была изъята записная книжка убитой. Записная книжка пропала. А она могла бы дать ключ к разгадке.

— Вы хотите поискать ее в этом кабинете?

— Ну вот, Семен Семенович, теперь я вижу, что вы действительно устали от рутины жизни и вам хочется развлечься. Давайте, я не гордый.

Моисеев засмеялся:

— Да мне Чуркин так действовал на нервы, что я решил на вас отыграться. Маленький человечек в общем-то, а воображает о себе черт знает что. У него сильная рука в лице Амелина. Что-то я каламбурами вдруг заговорил. Не к добру это. Стоит пигмею завести сильного заступника, как он мнит о себе невообразимое. Смотрите, он вам припомнит правительственную телеграмму. Так я слушаю вас, Саша, простите, ради Бога.

— Дело в том, что наш Мухомор — друг Бардина. По его указке Бабаянц прекратил дело два года назад, еще в Москворецком районе. Теперь Зимарин вдруг передает дело на новое расследование. Но при этом из дела, исчезает важный документ.

— Не хотите ли вы сказать, Саша, что прокурор города замешан в убийствах?

— Я ничего подобного не имел в виду. Но что он то ли кого-то прикрывал или прикрывает сейчас, у меня подозрение есть. Но, по правде говоря, я и сам некоторым образом запутался.

— Саша, у вас плохая память. Разве вам Эдуард Антонович лично передал дело Бардиной?

Турецкий насторожился: так уважительно — по имени-отчеству — прокурора Москвы сотрудники прокуратуры за глаза не называли, обходились прозвищами вроде «Мухомора» и «Городничего» или в крайнем случае фамилией.

— Нет, конечно, не лично. Мне принесла его Клава, когда я вернулся из отпуска, в позапрошлую пятницу. К делу была присобачена препроводительная за подписью... Семен Семенович!

— Вот то-то и оно, великий сыщик Турецкий,— за подписью первого заместителя прокурора по кадрам Амелина, исполнявшего обязанности прокурора Москвы. Зимарин вернулся из отпуска в прошлый понедельник... Но это не значит, что Амелин изъял из дела документы. Так что не советую приставлять пистолет к его виску и требовать признаний. Надо все-таки дождаться приезда Бабаянца, тогда многое может проясниться.

— Вот, видите, Семен Семенович! Я все-таки правильно сделал, что пришел поискать в вашей епархии записную книжку. А то у меня никак в голове не укладывалось: сначала Мухомор прикрывает дело, а потом снова открывает!.. Но все-таки, что вас тревожит? Вы какой-то не такой, как всегда.

Моисеев наконец сел на стул рядом с Турецким и неожиданно выпалил:

— Ребята мои уезжают в Израиль.

— Ну и молодцы!

— Эдуард Антонович сказал, что я должен буду положить партбилет на стол.

— Если бы я по дикой случайности оказался в партии, то давно бы уже-выбросил билет в помойку! Для чего он вам нужен? Все порядочные люди уходят из этой заплесневелой конторы: Окуджава, Тихонов, Афанасьев... Я слышал, что за последний год это болото покинуло больше двух миллионов.

— Саша, так нельзя. Я сорок шесть лет в партии, я убежденный коммунист. Я прошел фронт, потерял ногу... Впрочем, это не имеет отношения... Для меня это трагедия. Позор. Мальчики пусть едут, они уже давно решили, всё боялись мне сказать.

— Семен Семенович, но ведь времена-то сейчас другие, вы же можете протестовать, я не знаю — подать жалобу, написать в газету.

— Ни в коем случае, мальчикам станет известно, они меня в беде не бросят, я себе не прощу... Так что прислушайтесь к моему совету — подождите Бабаянца, не лезьте на рожон.

Турецкий вышел из криминалистического кабинета в полном расстройстве чувств. Если уж у такого честного и доброго человека совершенно зацементированы мозги, то чего же ожидать от других? «Убежденный коммунист»! За свои сорок шесть лет партийного столбняка он так и не понял, в чем он был убежден... Уже не думая о совете Моисеева — подождать возвращения Бабаянца, и скорее даже из духа противоречия, чтобы доказать самому себе самостоятельность своего мышления, он открыл дверь кабинета зампрокурора Амелина. Знал бы он, чем обернется — и очень скоро — такая самостоятельность, пройти бы ему мимо этой двери, ну, просто забыть на время о ее существовании.

Амелин, разложив на столе графленые простыни бумаг, переписывал какие-то данные. Турецкий начал с места в карьер прямо от двери:

— Вы мне передали дело по факту смерти Бардиной. В деле должна быть записная книжка убитой. Отсутствует также опись приобщенных к делу документов.

Короткие ножки Амелина поджались под столом, так что стали видны только давно не чищенные ботинки.

— Вы разве не видите, что я занят? Надзор за следствием осуществляет сам товарищ Зимарин. Прошу обращаться к нему,— сказал Амелин и уткнулся в простыню.

— Кто копался в деле, прежде чем вы его передали мне? — решил упорствовать Турецкий, но кадровик явно не желал разговаривать. Тогда Турецкий решил зайти с другого конца: — У вас есть ереванский адрес Бабаянца? Мне надо срочно с ним связаться. Мне не нравится, когда люди ни с того, ни с сего уходят в отпуск.

Амелин оторвался от бумаг, глаза его бегали за толстыми стеклами очков. Но в это время распахнулась дверь, и секретарша Клава устрашающе прошептала:

— Александр Борисович, срочно, к телефону...

На этот раз Грязнов звонит из вполне исправного уличного автомата и сообщает, что на девяносто девять процентов он установил убийц Била, и одному из них, Гончаренко, Шура Романова организовала «служебный арест» — посадила на дежурство, чтобы был на виду и никуда не отлучался, до тех пор, пока Грязнов не установит личность Била, а теперь это раз плюнуть, и что Ника Славина может спокойно со своим пацаном ехать домой уже сегодня, в крайнем случае завтра.

Турецкий настолько ошарашен, что не реагирует должным образом на появление в кабинете Амелина, который, сменив гнев на милость, лично, сам пожаловал к подчиненному, чтобы лично принести ему на подпись какую-то ведомость, кажется, статотчет по законченным следственной частью за квартал уголовным делам; он расписывается в нескольких местах, отмеченных Амелиным, и продолжает слушать Грязнова, наблюдая, как семенит к, двери короткими ножками Амелин.

— Почему ты сказал — «раз плюнуть»?

— Потому что я еду к Кларе, моей старой знакомой. Ты же сам мне дал наводку насчет подружки Татьяны Бардиной. Только это не подружка, а гадалка... старая клизма. Так что жди вечером вестей. Где тебя искать?

16

«Старая клизма» Клара Бальцевич жила на старом Арбате, превращенном ныне в немыслимый вертеп, где жители испуганно прячутся от этого пира во время чумы за наглухо задрапированными окнами. Вход в знакомый Грязнову с давних пор подъезд перегораживала толпа: два «афганца» бренчали на гитарах и голосили о незавершенной борьбе с душманами. Майор пробился сквозь толпу зевак, поднялся на второй этаж. «Клара Бальцевич. Экстрасенс» — гласила позолоченная табличка на двери. «Легализовалась, маруха»,— почти вслух произнес Грязнов и нажал кнопку музыкального звонка. Десять лет назад на этой двери были штук пять кнопок, теперь квартира принадлежала одной Бальцевич. Грязнов слышал, как она подкрадывалась к двери и, вероятно, рассматривала его в «глазок», а когда открыла дверь, то защебетала сходу:

— Вячеслав Иванович! Какими судьбами?! Сколько лет, сколько зим... Да проходите, дорогой, садитесь!

Грязнов не узнавал квартиры: вместо сундуков и старомодных буфетов, вывезенных предками Фиры Бальцевич с киевского Подола, в большой комнате стояла ультрасовременная мебель, в углу жужжал компьютер, на экране телевизора марки «Сони» другой экстрасенс, Кашпировский давал сеанс парапсихологии, записанный на видеомагнитофон. Но табаком и лекарствами пахло по-прежнему. «Охреновели что ли все — на каждом шагу компьютер»,— разозлился Грязнов: он второй год безрезультатно выбивал у начальства компьютер для своего отдела, а тут сидит эта курица и тюкает пальчиком...

Клара перехватила взгляд Грязнова:

— Анатолий Михайлович извращает метод психотерапии, использует в своих сеансах гипноз. Меня беспокоит, не управляет ли он всей нашей перестройкой? Я сейчас пишу работу...

— Вот что, Клара Романовна, она же Фира Рувимовна и временами Клавдия Петровна, меня меньше всего интересует Кашпировский, с ним все ясно, он делает политически важное дело, успокаивает толпу: не режьте друг другу глотки.— Грязнов заметил, как напряглась огромная Кларина грудь и закосили в стороны когда-то зеленые, а теперь цвета болотной трясины ее глаза.— Так же, между прочим, как меня не интересует сегодня твоя психотерапия.

Не будь Грязнов в цейтноте, он бы с удовольствием поддержал светский разговор на модную тему, тем более, что в агентурно-оперативном деле МУРа значится, что дважды судимая Бальцевич, в прошлом недоучившийся врач, а ныне экстрасенс-гадалка, наряду с занятиями астрологией и гомеопатией балуется психотерапией: тайно готовит дельцов из теневой экономики к перекрестным допросам и очным ставкам в следственных органах. Некоторых из своих клиентов Клара время от времени сдает или МУРу, или ОБХ СС, или КГБ (в зависимости от жанра преступления и поступающих от этих организаций заявок) — так она откупается от правосудия.

— Меня интересуют данные на Татьяну Бардину и ее любовника Била. Только не делай мне удивленное лицо, Кларетта, и не вздумай сетовать на плохую память...— И тут у Грязнова мелькает весьма своевременная мысль и он продолжает, как ни в чем не бывало: — Тем более, что у компьютера память жуть какая вместительная. Где у тебя на них данные — на твердом диске или на припрятанной где-нибудь дискетке? А ну, давай, подружка, вызывай на экран нужный файл.

Грязнов не очень силен в компьютерной терминологии, но оперирует словами бойко. Клара, однако, быстро не сдается. Вытаскивает сигарету из коробки «Герцеговина флор», закуривает и предлагает Грязнову:

— Закуривай, майор. Зачем тебе компьютер? Я тебе продам Таньку с потрохом, мне жмурики как до п... дверцы.

— В «свою» решила поиграть, Кларисса? Так вот, гражданка Бальцевич, мне твоя «феня» по одному месту, понятно? И матерных слов я все равно больше тебя знаю раз в восемь. Давай, орудуй с умной машинкой. Ведь я сейчас вызову муровского программиста, и он быстро твою программку расшифрует. И весь твой экстрасенс вместе с компьютером испарится. А кстати, через кого все это сооружение достала?

— Законная сделка, товарищ милиционер,— зло говорит Клара.

— Ну, а все-таки, через кого персонально?

— Ничего не персонально, а через кооператив.

— «Рога и копыта»?

— Банально острите, товарищ милиционер. Кооператив «Логика».

— Через кого вышла на эту «Логику»?

— Через одного очень приличного человека. Его сейчас в Москве нет.

— Отдыхает?

— Да. Поехал к морю на пару месяцев.

— Ага, к морю. К Белому. И не на пару месяцев, а лет на восемь... Вот видишь, Клэйр, я тоже могу читать чужие мысли. Вот только как мне воздействовать на твои парапсихологические точки, чтобы ты поняла, что песенка твоя спета, если не захочешь сделать со мной гешефт. Догонишь в пути своего очень приличного человека, а потом будешь варить в лагерной столовой баланду для своих бывших подельников. Усекаешь, о чем идет речь?

Кончиком языка Клара слизывает кровавую помаду с губ, фиолетовые веки со страху подрагивают. Она знает, о чем идет речь: спекуляция компьютерами с иностранными фирмами пахнет керосином, и ее влиятельные покровители из органов не станут на ее защиту. Ей лишь неизвестно, что Грязнов по ходу разговора блефует, что он только краем уха слышал о посреднике кооператива «Логика», недавно загремевшем со своими миллионами в лагерь.

— На Бардину я сейчас распечатку сделаю,— говорит наконец Бальцевич и решительно подходит к компьютеру,— а никакого Била я не знаю.

Но Грязнов видит, как дрожат на клавишах Кларины короткие пальцы, слышит, как предупреждающе свиристит компьютер — Клара ошибается в командах. Но вот застрекотало печатающее устройство, и из него медленно полезли страницы убористого текста. Майор брал листы один за другим, прочитывал по диагонали. Упоминания о Биле или намека на него там не было.

— Ну, вот и ладненько. С Татьяной нам все ясно. Мужик у нее никудышный, значит, был. Это как же по-научному — онанист, фетишист, мазохист? Славные у нас министры, по ним психушки скучают, а они страной правят. А как же его чемпионка, Нинель эта, такую жизнь переносит, а?

— За миллион можно и потерпеть,— прошипела Бальцевич.

— За миллион?

— Слухи имеются. Она с него миллион за любовь потребовала.

— Это интересно, давай подробности.

— Приходит, значит, министр спорта Бардин к спортсменке Галушко, приземляется на колено и говорит: «Люблю тебя крепко, моя конфетка!» Так, мол, и сяк, прошу вашей руки. А в ответ слышит слова не девочки, а валютной бляди: «Все эти ваши сентиментальности, министр, мне до фонаря. Бросьте сначала жену, а потом к моим ногам — миллион, тогда отдамся!».

— И что? Получила?

— Получила.

— Откуда сведения?

— Друзья сказали.

— Может вспомнишь, где взял Бардин «лимон»?

— Ну, это беспредел, начальник. Методику его операций я не разрабатывала. Это уж простите, не мой бизнес, а ваш. За эти все ваши дела-делишки наше советское государство денежки у меня, налогоплательщицы, выдирает из зарплаты.

— Вот что, гражданка Бальцевич, ты мне нравоучения не читай. Я тебя сейчас заложу со всем твоим расфаканным бизнесом. В ОБХСС сообщу, как ты им показатели портишь, готовишь их людишек к допросам, а на своих клиентов даешь наводку мафиозникам. А людишкам шепну: сдает вас, горемычных, Клара чекистам, ох, как сдает. Вот смеху-то будет!

Нет времени у Грязнова заниматься с Бальцевич трепотней. И ему не нужны сейчас никакие сведения, за исключением одного: кто такой Бил. Он видит, что Клара приуныла после его угрозы, и добавляет:

— Так что — или мы имеем разговор о Биле, или...

— Ну уж ладно. Только, Слава, уговор. Я тебе — сдаю Била, а ты оставляешь меня в покое.

— Зависит, Клара, как дело доложишь,— смиренно произносит Грязнов.

Клара жмурит глазки, делает глубокую затяжку.

— Гадала на него Танька. По уши была в него втресканная. Мужик он был настоящий, размеры у него были — понятно, о чем говорю? — необыкновенные. Она говорила, что он большой сотрудник, привозил из-за границы шмотья всякого, мне тоже кое-что перепадало. Все хотела узнать, есть ли у него блядь какая. Вот я ей по картам всю правду и рассказывала.

— Как его фамилия? Где работал?

— Да ты что, Славочка, я его никогда не видела, и как его фамилия, не знаю. А уж работой и вовсе не интересовалась.

— Та-ак... Та-ак... Придуриваться решила, гражданка Бальцевич? Что ты тут мне детский лепет выдаешь: «большой сотрудник», «настоящий мужик»!

Грязнов вытащил из Клариной пачки дефицитную сигарету, закурил.

— А кто его в гостинице «Белград» выслеживал? А потом звонил Бардиной с информацией, а? Тоже карты нагадали, а? — И добавил наугад: — Наркотиками кто Бардину снабжал?

Майор достал из внутреннего кармана фотографии, одна из них — отпечаток с портрета Била.

— Узнаешь мальчика?

Клара за несколько секунд стала выглядеть гораздо старше своих пятидесяти пяти. Грязнов разозлился сам на себя: вместо того, чтобы сразу при- хватить Бальцевич на данных, минут двадцать распространялся черт знает о чем.

— Да. Узнаю. Он из КГБ. Майор госбезопасности Биляш, Анатолий Петрович.

Грязнов обжег пальцы сигаретой, но виду не подал, продолжал спокойно:

— Вот спасибо, Клара Романовна. А теперь — его связи, адреса и все такое прочее...

Нельзя сказать, что Грязнов очень уж удивился Клариному сообщению. И даже все каким-то образом стало на свои места, хотя дело катастрофически усложнилось и, следовательно, опасность для Ники Славиной чудовищно возросла. Прежде всего надо было сообщить Турецкому и Романовой, что Бил идентифицирован, и потом продолжить беседу с Бальцевич. Он протянул было руку к телефону, как аппарат мелодично запиликал. Клара дернулась на звонок, испуганно-вопросительно взглянула на майора.

— Возьми, Клара, трубочку, возьми.

Грязнов услышал, как кто-то прокричал в трубке:

— А ну-ка, давай мне майора Грязнова, срочно!... Товарищ майор, тут вашу машину вместе с шофером подожгли!

Грязнов кубарем скатился с лестницы и помчался к переулку Аксакова, где стояла милицейская «Волга». Уже на полпути он понял, что это был розыгрыш. «Волга» была на месте, и шофер, старшина милиции, тоже. Грязнов рванул обратно со скоростью звука и за триста метров своего спринта успел произнести в свой адрес триста эпитетов, самыми мягкими из которых были «маразматичный мудак» и «мудяный маразматик». Он взлетел на второй этаж, нажал кнопку звонка и, не дожидаясь реакции, пальнул из пистолета по замку...

Клара сидела в том же кресле, как будто задремала чуток — голова со встрепанными волосами склонилась набок, и тело обмякло. Грязнов осторожно взял ее руку, — и голова, неестественно переломившись в шее, уперлась подбородком в грудь. От затылка к вырезу ворота шла багровая полоса. Ника Славина говорила: «Горло у него было перерезано, нет, не перерезано — перетянуто кровавой полосой, голова разбита и как будто отделилась от туловища». Modus operandi. Только с Билом им было не так легко справиться, еще и ударили чем-то тяжелым по затылку. Специалисты по удавке и перелому шейных позвонков. За Гончаренко таких способностей вроде не числилось. Бобовский, комитетчик, на вид сопля гаилая. Да и вообще у обоих полное алиби по убийству Бальцевич: один находится под надзором самой Романовой, другой в больнице загорает. Так что с модусом все не так просто. И еще: кто знал, кроме Шуры Романовой и Турецкого, о его, Грязнова, свидании с Бальцевич? Ну, во-первых, тетки из «Детского Мира» дали ему наводку — Клара не подруга Бардиной, а гадалка. Бабы вполне приличные, одеты вшиво, на зарплату, значит. Во-вторых, дежурный из спецотдела мог видеть, что Грязнов читал разработку на Бальцевич. Тогда почему не убили Клару сразу, как только узнали о предстоящем визите? Значит, узнали позже, через третьих лиц.

Экран компьютера был разбит, из самого компьютера торчали сломанные грубой рукой части. На полу валялась пустая коробка из-под компьютерных-дискет.

Грязнов отпустил Кларину руку и снял телефонную трубку.

17

Среда, 14 августа

В небольшой «оперативке» с зарешеченным окном, предназначенной для оперативных целей и примыкающей к кабинету начальницы МУРа Романовой, где Шура обычно принимала платных агентов, сидел Грязнов. Шура попросила подождать ее здесь, вдали от посторонних глаз. Сама толковала с известным писателем. Пришел жаловаться на всё сразу: на неоперативность милиции, хамство депутатов-демократов, проделки секретарей Союза писателей, а заодно на жену и сына. Феномен перестроечной эры.

Романова не пустила Грязнова на Арбат, на место убийства Бальцевич, где уже четвертый час работала бригада во главе с заместителем Романовой подполковником Артуром Красниковским и дежурным следователем прокуратуры. Понимает мать-начальница, что к чему. Важнее было разобраться с этим Билом-Биляшом, чем заниматься осмотром и описью хрустальных ваз, парчевых халатов, кружевных панталонов и прочего в квартире убиенной гадалки. Он просидел в этой говенной комнатенке почти полчаса, ему хотелось курить, но у него кончились сигареты, и от этого курить хотелось очень сильно.

Наконец пришла Романова с пачкой сигарет и чашкой кофе. Вначале она Выматерила Грязнова по всем правилам уркаганской науки.

— Скажу откровенно,— сказала она наконец по-человечески,— ты меня разочаровал, Слава. Разве можно было реагировать на звонок, бежать сломя голову к машине? Тут, думаю, без наших не обошлось. Кто-то дал бандюгам наводку. Ну ладно, с этим после разберемся.

Романова отпила кофе, придвинула чашку ближе к Грязнову и спросила будто мать родная:

— Устал, Слава, намаялся?

Потом откинулась в кресле, махнула Грязнову поощрительно рукой: надо дать подчиненному накуриться перед серьезной беседой.

— А выпить у тебя нету, Александра Ивановна?

— Найду,— послушно сказала Романова и выставила из сейфа на тумбочку начатую бутылку коньяка, апельсин и кекс «Столичный».— Мой НЗ.

— А помнишь, как мы воровали нежинские огурцы из НЗ у твоего предшественника Котова? А водку закусывали ириской. Хорошие были времена. Свойские.

— Это я закусывала ириской, я помню. Сашке Турецкому плохо было с непривычки, он тогда целый стакан хлопнул.

— Да, мать, что-то в мире изменилось. И люди кругом какие-то не те.

— Хочешь, я тебе секрет этой штуки открою, Слава? Стареем мы. Вот что.

— Ну, ты на грустный лад начала настраиваться, давай к делу.

— Налей и мне маленько. Дай Бог, не последняя... Так что там, в Комитете?

— Майор госбезопасности Биляш Анатолий Петрович работает, тьфу ты, работал в ведомстве генерала Шебаршина. В ПГУ, в Первом главном управлении. В разведке, значит. Числился в отпуске, поэтому они и не отреагировали на его исчезновение. Я им выдал залепуху, что по сведениям, полученным от Бальцевич, Биляш исчез. Проверить сейчас это им будет трудновато.

— А вообще-то чем он занимался, этот Биляш?

— Как я понял из разговора с кадровиком, Бил работал в подразделении оперативной работы за рубежом. Оно занято информационно-аналитической службой. Представляет, так сказать, интересы военно-промышленного комплекса на Западе.

Забыв, что кофе предназначалось для Грязнова, Романова допила чашку до дна.

— М-да, не густо. Нам знать надо не только, чем этот чекист занимался у себя на работе. Ну, я имею в виду не только его информационно-аналитическую службу...

— Ничего о его делах с Бардиной и другими мафиози пока выяснить не удалось. Одно ясно: надо копать возле его основной деятельности... Александра Ивановна, Шура! Как хочешь, Шура, надо колоть Гончаренко. Хотя он, падла, хитрый, работу нашу знает хорошо.

— А мы его перехитрим, Славик. Я сама это проделаю.

И Романова достала из ящика черные лакированные босоножки на высоченном каблуке со стеклянными висюльками на пряжках.

— Кроме того, я вытащила из машинки катушку с лентой, вот...

Романова достала из ящика целлофановый пакет.

— Дай надежному человеку в лаборатории, пусть что могут прочтут. Лента-то по нескольку раз прокручена, невооруженным глазом не разберешь. Но вот одну фразу могу разобрать: «Разыскать бабу Пирога, она взяла порт-пресс». Пусть срочно, просто сию минуту сделают. Меня писатель своими воплями-соплями задержал, надо раньше было, через час у Гончаренко заканчивается дежурство, надо успеть. Туфельки я отнесу обратно в сейф, до поры до времени... Ну, что скажешь?

— Знатно...

— Надо же спасать Нику Славину. Ты вот ей Горелика приставил в ангелы-хранители, значит, понимаешь, что ей реально грозит опасность. А из этой бумажки ясно, что они ее действительно приняли за знакомую Била. То есть она и есть его знакомая, но только не по ихней части. И охотятся за ней, вроде она взяла «порт-пресс». Это ведь может быть что угодно: деньги, ценности, документы. Из-за этого и Биляша прикончили, наверно. Мне Старков из Гагаринского прислал рапорт: Гончаренко разыскивает молодую женщину в Матвеевском, всех в воскресенье поднял на ноги. Я ее отдала Красниковскому на рассмотрение, он говорит — Роман ищет наводчицу. Наверняка даже не подумал потрясти Гончаренко, а он это хорошо умеет.

Грязнов долго смотрел в пустую чашечку из-под кофе, потом сказал:

— Нельзя с ним церемониться, Шура. Надо сразу, вот так и мол и так, прикончили вы Биляша, теперь ищете его подругу и так далее. Полный блеф. И вопросы: кто еще с тобой был? где труп Биляша? Только так, Шура, иначе он ускользнет, как гадюка в девственном лесу.

* * *

«Совершенно секретно.

Начальнику Инспекции по личному составу

ГУВД Мосгорисполкома

полковнику внутренней службы Каленову И. Н.

Спецдонесение

В связи с секретным приказом по МВД СССР № 19 «с» 1990, которым предписано возбуждать внутрикадровую проверку на наших работников, уличенных в связях с организованной преступностью, довожу до Вашего сведения, что мой сотрудник Гончаренко изобличен в контактах с преступным миром...

1. Оперативными мероприятиями, проведенными начальником отдела МУРа Грязновым, установлено, что Гончаренко находился в квартире тренера Капитонова (в Матвеевском), во время убийства Биляша, невольной свидетельницей которого оказалась Славина.

2. В сейфе Гончаренко обнаружено вещественное доказательство босоножки, принадлежащие Славиной. В своей докладной на мое имя начальник паспортного стола 42 отд. милиции Старков сообщил, что Гончаренко разыскивал в Матвеевском женщину, по приметам похожую на Славину.

3. Мною изъята лента с пишущей машинки, используемой Гончаренко, которая подтверждает связи начальника отделения МУРа Гончаренко с мафией: фигурируют условные обозначения, такие, как «Пирог», уголовный жаргон — «порт-пресс» (портфель), «чернуха»...

Кличка «Пирог» принадлежит вероятно Биляшу (беляш — открытый пирожок с начинкой). Преступная группа использовала для сокрытия трупа Биляша место, обозначенное условно «сцена».

4. Учитывая, что машинку Гончаренко использовал в основном в служебных целях, трудно отделить тексты служебных доку- ментов от его преступной переписки. Однако можно сделать следующее заключение:

а) с Биляшом расправились за измену своим (употреблен жаргон «рантик»);

г) гражданке Славиной грозит непосредственная опасность (прочитана фраза: «дать маяк на бабу Пирога»).

5. В настоящее время органы госбезопасности параллельно с нами занимаются выяснением обстоятельств исчезновения майора Биляша (труп его до сих пор не обнаружен).

6. Майору Грязнову не удалось завершить начатую им оперативную работу с важным источником информации: неизвестными была убита гражданка Бальцевич, знавшая сотрудника КГБ Биляша.

Майор Гончаренко, допрошенный нами, вел себя странно: сначала он дерзил, давал явно ложные показания, просил передать дело в КГБ; но потом, когда мы объявили ему, что хотим навести порядок в собственном доме и сами будем расследовать его поступки, неожиданно впал в реактивное состояние: для контакта стал недоступен, заторможен, перестал отвечать на вопросы.

Вызванный в МУР дежурный психиатр подтвердил, что Гончаренко срочно нуждается в госпитализации, поэтому в санитарной машине он был отправлен врачом в Московский научно-исследовательский институт им. проф. Ганнушкина...

Начальник МУРа ГУВД Мосгорисполкома

полковник милиции

А. Романова.»

Шура Романова долго рассматривала свое произведение, потом шумно вздохнула и положила спецдонесение себе в стол.

18

Елена Петровна обошлась на этот раз без деликатесов, но зеленые щи и мясной рулет были великолепны. Турецкий съел по две порции каждого блюда и не отказался бы от третьей, если бы не боялся прослыть обжорой перед Ириной. Ирка тоже уплетала за обе щеки, но в более деликатных размерах. Однако остальная компания явно страдала отсутствием аппетита. Павел Петрович Сатин много пил, почти ничего не ел и вообще выглядел ужасно: постарел за год лет на десять, потерял в весе не меньше пуда, когда-то мощная шевелюра мокрыми седыми прядями свисала на уши. Елена Петровна под предлогом занятости на кухне за столом почти не сидела. Дочь Сатина от первого брака, Эльвира, лениво ковыряла в тарелке вилкой.

— Пойду посмотрю футбол,— извиняющимся тоном сказал Сатин и, захватив с собой фужер водки, удалился в спальню. Турецкий точно знал, что никакого футбола сегодня по телику не показывают. Он видел, что отчим тяготится его компанией.

Как только Сатин скрылся за дверью, Эльвира бросила вилку на скатерть и заявила:

— Мама Лена, ты как хочешь, а я молчать не собираюсь. Он все-таки мой отец.

Но «мама Лена» испуганно замахала руками:

— Эля, папа же просил... Ему только хуже будет. И Сашу не надо впутывать во все эти дела.

— Если он будет трупом, то после ничего страшного с ним уже не случится. А Сашка не похудеет, если послушает. Никто и не просит его впутываться. Может, даст совет на свежую голову. Эльвира была избалованной, но неглупой бабой. Турецкий легко находил с ней общий язык.

— Вы так говорите, как будто меня здесь нет. Куда меня не надо впутывать? Что произошло? Рассказывай, Элька.

— Папасик на днях вернулся утром, весь грязный, избитый. Сказал, что ему осталось недолго жить. Предъявили ультиматум.

— Что за ультиматум? Кто предъявил?

— Не говорит. На дачу боится ехать и нам не велит.

— Когда это было, точно?

— В воскресенье, часов в пять утра. От него бензином пахло, в машине с кем-то приехал видно, но мотора мы не слышали, значит, сбросили где-то довольно далеко от дачи. Я всю грязищу собрала в мешок.

— Какую грязищу?

— Ботинки, куртку, брюки. Все в крови, нос ему разбили. Наверно, падал, пока дошел до дома, все в земле и известке. Мама Лена не разрешает с ним вести разговоры обо всем этом далее мне.

— Саша,— тихо вступила в разговор Ирина,— мне кажется, что в жизни бывают такие ситуации, когда надо что-то сделать, если это даже противоречит твоим принципам. Не надо становиться по другую сторону баррикад так категорически, когда это касается твоих близких.

— Вы из меня делаете какого-то просто монстра. Я же не знал, что с ним так худо. Всю жизнь Павел Петрович был наверху, у него всегда хватало защитников в этих самых, в верхних эшелонах. Кстати, дела на него возбуждать не будут. Это я вам секрет открываю, между прочим.

— Сашенька, ему, по-моему, тюрьма была бы избавлением. Ведь ты понимаешь, это дружки за него взялись. У Пашки-то ума не хватает на все современные премудрости, воруют-то хуже прежнего, только более ловко. Новые лазейки находят, кооперативы, биржи, совместные предприятия... Оружием обзавелись... Да что я тебе объясняю, ты в этом лучше нас всех разбираешься. Вот, знаешь...

— Мама,— прервал Елену Петровну Турецкий.— Мне надо срочно с Пашей поговорить. Наедине.

...Павел Петрович сидел на неразобранной кровати в нижнем белье и раскачивался словно в древнееврейской молитве. Турецкий довольно долго стоял в дверях спальни, но Сатин никак не реагировал на приход нелюбимого пасынка и продолжал качаться. Павлу Петровичу было не просто плохо, не просто страшно: перед Турецким сидел конченый человек, которому вряд ли можно было помочь.

Турецкий подошел наконец к постели и сел на низенький неудобный пуфик с розовым бантом, осторожно взял из рук отчима пустой фужер и поставил на при-» кроватную тумбочку.

— Ну, чего ты явился? — полуголосом, полушепотом произнес Сатин.— Тебя бабьё мое послало? Иди ты вместе с ними к ... матери.

— Паша, я знаю, тебе сейчас весь белый свет не мил. У нас в стране все перевернулось, сам черт не разберет, кто прав, кто виноват. Вот ты воровал у государства, а может, так и надо, ты хоть обеспечил жизнь моей матери и Эльвире.— «По-моему, я несу что-то несусветное»,— подумал Турецкий, но продолжал: — А вот теперь оказывается, что те, кому ты поклонялся, с кем делил риск тюрьмы — враги еще похлеще, чем государственная машина. Да собственно, они-то и есть эта самая машина, которая тебя перемелет на муку, если пойдешь против них. Твои покровители вышли сухими из воды, перекачали денежки из левой экономики в кооперативы, концерны и прочие фирмы, переправили огромные суммы на Запад, нажив сотни миллионов, учти, в твердой валюте, а не в деревянных рублях, которые ничего не стоят, а теперь прибирают к рукам мелкий бизнес, вроде твоего. Надо от них избавляться, я могу помочь, Паша. Тебе надо заканчивать как со своими делами, так и со своими дружками. Бог с ней, с дачей, проживешь без нее. Тебе на пенсию пора, живи себе спокойно. Прокуратуре сейчас не до тебя, поверь мне, я знаю. Да и вообще, все это херня — деньги, слава... Главное — это твоя семья, твои близкие. Эльвира замуж выйдет, внуки пойдут. Я вот тоже скоро женюсь, у нас с Иркой будет обязательно много детей, ну, двое, по крайней мере. И хоть ты меня не выносишь, но и они будут твоими внуками. Но ты, Паша, ничего этого не увидишь, если не расскажешь мне сейчас, сию же минуту, что с тобой произошло. Завтра, даже через час, уже может быть поздно.

Павер Петрович недоверчиво посмотрел на своего пасынка и неожиданно для того спросил:

— Ты это правда... насчет этих... внуков?

— То есть как это — «правда»? Что ты ерунду спрашиваешь, Паша? У всех полноценных людей должны быть дети, а дети, как тебе известно, еще и чьи-то внуки...

Если Турецкий и блефовал, то совсем немного. Он и сам расстроился из-за Павла Петровича, которому, может быть, не придется увидеть своих внуков. И уже не важным было то, что Сатин сам предопределил себе печальный конец. Легче всего было бы сейчас, вот в этой маленькой спальне, предъявлять отчиму счета за дела неправедные в то время, как ему грозит смерть далеко не в фигуральном смысле этого страшного слова. Турецкому стало даже как-то неловко: вот он сидит на этом дурацком пуфике, молодой, здоровый, вполне независимый — не совсем, правда, ясно, от чего и от кого,— а перед ним — человек, который должен был заменить ему отца, но так никогда им и не ставший, потому что они были — отчим и пасынок — по разную сторону баррикад в этой запутанной жизни, но это не имело сейчас никакого значения, и этот стареющий и выбитый из привычной колеи сытого существования человек имел право на защиту от тех, кому он служил не один десяток лет.

— Они и ребеночков не пожалеют, они ребеночков тоже в плиту...— сказал Сатин тем же полуголосом, и Турецкого скрутило от страха не только от смысла произнесенного, но и от того, что Павел Петрович, которого нельзя было упрекнуть в безграмотности, сказал: «ребеночков». На какое-то мгновение возник образ Бардина, бросающего в горящую печь детей, но абсурдность видения отрезвила и заставила слушать, что говорил пьяный и близкий к помешательству отчим.

— ...Они говорят — я клятву нарушил. Этой клятве лет тридцать, не меньше. Я ее Катьке дал. Я тогда молодой, красивый был, меня как раз из органов госбезопасности перевели на партийную работу. Катька любила крепеньких, такие крендельки в постели выкидывала, интердевкам до нее с рать и срать. Включит кино с порнухой — а ну, Пальчик, давай, работай язычком, а я уж тебе так отсосу... Хорошее было время. Большая Катя меня продвигала...— «А ведь это он о Фурсовой, Екатерине Алексеевне, точно, она же была крестной матерью московской мафии»,— сообразил Турецкий,— ...большая Катя меня продвигала, обещала до-двинуть до ЦК. Один раз привезла в Барвиху, на дачу, ну, поигралась вдоволь, конечно, я тогда мужик был что надо, жена моя первая с Элькой сидела, а я... Вот. А потом говорит: «Ты, Поль, джентльмен, я знаю. Но если хочешь и дальше с нами работать, то клянись выполнять все приказы нашей организации! За предательство — смерть и тебе, и всей твоей семье, вплоть до третьего колена!» А мне — что, могу и поклясться, если такая баба просит. А она, сука, на манитофон это дело записала. Но я-то тогда этого не знал... Потом жена моя заболела, тяжело так заболела. И умерла. Катька себе других пацанов завела, да говорят, не только пацанов, но и девчат завлекала. Владик Бардин, из московского спорткомитета, мы с ним вместе начинали в госбезопасности, предложил мне непыльное место — Мосспортторг, качал из меня левый товар, все пенки снимал, х... ему в рот, ну, мне тоже оставалось, не плакал.. Мне тогда не было известно, что он псих, на учете состоит. Оттого его из ГБ и поперли.

Сатин тяжело поднялся с кровати, качаясь, подошел к секретеру, достал альбом с фотографиями. Долго рассматривал одну из них, швырнул на постель. Турецкий старался не мешать Павлу Петровичу, понимал, что тот исповедуется перед самим собой. Однако рассмотреть фотографию ему удалось, но на ней был изображен молодой и кудрявый Паша Сатин, а рядом с ним — совсем не знакомый Турецкому человек с одутловатым лицом и носом-луковицей. И тогда Сатин произнес слова, от которых Турецкий чуть не свалился с пуфика:

— Он тогда не только фамилию сменил, а сделал пластическую операцию. Чтобы стать красивым, значит. Он за последние двадцать лет раз пять омолаживался в институте красоты. Псих, в общем. На Таньке Корзинкиной женился, все ее уверял, что она старше его, а он мой ровесник. Паспорт ей не показывал, так она никогда и не узнала... Да хер с ней, с Корзинкиной...

Мысли одна за другой завертелись у Турецкого в голове, не находя своего логического конца. Бардин — ему, значит, лет шестьдесят с гаком, работал в органах госбезопасности, сменил фамилию, изменил внешность, хранит у себя ожерелье — точь-в-точь долгоруковское... Мишка Дробот? Когда сменил фамилию — вот что надо узнать точно. Но Турецкий сидел не шелохнувшись, боясь вспугнуть Сатина.

— ...Эльку женины родители забрали. Ленуську встретил. С мальчонкой она была, невзлюбил меня, такой волчонок...

Турецкий окончательно убедился в потере Сатиным ориентиров окружающей действительности: отчим не замечал, что «волчонок», теперь уже тридцатилетний, сидел перед ним.

— ...Катька нам пышную свадьбу закатила, добрая душа. Сидит во главе стола со своим новым ё...м Витькой Гришкиным. А сама мне под столом ширинку расстегивает и елду мою охаживает. А потом на арабское танго приглашает и шепчет нежно на ухо: «Клятву, Нальчик, запомнил на всю жизнь?» Я говорю — запомнил, запомнил, а сам думаю — как бы Ленуська чего не заметила... И снова жизнь пошла что надо: в Кремлевский дворец приглашают на каждое заседание, ордена выдают к юбилеям... Но это все укатило, одна пыль осталась. Катя Большая в могиле, а дружки... Настоящие дружки кто в тюрьме, кто в земле, одно зверье осталось.

Павел Петрович стал издавать застревающие в горле хрюкающие звуки — заплакал. Турецкий дал отчиму проплакаться, просморкаться в благоухающее махровое полотенце и сказал:

— Я сейчас принесу нам чего-нибудь выпить. Понемножку...

Теперь Сатин отвечал на осторожно задаваемые Турецким вопросы. Что произошло в воскресенье? Пришли вечером на дачу двое незнакомых: один высокий, лет сорока или около того, чернявый, крупный, ручищи — во, второй — росточком не вышел, волосы цвета шатен, нос острый, вроде заискивал перед чернявым. Как одеты — ничего примечательного, да честно говоря, не особенно присматривался. Сказали — от Бардина, хозяин вызывает на встречу. Показали фирменный бланк с подписью. Ну, перед Бардиным он чист, ехать так ехать. Спросил их — куда едем-то. Сказали — в клуб. Зачем это Бардин назначает встречу в клубе, заподозрил недоброе Сатин, он чистоплюй, такими делами не занимается. Что за «клуб»? А это тайное место, никто не знает, где оно, но наслышаны о нем многие, особенно дельцы, оперирующие семизначными цифрами. Сердце защемило от страха, от предчувствия, ему уже приходили подметные письма от неизвестных лиц, требовали, чтоб размудохался с Бардиным, а он с ним повязан крепко...

Турецкий решил не упустить момент:

— А какая была раньше фамилия у Бардина?

— А хер его знает...

— А вот эта игрушка тебе знакома?

Турецкий вытащил из кармана фотографию.

— Вот какие дела, Сашка. Этому ожерелью цена была тысяч триста, а теперь миллиона три. Дай-ка еще раз... Смотри, Сашка у тебя на фотке листочек обломанный. Значит, фотка была сделана с другой игрушки. На бардинском все в порядке.

— Как ты можешь быть так уверен?

— Потому что передавали ее Владику через меня.

— От кого?

— От одного знакомого ювелира. Но фамилию его я тебе никак назвать не могу. Хотя место изготовления укажу с готовностью. Никаких секретов. Это московская ювелирная фабрика. Там лучшие мастера собраны. По иностранным лекалам шлепают драгоценные штучки для нашего царского двора. Раньше для членов Политбюро, ныне для президентского совета. И нашему брату кое-что перепадает. Вот если эту банду возьмем, то есть, если вы ее возьмете, подробнее поведаю...

— Возьмем, возьмем. Паша. И тем быстрее, чем больше ты мне обо всем этом деле расскажешь. А пока на этом мы разговор об ожерелье закончим. Сейчас важно другое... Значит, Бардин назначил встречу в «клубе»...

— Да, назначил. Так вот. Посадили они меня в машину, запихнули, можно сказать. Один сел за руль, второй — повыше который — рядом со мной на заднем сиденье. Давай, говорит, гони прямо в клуб. Глаза мне завязали. Ехали часа полтора. Остановились. Так с завязанными глазами проводили на второй этаж. Там повязку с глаз сняли, тот, кто поменьше ростом, ушел. Комната такая странная, вроде недостроенное помещение. И тут, Сашка, я чуть со страху не помер: сидит передо мной на стуле — знаешь, кто? — Лёнчик!

— Вот оно что! — сказал Турецкий, хотя до этой минуты ни о каком Ленчике не слышал.

— Я понял — мне каюк. А он так ласково шепчет? «Забыл ты, Паша, клятву?». Какую еще «клятву», говорю, чего тебе от меня надо? «А вот эту»,— говорит и включает магнитофон. А там мой голос, узнать трудно, но я знаю, это я говорил Катьке Большой, клялся в верности. Прослушал я это все, а Лёнчик говорит: «Вот видишь, Павел, за предательство — смерть!». Кого это я предал, спрашиваю, а сам понимаю, что бумажку-то от Бардина они сфальшивили, теперь я должен работать на них... На кого «них»? А вот на Ленчика с компанией, он при Катьке ее делами заправлял, а теперь весь левый бизнес прибирает к рукам. Я ему — отстаньте, мол, мне на пенсию пора. А сам думаю — как же это я Владика-то обойду? У того пацаны почище Ленчика — молодые, мастера спорта. И тут, Сашка, кто-то ка-ак заорет в соседней комнате, да жутко так, как волк подстреленный. Лёнчик командует высокому — иди, мол, утихомирь публику, разгулялись больно. Тот дверь открыл, оттуда и вправду женские голоса доносятся, вроде гулянка идет. Ну, Лёнчик со мной беседу продолжает, я, конечно, соглашаюсь с ним, а что делать? И тут слышу где-то телефон звонит. Лёнчик на часы глянул, говорит — посиди, мол, я сейчас. И вот тут, Сашка, дурак я старый, любопытство меня разобрало — что это там в соседней комнате происходит? Я тихонько приоткрыл дверь, а там...

Сатин снова закрыл ладонями лицо и снова стал всхлипывать.

— Паша, ты не волнуйся, нам нельзя терять времени. Возьми себя в руки. На вот, выпей глоток...

Сатин трясущейся рукой взял фужер, но пить не стал и заговорил быстро, как будто боялся, что не хватит духу на долгий разговор:

— А там этот здоровый, что меня привез, заливает в полую бетонную плиту бетон. А в плите, как в корыте, лежит человек, изуродованный, но еще живой, рот так страшно шевелится. А в углу телевизор, там бабы голые прыгают. В комнате еще кто-то был, но я не рассмотрел, я от страха совсем охреновел, Сашка, но дверь тихонько прикрыл и сел обратно на стул. Тут Лёнчик вернулся, говорит что-то, а я не соображаю ничего, головой киваю, ладно, мол, договоримся. Потом он меня по плечу ударил, по-дружески как бы, говорит — сейчас отвезем тебя домой. А мне в туалет до зарезу, надо, медвежья болезнь одолела. Лёнчик говорит: «Иди, Паша, просрись на дорогу». Вывел меня в коридор, встал у двери в уборную. И тут, Сашка, мне ангел привиделся. Ты вот смеешься...

— Да вовсе я не смеюсь. В такой ситуации черти должны мерещиться, а не ангелы.

— Вот слушай. Там в уборной окно с забеленным стеклом, а в краске дырочка отколуплена. Стал я штаны натягивать, думаю, дай гляну — может, чего увижу. А чего видеть, когда ночь на дворе крутая. Ну, смотрю. А там в дырке — свет необыкновенный, голубой, и ангел стоит, голову долу опустил, ручки на груди сложены. А за ним дворец сверкает, красоты необыкновенной. Это, Сашка, мне знамение такое вышло, помру я скоро...

— Это было в ночь под воскресенье?

— Вот именно. Все видения исполняются, если их под воскресенье увидеть... А Лёнчик уже в дверь барабанит, заволновался... Как они обратно меня довезли, не помню. Глаза снова завязали, выкинули — прямо на шоссе, километра за полтора от дома.

Сатин допил из фужера, снова стал всхлипывать, а Турецкий старался припомнить, что происходило в ночь под воскресенье: Ника с Кешей уехали к Чудновой во второй половине, дня, потом несколько раз звонил Грязнов из неисправных телефонов-автоматов. Последний раз позвонил ночью. Турецкий после этого звонка не мог долго заснуть, да еще луна светила в окно, он встал с постели — опустить штору,— Москва-река разливалась серебром от лунного света, и все было им окрашено в неясный голубой цвет...

Турецкий посмотрел на часы: одиннадцать.

— Паша, ты вот что. Ложись спать. Мы с Иркой тоже скоро поедем домой. Но сначала я хочу кое-что уточнить, а потом позвоню по известному номеру,- Ты можешь сказать, сколько времени вы ехали по шоссе? Так... По проселочной дороге минут сорок. Так...

19

В половине третьего зазвонил телефон. Турецкий знал, что надо снять трубку, но сделал это не сразу, как будто надеялся, что кому-то надоест ждать и звонки прекратятся.

Грязнов сказал на редкость громко:

— Извини, старик. Знаю, что не ко времени, но мы нашли этот «клуб». Карта Московской области у тебя имеется? Тогда разверни. Объясняю, как нас отыскать...

Грязнов относился к тому немногочисленному отряду людей, кто в состоянии толково объяснить дорогу. Ночное шоссе было пустынно и Турецкий за полчаса домчался до Подольска. Тут задача затруднилась: надо было съехать на проселочную дорогу, где, как известно, высокой скорости не разовьешь. Езда по подмосковным колдобинам заняла минут сорок. Начало светать, утро обещало быть приятным. То был редкий миг: он, горожанин до мозга костей, стал невольным свидетелем утреннего пробуждения природы. Березовая роща охорашивала свой серебряный наряд. Заблестела под фарами автомобиля водная гладь пруда, туманная и загадочная.

Как объяснил Грязнов, сразу за прудом должен появиться парк старинного поместья, превращенного в дом отдыха. Майор успел ввести в курс: ныне этот объект не действует, территорию отобрало какое-то ведомство, вздумавшее развернуть здесь строительство санатория.

Вот и парк. Въезд перегораживала милицейская «волга». Гаишник в ослепительно белых перчатках-крагах сделал жест: прижаться к обочине. Турецкий сунул ему под нос развернутое удостоверение. Тот небрежно козырнул, разрешил поставить машину ближе к воротам.

— Что за фрукт? — услышал Турецкий.

Дежурный гаишник объяснил напарнику:

— Следователь, из городской. Кореш этого...

Фасад бывшего господского дома был окружен полудюжиной милицейских машин, две или три были с зажженными фарами. У подъезда маячила фигура Грязнова.

— Сюда,— сказал он и повел Турецкого через холл дома во двор.

Метрах в тридцати от особняка высилось и сверкало неоновыми огнями модерновое здание. И здесь Турецкий увидел сатинского ангела: на высоком постаменте из черного гранита в скорбной позе застыла мраморная фигура надгробия с крыльями. На граните позолоченная надпись: «Кн. Варвара Алексеевна Подворская. 1848— 1907».

Вслед за Грязновым Турецкий поднялся на второй этаж. Спины людей в милицейской форме мешали рассмотреть, что происходит в угловой комнате. Один из милицейских обернулся — Турецкий узнал подполковника Артура Красниковского. Подполковник кивнул в знак приветствия, однако руки не подал и даже недовольно поморщился. Турецкий подозревал, что Красниковский недолюбливает его, но за что — ему было непонятно, подполковник мог считать себя вполне счастливым соперником, ведь именно его Валерия Зимарина предпочла молодому следователю. Вообще-то говоря, Турецкому это было до фонаря, Красниковский, в конце концов, был опытным сыщиком, хитрым и быстрым. Но вот он отошел в сторону, и тогда Турецкий увидел... Бабаянца.

На месте левого глаза зияла черная дыра. Но лицо... лицо сохраняло какое-то жуткое, радостно-скоморошиотое выражение, словно Гена улыбался, рассказывая очередной армянский анекдот. Через мгновенье Турецкий понял, в чем дело. Убийцы разрезали Гене рот. Они выкололи ему глаз, выбили зубы, залили в пах горячий цемент. Изрезали кинжалами-бритвами грудь и спину. Нанесли в общей сложности сорок три телесных повреждения...

«Боже мой, откуда мне это известно? Я что — с ума схожу?» — подумал Турецкий. Наверно, он и вправду немножко сошел с ума — рядом с ним стоял знаменитый на всю Москву и Московскую область судебно-медицинский эксперт по фамилии Градус и дрожащим голосом сообщал информацию.

— ...Прежде чем опустить в корыто с цементом, они его распяли. Видите, гвозди в стене, потеки крови. След волочения — от стены к корыту.

Пожилой человек в роговых очках, важняк из областной прокуратуры, примостившись на подоконнике, составлял протокол осмотра места происшествия.

— Да, вот какая история случилась с нашим генацвале,— сказал кто-то за спиной Турецкого.

Но Турецкий в ужасе смотрел на измученное тело. Информация воплотилась в видение. Картина кровавой пытки Галактиона Бабаянца вставала перед его глазами... Он злился на Гену. Проклинал его необязательность. А Бабаянц в это время умирал под пытками... Турецкий отступил к выходу, побежал вниз по ступенькам. В пролете между этажами его стошнило.

Грязнов нагнал его уже в парке, сжал локоть, протянул стеклянную фляжку:

— На-ка, хлебни. Спиртяга, разбавленный. Помогает.

Турецкий глотнул раз, потом другой. Обожгло желудок, но успокоение не пришло.

Он вел машину по пустынной Москве, превышая все дозволенные скорости. На Комсомольском проспекте обошел таксистскую «волгу», вздумавшую устроить ему гонки. Он поразился своему амбициозному маневру — в такую минуту затеять игры с каким-то болваном, но скорости не сбавил и несся дальше в неведомое. Пропустил поворот на Вторую Фрунзенскую — к дому, опомнился только на площади стадиона Лужники.

Безмятежное спокойствие тихого летнего утра на безлюдном пространстве отрезвило воспаленный мозг. Еще несколько часов — и стадион заживет своей привычной жизнью. Заспешат от метро к входам в тренировочные залы спортсмены, откроются столовые, кафе, киоски с мороженым и сувенирами. Начнут продавать газеты, где не будет сообщения об ужасной смерти следователя Бабаянца.

Из-под Лужнецкого моста выползла моечная машина, и под напором водяных струй заколыхались кусты и засеребрилась листва. Водитель высунулся из окна и прокричал что-то невнятное, обращаясь к Турецкому. Потом помигал передними огнями. Турецкий сообразил, что просидел все это время с включенными фарами. «Тебе что, аккумулятор не жалко?» — задним числом понял он водителя мойки. Аккумулятор было действительно жалко, и снова Турецкий удивился себе — как это может быть жалко вшивый аккумулятор, если убит твой друг. Но все равно — решил проверить мотор, тот заработал сразу, все-таки батарея была довольно новая. Мойка объехала площадь и скрылась под мостом. И тогда он постарался сделать то, что уже не раз приходилось ему делать в его нелёгкой работе: постарался заставить себя отвлеченно думать о свершившемся. Не было Турецкого и Бабаянца во всей этой истории. Был убит человек, и следователь должен найти убийц. И когда этот следователь выполнит свою задачу, он снова сможет стать Александром Турецким, который отомстил за смерть своего друга Галактиона Бабаянца.

Но очень, очень трудно было переключиться и начать думать отвлеченно, изобретать частные версии и составлять целенаправленные планы расследования. Перед глазами стоял живой Генка Бабаянц, веселый и не унывающий ни при каких обстоятельствах. Нет, один раз Генка здорово расстроился, когда ему прописали очки — никак не мог привыкнуть в них читать и писать и забывал их при каждом удобном случае в самых неподходящих местах. И совсем разозлился, когда его отец прислал из Еревана красивый очешник с Генкиными инициалами. Эти самые инициалы разобрать было невозможно, поскольку вензель был выполнен буквами армянского алфавита...

Он никогда после не мог с достоверностью сказать, когда сработала дедукция: то ли рассказ Грязнова о найденных им в квартире Капитонова очках в кожаном футляре с золотой завитушкой отложился на задворках памяти, и поэтому он вспомнил об истории с Генкиными очками, то ли в связи с воспоминаниями о Генке перекинулся мостик к рассказу Грязнова. Как бы там ни было, Турецкий сейчас уже твердо знал, что там, в квартире Капитонова, где был убит Биляш, побывал также и Бабаянц. Он еще не знал, не понимал, каким образом Гена попал в эту квартиру-ловушку, где бандиты проводили свое первое «дознание», но то, что он там был, у него не вызывало сомнений. А это означало, что их обоих — и Бабаянца, и Биляша привезли в «клуб», где изверги этого Ленчика, или как его там, пытали Гену, чтобы вырвать у него какую-то тайну. И эта тайна почти наверняка связана и с убийством Била-Биляша, и с убийством Татьяны Бардиной, случившимся больше двух лет назад. Мертвого (или полумертвого) Била замуровали в бетонную плиту, так же, как и Бабаянца. И скольких еще? Надо срочно возвращаться в усадьбу, вернее, в новостройку на ее территории, пока там идет осмотр.

Утреннее движение еще не началось, и он пронесся до усадьбы, раза в два превышая лимит скорости» Он ожидал увидеть ту же картину, которую он оставил в смятении и горе несколько часов назад. Однако на территории не было видно ни одной милицейской машины. Может, он не туда приехал? Ведь не могли же так быстро закончить осмотр места происшествия! Он вылез из машины, медленно подошел к воротам. Кругом стояла мертвая тишина. Заскрипели под рукой старые двери, он перешагнул через нижнюю планку ворот и... раздалась автоматная очередь. Турецкий отпрянул в сторону от взлетевших почти из-под ног комьев земли и заорал:

— Красниковский! Артур! Вы что там, осатанели?! Это я, Турецкий, следователь из городской!

В ответ снова раздалась автоматная очередь. Турецкий рванул из ворот, выругался. Но делать было нечего: вероятно, областной важняк схалтурил, или Красниковский дал команду приостановить осмотр и оставил какого-то кретина для охраны. Он развернул машину и решил искать близлежащую почту — звонить на Петровку. В стороне от дороги виднелся какой-то поселок, Турецкий съехал на узкую извилистую тропу и услышал за собой шум мотора, обернулся — его нагоняла милицейская «волга». Он прибавил газу, но в зеркало заднего обзора сквозь клубы пыли увидел, что милицейская машина остановилась и из нее выпрыгнул Грязнов, размахивая руками и что-то крича. Вслед за ним выскочил незнакомый молодой парень в джинсах.

— Куда тебя понесло?! — орал Грязнов.

— На почту,— пробормотал Турецкий,— там кто-то стреляет.

— На почте?!

— В усадьбе, Слава. Я вернулся... Я подумал... В общем, там где-то должен быть спрятан Бил, то есть его труп... А там кто-то с автоматом...

Грязнов и парень переглянулись,

— Слава, эти очки — Бабаянца.

— Что за очки?

— Из квартиры Капитонова.

— Откуда знаешь? Ну, это неважно. Значит, эти сволочи кладбище там устроили... Я что-то в этом роде и предполагал. Все та же веселая компания. Ну и дурак этот Красниковский, хоть и подполковник. Ты, Вася, не слушай. Артурчик совсем барином заделался, свернул осмотр, разогнал всех домой. Они, видите ли, утомились. Он там оставил наряд для охраны.

— Почему же они в своих стреляют, Вячеслав Иванович? — спросил Вася.

— А вот мы сейчас поедем и проверим, что за чертовщина. Я, Сашок, решил самолично своих людишек собрать и как следует там все осмотреть.— Только сейчас Турецкий заметил, что в милицейской машине сидели еще двое.— Для чего и ездил тоже на почту, и находится она совсем не там, где ты ее ищешь. Получил от Шуры «добро» вместе с парой матюков за то, что разбудил... У тебя- оружие есть?.. Нету. Ну, у нас есть кое-что про запас. Я свою машину оставил у почты, а вот Вася, Василий Алексеевич Монахов то есть, мой новый помощник, специалист по компьютерам, между прочим, прикатил с ребятками на служебной. Так что бросай свою «ладу» и давай к нам пятым, потеснимся как-нибудь... Ты говоришь, там из автомата кто-то палит? Давайте разработаем план, как нам этого снайпера снять...

* * *

15 августа, четверг

Сборы были недолгими: Ника запихнула Кешкины вещи и игрушки в большой целлофановый мешок, разъединила провода, соединяющие компьютер с принтером, и осторожно опустила бесценный Аннин подарок в картонные коробки с надписью «Amstrad». Вечером они с Кешкой отправятся восвояси. Но радостного чувства возвращения домой Ника не испытывала, наоборот — ей было тревожно как никогда. Она посмотрела в окно: Горелик все еще исправно нес службу, сидел в своей «волге» и как будто бы читал газету. Ника знала, что он внимательно следит за происходящим около дома.

Вдалеке, где кончалась городская улица и начинался редкий лесок, она увидела высокую фигуру Анны и малюсенькую — подпрыгивающего рядом с ней Кешки Через час пятнадцать минут за ней должен приехать высокопартийный лимузин: Виктору Степановичу Шахову пришла в голову мысль прочитать предстоящую речь перед американскими пищевиками по-английски самому.

* * *

Захару Тимофеевичу Мартынчику наконец-то привелось посетить Москву. Не то чтобы ему очень уж хотелось посмотреть на столицу, его вполне устраивала жизнь в маленьком приморском городке, да и сам городок он любил и считал его лучшим местом на земле, хотя других мест он видел вовсе не так уж и много: всю свою жизнь проплавал капитаном на суденышке каботажного флота, а точнее — малокаботажного, то есть курсировал сначала на паруснике, а потом на катерочке от одной пристани до другой по Азовскому морю. Иногда, правда, доводилось выходить в Черное, один раз даже попал в Одессу. И вот теперь капитан Мартынчик вышел на пенсию. Недавно похоронил жену. Приехали из Москвы на похороны дети с внуками, и оказалось — после их отъезда,— что старому капитану невмоготу жить без внучат.

Провожал он их утром в школу и потом шел гулять. Жили его дети на окраине Москвы, осматривать там особо было нечего, разве вот лесок с прудиком в километре ходьбы были хороши. Вот и сейчас шел он неспеша по лесочку, шел, шел, да и чуток заблудился. А тут еще приспичило ему зайти в кустики по большой нужде, видно продукт ему утром попался не совсем свежий. И только он удобно так пристроился в безлюдном месте, как на тропинке появилась молодая дама с мальчонкой. Ну, еще не беда бы старик или старушка какие, а тут такая красавица, ну прямо как на старой литографии в его каюте: волосы иссиня-черные, губы яркие, бюст что надо, сама высокая и стройная. А главное — платье на ней было точь-в-точь как на его картине с морским пейзажем: белый матросский воротник с синим галстуком, белая юбка. Не хватало только корабля и разгулявшейся стихии. Капитан каботажного плавания скомандовал себе «Бом-брамсель долой!» и пригнулся за кустами, наблюдая, как удалялась «морячка», таща своего малыша за руку.

Взволнованный маленьким приключением, капитан на пенсии Мартынчик кое-как закончил свои дела и пошел куда глаза глядели, а именно к маленькому прудику с утками, совсем ему незнакомому, где на берегу на скамейке сидела другая дама, постарше, чем та, первая, и как установил дальнозоркий капитан, совсем не такая красивая. Сидела она странно, склонив голову набок, и как будто спала, а в руках держала толстую книжку в яркой обложке. Мартынчик приблизился к скамейке и хотел было примоститься рядом в надежде завязать разговор невзначай, как заметил, что юбка у дамы задралась от ветра, похоже, и из-под нее виднеется исподнее, то есть голубые кружева комбинации. Капитан даже обрадовался такой неприятной для дамы ситуации — можно было завязать разговор «невзначай» сразу.

— Мадам,— начал он приосанившись,— у вас справа по борту непорядок туалета.

Но дама никак не среагировала на его любезное замечание, крепко, видно, задремала. Однако Захару Тимофеевичу необходимо было завязать знакомство, потому что он совершенно не знал, как ему выбраться к дому. Он обошел скамейку сзади и тронул даму за плечо:

— Разрешите бросить якорь рядом с вами, мадам.Дама качнулась вперед, с колен ее в траву скатился яркий мячик, книга захлопнулась, и Мартынчик увидел название: «Винни-Пух и все-все-все». Он не успел удивиться, как голова у дамы склонилась в другую сторону, и капитан застыл от ужаса: шею ее неререзала кровавая борозда..

20

Грязнов определил Турецкого на прикрытие тылов и общее наблюдение, или, как выразился майор, стояние «на шухере». Турецкий сильно, подозревал, что не последней причиной выделения ему не очень активной роли в операции сыграл его довольно-таки перепуганный вид. С первой частью задачи он справился вполне удачно: скрываясь- за придорожными кустами, прокрался на пузе (опять же профессиональный майорский лексикон) до самого высокого дуба с тыльной стороны парка, прямо у забора усадьбы. Вторая часть — залезть на этот дуб — была несколько затруднительной. Он закинул врученную Грязновым веревку на второй снизу сук, добрался, перебирая ногами по необъятному стволу, до нижнего сука, но сук сразу же под ним обломился, правая штанина джинсов оказалась разорванной .от бедра донизу. Он решил, что провалил еще не начавшуюся операцию, но с энтузиазмом предпринял вторую попытку взять дуб штурмом. На этот раз он ловко вскарабкался до середины дерева, ободрав не защищенное джинсовой тканью колено, и осмотрелся. Справа, метрах в тридцати от своего дуба, он увидел голову специалиста по компьютерам Васи Монахова, которую в первый момент, принял за подсолнух. Но продолжать изучение дислокации своих товарищей не стал, так как не без основания полагал, что они действуют согласно схеме, и, сложив руки козырьком, приступил к третьей и основной части задания: стал изучать здание.

Во дворе усадьбы, рядом с ангелом, «привидевшимся» его отчиму, стоял раздолбанный «запорожец». Поднявшееся еще невысоко над горизонтом солнце освещало внутренность дома с обратной стороны и било прямо в глаза. Турецкий приладился на сучке по-иному— так, чтобы труба отопления закрывала его от прямых лучей, и его взору предстала театральная сцена. В окне противоположной стены сидел молодой мужик с автоматом в руках и курил. Одна нога, согнутая в колене,— на подоконнике, другая — болтается в воздухе. Слева в углу комнаты тоже происходило какое-то странное движение, будто кошечка с бантиком на шее прыгает за невидимым фантиком на ниточке. Почему-то эта кошечка привлекла особое внимание Турецкого. Наконец до него дошло, почему вся эта картина напомнила ему театр: все то, что двигалось — и нога автоматчика в воздухе, и его рука с сигаретой, и кошечка с бантиком,— двигалось в ритме в лучах прожектора-солнца. Он дал предупреждающий знак Васе: «вижу одного». Боковым зрением уловил движение «подсолнуха» и в то же мгновение услышал еле доносившуюся из дома мелодию: «Ах, вернисаж, ах, вернисаж, какой портрет, какой пейзаж...» И тогда все стало на места: в углу комнаты был включен телевизор, где Лайма Вайкуле с ленточкой на шее пела, а автоматчик качал в такт ногой и рукой. За звуками телевизора, он не слышал треска обломившегося сука под Турецким. Вероятно, это работал видик, какие передачи в такое время суток? Турецкий знал одну видеозапись концерта Вайкуле, она ходила по Москве в видеокассетах года два назад. «Вернисаж» был где-то уже к концу пленки. Турецкий еще раз пробежался глазами по этажам:» здание казалось пустым. Автоматчик перестал качать ногой. Турецкий вслушался, следом за «Вернисажем» должна идти песенка о Чарли. Если эта та самая запись, то автоматчик будет слушать ее по крайней мере минут двадцать. Вот он слез с подоконника, положил на него вместо своей ноги автомат и, не отворачиваясь от окна, стал приплясывать в такт: Чарли, Чарли... Турецкий дал своим сигнал — «ситуация меняется» — и стал спускаться с дерева. Метрах в двух от земли спрыгнул и чуть не взвыл от боли: что-то случилось с его коленом, вероятно, когда он грохнулся с дуба. Пригнувшись, хромая и волоча за собой штанину, стал пробираться к условленному месту.

Теперь задачей было обезвредить автоматчика, пока музыка перекрывала звуки снаружи — если только тот был на территории дома отдыха в одиночестве. Надо было спешить, пока любителю музыки не надоела Лайма. Команда из пяти человек во главе с Грязновым двинулась к зданию. Один из милицейских с автоматом, скрываясь за придорожными кустами, засел со стороны фасада, откуда ему было видно окно с автоматчиком. Остальные подкрались к подъезду, Вася остался «на шухере» у входа, Грязнов, Турецкий и второй милицейский поднялись на второй этаж. «Гори, костер...». По расчетам Турецкого, это была последняя песня на пленке.

Новый план захвата здорово напоминал боевик: если дверь в комнату заперта, один из них ногой вышибает ее, двое других врываются в помещение с пистолетами и... Собственно, это было все. Дверь выбивать должен был второй милицейский, во-первых, потому что он был поздоровее остальных, во-вторых, Грязнов должен был находиться в первых рядах ворвавшихся, в-третьих, Турецкий своей правой ударной ногой не мог сейчас выбить ничего, даже дверцы платяного шкафа. Но очень скоро выяснилось, что дверь в комнату не мог выбить никто из них, поскольку она была сработана из... стали. Боевик закончился вместе с последним аккордом оркестра Раймонда Паулса и... неожиданно развернулся острым сюжетом на противоположной стороне дома: раздались выстрелы, посыпалась штукатурка, послышались голоса.

— Гордеев на месте, Турецкий за мной,— скомандовал Грязнов, и они вдвоем побежали вниз по лестнице на улицу.

Оперативник, засевший в кустах, сработал как надо. Он заломил руку автоматчика, громилы с бычьей шеей и мощными руками, за спину, поставил колено ему на шею. Тот хрипел, давясь слюной. Усмиряя дыхание, оперативник сказал прерывисто:

— Дал, гад, очередь, чуть меня насквозь не прошил. А сам через окно по водосточной трубе вниз сиганул, скалолаз херов.

— Ты у меня молоток, Комаров,— одобрил подчиненного Грязнов.

От похвальных слов командира Комаров расслабился, убрал колено с шеи задержанного. Даже руку чуток отпустил.

— Кто тебе дал автомат? Кто приказал стрелять в людей? — рявкнул Грязнов, доставая из кармана наручники.

Громила повернул в его сторону скуластое лицо, как будто намереваясь ответить, но неожиданно выхватил левой рукой из-под мышки финский нож и всадил лезвие в плечо Комарова. Тот взвыл от боли, отпустил правую руку громилы. Секунда — и автоматчик схватил с земли свой «калашников», развернул ствол в сторону Грязнова и его команды. Еще секунда, и он автоматной очередью прошьет им животы.

Прогремел выстрел. Другой. Громила отпрянул назад, завалился на спину, выпустил из рук автомат. На лбу выступила кровь. Грязнов склонился над распластанным телом. Сказал укоризненно, обращаясь к Монахову:

— Плохо вас учил стрельбе майор Гончаренко. Первая пуля фюить — ушла в «молоко». А вот вторая угодила в «десятку»: ты разворотил ему мозга, Василий.

Монахов стоял бледный как полотно, сжимая в руке «макаров». Грязнов опустил ствол вниз, отобрал пистолет:

— Комарова — в Подольский военный госпиталь. Звонить в главк не будем. Сначала все тут сами про- утюжим. Надо разобраться в этой трех ну той ситуации. Труп оставляем на месте. Прикройте его какой-нибудь рогожей, ребята. Ты что оглох, Вася? Тебя это тоже касается. Пошли. Ты сейчас спас от гибели десять процентов личного состава шестого отдела по борьбе с организованной преступностью. Жаль, бля, Шура, конечно, рассерчает. Но она расстроилась бы еще больше, если б этот фрайер нас всех тут навечно успокоил...

* * *

Старший лейтенант милиции Горелик знал в лицо уже всех обитателей дома, где жила Анна Чуднова, а также постоянных его посетителей — почтальонов и коммунальных работников. Минут пять назад в дом вошла незнакомая пожилая женщина в потрепанной одежде. Ника стояла у окна, он видел ее бледное лицо, худые плечи и сложенные крест-накрест руки. Через двадцать минут за ней приедет машина и повезет в министерство. Тогда Горелику можно будет соснуть часика два-три, прямо в машине, конечно, пристроившись где- нибудь в переулке у Садового кольца. По улице со скрежетом и лязгом потянулась, наполняя воздух горелой соляркой, вереница грузовиков-тяжеловозов, нагруженных негодными тракторами. Горелик открутил ручку оконного стекла и посмотрел наверх: Ника тоже закрыла окно, и теперь ее не было видно совсем. А может быть, она отошла от окна, до прибытия ее персонального автомобиля оставалось пять минут.

Из дома вышла та же пожилая тетка, теперь у нее в руках была авоська с пустыми бутылками, видно, получила милостыню такой вот натурой. И в ту же минуту к дому подкатила знакомая черная машина с белым четырехугольником пропуска на переднем стекле. Горелик включил зажигание, обернулся назад — про- верить безопасность выезда со стоянки — и снова увидел потрепанную тетку. Она шла быстрым, он бы даже сказал — спортивным шагом, на перекрестке резко повернула и... бросила сумку с бутылками в урну для мусора. Развернуться не было никакой возможности из-за встречного движения, Горелик вылетел из машины и бросился за теткой. Когда он добежал до поворота, то ее и след простыл, а от тротуара рванули синие «жигули» с забрызганным грязью номером и в течение трех секунд скрылись из виду. Но он все же успел рассмотреть, что за рулем была женщина — совсем не та, с бутылками, седая и неряшливая,— а молодая, в белом платье, и черные ее волосы отливали гладкой синевой...

Министерский шофер стоял с ленивым видом на лестничной площадке и жал кнопку звонка. Он довольно равнодушно наблюдал, как Горелик ломился в квартиру, потом, не поинтересовавшись, что именно происходит, двинул плечом и высадил филенку.

Ника сидела, на полу возле батареи отопления, прикованная наручниками к радиатору. Глаза закрыты, рот залеплен липкой лентой. Из-под растрепанных волос тоненькой струйкой стекала кровь.

— ...твою мать,— еле слышно проговорил шофер, а Горелик сдернул с Никиного лица пластырь и тотчас догадался, что она совершенно жива и почти невредима, потому что так кричать не смог бы ни один не вполне здоровый человек.

— Товарищ Славина! Это я! — старался он перекричать Нику, одновременно пытаясь снять наручники.— Старший лейтенант Горелик! Все в порядке!

Последнее утверждение, конечно, полностью противоречило сложившейся обстановке, но старший лейтенант не знал, как успокоить Нику. А она все кричала и кивала на телефон. И вдруг,он понял, что Ника не просто кричит от страха или боли, она кричала слова, от которых у Горелика помутилось в голове: «Они забрали Кешу!»

21

Результаты осмотра, облеченные в протокольную форму, могли соперничать с итальянскими кинотриллерами о деятельности Коза Ностра.

«В фамильном склепе князей Подворских, под гранитной плитой лейтенантом Монаховым обнаружен обезображенный труп женщины, согласно сводке МУРа, народной артистки Анастасии

Барановой по прозвищу «балерина», содержательницы дорогого столичного борделя, исчезнувшей с неделю назад-. Следователем Мосгорпрокуратуры Турецким и оперуполномоченным Гордеевым найден труп мужчины, замурованный в стене подсобки... В закатанной асфальтом яме среди пятерых обнаружен труп мужчины, примерный возраст 60—65 лет, одетого в мундир генерал-лейтенанта... В яме найдено большое количество различных вещей: пуговицы с гербом страны, монеты, толстый помятый журнал, похожий на амбарную книгу, и две компьютерных дискеты...»

Голова шла крутом от невыносимого запаха разложившихся трупов и от загадок, захороненных здесь. Следователей мутило и от этого запаха, и от голода — работали они восемь часов без отдыха, но о еде было страшно подумать.

«...В подвале помещения в одной из бетонных плит, предназначенных для укладки, обнаружен труп молодого мужчины с проломленным черепом и перерезанным острым предметом типа «удавки» горлом. В кожаной фактуре пояса брюк обнаружена миниатюрная, пластиковая карточка с изображением буквы «В» и номера «2874», а также черной продольной полосой.

Всего на территории бывшего дома отдыха Министерства промышленного строительства СССР было обнаружено 9 (девять) трупов».

* * *

Пора было собираться на встречу с американскими пищевиками. Взглянув на настольные часы, Виктор Степанович Шахов встал из-за стола и прошел в министерскую «секретку». Подобные комнаты — что-то среднее между столовой и спальней — полагалась ему как представителю советского истэблишмента. Он открыл платяной шкаф, достал свежую белую рубашку и под цвет костюма коричневый галстук. Прежде, чем переодеться, приложил рубашку и галстук к себе и посмотрел в зеркало. Аккуратно повесил рубашку обратно в шкаф и достал из целлофанового пакета новую — в тонкую розовую полоску. Снова приложил к себе и, по-видимому, остался доволен обзором. Повязывая галстук, насмешливо хмыкнул. Влюбился, старый хрен, влюбился. Он слегка кокетничал сам с собой, поскольку старым себя еще не считал никак, он испытывал почти забытое восхищение от радости жизни, подобное обжигающе ледяному душу после только что принятой финской бани.

На столе замигала лампочка телефона секретарши. Шахов недовольно поморщился: просил же ни с кем не соединять.

— В чем дело, Маргарита Петровна?

— Виктор Степанович, там внизу... этот...— промямлила по своей привычке Маргарита.

— Маргарита Петровна! Проснитесь, пожалуйста!

— Там Митя с милиционером...

— Какой Митя?!

— Шофер ваш...

— Авария?!

— Да нет как будто. Они к вам с докладом.

— Так пропустите их скорее!

«С каким докладом? Где Вероника? Почему милиционер?» — запаниковал было министр, но в ту же секунду заставил себя успокоиться, сел за стол и даже открыл сегодняшнюю газету, но это было скорее по привычке, потому что смотрел он не на газетную полосу, а на дверь.

* * *

— Ну что, Саша,— устало улыбнулся Грязнов,— присядь, передохни. Да не сюда, там дует.

Они сидели на корточках, как зэки, перекуривали.

— Пора посылать за Романовой,— сказал Турецкий.

— И ставить в известность Зимарина?

— Придется.

— Он же прокурор Москвы, а не Московской области.

— Ты это о чем, Слава? — сказал Турецкий, вставая с корточек.

Грязнов посмотрел снизу вверх — не на Турецкого, а куда-то в непроглядную даль неба.

— На ночь глядя пугать трупами товарища Зимарина не будем. Чего доброго перепугается столичный прокурор — он ведь редко видит живые трупы... Извини за каламбур, ей Богу, не нарочно. Так вот, ежели Кондрат его не хватит, возьмет с собою комитетчиков, армейских прокуроров и сюда прикатит как пить дать. А они не посмотрят, что делом занимается сам товарищ Турецкий. Обнаружен майор госбезопасности — я думаю, что нет сомнений в том, что это Биляш,— раз, армейский генерал-лейтенант, два. Дело это у нас отберут.

Собачья жизнь приучила Грязнова не верить никому. Ни Богу, ни черту. Турецкий не далеко ушел от грязновской жизненной концепции.

— Тут, Сашок, не антиквариатом попахивает, а чем-то очень серьезным. Я еще не знаю чем, но нюхом чую: дело это государственной важности. Нам с ним еще здорово разобраться надо.

Обмозговав ситуацию, Турецкий и Грязнов приняли абсолютно законное решение: об обнаруженных трупах сообщить «по территориальности», то есть не в городское, а в областное управление внутренних дел, не раскрывая при этом деталей: ничего особенного, нашли, мол, несколько ранее захороненных тел, сами разберемся. И в заключение — между прочим: так, мол, и так, действуя в пределах необходимой обороны, обезвредили особо -опасного преступника — применил, автоматическое оружие и кинжал, наш товарищ тяжело ранен, при смерти...

Все стояли вокруг Грязнова, ожидая, что он скажет. А Грязнов, нацарапав карандашом пару фраз в блокноте, подал вырванный лист Гордееву.

— Едешь на Белинского, в областное управление. Передашь от меня записку полковнику Костышеву, начальнику управления по борьбе с организованной преступностью. Скажешь на словах: «Слава Грязнов просит тебя, Саня, прислать дежурную группу из ребят, что понадежнее. Тут у нас небольшой шухер произошел. С типажом из твоего контингента».

Грязнов сташил с головы свою видавшую виды клетчатую кепочку, пригладил рыжие вихры.

— Пусть не только следователей, но и труповозку присылает. И не одну. Пусть подмогу организует. Не дай Бог, мафия бросит против нас своих боевиков. Дружков этого ублюдка. Самое страшное, они теперь непредсказуемые. Впрочем, мафия — полбеды. С ней мы как-нибудь справимся. Хуже, если нюх меня не обманывает и мы вляпались в политику.

Монахов получил задание рвануть на почту, связаться с ГАИ-ОРУД для выяснения, кому принадлежит «запорожец».

— И пожрать купи нам чего-нибудь, Вася, а то мы умрем голодной смертью. И сигарет достань, если сможешь. По любой цене. На тебе четвертной и ключи от моей тачки, пригонишь ее сюда.

* * *

Ровно через десять минут шофер министра в сопровождении капитана милиции покинул приемную. Из селектора на столе у Маргариты Петровны раздался голос Шахова:

— Соедините меня с министром внутренних дел. Впрочем... Нет, надо.

— Виктор Степанович,— неожиданно оживилась Маргарита,— вам же к американцам...

Из селектора донеслось что-то невнятное, но Маргарите показалось, что Шахов сказал: «американцев к чертовой бабушке». И потом более ясно:

— Отмените на сегодня все встречи и приемы. И вот еще что. Каждые полчаса справляйтесь о состоянии здоровья товарища Вероники Славиной. Запишите телефон больницы...

* * *

Дожидаясь подмоги, приезда дежурного следователя, автобуса для транспортировки трупов в морг, сигарет и еды, Грязнов и Турецкий сидели -на бревне и молча курили одну сигарету на двоих — последнюю, передавая ее друг другу для затяжки.

— Да, Сашок, игра у нас с ними, вернее, у них с нами, идет паскудная,— наконец проговорил Грязнов.— Рэкетиры недавно мне приговор вынесли: вышка. За что, спрашивается? А за то, что мы с Костышевым их штаб взяли. Помнишь нападение на ресторан на Ярославском шоссе? Мальчики в масках перестреляли из автоматов своих конкурентов, а заодно и посетителей заведения. Семеро насмерть, пятнадцать ранено.. Мы их накрыли на даче в Долгопрудной. Чего там только не было! Пулеметы, гранаты, автоматы, ружья, ножи и даже хоккейные клюшки. Одних деньжищ три миллиона...

— Ваш министр на брифинге в МИДе сказал, что в этом году они разоблачили больше девятисот организованных групп, которые совершили три с половиной тысячи преступлений.

— Спорю на пачку «Марлборо», что наш Пуго как всегда брешет.— Грязнов растер о край бревна докуренный до мундштука окурок, наклонился к собеседнику: — Что такое три с половиной тысячи от трех миллионов преступлений? Сам знаешь, Сашок, меньше трех миллионов преступлений в год у нас не получается. Это официально. Значит, это чуть больше одного процента. Что, масштабы организованной преступности у нас составляют всего один процент? Никогда не поверю, это туфта. К тому же, учти, что фактически за год у нас не меньше десяти миллионов открытых преступлений совершается. Прибавь к этому еще пятьдесят миллионов. Это те, кто постоянно вращаются в сфере экономической преступности.

Через полчаса появился Монахов. «Запорожец», как и следовало ожидать, числился в розыске, был украден две недели назад у вполне респектабельного гражданина. Три пачки сигарет Васе удалось купить из-под прилавка в сельском универмаге по пять рублей — хорошо, что он был не в милицейской форме, а то бы остались без курева. Вася развернул газетный кулек, достал из него буханку черного клеклого хлеба, батон вареной колбасы (из местного кооператива) и три бутылки пива.

— Вот, Двадцать четыре рубля тридцать одна копейка.

Грязнов выругался:

— Едрена вошь, раньше за эти деньги в ресторане можно было гудеть весь вечер.

— Шаталин сказал, что скоро нас ждет катастрофа, раз его «500 дней» Горбачев не утвердил,— решил внести свою лепту в умный разговор молчаливый Монахов,— у нас на один рубль приходится восемнадцать копеек товарной массы. А к осени будет еще хуже.

— Почему? — поинтересовался Грязнов.

— А потому, товарищ майор, что Павлов обменял купюры на дерьмо. Теперь и мелких денег почти ни у кого не осталось. И еще Шаталин сказал, что к этой осени инфляция дойдет до тысячи процентов.

В семь вечера прикатила оперативно-следственная бригада из областного главка, произвела беглый осмотр места происшествия. Долговязый парень, дежурный следователь, раздал коллегам бланки протокола допроса свидетеля, чтоб самодопросились, и, пробыв на месте чуть более часа, вместе с бригадой укатил в Серпухов на свежее убийство. Пятеро оперативников из областного утро (с автоматами) остались на месте под началом майора Грязнова. Таков был приказ полковника Костышева.

Турецкий вернулся домой только к полночи. Тихонько открыл дверь, снял туфли и, не зажигая света, но захватив телефонный аппарат, прошел в носках на кухню — не хотел будить Ирину, набрал почти на ощупь домашний номер секретаря канцелярии следственной части Мосгорпрокуратуры. Клава, услышав голос Турецкого, зарыдала в трубку:

— Александр Борисович, Гену Бабаянца убили... Что же это дальше-то будет?..

— Клава, успокойтесь! Я прошу вас вспомнить: когда точно звонил Бабаянц и сказал, что он в отпуске?

— Вот я сама... сама все думаю... Как же это... Александр Борисович, Саша...

— Сейчас главное — успокоиться и вспомнить. Вы сами с ним разговаривали? Может быть, кто-то имитировал его голос?

Клава просморкалась, прокашлялась и еле слышно ответила:

— Я не знаю, Саша. Я с ним не разговаривала. Но это было в понедельник.

— Что значит — «не разговаривала»?! И что было в понедельник?!

— Саша, Эдуард Антонович вызвал меня в свой кабинет, это было после обеда, сказал: «Только что звонил Бабаянц». Я же не совсем рехнулась. Я хорошо помню. Эдуард Антонович-сказал дальше: «Учтите, Клава, ваш Бабаянц в отпуске. Что-то у него случилось дома, в Ереване». Наверно, Гена звонил ему по персоналке...

— Клава! Он не мог звонить ни по персоналке, ни по кремлевке, он не мог звонить никому ни по одному телефону в понедельник, потому что был убит в воскресенье! Он не мог никому сообщать об отпуске ни в какое другое время, потому что он не собирался его брать!

Ирина неслышно вошла в кухню, полумрак причудливо изменил цвет ее ночной комбинашки на тоненьких бретельках и разрезом от бедра до пола.

— Я ничего не понимаю, Александр Борисович! Почему вы на меня кричите... Мне Эдуард Антонович...

— Я не на вас, Клава, простите, ради Бога. Я и сам ничего не понимаю...

Он погладил Иринины волосы, провел рукой вдоль ее теплого от постели тела. Его охватило такое всеобъемлющее желание, что он больше не мог думать ни о чем.

— До завтра, Клава,— сказал он пересохшими вдруг губами и положил трубку.

Он овладел Ириной тут же, в кухне, на узкой кушетке, он не мог справиться со своей неожиданно разбушевавшейся страстью, он почти насиловал Ирину, и ее невольное сопротивление грубой силе только еще больше разжигало его. Но вот она расслабилась от его неистовой ласки, поняла его, и они стали одно целое, и это целое стонало, смеялось, шептало и кричало от счастья...

22

16 августа, пятница

— Саша, Саша! Я тебе не сказала... Вчера звонила Александра Ивановна Романова. Просила тебя позвонить в любое время. И Меркулов тоже. Но сказал, что ничего срочного.

Турецкий с трудом открыл глаза. В комнату глядело серое московское утро.

Ну и лето. То жарища, то дождище,— пробормотал он.

— Саша, проснись же, Романова просила тебя позвонить, по-моему, случилось .что-то неприятное.— Голос у Ирины был встревоженный.

— Ирка, у меня такая профессия идиотическая, кроме неприятностей ожидать нечего. Который час?

Он пошарил по тумбочке рукой.

— Ну вот, часы пропали.

— Они у тебя на руке. Но на них три часа семь минут. А мои остались в ванной. Кто пойдет?

— Никто.

Турецкий поднял с пола телефон, поставил себе на живот и набрал «100»: «...сковское время семь часов сорок одна минута».

— У нас есть сигареты?

— Да. Две.

— Пачки?

— Нет, две сигареты. Давай бросим курить, Саша. Тройная польза: материальная, здоровье и не будем тратить время и силы на поиски.

— Давай. А еще перестанем есть, пить и мыться, будем ходить пешком и в набедренных повязках...

— Саша...

— ...и наше правительство уже. успешно действует в этом направлении.

— Хорошее у тебя настроение с утра. Давай разломим сигаретку пополам...

* * *

До начала рабочего дня в прокуратуре оставался еще час, но зампрокурора Москвы по кадрам Амелин уже бегал по коридорам с папками под мышкой. Не поздоровавшись, начал с ходу, как будто ожидал этой встречи:

— Почему вас не было вчера на работе, Турецкий? Попрошу написать объяснительную записку.

— Доброе утро, товарищ зампрокурора по кадрам,— ответил Турецкий и, повернувшись к Амелину спиной, открыл свой кабинет и захлопнул за собой дверь.

— В таком случае будете объясняться с самим Эдуардом Антоновичем! — донесся до него амелинскии фальцет из коридора.

— Матери со вчерашнего утра дома нет, Александр Борисович,— сонным голосом ответил один из сыновей Романовой,— там у них что-то страшное случилось.

Дежурный на Петровке ответил приблизительно то же самое, но в переложении на язык правоохранительных органов:

— Начальник московского уголовного розыска полковник Романова с бригадой выехала на место совершения особо опасного преступления, товарищ Турецкий... Ее заместителя подполковника Красниковского еще нет, товарищ Турецкий... Начальник отдела майор Грязнов и его группа взяли отгул за сверхурочные...

Турецкий, занялся просмотром входящей почты,-скопившейся за несколько дней. Результаты экспертиз по разным делам, письмо из контрольно-ревизионного управления о назначении документальной ревизии, заявление родственников заключенного об исключении из описи имущества — обычная почтовая рутина. И— «Лично А. Турецкому». Без обратного адреса, почтовый штемпель аэропорта Шереметьево. Он разорвал конверт, сразу посмотрел на подпись: «Алексей». Сначала обрадовался — слава Богу, объявился, стал читать и встревожился не на шутку:

«Сашка, друг. Бывают в жизни минуты, когда только старому другу можешь излить душу. Да честно говоря, надеюсь еще на твое понимание, твой такт и теплое отношение к Нике. Вчера позвонил ей, хотел сам все сказать, но не застал, врать не буду — даже обрадовался. Мать сказала, что Вероника с Иннокентием живет у подруги. Значит, с ней все в порядке, и наши страхи относительно какого-то там убийства оказались напрасными.

Не буду тянуть резину. Я встретил женщину, с которой бы я хотел связать свою жизнь. Дело не только в том, как я к ней отношусь. Она меня делает счастливым — в любое время, в любом месте — от постели до кухни. Она дает мне понять, что Ален Делон в свои лучшие годы выглядел по сравнению со мной замухрышкой. И самое главное, что я с этим согласен. Я бы мог описывать наши отношения бесконечно, но я понимаю, что это бестактно, да и просто неинтересно другим.

У меня одна просьба: объясни при случае все Веронике. Я появлюсь где-то через недельку. В Токио предстоят очень интересные соревнования. Специалисты ждут кучу рекордов. Я рад: впервые буду освещать такую помпезчину.

Жму руку, твой Алексей.»

Турецкий методически разорвал письмо на тоненькие ленты и бросил их в мусорную корзинку. Алексей имел право находить кого угодно, воображать себя Аленом Делоном или Бриджит Бардо в ее лучшие годы, и они с Никой в разводе в конце концов, но поручать такое дело кому-то другому было обыкновенной трусостью. Ника надеется, хотя и скрывает эти надежды от самой себя, на возврат к совместной с Алешкой жизни, и он, Турецкий, должен разрушить эти надежды.

Но он вдруг спохватился, вытащил разорванное письмо из мусора и стал склеивать полоски, с трудом находя нужную.

За этим занятием и застала его секретарь следственной части Клава. Она тихонько приоткрыла дверь и замерла- на пороге. То ли от отсутствия привычной косметики, то ли от бессонной ночи, а может, от слабого света пасмурного утра, она выглядела неожиданно юной и даже какой-то домашней.

— Привет, Клава, заходи, садись.

— Привет, Саш. Только ты меня близко не рассматривай, мне сегодня не до красоты... Ой, чтой-то я вас на «ты»...

— Валяй, Клава, я первый начал. Считай, что выпили на брудершафт. Ты мне хочешь что-то сказать?

— Да. Боюсь только очень. Вы... ты меня не выдашь?

— Никому и никогда. Клянусь.

— Ты наверно не знаешь, что секретарша Зимарина, Вера Степановна то есть, моя золовка.

— Это что такое? Я всегда путаю.

— Сестра моего мужа. Никто не знает. У ней фамилия другая. Она меня сюда устроила. Ну, это к делу не относится. Я сегодня с раннего утра следствие проводила, мне вся эта история с Геной Бабаянцем в сердце запала... Так вот она сказала, что в понедельник никуда не отлучалась и никакой Бабаянц не звонил. То есть теперь она понимает, что он и не мог звонить, но у ней все звонки записаны в блокнот, это она ведет запись для порядка. И никакие незнакомые люди в этот день вообще не звонили, я имею в виду, если кто-то подделал Гении голос. Она на обед не выходила, ела бутерброд со свеклой, который взяла из дому.

— А если кто-то от имени Бабаянца звонил по персональному аппарату? Ты уже высказывала подобное предположение.

— Высказывать-то высказывала, но сдуру. Золовка сказала, что персоналка с пятницы до вторника была отключена. Меняли линию.

— Значит, твоя Вера Степановна может сказать, кто в этот день звонил Зимарину?

— Она и сказала. Перед тем, как Зимарин меня вызвал, чтобы сообщить о звонке Бабаянца, к нему в кабинет приходил Амелин, Зимарин на него орал... А потом как выскочит из кабинета — «черти что, черти что, пригласите секретаря следственной части», это меня то есть.

— Значит, кто-то звонил Амелину.

— Похоже. Но на этом мое следствие и закончилось.

— Клава, почему ты решила расследовать этот случай? Ты просто боялась за себя? Что тебе не поверят, если начнется разборка?

— Это поначалу я испугалась. А потом мне все это так не понравилось...

— Ни о чем не беспокойся. Я сам буду говорить с Зимариным. Попроси Веру Степановну записать меня к нему на прием с самого утра. О нашем разговоре никому ни слова. Сама-то Вера Степановна тебя не продаст?

— Ой, что вы! Она нашего Мухомора не переваривает. А особенно его жену, красавицу эту.— Клавдия поджала губы.

— Что у нее за дела с Валерией...— Турецкий запнулся, покраснел, но продолжил: — ...с Валерией Казимировной?

— Да она Верку гоняет по своим личным делам в нерабочее время. То на рынок, то к каким-то типам за шубой... Сейчас ей понадобилось учиться играть на пианине, так она Верке велела найти учительницу с рекомендациями. Она еще когда с первым мужем жила где-то за Полярным кругом, в городе Караул, я потому и запомнила этот город, название смешное. Она там тоже все собиралась музицировать, от скуки загибалась. Но выучилась только «Танец маленьких лебедей». Мне это все Верка рассказывала, она потихоньку письма Валерии где-то умудрилась прочитать. А сама-то Валерия злющая, как змея, и жадная до ужаса. Верка ей как-то яйца достала, крупные такие, а она выбрала из трех десятков пять штук поменьше и говорит. «Беги обратно, поменяй»... Ну чего это я несу, Саш... Так я пошла.

Он не подозревал, что Валерия не первый раз замужем, ему очень хотелось узнать поподробнее о ее прежней жизни, но перед Клавой свой интерес показывать не хотел и поэтому сказал довольно строго:

— У меня к тебе просьба: попробуй разыскать Романову или Красниковского.

— Да Красниковский у Амелина сейчас сидит!

— У нас в прокуратуре?! Попроси его зайти ко мне, когда освободится.

«Та-ак. Значит, жаловаться пришел. Значит, уже известно о нашей вчерашней вылазке. То-то Амелин потребовал объяснительную. Очередная междоусобица милиции с прокуратурой». Турецкий положил перед собой чистый лист бумаги, надо было составить план работы на день. Он вывел крупными буквами: «Вероника Славина». Зажег настольную лампу — и все предметы в кабинете утратили четкость очертаний, отодвинулись, почти исчезли. Тишина стала почти ощутимой на ощупь. Он почувствовал, что теряет связь с реальным миром. Так уже когда-то было, он старался припомнить — когда же, закрыл глаза. Белые стены, тихие голоса: «пульс очень слабый, кислород, пульса почти нет, еще кислород...» Это было много лет назад, в больнице... Нет, в тюрьме, это каземат, подземелье. Но он никогда не сидел в тюрьме. От сумы и тюрьмы не зарекайся. Кто это сказал? И кто это курит вирджинский табак в камере? Это следователь. Нет, не он, это другой следователь, его допрашивают, сейчас будут пытать, заливать в пах горячий бетон... Надо им всем сказать, что Ника не забирала у Била сумку, его тогда выпустят...

— Спать надо ночью, Сашуля.

Он открыл глаза и увидел перед собой Красниковского.

— Это что — новая пассия, Сашуля? Да проснись же! Красниковский держал в одной руке сигарету, в другой — лист со словами «Вероника Славина».

— Красивая девочка хоть?

Нет, он еще не совсем проснулся, не вышел из своего странного забытья, потому что потом никогда так и не мог понять, почему он вдруг невнятно залепетал, стараясь что-то объяснить:

— Да, красивая, за ней идет охота, только это никому не известно, то есть неизвестно то, что она ни при чем. Она ничего от этого Била не брала, это только я знаю. Только сейчас догадался,— спохватился он.— Я записался на прием к Зимарину... Но это уже из другой оперы.

Он потер виски, окончательно пришел в себя.

— Ну вы со Славкой молодцы,— сказал вполне доброжелательно Красниковский,— надо же раскопать такое кладбище! Так ты меня хотел видеть?

Вообще-то Турецкий хотел узнать, где Романова и зачем он ей понадобился, но вместо этого у него вырвалось:

— Почему так быстро вчера свернули осмотр места происшествия?

Красниковский ответил сразу, как будто ждал этого вопроса:

— Меня отозвал министр. Пуго. Дал срочное персональное поручение. А долдоны из областного главка охамели совсем. Через полчаса, как я уехал, тоже смотались. Такая версия тебя устраивает?

— Ты не знаешь, почему меня Романова разыскивала? Что там за происшествие случилось такое? Слушай, Артур, дай сигаретку. Если есть лишняя, конечно.

Подполковник достал пачку «Кента».

— Что значит лишняя, Сашуля? Для тебя и последней не жаль. Кстати, если хочешь, могу сказать адресок, по которому хоть сейчас можешь получить штатские сигареты. Скажешь, что от меня. И берут недорого — полтинник за блок.

— Спасибо, Артур. У меня с собой только десятка. Так все-таки, куда подевалась Александра Ивановна?

— А, да. Шурочка на каком-то убийстве второй день загорает. Я не в курсе подробностей. Ну, если это все, тогда приветик. Вот я тебе оставлю парочку сигарет.

Меркулова на работе еще не было, хотя рабочий день в республиканской прокуратуре начинался на час раньше, чем в московской. Турецкий набрал номер его домашнего телефона.

— Ты что, Костя, заболел?

— Нет, вполне здоров. Просто надоело ходить на работу.

«Надоело ходить на работу». Это что-то новое у Меркулова. Прежде он просто горел на этой самой работе. Ему-то самому, Турецкому то есть, надоело ходить на работу уже давно. Что-то тут не так. Но Меркулов не дал времени для размышлений.

— Если серьезно, то я эти дни работаю дома. С санкции прокурора. Наш новый российский генеральный поручил мне подготовить справку для Ельцина. Борису Николаевичу не нравятся кое-какие рокировки в армии, ГБ и в МВД. От среднего звена этих органов получены сведения: некоторые части подтягиваются, к Москве под видом уборки урожая.

— Интересно. А может и правда для уборки? Или это лично против Ельцина брошена целая армия...

— Ирония здесь ни к чему. Давай, Саша, задавай вопросы.

— Тогда вопрос первый. Удалось узнать настоящую фамилию Бардина? — спросил Турецкий вполне по-деловому, но его удивила озабоченность Меркулова идиотическими слухами.

— Да. Бардаков. Неблагозвучная, не правда ли?

— Значит, не Дробот... Тогда все остальные вопросы отпадают.

— Погоди, погоди. Не снимай всех вопросов. Дело в том, что с именем товарища Бардина, в прошлом сотрудника КГБ, связано кое-что. В частности, есть сведения, на этой неделе Бардин принимал участие в двух загадочных операциях. Он приложил руку к вывозу во Владивосток, а оттуда в Токио золота. И сколько ты думаешь вывезено? Не ломай голову, все равно не догадаешься. Триста тонн. Для чего, спрашивается, это делается? Ребята из РСФСР считают: ЦК и ГБ хотят дестабилизировать обстановку в стране и мире. В первую очередь на токийской и других биржах. И еще деталька. Ельцинская команда застукала Бардина на перекачке партийных вкладов в швейцарские банки. Называют цифру в сто миллиардов фунтов стерлингов! Кручину, это управделами ЦК КПСС, связывает давняя дружба с твоим Бардиным. Разгадкой этого кроссворда я сейчас и занимаюсь, а для этого нужен домашний уют. Кстати, ты читал «Слово к народу», опубликованное в «Советской России»? Там великие писатели земли русской зовут народ к топору. А «Приглашение в окопы» в тридцать втором номере «Огонька»? Автор называет членов возможного военного заговора. Крючков, Язов, Варенников. Как бы действительно чего не накаркал этот журналист! Один мой сотрудник уверяет, что сам видел в Магадане пустующие лагеря для зэков. И еще информация к размышлению. В Лефортовской только закончен ремонт. Теперь там можно поместить тысячу политических. Не для депутатов ли российского парламента чекисты готовят тепленькие места?

— Я все это читал, Костя. Но сейчас пишут и более того — печатают такую ересь, что не знаешь кого слушать.

Помолчали.

— Теперь, Костя, проза жизни. Откуда в святом семействе Бардиных это ожерелье?

— Это длинноватая история. Теперешняя жена его, Галушко Нинель, женщина упрямая. Еще до знакомства с Бардиным была она на соревнованиях в Мюнхене и увидела в витрине магазина красивую книгу. На обложке изображена была сановная дама. На шее герцогини изображено было ожерелье необычайной красоты с буквой «N» в орнаменте. Нелька выложила на прилавок всю свою скудную валютную мелочь. Увезла эту книженцию, в Москву, повесила вырезанный из книжки портрет дамы с ожерельем над своей кроватью, чтоб любоваться. И когда Бардин предложил ей руку и сердце, то потребовала от жениха свадебный подарок — точно такое же ожерелье.

— Он за эту вещицу заплатил триста тысяч рублей. Заметь, было все это до нынешней чехарды с деньгами, когда сотни тысяч чего-то еще стоили. Но почему Бардин так испугался, когда я спросил его об ожерелье?

— Все очень банально. Бардин испугался ответственности. Если бы он сказал, что завязан в деле ювелирной фабрики, постоянным клиентом которой был наряду с Галиной Брежневой, то что? Ты бы его наградил медалью «За доблестный труд»?

— Свалил мне дело об убийстве жены Бардина, из него вырос такой хвост, что мне до его конца теперь не добраться, а сам иронизируешь.

— Я тебе очень сочувствую, я тебе очень даже благодарен, что ты помог мне разобраться с Бардиным. И извини, что заставил тебя заниматься в твое рабочее и нерабочее время своими личными делами.

Меркулов оборвал фразу, слышно было, как чиркнула спичка. Турецкий подождал, пока Меркулов раскурит сигарету, но тот молчал.

— Костя, ты не возражаешь, если я к тебе заеду при первой возможности?

Турецкий даже отдаленно не мог предполагать, при каких обстоятельствах эта возможность очень скоро возникнет... Он вытащил из пепельницы два бычка, обжег пальцы и кончик носа, прикуривая. Каждого хватило на одну затяжку. Он растер в пепельнице почти сгоревший фильтр сигареты, и в двери снова выросла фигура Красниковского:

— Между прочим, имеются нашинские, ровно десять рублей за блок. Я специально для тебя договорился.

Турецкому представилось, как он вынимает из блока пачку «Столичных» и закуривает целую сигарету. Искушение было слишком сильным, и он сказал:

— Я, пожалуй, двину. Давай адрес... Тьфу, я же к Зимарину иду на прием!

— Да он только после обеда будет! Я сам его жду. За сорок минут обернешься...

Прежде чем «двинуть», Турецкий позвонил домой:

— Ирка, живем. Через час привезу блок сигарет.

23

— Проснитесь же, Грязнов! Сколько можно стучать? — раздалось за дверью. Грязнов открыл глаза. Кто-то настойчиво пытался прорваться в его обитель, давно не ремонтированную однокомнатную квартиру на 12-й Парковой.

— Кто там, ...вашу мать?

Грязнов грипповал, наглотался с вечера разных лекарств, разбавил их напитками, и эта ранняя побудка была ему ни к чему.

— Комитет государственной безопасности. Нам с вами побеседовать надо, Вячеслав Иванович,— ответил вежливый тенорок за дверью.

Гебешников Грязнов не любил — так он сам, публично, определял свое отношение к этому ведомству. В частных же беседах, а также наедине с самим собой, он иначе как «долбоёбы» или «вонючее дерьмо» в адрес славных представителей госбезопасности не обращался. И дело было не только в том, что его дядька по материнской линии был расстрелян в шестьдесят втором году по «новочеркасскому делу» за то, что осудил на митинге массовый расстрел рабочих местного электровозостроительного завода, а у него самого, Грязнова, были бесконечные свары со «смежниками». Он был уверен, что КГБ занимается на девяносто один процент тем, чем не должно заниматься ни одно ведомство в нормальном государстве, восемь процентов — чем должны заниматься другие ведомства, а один процент по праву принадлежащих комитету обязанностей выполняется или плохо, или незаконно, или глупо, или смешно.

— Сейчас открою, долбоёбы,— проговорил Грязнов, но продержал товарищей за дверью не менее двадцати минут, пока сидел в туалете и брился.

Нежданные гости затем сидели в комнате и наблюдали, как Грязнов неспеша уминал полбатона со сгущенкой, запивая это дело крепко заваренным чаем, а после в черной «волге» отвезли его на площадь Дзержинского, в новое здание Второго главного управления КГБ СССР, занимающегося контрразведкой, то есть обеспечением внутренней безопасности и пресечением деятельности иностранных разведок на территории СССР. Сейчас, правда, в перестроечное время, эта контора хвастает еще и тем, что активно включилась в борьбу с организованной преступностью и экономическим саботажем. Хотя сие по убеждению Грязнова — полная лажа: настоящими делами, в том числе и организованными как преступниками, так и сыщиками, занимаются не в ГБ, а в утро.

Принял его в своем стометровом кабинете моложавый генерал-лейтенант, начальник 6-го управления Феоктистов. Протянул упругую ладонь, указал на кресло напротив.

— Сердитесь на нас за побудку? Тысяча извинений, но мы знаем: если с утра Грязнова не отловишь, прощай Грязнов. Дел-то у вас невпроворот, а нам поговорить надо, тем более, что вы человек, самостоятельно мыслящий.

Грязнова. так и подмывало сказать: «Просрал ты своего Биляша, теперь перед начальством выкрутиться хочешь». Но вместо этого он закурил, не спрашивая на то генеральского разрешения, посмотрел закаменевшим взглядом:

— Какую информацию вы хотели бы получить от МУРа?

Генеральское лицо посуровело.

— Нас интересует смиренное кладбище, где вы отыскали девять трупов. И почему-то не сочли нужным сообщить о вашей находке в Комитет государственной безопасности. Мне сейчас к председателю идти надо, к генералу армии Крючкову. А что доложишь, «если в этом деле одна чернота. Убит известный, очень известный в наших кругах ученый. Убит наш сотрудник, выполнявший особые поручения за границей. А контрразведка располагает сведениями в объеме ноль целых и хрен десятых.

Генерал позволил себе не очень прилично выразиться, а Грязнов подумал: знает ли этот Феоктистов о том, что Биляш не только потерпевший, но и убийца. Убийца Татьяны Бардиной. У него хватило проницательности понять: нет, не знает. Значит, пока и не должен знать.

— А закон требует в подобных случаях ставить нас в известность незамедлительно. Я прав, Вячеслав Иванович?

— Не сообщил молниеносно, потому что самостоятельно мыслю. Хотел сам найти убийц.

— И нашли?

— Не успел, вы же дело забираете?

— Забираем. То, что касается генерала Сухова, известного изобретателя, и майора Биляша, забираем, точнее — будем по ним вести предварительное следствие. Что же касается оперативной работы, то мы не накладываем вето, продолжайте вести сыск, как и вели. Только просьба: поддерживать с нами контакт.

— Как это вы себе представляете, Феоктистов? Не имея данных о потерпевших, трудно установить убийц. Вы же сами старый оперативник, я же помню, как мы с вами выезжали на Лобное место в день открытия московской Олимпиады. Там студент историко-архивного института пытался застрелиться, а ему шили политику, покушение на Брежнева.

Трудно было узнать в сидящем напротив генерала человека того самого Славу Грязнова, который несколько минут назад матерился и поносил комитетчиков.

— Ваши реминисценции, Вячеслав Иванович, не лишены оснований. Это как раз то, к чему я хочу подвести наш разговор. Что касается справки-характеристики на сотрудника ПТУ майора госбезопасности Биляша, Анатолия Петровича, то вы ее получите через полчаса — я распоряжусь. Я уже связался с Шебарпганым из ПГУ. Но учтите, нарушать государственную тайну я не имею права. Подробных данных вы там не найдете, извините. Второе. Вы напомнили эпизод из нашей юности. Тогда кое-кто хотел из неудачной попытки мальца наложить на себя руки сварганить политическое дело. Мы с вами этого не позволили.

— «Мы с вами»? Меня никто не спрашивал.

Генерал сделал вид, что не слышит Грязнова.

— Нынче похожая картина. В стране идет отчаянная борьба за власть. Не обошла она и наше ведомство: кое-кто хотел бы перелопатить КГБ. Иные идут дальше. Их мечта — сломать нам хребет, ликвидировать наш комитет в нынешнем понимании. Видите ли, им захотелось оставить в КГБ только разведку и контрразведку. А все остальное упразднить за ненадобностью. Но без этого остального комитет просто перестает быть КГБ СССР. И мы, настоящие чекисты, этой контрреволюции просто не допустим. У нас достаточно сил, чтобы покончить со всей этой рванью и пьянью. Я имею в виду демократов, популистов и прочих ельцинцев. Им нужна компра на нынешнее руководство. На Крючкова, Грушко, Агеева, Шебаршина Но начинают всегда снизу, а уж потом трясут начальство. Допустим, закрутят дело на Первое Главное управление. Им очень хотелось бы, чтобы майора Биляша убили, так сказать, по политическим мотивам. Сначала его обманным путем зазвали на конспиративную квартиру, где придушили, завладев-тайными документами. А потом уже повезли хоронить в подмосковную усадьбу. Но в действительности дело выглядит...

— Не надо, генерал. Именно так оно и выглядит. И здесь мои, как вы изволили выразиться, реминисценции, не пляшут. Вы тогда на Лобном месте проявили достаточно мужества в конфликте со своими хозяевами. Сейчас вы хотите им послужить верой и правдой. Говорите прямо, что вам надо.

Комитетчик поскреб холеными ногтями гладковыбри-тую щеку, но долго не раздумывал:

— Согласен: должно выглядеть иначе. По нашим данным, у нас в стране сейчас действуют семьдесят преступных образований, связанных с западными партнерами из числа недавних эмигрантов так называемой «третьей волны». Одной такой бандой руководит Леонид Михайлович Гай, по кличке «Ленчик»...

На лице Грязнова не дрогнул ни один мускул.

— ...В миру он председатель советско-германского кооператива «Витязь», занимающегося куплей-продажей компьютеров. В тайных же делах он самый настоящий гангстер. Крестный отец крупной мафии. Вот его домашний адрес и адрес кооператива...

Итак, генерал КГБ подставлял, сдавал МУРу Ленчика. И Грязнов с легкостью необыкновенной принял эту подставку: Лёнчик был нужен МУРу позарез. И еще одна полезная информация была получена Грязновым на Лубянке. Самый верх гебешного руководства какими-то узами связан с делом Биляша. А это распалило Грязнова. Куснуть, лягнуть или подставить гебешникам ножку — все это входило в стратегическую жизненную задачу, которую майор сыска вынашивал с юности.

Через час с четвертью аудиенция закончилась. Стороны скрепили свой союз о сотрудничестве и взаимопонимании не только.рукопожатием: хозяин угостил гостя шотландским скотч-виски десятилетней выдержки. Прихватив в канцелярии заготовленную справку на Биляша, Грязнов в хорошем настроении отбыл из этого казенного дома в другой, более близкий ему по духу.

24

В магазине под вывеской «Бар-гриль» не было, естественно, ни бара, ни гриля. На стеклянном прилавке стояли ряды литровых банок с томатной пастой по восемь рублей за штуку — договорная цена. В углу тетка в грязном халате продавала в разлив абрикосовый сок. Пол-магазина было уставлено пустыми деревянными ящиками с торчащими в разные стороны гвоздями. Мальчик лет двенадцати в кедах «Пума» и адидасовской кепочке держал веером несколько листочков жвачки и безразличным голосом твердил: «Американская баблгам, всего один рубль... Американская баблгам...» Турецкий подавил раздражение от привычной картины нес вершившегося кооперативного начинания, стал протискиваться к прилавку и ощутил, что все-таки не все было узнаваемо в этом заведении, какое-то не принадлежащее этому «бару» явление нарушало эту узнаваемость. Он обернулся. У противоположной стены стояла Валерия Зимарина и удивленно-вопросительно смотрела ему в лицо. Он почувствовал, как жар залил ему шею и затылок, он не мог сдвинуться с места и стоял у прилавка, не отвечая на явно обращенный к нему вопрос — «Вам чего, гражданин?».

Сколько времени прошло с тех пор, когда они виделись в последний раз? И когда это было? Осенью? Ранней зимой? Когда за окном шел нескончаемый мелкий дождь, а в номере гостиницы было слишком тепло не то от перегретых батарей отопления, не то от жара их собственных тел? Когда он наутро позорно бежал не от нее, а от всей этой сладкой жизни за чужой счет с полетами в Сочи, сауной в Прибалтике, от постоянного страха, что все станет известно ее могущественному супругу? Он сказал Меркулову: «Я стал раздражать ее». Но это было уже после, когда она по телефону требовала объяснений и не понимала его невнятных оправданий. А потом, вероятно, появился Красниковский на ее горизонте...

Но он уже шел ей навстречу с непринужденной — так во всяком случае ему казалось — улыбкой и говорил невесть откуда взявшимся пронзительным тенорком:

— Валерия?! Здравствуй, вот не ожидал тебя тут встретить.

Она протянула ему руку — на каждом пальце по кольцу:

— А где же в наши дни встретишь порядочного человека как не в подполье? У нас в государстве все покупается и все продается, но только из-под полы. За куревом? К Ивану? Я тоже у этого охламона табаком отовариваюсь. Хочу сейчас сразу десять блоков прихватить. Подожди, он в подсобку ушел. Выстроил тут баррикады, в помещение не проникнешь, а сам миллионами крутит, раздевает работяг до нитки.

Нет, она все-таки принадлежала и к этому «подполью», и ко всему «нашему государству», ее сногсшибательная внешность и одежда по первому классу уже не могли его обмануть, она вся была неотъемлемой частью огромной, все перемалывающей машины, называемой теперь даже в открытой печати государственной мафией. От этого умозаключения Турецкий расслабился и, улыбнувшись, спросил уже своим обычным баритоном, установившимся у него лет с пятнадцати:

— Это ты-то работяга?

Валерия дружески рассмеялась:

— А что, разве не так? Надеюсь, Сашенька, ты не забыл еще мою работу? Я не против еще раз тебе доказать, какая я работящая и неутомимая!.. Ого, ты еще не отучился .краснеть?

— Лера, я действительно спешу, мне надо взять сигареты и отчаливать.

— Ну вот, теперь мы надули губки. Я ведь это просто так, для затравки. Мне и самой некогда. Хотя для тебя я бы время нашла... А, вот и Иван появился. Надо сделать вид, что мы не знакомы, а то он перепугается. Я возьму свой «Кент» и подожду тебя на улице.

Он вышел из «Бара» с завернутым в газету блоком «Столичных». Валерия бесцеремонно взяла его под руку.

— В конце концов мы старые друзья, Турецкий,— сказала она вдруг решительно.— Пойдем поболтаем у меня в машине, минут пятнадцать хотя бы.

Она мотнула головой в сторону шикарного «вольво», одиноко стоявшего на противоположной стороне улицы.

— Да можно и здесь поговорить...— снова впал в растерянность Турецкий.

— Ну что ты! Здесь полно знакомых шляется, донесут ведь. Что ты так на меня смотришь? Думаешь — с каких это пор я стала бояться?

— Да, действительно, с каких?

Она отвела глаза в сторону, вздохнула, легонько тронула его за руку.

— У меня сейчас не очень легкая жизнь, Саша. Неподдельная грусть прозвучала в ее голосе. Турецкий решил сдать позиции наполовину, но сказал твердо:

— Хорошо, Лера. Вот моя тачка.— Он пнул ногой шину своей «лады».— Здесь стоять нельзя, так что давай проедемся по Москве.

Легкое беспокойство промелькнуло на лице Валерии, она посмотрела в сторону своего «вольво», махнула рукой:

— Ладно. Давай проедемся.

— Боишься, что украдут?

— Украдут? Да нет, у меня замки специальные. Они сели в машину. Справа и слева пролетали башни

московских домов, унылых, как и весь город. Дневной воздух пах гарью. Валерия разговора не начинала, Турецкий же просто не знал, о чем вести беседу. Выехали к набережной. От реки несло смешанным запахом нефти и шоколада.

— Саша, приткнись где-нибудь. Я не умею быть пассажиром, ты знаешь.

Она откинулась на спинку сиденья, оголив колени. Чулки у нее были с причудливым серебряным узором. Тот же влекущий запах чистого тела и сладких французских духов.

Он остановил машину около маленькой смотровой площадки. Валерия достала из сумки перламутровую пудреницу, но пудриться не стала, просто порассматривала себя в зеркальце, небрежно бросила пудреницу в раскрытую сумку,

— Загубила я годы со своим Мухомором, Саша. Вот уже морщинки появились, а жизни нет. Он последнее время стал подозрительным, запирает меня на даче.

— Как запирает — на замок?

— Ну, не в полном смысле. Звонит каждые пятнадцать минут, проверяет. И даже... мне стыдно признаться... бьет. Вот, смотри.

Она приподняла край юбки до бедра, оголив покрытую загаром ногу. Турецкий узнал комбинацию — красную, с черным кружевом, помимо воли слегка напряглись мускулы во всем теле. Но уже в следующую секунду почувствовал некоторое облегчение: непривлекательность огромного синяка сняла напряжение.

— Я даже задумала его убить. Отравить или столкнуть с горы. Но он такой живучий, он выживет, а я сяду в тюрьму.

— Ты хочешь мне предложить это сделать? Лера, я даже не хочу обсуждать такое дело. Неужели нет простого выхода — развестись?

— Тогда он меня убьет! Ты его не знаешь! Этот законник на все способен! Надо спешить. Я не прошу тебя убивать, посоветуй какой-нибудь способ, чтобы наверняка. Я не могу, я не могу больше...

Валерия прижималась всем телом к его плечу, дрожащей рукой гладила колено.

— Саша, Сашенька...

Он рывком отодвинул ее от себя.

— Лера, мы этот разговор продолжать не будем. Я тебя сейчас отвезу к твоей машине. Я тебе очень сочувствую...

Он постарался изъять иронию из своего голоса.

— Я тебе очень сочувствую, но никаких советов давать не собираюсь.

— Подожди! Не заводи машину — дай мне успокоиться!

Она достала сигарету, жадно затянулась. Турецкий видел, что Валерия не на шутку была взволнована, если только это не было фарсом. Нет, у Валерии не могло быть никаких причин устраивать представление. Разве только в надежде на новое сближение: пожалей, приласкай, вспомни, вспомни... Но ведь они же случайно встретились. Но он все-таки вспоминал, гнал от себя эти воспоминания и — вспоминал. Валерия что-то тихо говорила, а он увидел ее на балконе гостиницы в Адлере, и внизу шумело море. Она стояла в. этой самой красной с черным комбинации и отстегивала от чулок кружевные резинки. Он повлек ее в комнату, но она сказала — нет, не надо, здесь, пусть там на пляже все видят, она повернулась к нему спиной, облокотилась на перила... Он вспоминал — ночной полет куда-то на юг, она положила голову ему на колени, пусть думают, что она спит, но уж он-то знал, что им обоим было не до сна-

Валерия всё о чем-то говорила, но он соображал с трудом — о чем, ему невыносимо хотелось сейчас нагнуть ее голову себя в колени, и — как тогда, в самолете... Но он заставил себя вслушаться.

— ...Вот я сижу и смотрю в телик -все вечера, у нас антенна такая — всю Европу принимает. Только я ничего не понимаю, приходится догадываться. Такие интересные фильмы... Один мужик убивал проституток*, потому что его мать была проститутка и у него такой комплекс возник, еще в детстве. А еще, как два друга убивали всех полицейских подряд, у них тоже комплексы были — у одного полицейский застрелил брата по ошибке, а у другого жену, нечаянно. Ты видел эти фильмы?

— Про полицейских видел.

— Да?! Правда видел? Расскажи мне его!

— Так что рассказывать? Ты уже весь сюжет изложила.

— Так это только в общих чертах! Вот помнишь, они разговаривают по телефону друг с другом, что они говорят?

— Лера! Я не помню так подробно.

— У тебя прекрасная память, я знаю. Помнишь, этот пожилой, звонит из телефонной будки возле кладбища машин Джеймсу, молодому, его Берт Рейнолдс играет...

— Наоборот, это Джеймс звонит.

— Вот видишь, а говоришь — не помнишь. И о чем они говорили?

Наверно и вправду что-то случилось в жизни Валерии, если ее стала интересовать такая ерунда.

Он уставился на панель приборов и отрубил:

— Они разрабатывали план очередного убийства. Кажется, начальника полиции.

— Это я поняла, Саша! Конкретно, что они сказали?

Турецкий разозлился и почти прокричал Валерии в ухо:

— Джеймс сказал: «С ним так просто не справиться. Нужна винтовка с дальним прицелом. С ним надо поступить так, как Освальд поступил с Кеннеди. Я его укокошу с крыши, когда он будет выходить из здания». Питер ему возражает: «Ты же справился с таким-то»,— я не помню, с кем,— «ты же справился с таким-то ударом кулака». А тот: «С этим не получится. У меня с ним нет точек соприкосновения один на один. Он слишком большая шишка. Был бы человек- рангом поменьше, я бы с ним справился». Или что-то в этом роде.

— Ты меня оглушил. И чего они решили?

— Питер пообещал достать винтовку. Нет, он сказал, что надо пойти к китайцу, то есть, чтобы Джеймс пошел к китайцу, у того есть такие винтовки.

— А что Джеймс ответил?

— Он сказал: «Окей, надо спешить, пока он не разнюхал о...— Турецкий не сразу вспомнил имя.— О Николсе. Иначе все следы приведут ко мне. Не позже чем завтра я его уберу»... Я не понимаю, Лера, зачем тебе это надо так подробно, для сюжета этот разговор, не имел никакого значения... Погоди, погоди, ведь этот фильм показывали по первой программе совсем недавно. Зачем тебе надо было его смотреть на иностранном языке?

— Не хватало еще, чтобы я наше засраное телевидение смотрела...

Валерия задумалась на секунду, потом сказала, вздохнув:

— Вот если бы моего Мухомора кто-нибудь под прицел взял. Не только в кино такое случается. Убил же Освальд президента Америки.

Турецкий засмеялся:

— Наши доморощенные рэкетиры ничем не отличаются от американских. Просто действуют в других условиях. Наши долгопрудненские или люберецкие гаврики вполне на это способны: насмотрелись сюжетов по видику и давай их прокручивать. Так что у тебя есть шансы. Что им стоит заманить в ловушку Зимарина? Едет он на дачу, а у переезда его уже ждут. Выходят из машины двое «наших» с Калашниковыми, направляют дула на Зимарина. Очередь. И место прокурора столицы вакантно.

— И кто же заполнит эту вакансию? Меркулов?

— Меркулов! Меркулов слишком честный. Амелин, конечно. Или другой такой же чурбан. Вот видишь, я все-таки попался на твою удочку!

Она посмотрела на изящные часики, украшенные разноцветными камушками, усмехнулась:

— Наше время истекло, Саша?

— Давно.

— Это ты в переносном смысле?

— Ив переносном тоже. Прости, Лера. Тебя проводить до машины?

Валерия засмеялась:

— Если это все, что ты мне можешь предложить... Нет, не надо. Я, впрочем, опаздываю на деловую встречу. Сашуля! Ты сейчас в прокуратуру, на Новокузнецкую?

— В общем — да...

— Тогда я попрошу тебя о совсем невинном и несложном одолжении, тебе это как раз по дороге.

Она вынула из пластиковой сумки блок американских сигарет, переложила его в сумку поменьше.

— Отвези, пожалуйста, блок Ключику, на Пятниц- кую. Я обещала. Это тебе по пути. Он загибается без курева. Вот адрес.

Не то чтобы ему было уж так жалко Ключика, в миру Артема Ключанского их общего приятеля, в прошлом знаменитого следователя, а сейчас загибающегося без курева не менее знаменитого удачливого фирмача, известного тем, что в прошлом году он официально заплатил миллион рублей партвзносов, просто он настолько неловко чувствовал себя на протяжении всего свидания с Валерией, что был рад любой причине прервать его.

25

— Ирка! Получай «Столичные»! Целый блок!

Он крикнул весело, немножко слишком весело — старался перекричать неприятный осадок, оставшийся от встречи с Валерией Зимариной. И в следующий момент увидел совсем не Ирину, а Шуру Романову, и в этот же следующий момент понял, что произошло действительно что-то страшное: так изменилось лицо начальницы МУРа. И не только лицо, весь ее облик принял другие очертания, даже погоны на измятом полковничьем кителе пожухли. Он застыл в дверном проеме и автоматически продолжал постукивать блоком сигарет о ладонь. Но Шура уже говорила, говорила быстро, почти скороговоркой, постоянно взглядывая на часы. Он слушал ее, он не верил своим ушам, да разве такое бывает, разве можно убить Анну, украсть Кешу, этого не может быть, он, следователь, для кого убийство, любое другое преступление должны были стать профессиональной рутиной, не мог поверить, что такое могло произойти с Аней, Кешей, Никой. От мысли о Нике от неосознанной вины перед ней, ему захотелось тут же, прямо от двери, разбежаться и, пробив стекло, броситься в окно, вниз, на асфальт и остаться там лежать раздавленным, навсегда.

Он не заметил, как подошла Ирина и взяла из его рук сигареты.

— ...Я всю Петровку подняла, Александр,— продолжала свой рассказ Романова.— Беда, что этот капитан в отставке, Мартынчик, не может.дать словесный портрет бабы, которую он видел с Никиным сынишкой. Твердит, что она похожа на портрет, который висит у него в каюте в городе Бердянске. Славина в больнице, у неё несколько царапин, ничего страшного, но она ополоумела от горя, соображает туго. Ты к ней не езди — пока не езди, с ней там мои мальчики, охраняют. Врачи к ней никого не пускают, но я уговорила их дать разрешение — приставила к ней одну толковую оперативницу, она Нику старается успокоить и заодно информацию по кусочкам вытягивает. Я тебе копии всего материала оставлю. Ты приходи в себя, поедем раскалывать Гончаренко. Я ему симуляцию из башки быстро выбью. Комитетчики разыскивают Бобовского, тот из больницы «исчез» в неизвестном направлении.

Шура встала с дивана, оправила китель.

— Ириша, дай ему выпить, если есть чего.

— Не надо мне ничего,— срывающимся голосом сказал Турецкий.

Он подошел к столу, взял сигарету, закурил и тут же взял вторую. Он не знал, что с ней делать и тупо смотрел на свои трясущиеся пальцы.

Шура взяла сигарету из его рук, засунула обратно в пачку.

— Время, время, Александр. Я сейчас забегу на пару минут домой пообедать, потом заеду на Петровку, возьму для тебя бумагу на посещение Гончаренко, а ты, если выпить не хочешь, то хоть поешь чего и давай дуй прямо к Ганнушкину, жди меня там,— на ходу проговорила Шура.

Он есть не стал, выпил горячего чаю и сменил тяжелые ботинки на кеды. Ирина безмолвно следила за каждым его движением.

— Если с Кешей что-нибудь случится, я не знаю, как жить дальше. Я должен найти его и привести к Нике. Ира, Ириша, ведь это я отправил их к Анне, если бы не отправил, может и не было этого...

— Тебе нельзя сейчас об этом думать. Тебе это будет мешать. У тебя будет рассеянное мышление, ты многого можешь не заметить, не запомнить, не вспомнить. Самые страшные капканы это те, которые люда ставят сами себе. Не загоняй себя в капкан, Саша. Тебе надо ехать.

Он улыбнулся, обнял Ирину:

— Философ ты мой маленький, спасибо тебе за все. Она проводила его до двери. Он не стал ждать лифт, а когда спустился на один пролет, его остановил Иринин голос:

— Саша, а чьи это сигареты «Кент» в пластиковом мешке?

— Тьфу ты, черт бы побрал этого Ключика! Кинь мне сюда эту хреновину, я должен по дороге завезти на Пятницкую.

Она стояла у дверей квартиры и смотрела, как он спускается по.лестнице, прислушивалась к стуку его шагов, ждала до тех пор, пока, шаги не затихли и не взвизгнула дверь подъезда.

* * *

Кооператив «Эхо» размещался в одном из старых двориков на Пятницкой, и Турецкий с трудом нашел нужную ему дверь. В темном подъезде, пропахшем кошками, попытался набрать код, но дверь резко распахнулась и на него в миг навалилось трое или даже четверо дюжих ребят. Сшибли с ног ударами кулаков, схватили за руки. У одного звякнули в руках наручники.

— Вы что, обалдели?! Я следователь прокуратуры! — закричал он, предпринимая отчаянную попытку вырваться.

— Только без рук! Шуметь не надо, молодой человек,— рявкнул рыжий детина со сломанным боксерским носом, по-видимому, старший в группе, и защелкнул на руках Турецкого наручники. Его втащили в помещениеч

— Кто вы такой? Это же беззаконие! Почему вы здесь? — задавал Турецкий один за другим вопросы.— Я прошу немедленно связать меня с прокурором города!

— Главное управление БХСС. У меня приказ: пригребать всех, кто сюда припрется,— невозмутимо продолжал рыжий.

— Возьмите мое удостоверение. Вот- тут, в нагрудном кармане.

— Возьмем, когда надо будет. Вы тут, понимаешь, миллионами ворочали. Русский народ грабили. А теперь скулеж подняли. Один кричит: «я — депутат, неприкосновенный!». Другой пришел: «я — следователь!». Одного такого мы вчера прихватили, в кармане удостоверение полковника госбезопасности. Проверили: липа. Надо и с тобой разобраться. Небось, каждый месяц на лапу получал от жидо-масонов, а? Правильно я говорю, Селезнев? Так нам в главке сегодня объяснили? — спросил рыжий, обращаясь к помощнику.

Тот в знак согласия кивнул головой.

Обстановка в кооперативе «Эхо» свидетельствовала: здесь произвели тотальный обыск. Содержимое столов и шкафов было выволочено на пол, осиротевшие компьютеры, лишенные хозяев-работников, жалобно попискивали.

Из дальней комнаты вывели Ключика, руки его тоже были схвачены наручниками. Его сопровождали трое мужиков спортивного вида в импортных костюмах.

— Вы что, не видите, это же следователь Турецкий! Отпустите его немедленно. Он в наших делах темный!

На его слова никто не обращал внимания. Вывели из задних комнат еще пятерых задержанных.

— Всех погрузить в машины. Продолжать операцию,— скомандовал рыжий детина,— везите всех прямо в Бутырку.

— Не имеете права! — снова заорал Турецкий.— Везите меня в прокуратуру! Я привез сигареты Ключанскому и не имею никакого отношения к этому кооперативу! И вообще вы не имеете права арестовывать людей таким образом!

Ключанский как-то странно взглянул на Турецкого.

— Вот ты у меня поговоришь! — сказал красивый блондин спортивного вида в импортном костюме и ударил Турецкого кулаком в лицо. Кровь хлынула из носа, но Турецкий еще пытался ударить ногой блондина в пах-и получил сокрушающий удар в солнечное сплетение.

Очнулся он только на заднем сиденье машины, въезжавшей во двор Бутырской тюрьмы. И снова стал орать и вырываться из цепких рук охранников, он кричал и вырывался, пока его вели по длинным коридорам и переходам Бутырки, требовал прокурора, доказывал, что его задержание — глубочайшая ошибка, за которую кто-то должен нести наказание, но в ответ слышал только гулкое эхо тюремных стен. Лица охранников, видавших в своей невеселой практике и не такое, хранили каменное выражение. И когда захлопнулась дверь камеры, он все стучал в металлическую дверь и объяснял кому-то невидимому, что у него совершенно нет времени сидеть в тюрьме, даже и по ошибке каких-то кретинов.

26

Миновав мост, шофер взял резко влево, к институту психиатрии имени профессора Ганнушкина, старинной больнице, сделанной на века и состоящей из отдельных больших корпусов. Мимо санитаров в белых халатах, мимо больных в халатах разноцветных Романова и ее помощник капитан Золотарев прошли в пятое спецотделение. Дежурная сестра вызвала заведующего отделением, который уже был в курсе дела о том, что к ним пожаловала начальница Московского уголовного розыска.

— Рад познакомиться,— сказал бойкий толстячок, крепко пожав Романовой руку,— вот халаты, пройдемте со мной; пациент подготовлен, персонал оповещен.

— А разве Турецкого еще нет? — спросила полковник милиции. И уловив недоуменный взгляд завотделением, сказала дежурной сестре, прежде чем отправиться вслед за врачом:

— Да что я спрашиваю, я ж вижу, что нет. Турецкий, прокурорский следователь. Должен быть с минуту на минуту. Появится, пропустите без проволочек.

На лифте поднялись на. третий этаж, в специальный сектор — своего рода местную тюрьму. Тут под надзором гориллообразных санитаров содержались те, кто, по правде говоря, должны бы находиться по соседству, в Матросской тишине, то есть следственном изоляторе номер один, но по тем или иным соображениям- были упрятаны следственными органами в психинститут Ганнушкина. Для таких особых подследственных, поступающих на экспертизу с грифом «секретно», предусмотрено здесь восемь одиночных палат на восемь коек.

Толстячок провел посетителей в свой кабинет, достал из сейфа папку:

— Полистайте историю болезни.

— И чем он, по-вашему, болен? — спросила Романова, по-хозяйски усевшись за стол.

— По-моему, он болен тем же, что и «по-вашему». Романова с удивлением подняла на него васильковые глаза.

— Да, да. Я согласен с предварительным диагнозом, изложенным в вашем препроводительном письме: симуляция. Но симулирует ваш сотрудник талантливо. Я бы сказал, профессионально симулирует депрессивно-параноидное состояние. Комиссия, если не очень вдаваться, может посчитать его душевно-больным. Знаете, в больной стране не может быть стопроцентно здоровых жителей. При желании душевную хворь можно откопать у любого из нас.

Капитан Золотарев недовольно скривил губы: он явно был не согласен с последним заявлением психиатра. Однако, покосившись на Романову, решил вступить в разговор:

— Послушайте. Если Гончаренко симулирует душевную болезнь, значит он хочет уйти от ответственности. Я так понимаю причины его придуривания.

Психиатр иронически посмотрел на Золотарева, вложил руки в карманы белоснежного халата и приподнялся на цыпочках:

— Молодой человек, в стенах этого учреждения не принято употреблять подобную терминологию! Но если вы хотите знать о причинах...

Романова жестом остановила врача, повернулась к капитану:

— А ты Золотарев не возникай... Так что. вы такое хотели сказать о причинах симуляции? По-моему, капитан прав, обычная симуляция, натворил дел, страх перед ответом...

— Видите ли, товарищ полковник, это не совсем простой случай, но не со стороны диагностической психиатрии, а — психологии. Он находится в постоянном сиюминутном страхе: он боится за свою жизнь. Практически ничего не ест, пьет воду из-под крана, жует > сухое печенье. Напрягается при открывании двери, звуке автомобильных тормозов, спит при свете, ну и многое другое.

— У него же там охрана, я ему специальную единицу выделила.

— Извините, товарищ полковник, но эта «единица» призвана караулить преступника, каковым по вашему письменному представлению является Гончаренко, а вовсе не охранять его жизнь. И еще одно наблюдение, сугубо мое личное: Гончаренко как раз больше всего беспокоит эта охрана.

— Это как же понять?

— Когда я открываю дверь в его палату, он пытается разглядеть, кто там сидит в коридоре. Ему видны сапоги и часть форменных брюк охранника, он не знает, кто это, но -очень хочет знать. А по роду своего «заболевания» ему не положено ориентироваться в обстановке и проявлять к ней интерес. Учтите, товарищ Романова, физическое состояние Гончаренко плохое, давление поднялось очень высокое, сердечная аритмия. Все это от дикого психологического перенапряжения, от того, что он вынужден скрывать свой страх. Пообещайте защиту для него самого, для его семьи, и лучше всего, товарищ Романова, поговорите с ним наедине. Хочу только предупредить, что приятного в свидании с ним будет мало. Он изобрел себе позу: ковыряет, извините, в носу, отставив театрально локоть в сторону, широко разинув рот и высунув язык. И... еще раз извините, выделения из носа нанизывает на подоконник.

— Ах вот что...— равнодушно прореагировала Романова.

Гончаренко сидел на больничной койке — трудно-узнаваемый, взлохмаченный, с синяками под глазами,— тупо уставившись в угол комнаты. Полковника милиции мало интересовало состояние души своего подчиненного, всеми правдами и неправдами она должна была знать имена тех, кто похитил Кепгу, убил Анну Чуднову, преследовал Нику Славину.

— Здравствуй, Роман,— сказала она негромко и почти дружески, плотно прикрывая за собой дверь. Прошла к кровати и присела на край.

Гончаренко откинул локоть правой руки в сторону, вывалил язык и запустил в нос мизинец, изогнув кисть руки.

— Э, нет, Рома, ты не учитываешь, что у меня память замечательная просто. Я этот номер хорошо помню, дело Васильчикова, который занимался сбытом краденых драгоценностей, мы с тобой на него вместе дело вели, в году так восемьдесят втором,— не так ли? Только Васильчиков твой действительно сдвинулся по фазе на почве ареста, а ты тут представление устраиваешь. Но я женщина брезгливая, и если ты будешь дальше притворяться, то пусть с твоими соплями разбирается кто-нибудь другой. Например, Красниковский.

Романова поднялась с кровати, стала оправлять измятый угол постели, заметила, как застыла в воздухе рука Гончаренко.

— Возьми полотенце, утрись, Роман. Я с тобой говорить хочу. Как с человеком. Ты же старый оперативник, должен понимать, что свое ты уже заработал. Я, ты ведь знаешь, концов не рублю, я тебя до конца раскручу. Думаю, что ты не убивал никого, хотя жаден до ужаса, притом хамло и фраер. Потому пособником можешь быть в любом деле. Коротенько тебе скажу, картинка такая: устроили вы явочную квартиру у Капитонова, пристукнули там комитетчика Биляша, нашего Гену Бабаянца прикончили. Трупы зарывали в бывшей усадьбе Под-ворских. Мы с твоей пишущей машинки ленту расшифровали, время на пересказ терять не буду. Далеко зашел, Гончаренко, полез не в своего ума дело. Не поделил чего со своими подельниками, а, Рома? Теперь вот дрожишь в этой дыре, как сука. Ну и дрожи дальше. Симуляцию твою доктора раскрыли, так что до суда выпущу тебя на волю, только вот догуляешь ли до неволи?

Кривила душой начальница МУРа, куда там на свободу! Но знала: боится сейчас этой свободы Гончаренко больше, чем тюрьмы.

— Твои компаньоны обязательно начнут тебя пасти, как только узнают, что мотать твое дело взялась Романова. Ты человек профессиональный, ты меня поймешь. Я буду вынуждена пустить залепуху, что Гончаренко раскололся. Извини, дорогой, служба. И начнут эти твои кореша, работать с твоей семьей. И ты догадываешься, как это делается. Беспредел, сам знаешь. А у тебя дачка в Перловке, неплохая, скажу тебе, дачка. На миллион так, если не больше, тянет. При нашей инфляции цена с каждым днем растет. У тебя жена недавно микроинфаркт перенесла. Эти сволочи обязательно ей обширный инфаркт организуют. А дочь Софья, студентка? Я слышала, девушка интеллигентная и впечатлительная. Сам знаешь, что они с впечатлительными делают. Думаешь, пугаю?

— Александра Ивановна...— вытолкнул из себя первые слова Гончаренко,— Александра Ивановна...

— Ну вот, признал. И то дело.

— Не могу я. Все равно не жить, ни мне, ни жене, ни Соньке. Куда я дочку спрячу?

И тут член партии Романова самым натуральным образом перекрестилась.

— Вот тебе крест святой, Роман, дочку и жену спрячу, пока всех не заарканим. А тебя в тюремный изолятор направлю.

— Не поможет...

— Ну, вот что, Гончаренко. Ты обдумай все как есть, я к тебе еще приду. А сейчас мне одно нужно. Не скажешь — пеняй на себя. Почему на девочку эту, Веронику Славину, все свалили? Пока ты здесь в носу ковырял, ее подружку задушили, тем же способом, что и Била твоего, и эту гадалку, Бальцевич. А сыночка ее умыкнули. Требуют от нее этот «порт-пресс», о котором ты на своей машинке стучал. А она его в глаза не видела. И с Билом познакомилась за два часа до его смерти.

Гончаренко повернул к Романовой налившееся кровью лицо:

— На понт берете, Александра Ивановна?

— Я?! Тебя на понт?! Ты свою жизнь, Роман, в канализацию пустил, мне тебя и раскалывать не надо, твоих подельников, или, вернее, сказать, твоих хозяев взять — только вопрос времени. Ты что, первый день в МУРе? Если уж мы зацепили, то ни одна паскуда не отвертится. Но в том-то все и дело, что это вопрос времени! А они пока что Славину с ее мальчонкой загубят.

— Я ее своими глазами видел, эту Славину. Если она не отдаст порт-пресс кому надо, мне хана. И всей моей семье.

— Вот оно что. Значит постриг тебя кто-то из твоей компании, Ромочка. Припрятали сумочку, делиться с тобой не захотели, да еще заставили искать то, что сами взяли. Ну, и кому же она должна отдать этот порт-пресс?

Гончаренко молчал, только руки стали мелко дрожать.

— Ну, я тебя спрашиваю, Гончаренко!

— Не может этого быть... Сволочь...

— Давай, страдай, Рома, переживай предательство своих компаньонов, только побыстрей. Выкладывай, кто взял сумку, кому отдал, что в ней было и так далее. Что, слишком много вопросов сразу? Давай по порядку. Кто взял сумку? Кого сейчас сволочью обозвал? Что в сумке было?

— Не знаю, ей-Богу, не знаю.

— Бога не упоминай, ты к нему не имеешь отношения ни на грамм.

Гончаренко отвернулся, долго и тупо смотрел в зарешеченное окно. Со двора неслись дурашливые голоса пациентов этого заведения, совершавших прогулку.

— Кому сумка предназначалась?

— Бесу.

— Давай человеческим языком. Кто такой «Бес»?

— Не знаю по имени. Полгода живет в Москве, полгода на юге. Там у него дворец. Место уединенное, почти никто не бывает. Очень охраняемое место, ну прямо как лагерь. Он боец невидимого фронта.

— Кто это боец невидимого фронта?

— Бес.

— Разведчик что ли, шпион?

— Бывший. Он уже старый. Говорит, что назвать имена, таких, как он, не пришло еще время. Он работал долго на Западе и сделал для родины столько, сколько до него никто не сделал. Ни Зорге, ни Абель. Ни этот, как его, Филби.

— Биляш на него работал?

— Кажется.

— Так дай знать, что Славина ошибочный объект, ему-то ты можешь сказать, или как?

Теперь Гончаренко трясся всем телом, по лицу текли струйки пота.

— Если я ихнюю махинацию раскрою, то они ни перед чем не остановятся. Я к Бесу доступа не имею..

— По какому случаю ты был там, в этом живопис-' ном месте? — спросила тихим голосом Романова, сжимая в руке свернутую ею в трубочку историю болезни допрашиваемого.

— Я не был. Рассказывали.

— Так может, это брехня? Чегой-то такой пешке, как ты, будут такие секреты выкладывать?

— Биляш рассказывал. Должен был меня послать. Дать мне специальный секретный пропуск. Не- успел. Я не думал его убивать. Я не убивал, Александра Ивановна...

— Примерно я тебе верю, Роман, но только по составу убийства. Во всем остальном ты такой же проходимец, как и твои дружки. Не будешь говорить, кто убил Биляша? Не будешь. Кто еще из комитета замешан в делах?

— Знаю только клички. Хам, Чеснок.

— У тебя какая?

— Гончар.

— Не очень-то они изобретательны.

Романова вспомнила — Бобовский. Капитан госбезопасности. У Грязнова нюх на фигурантов как у овчарки.

— А у Бобовского?

— Бобовского Биляш больше всего и боялся. Говорил — надо его сторониться. Я его не знаю. Никогда не видел.

— Давай адрес.

— Чей?

— Беса, конечно.

— Так я адреса не знаю. Знаю только, что где-то на юге.

— Какая связь с Бесом?

— Никакой. Он сам приходит или присылает кого-нибудь.

— Тебя ж хотели послать.

— Это особый случай. Сумка чрезвычайной важности.

— Что за пропуск?

— Это карточка такая, электронная. С буквой «В». И персональным номером. Подделка исключается, имеется секрет.

— Ах вот оно что... Если к нему с этой карточкой прийти, то он за своего человека примет?

— Да... Если Бесу сказать, что никакая баба порт-пресс не брала, он их всех в порошок сотрет. Александра Ивановна, если Беса найдете и замолвите ему слово, я расколюсь полностью и по частям.

Романова прошлась по палате, зачем-то отвернула кран с холодной водой, завернула обратно.

— Вот ты мне тут про Беса распространяешься, потому что выгоду свою имеешь. Хочешь нашими руками своих хозяев в порошок стереть. Это ты хорошо придумал. Но найти эту сумку, и в первую очередь того, кто ее прибрал к рукам, и в наших интересах. Только учти, я партнер хоть и честный, но не менее опасный, чем твои мафиози. И мы будем вести следствие по всем правилам сыска, Роман. Раскроем банду — пеняй на себя. У тебя еще есть шанс смягчить вину... Но дело это второе, преступного элемента вон сколько, а порядочных — раз-два и обчелся. Поэтому я сначала с порядочными разберусь, а потом за преступников возьмусь.

Воцарилось молчание, только в животе у Гончаренко слышалось бурчание.

— Голодом себя моришь, боишься — отравят? Я тебе Золотарева оставлю, он ничего подобного не допустит... Значит, шанс использовать не хочешь? Нет.

27

Он перестал стучать только тогда, когда сообразил, что его все равно никто не слышит. Ребро ладони потрескалось от ударов по металлической двери и кровоточило. Он тронул лицо и обнаружил, что оно состояло в основном из распухшего носа. Стало жалко себя до слез — сколько времени придется просидеть ему в этой камере, пока разберутся что к чему, а там, за стенами тюрьмы нужна его помощь и немедленная. Ему казалось, что без него там не справятся, сделают что-то не так. Он опустился на бетонный пол и так сидел около часа, бездумно уставясь в зарешеченное окно, до тех пор, пока не загремел засов и раздался голос не знакомого ему надзирателя:

— Турецкого на допрос.

Он обрадованно вскочил на ноги, слава Богу, теперь все быстро станет на свои места. Он почти с радостью протянул руки для наручников. В конце концов он «их» человек, он не принадлежит этим стенам, «они» знают его, «они» знают, что он... что он... Он остановился от страшной мысли: «они» ничего не знают. Должно пройти очень много времени, пока не установят, что. он не имеет отношения к кооперативу Ключанского, ему ли не известно, с каким рвением и даже удовольствием наши правоохранительные органы мордуют своих собратьев по профессии, если есть за что зацепиться...

В плечо ему уперся жесткий, как ствол автомата, камерный ключ:

— Не останавливаться!

И снова он шел по лабиринтам коридоров и переходов Бутырской тюрьмы, руки в наручниках, не оборачиваться, не разговаривать...

Надзиратель распахнул дверь, и Турецкий облегченно вздохнул: за столом сидели его сотрудники — зампрокурора Москвы Амелин и следователь городской прокуратуры Чуркин. Все страхи мигом испарились: ну конечно же, они пришли его освободить. Но Амелин даже не взглянул на вошедшего, зарывшись носом в бумаги, Чуркин же ироническим взглядом окинул разбитую физиономию Турецкого и сказал, как показалось Турецкому, почти по-дружески:

— Садись, Турецкий, закуривай. Наручники сейчас снимем.

— Да нет, что же закуривать... Поехали отсюда побыстрей. Слава Богу, что своих прислали. Снимите с меня кандалы...

Амелин оторвал от бумаг птичье личико и пискнул:

— Садитесь напротив за стол, гражданин Турецкий! Я буду задавать вопросы, вы — отвечать на них!

— На какие вопросы я буду отвечать?! Вы же понимаете, что меня по ошибке загребли, у Ключанского, я к нему приехал по личному делу!

— Прошу не кричать во время допроса! — снова пискнул Амелин, а Чуркин скривил рот в улыбке.

— Допроса?! — еще громче крикнул Турецкий.— Вы что, из сумасшедшего дома оба сбежали?!. Какой еще допрос?! Я ни на какие ваши вопросы отвечать не буду. Если надо, я могу написать подробное объяснение, как все происходило. Но не здесь, не в тюрьме под названием Бутырки,, а в своем служебном кабинете.

— У вас больше нет служебного кабинета, Турецкий. И нам вполне достаточно вот этого,— сказал Амелин с чувством собственного превосходства и бросил перед Турецким несколько листов с напечатанным на машинке текстом.

Турецкий хотел швырнуть бумаги обратно Амелину, дернулся всем телом — забыл, что руки скованы. И замер при беглом взгляде на них: он увидел слово «Бабаянц»: «...Совместно с Г. О. Бабаянцем мы организовали преступную группу...» Турецкий непроизвольно опустился на стул — преступная группа?! С Бабаянцем?! Кто это организовал такую группу вместе с Бабаянцем? Он снова взглянул на лист бумаги — несколькими строчками ниже: «...Прокурор города Зимарин начал нас подозревать, и мы решили его убрать. Нами был разработан план его убийства...»

Нет, это невозможно. Не сон же это, не киношная чернуха, в самом-то деле. Он заставил себя прочитать все снова, запоминая при этом каждую подробность — так называемый метод «медленного чтения».

«...Совместно с Г. О. Бабаянцем мы организовали преступную группу, в которую входили как дельцы теневой экономики и боевики организованной преступности, так и сотрудники правоохранительных органов...

...Наша с Бабаянцем роль сводилась к тому, что мы ежемесячно получали от теневиков списки людей, привлеченных к уголовной ответственности. Используя свое служебное положение, мы устанавливали связь со следователями органов прокуратуры, внутренних дел и госбезопасности и выводили «своих людей» из-под удара. За каждую такую операцию мы получали от десяти до двадцати тысяч рублей. Эти суммы лично я как старший в группе делил между теми, кто принимал непосредственное участие в операциях...»

Перед глазами прыгала вверх и в сторону буква «у», это затрудняло чтение, потому что напоминало о чем-то.

«...Больше всего денег, естественно, оседало у меня и Галактиона Бабаянца, который был как бы моим заместителем. По самым общим подсчетам, я получил незаконным путем тысяч двести, а Бабаянц — сто пятьдесят тысяч рублей...»

Турецкий ошалело посмотрел на Чуркина. Тот понял его по-своему, подскочил, услужливо перевернул страницу.

«...Прокурор города Зимарин начал нас подозревать, и мы решили его убрать. Нами был разработан план его убийства. Для этой цели мы привлекли боевиков из организованной преступности. Было решено, что Зимарина прикончат на даче из автоматов типа «Калашников», хотя я, в свою очередь, предлагал лично застрелить его из прицельной винтовки. Но скорой реализации нашего плана помешало одно обстоятельство.

Между мною и Бабаянцем в последнее время возникли разногласия по поводу дележа сумм. Последний заявил, что я обделяю его, поскольку его роль в отмазке теневиков стала значительно выше моей. В одной из последних ссор Бабаянц ударил меня, угрожал физической расправой и даже убийством. Мне сообщили, что он самовольно договорился с людьми из другой преступной фирмы. Они обещали меня убрать в течение недели...»

К прыгающей букве «у» трибавилась покосившаяся «ф» — кто-то печатал это чудовищное признание на его, Турецкого, пишущей машинке фирмы «Оптима». От раздражения и злости на сидящих перед ним обалдуев он пропустил начало, стал читать с середины первого листа, где обнаружил фамилию Бабаянца. Он все хотел заглянуть в начало первой страницы, но не знал, как это сделать, стал психовать и поэтому плохо улавливал смысл написанного.

«...Я пожаловался пахану нашей корпорации, и наше с Бабаянцем дело стало предметом разбирательства на Суде чести. Бабаянцу за его проделки был вынесен смертный приговор. В виде последнего слова ему было разрешено извиниться передо мною, но он это сделать отказался. Приговор привели в исполнение на моих глазах: Бабаянца живого стали колоть ножами, залили в пах горячего воска. Затем прибили гвоздями к стене.

Происходило это в одном из загородных помещений, которое при необходимости я могу указать...

...Совесть моя не выдержала, я испугался, что банда может и со мною расправиться как и с Бабаянцем, и в день намеченного убийства прокурора Москвы Зимарина я решил обратиться к его заместителю Амелину с покаянным заявлением. Вышеизложенные показания даны мною по доброй воле, без принуждения, я их полностью подтверждаю...»

На этом чистосердечное признание заканчивалось. И не было никакой надобности заглядывать на первую страницу, потому что под всей этой кошмарной несусветицей стояла его, Турецкого, собственноручная подпись.

Часть вторая

28

В Москве нет тюрем в обычном понимании этого слова. Есть три следственных изолятора — СИЗО,— известных под названиями, данными населением: «Матросская тишина», «Бутьфтси» и «Красная Пресня». Содержатся в них подследственные, то есть те, у кого еще суд впереди.

«Бутырки», или «Бутырка»,— один из самых старых в столице острогов, получивший свое название по расположенной невдалеке Бутырской заставе, был сооружен в 1771 году. Тут сидели в разное время Емельян Пугачев, Феликс Дзержинский, видные революционеры, преследовавшиеся царскими властями, «враги народа», преследовавшиеся затем этими революционерами, а затем и сами революционеры, преследовавшиеся друг другом.

В советский период некогда образцовая тюрьма превратилась в застенок, гарантирующий заключенному только одно — отсутствие возможности побега. Давно ушли в небытие одноярусные кровати, одиночные камеры и прочий старорежимный сервис. Десятилетиями не ремонтированные помещения — разбитые полы, растрескавшиеся стены, обвалившиеся потолки. Условия содержания в СИЗО таковы, что многие арестованные мечтают скорее увидеть «зону», подследственным часто приходится спать по очереди. В ожидании приговора в изоляторе можно просидеть не один год — суды не столь расторопны, как следственные органы. Причины задержек с рассмотрением дел порой граничат с анекдотом: например, некому отпечатать приговор... И все это называется процессом «дальнейшей гуманизации» в соответствии с «Минимальными требованиями ООН по обращению с заключенными», который советское правительство подписало недрогнувшей рукой.

Но самыми вьдающимися по своему внешнему виду надо считать камеры, расположенные в бывшей внутренней церкви, настолько выдающимися, что одной из комиссий было предписано закрыть несколько камер на капитальный ремонт, которого вся тюрьма ожидает с прошлого века. Но по причине полного безденежья тюрьма не в состоянии привести эти камеры в хотя бы мало-мальски приемлемое состояние уже несколько лет.

В одну из этих камер и бросили Турецкого, после того, как он, холодея от содеянной его товарищами подлости, задавал один-единственный вопрос — «зачем вы это все состряпали, зачем?!». Кроме его «чистосердечного признания», которого он никогда не писал, ему дали прослушать магнитофонную запись его разговора с Бабаянцем, которого он никогда не вел. И от этого непонимания — зачем?! — он повел себя неразумно: попросив снять наручники якобы для того, чтобы покурить и успокоить нервы, он запустил пачкой бумаг в лицо зам-прокурора Амелина и угодил магнитофоном по скуле важняка Чуркина. Последние же повели себя странным образом. Вместо того, чтобы составить протокол о хулиганских действиях подозреваемого Турецкого, они вызвали конвой для препровождения его в камеру. Последнее, что увидел Турецкий перед тем, как конвойные выволокли его в коридор, было лицо Чуркина: держась за разбитую скулу, важняк усмехался.

Он не знал, сколько прошло времени с тех пор, как он оказался в этой камере, где на сломанных нарах не было постельного белья, из рваных матрасов*-высовывалась черная вата, в раковине и унитазе стояла ржавая вода, дверное окошечко для подачи пищи наглухо закрыто металлическим бруском, на полу валялась дохлая крыса. Кровь била ему в голову, пульсировала в висках, и это не давало ему никакого шанса сосредоточиться, предметно задуматься о происшедшем. Вопрос — зачем?! — все еще сверлил ему череп, он никак не мог заставить себя думать в повествовательном наклонений. Одно было ясно: скоро он отсюда не выйдет. Он осмотрел помещение, сел на край одной из нижних нар и стал ждать надзирателя — должны же ему принести еду, белье.

Турецкому не было известно, что эта камера, в числе нескольких других, была снята с обслуживания...

* * *

Оглушенная значительной дозой транквилизаторов, Ника погрузилась в долгое и тревожное забытье без сновидений. Проснувшись, увидела перед собой силуэт женщины, которую приняла сначала за полковника милиции Романову. Но женщина подошла к кровати, она была гораздо моложе Романовой и лицо у нее было не такое суровое, как у начальницы московского уголовного розыска. Ника облегченно вздохнула — она почему-то побаивалась Александру Ивановну.

— Здравствуйте, Вероника Сергеевна, меня зовут Татьяна Владимировна, мы ищем вашего мальчика, уже напали на след...

Ника дернулась вперед, схватила Татьяну Владимировну за рукав белого халата.

Старший оперуполномоченный угрозыска Татьяна Владимировна Мозговая получила от Романовой задание успокоить Веронику Славину и получить от нее как можно больше информации. Вторая часть задачи никак не решалась без выполнения ее первой части, опера-тивница понимала — успокоить Нику можно только обманом, поскольку розыск Кеши Славина пока не дал никаких результатов.

— ...Наши сотрудники практически вышли на банду преступников, нам нужны дополнительные сведения о женщине, которая к вам вчера приходила.

Ника напряженно вглядывалась в лицо Татьяны Владимировны. Спокойное, доброе лицо. Несколько рябинок — как у Ани Чудновой.

— Скажите мне, пожалуйста, скажите, что они с Аней сделали, она ведь пошла с Кешей гулять. Она должна знать...

Мозговая вздохнула — она не имела права отягощать и без того неважное состояние Славиной.

— С Чудновой ничего страшного, ее ударили чем-то тяжелым, так что она не может сказать ничего определенного.

— Я могу ее видеть? Она может ко мне придти?

— Конечно, конечно, но только чуть позже. У нас очень мало времени, Вероника Сергеевна, расскажите мне все в деталях о том, что вчера с вами произошло.

Ника разжала пальцы, отпустила рукав халата.

— Да. Хорошо. Пишите... Аня пошла гулять с Кешей в парк. Я стояла у окна, ждала машину. Я сейчас работаю... в общем...

— За вами должна была приехать машина из министерства, я поняла, Вероника Сергеевна,— Мозговая погладила перевязанную бинтом руку и добавила: — Ника. Я вас так буду называть.

— У меня вещи были сложены, мы с моим мальчиком должны были переехать домой, вы знаете, нам пришлось жить у Ани несколько дней.

— Я знаю, Ника.

— Потом я услышала, как отворилась входная дверь, я подумала — Аня вернулась, но в комнату ворвалась эта старуха с пистолетом. Она наставила его на меня и закричала... Нет, она зашептала, но как-то очень громко: «Иди к окну и сядь на пол». Я очень испугалась, я от страха ничего не понимала, что она мне говорит. Она загремела чем-то железным, я смотрю — у нее наручники, нет, я тогда еще не сообразила, что это наручники. Она говорит: «Положи руки на батарею». Я вскочила с пола, хотела убежать, она меня ударила в висок наручниками, я упала, и она меня приковала к батарее...

Оперативница, не прерывая Нику, быстро записывала все то, что та говорила.

— ...снова приставила пистолет к виску и спрашивает: «Где порт-пресс».,.

— Не стесняйтесь, Ника, говорите все, любой мелкий штрих может оказаться полезным в будущем.

— Она сказала: «Где порт-пресс, сука?». Я, честное, слово, не знаю, что такое «порт-пресс», я так ей и сказала. А она — «Где твой е...ь, блядина? Куда ты с ним намылилась?». Я начала плакать, потому что у меня и правда никого нет, я имею в виду мужчин, и я ни с кем никуда не намылилась. Я ей говорю, что я собралась ехать на работу, а потом домой, и я не знаю, о ком и о чем она говорит. Тогда она подошла к телефону...

Мозговая почувствовала, что для Ники наступило самое тяжелое в ее воспоминаниях.

— Ника, опишите мне эту старуху.

— Она никакая не старуха. Она мне только сначала такой показалась. Лицо у нее совсем молодое, только сильно напудренное, глаза острые. У нее на руках были перчатки, драные на пальцах, ногти у нее были накрашены зеленоватым перламутровым лаком.

— Мы так и предполагали, Ника.

— Вы ее знаете?! Вы ее арестовали?!

— Еще нет. Но теперь обязательно арестуем. Все будет хорошо, Ника.

Ника заплакала, но сквозь слезы продолжала:

— Она... позвонила куда-то... никого не называла по имени... сказала — «давай мальчишку» и поднесла трубку к моему уху... Я слышу... Кешка говорит: «Мамочка, мне тетя обещала купить золотую трубу, я на ней буду играть»... Ему очень хотелось большую медную трубу, как в духовом оркестре, он все просил меня купить... Она трубку у меня выхватила и говорит... «если не отдашь порт-пресс, больше своего сына не увидишь. Я тебя везде достану». Она вытащила из кармана липкую ленту и залепила мне рот. Потом она посмотрела в окно, схватила свою авоську с бутылками и исчезла.

— Вероятно, она увидела правительственный автомобиль... Ника, вы можете описать пистолет, ну, хотя бы какого он был размера.

— Размера? Обыкновенный «макаров».

— Как?!

— Я знаю системы. Я занималась в стрелковом клубе. Я могу стрелять из пистолета и винтовки.

Мозговая посмотрела на Нику, как будто увидела ее в первый раз. Нет, нельзя от нее скрывать, что Чуднову убили. Она должна пережить все сразу.

— Татьяна Владимировна, вы что-то хотите мне сказать? Да? — тихо спросила Ника.

— Ани больше нет. Ее убили, Ника.

— Я знала, я знала... Я вам сразу не поверила... Аня бы пришла ко мне обязательно... Это из-за меня, все только из-за меня... Я не хочу здесь оставаться, они убьют моего мальчика...

— Ника, не надо так, вот — выпейте это, ну пожалуйста, я-вас очень прошу.

Мозговая дождалась, пока Ника снова впала в забытье, резко поднялась и зашагала по коридору, проклиная тот день, когда она решила поступить в школу милиции.

* * *

Он не знал, что эта камера была снята с обслуживания, поэтому нисколько не удивился, когда кто-то очень осторожно отодвинул наружный засов и так же осторожно повернул ключ в замке; дверь камеры бесшумно отворилась, и показалась фигура в эмведепшой форме — контролер, то есть тюремный надзиратель. Надзиратель застыл на пороге камеры, уставившись на Турецкого, но через несколько секунд он уже тараторил знакомым тенорком:

— Зачем здесь сидишь, Турецкий? Тебе не положено здесь сидеть. Этот камера совсем плохой, здесь-даже плохой народ не сидит. Зачем следователь Турецкий будет сидеть в такой камера? Твой место не здесь, твой место в следственный кабинет, допрос делать.

— Керим, Керим! Ты можешь помолчать? Я здесь сижу не по своей воле, меня посадили! На меня дело состряпали, помоги мне, Керим, найди Меркулова, скажи, что меня в Бутырку запрятали...

— Какой-такой состряпал? Какой-такой сажал? Перстройка совсем с ума сошел, продукт питания совсем нет, жульё распоясался, а хороший люди стали в турма сажать. Я твоя хорошо знакомый — не воруешь, не убиваешь...

Керим всё трещал своей ломаной скороговоркой, но Турецкий заметил, как он косит глазом по стенам, как будто ищет чего-то, а сам переминается с ноги на ногу. А что, если ударить его по шее ребром ладони, вон у него целая связка ключей на поясе болтается, может, удастся выбраться из этого застенка.

— ...Только зачем в этот камера, я совсем не понимаю, совсем башка мой кругом идет. Я случайно так дверь открывал, думал, посмотрю, какой тут порядок. В этот камера совсем жить нельзя, даже нехороший люди. Кто такой дело стряпал, хотел тебя в могилу посадить, Турецкий, не в турму.

— Керим, я вижу ты мне неправду говоришь, ты не случайно открыл дверь, ты здесь что-то ищешь. Спрятал чего?

— Никто не прятал. Порядок проверял. Зря старый татарин-пенсионер обижаешь. Я тоже глаза имею, на ключи смотришь, думаешь, моя башка ударял, сам бежал, куда бежал? Сам следователь, сам глупость говоришь. Нельзя бежать — схватят. Везде перстройка. Керим думал — белё тебе несу сейчас, обед несу сейчас, вода хороший несу. А ты сиди, соображай — на свободу выйдешь, секир-башка делаешь кто состряпал.

— Если ты мне не поможешь, я отсюда никогда не выйду. Позвони Меркулову, я номер телефона помню, запиши.

— Керим честный, не могу звонить твой Меркулов сегодня, откровенно говорю, не обманываю. Через один час снова прихожу, говорить снова будем.

Закрылась за Керимом дверь, и на вопрос — зачем?! — родился страшный ответ: все дело сварганили, а его самого бросили в эту протухшую камеру для того, чтобы он здесь сдох, как эта крыса, от голода и жажды. И тогда возник другой вопрос, на который он должен найти ответ немедленно: что он такого сделал и кому? Кому было.выгодно его уничтожить, стереть с лица земли? .

Амелин. Чуркин. Где он перебежал им дорогу? Под «чистосердечным признанием» его подпись, любая графическая экспертиза это подтвердит, потому что она подлинная. Амелин попросил его на днях расписаться под какими-то отчетами, он, конечно же, поставил как дурак свою подпись на чистых листах. Это было во время телефонного разговора с Грязновым, он даже не обратил внимания, что он подписывал.

Магнитофонная пленка. Голоса Бабаянца и его собственный. На сто процентов его собственный. И в то же время стопроцентная фальшивка: он никогда ничего подобного не говорил ни Бабаянцу, ни кому-либо другому. Голос Гены уже идентифицировать нельзя. Но имитировать — сколько угодно: легкий кавказский акцент, характерная хрипотца. Человеку не свойственно узнавать свой голос, записанный на пленку, сколько раз приходилось слышать: разве это я? неужели у меня такой голос? Почему же тогда он узнает его безошибочно? Надо постараться прокатать весь разговор от начала до конца, надо установить, откуда взялась вся эта абракадабра. Но он не мог припомнить ни одной фразы, ни единого своего слова, он даже не мог толком вспомнить о чем была беседа. Единственное, что он припомнил,— это была его интонация, которая никак не соответствовала тематике: Бабаянц уговаривал его, Турецкого, убить прокурора Зимарина, а он, Турецкий, соглашался, но голос звучал весело, непринужденно, даже небрежно, временами иронически, как будто речь шла о предстоящем пикнике.

— Я тебе чай принес и баранка.

Турецкий поднял голову: он даже не заметил, как снова тихо вошел в камеру Керим. Он с жадностью выпил из оловянной кружки очень крепкий и очень горячий чай, надкусил черствый бублик.

— Кунай в горячий вода, тогда ешь. Хорошо будет. И еще сиди. Я одно дело знаю. Ты спать ложись, я тебе белё принес. Ночью будить приду. Дело будет,— многозначительно шептал Керим, затыкая вату в матрас и расстилая серую простыню на уцелевшие нары.— Скоро лектричество не будет светить, отключают в десять часов, спички тебе даю, лежи, ничего не думай, спи совсем крепко.

— Какой там спи,— пробормотал Турецкий, укладываясь на влажную простыню.

Но не успела закрыться за Керимом дверь, как он уже спал свинцовым сном уставшего после боя солдата.

* * *

Союзного министра Виктора Степановича Шахова, пропустили в палату к Веронике Славиной только по специальному разрешению начальника МУРа Романовой. Он провел в фойе по крайней мере полчаса, пока шли телефонные переговоры между главным врачом больницы и Петровкой, 38. Увидев в конце коридора незнакомую им личность, дежурившие у двери палаты лейтенанты с Петровки, как по команде, вытащили из кобуры пистолеты. Министр снова покорно ждал, пока один из караульных беседовал по телефону с Романовой. Второй, не выпуская из рук оружия, внимательно обследовал букет роз, предназначенный Нике, и тщательно ощупал Шахова с головы до ног.

— Это, товарищи, член кабинета министров,— с придыханием произнес главный врач, но лейтенанты не обратили на его слова никакого внимания.

— Пройдите, товарищ Шахов,— наконец сказал один из них.

Оружие милицейские спрятали, но остались стоять в проеме открытых дверей.

Ника казалось безучастно сидела у окна, голова и запястья рук перевязаны бинтами, запавшие глаза резко выделялись на белизне лица. Повернула голову на звук открываемой двери — и, как будто ожидала его увидеть, бросилась к нему, заговорила быстро, невнятно:

— Пожалуйста, пожалуйста, скажите им... Меня не выпускают. Скажите им... пожалуйста. Моего маленького утащили... Ну пожалуйста, мне надо его искать, я его найду... Я не могу здесь больше... вот так, ничего не зная...

Ему необходимо было ее успокоить, цветы кололи шипами руки, он не знал, что надо с ними делать, он не знал, что надо делать с собственной жизнью, которая вот сейчас представилась ему совершенно никчемной, все его старания, пусть даже ради какой-то высшей истины,— пустыми хлопотами, и всё, что еще осталось ему в отведенный отрезок жизни на земле,, заключалось в этом беспомощном, подавленном горем существе, ради которого он был готов бросить все и искать вместе с ней ее мальчика.

Лейтенанты милиции переглянулись между собой, один из них осторожно взял букет из рук Шахова, принес банку с водой, со знанием дела подрезал стебли перочинным ножом, расположил цветы в банке, полюбовался на свою работу, вышел из палаты, потянув за собой напарника, и плотно закрыл дверь.

29

— Это Романова говорит, Ирина. Куда это твой благоверный подевался?

— Я... Александра Ивановна, он же к вам поехал.

— То есть, куда «ко мне»? Я его в психиатричке часа три прождала.

В голосе Ирины послышалась тревога:

— Вообще-то он собирался кому-то сигареты отвезти, кажется, на Пятницкую... Я точно не помню... Нет, точно — на Пятницкую. Фамилия какая-то странная, я не запомнила, но я постараюсь вспомнить.

— Выпил, наверно, с приятелями. Знаешь, мужики меры не знают. И пошло-поехало. Не беспокойся, объявится, сейчас только пять часов. Передай ему, что он мне теперь не так уж и нужен, я просто поинтересоваться, чегой-то он не приехал. Но если фамилию вспомнишь, позвони на Петровку, прямо мне. Запиши прямой телефон, без коммутатора, значит... Я через двадцать минут буду в своем кабинете.

Романова положила трубку радиотелефона, посмотрела на шофера.

— Ты быстрей можешь ехать?

— Товарищ полковник, куда ж быстрей. Вы посмотрите, какое движение.

— Я вижу, какое движение. Каждый едет как хочет. Как будто и правил нет. Я вот уже года, три за руль не садилась, так и не сяду ни за что. Разве ж раньше так ездили?

— Машин стало много, товарищ полковник.

— Ой, не смеши. В Германии их знаешь сколько? А едут все в линеечку и только при необходимости полосу меняю?. А -тут как будто тараканов из банки выпустили, и они в разные стороны — й-их! Вот тебе сейчас направо сворачивать, а ты по левой полосе дуешь.

— Так я их сейчас об... это... обойду всех.

— Во-во. Сейчас каждый думает, как бы другого об..! Потому нам жить становится все лучше.

Она снова взяла трубку.

— Это ты, Грязнов? Слава, ты не в курсе, куда Турецкий делся? Его ни на работе, ни дома нет... А ты часом не знаешь, что он может делать на Пятницкой?.. Что у него за знакомый со странной фамилией?.. Ну, ладно. Я сейчас буду...

* * *

— Александра Ивановна, я вспомнила: Ключик его фамилия.

— Ну и фамилия! Значит, пока не объявился?

— Александра Ивановна, он был какой-то странный, вы не заметили?

— Слушай, Ириша, как же не быть странным, когда такое услышишь о своих близких друзьях? Мы всю Москву на ноги поставили, мальчонку ищем. Да тут еще министр экономики Шахов панику поднял, говорит, что до Павлова дойдет или до самого Горбачева, если не найдем парнишку к завтрему. Ну, это мне не указ, мы и сами знаем, что делать.

— Нет, он пришел какой-то странный.

— Да не беспокойся, не сбежит он от тебя никуда. Говорю тебе, раздавили они с этим Ключиком маленькую. Поскучай немного, телевизор посмотри.

Романова нажала на рычаг, набрала внутренний номер:

— Зайди ко мне быстро, Грязнов.

Держа у носа платок, вошел майор Грязнов и остановился поодаль.

— Слушаю, Александра Ивановна. Насморк меня одолел, простыл вчера на этом кладбище, как последняя сука. Горелик мне рассказал, что Чуднову придушили и мальчишку Славиной умыкнули.

— Раз знаешь, обсуждать не будем. Розыск мальчика ведется, как сам понимаешь. Сейчас о другом. Фамилия такая — Ключик — тебе что-нибудь говорит?

— Артоша Ключанский, бывший следователь, теперь директор кооператива. Или СП, совместного предприятия.

— Быстро разыщи его и узнай, куда Турецкий подевался...

— Александра Ивановна, я Васе Монахову поручу, мне надо с этими трупами разобраться. Этот генерал-лейтенант оказался крупным ученым по современному оружию. То ли атомному, то ли водородному. Сухов его фамилия. Меня сегодня комитетчики вызывали, я с ними сделку заключил. Ну, это они так думают. Они мне продали Ленчика. Это Леонид Михайлович Гай, ведает фирмой «Витязь».- Я снарядил группу взять его без особого шума.

— С Ленчиком давай разбирайся побыстрей, у нас на него материала целая куча, через него на всех выйдем. За это чекистам спасибо.

— Я им обещал не влезать в дела Биляша. Но пока ихний генерал Феоктистов угощал меня какой-то заграничной гадостью, я у него кое-что на столе подсмотрел. Так вот — Анатолий Петрович Биляш был у этого захороненного ученого на приеме накануне той самой пятницы, когда Билу сделали крантик.

— Ну ты еще мне шпионское дело подсунь, Вячеслав. Сам и будешь расхлебывать с комитетчиками эту кашу... Подожди, подожди... Ромка мне болтал про какого-то там бойца невидимого фронта, старого заслуженного разведчика. Эту сумку положено было доставить этому «Бесу». Нет, Грязнов, я положительно отказываюсь санкционировать игры с гебистами. И даже просто запрещаю... Я смотрю, у тебя еще что-то.

— Тут еще вот какая штука. Саму сумку уже никто никуда не доставит. Мои ребята разыскали свалку, куда свозится помойка из Матвеевской и нашли там сумочку Биляша. Пустую, разумеется. Не сами нашли, один алкаш, специалист по помоечным находкам, моя агентура с ним работает по другим делам. Сумка Биляша, точно,— на металлических пряжках его отпечатки. Я тебе фотографии принес, выполненные масштабной съемкой.

Романова сосредоточенно поизучала снимки.

— А это что такое? — Романова ткнула пальцем в один из снимков.

— Это внутренняя часть сумки с обнаруженной полоской из целлофана, ширина, как видишь, три миллиметра, длина — сорок сантиметров. Сфальцована в четырех местах. Значит, была ею обернута какая-то кот робка шириной в пятнадцать сантиметров и толщиной в пять. Похожими ленточками сигаретные пачки заклеивают, дернул за кончик — обертка снимается. Отдал все в лабораторию на предмет изучения микрочастиц.

— Хорошо, крути дальше. И еще вот что: среди вещей этого Била-Биляша обнаружена пластинка...

— Да, с буквой «В».

— К делу не приобщай, из протокола убери, принесешь мне. Ясно?

— Ясно... Гончаренко подкололся?

— Совсем чуток.

Лейтенант Василий Монахов получил первое в своей практике самостоятельное задание. Правда, искать надо было не преступника, а своего собрата по профессии — исчезнувшего следователя московской городской прокуратуры Александра Турецкого. Дома у Артема Ключанского телефона не было, жил он у черта на куличках, за Теплым станом. Вася с трудом нашел нужный ему корпус, дверь открыла молодая красивая дама в шелковом халате и объяснила, что ее муж, Артем Зиновьевич, раньше десяти часов домой не приходит, поскольку кооперативное предприятие «Эхо» в стадии становления и работать приходится очень много. Точного адреса кооператива дама не знала, однако объяснила, что он находится в одном из переулков на Пятницкой, рядом со Сбербанком.

Вася полтора часа кружил по переулкам, пока в одном из них не увидел знакомую «ладу». Подрулив поближе и счистив грязь с номерного знака, убедился, что это машина Турецкого. Рядом во дворе он обнаружил дверь с табличкой «СП «Эхо»», опломбированную по всем правилам милицейской науки. На пломбах значилось: «ГУБХСС МВД СССР».

— Опоздал, парень. Пришел бы днем — с ними бы отправился.

Вася оглянулся. У соседней двери мужик ремонтировал велосипед.

— Куда?

— А за решетку. Всех подчистую забрали.

— Вы сами видели?

— Сами, сами. А тебе что, больше всех надо?

Монахов поспешно вытащил из нагрудного кармана удостоверение МУРа.

— Я из уголовного розыска. А вы случаем не заметили, приходил сюда такой высокий, симпатичный, в джинсах, кедах, волосы ни темные, ни светлые... («Ну что я несу?» — подумал тоскливо Вася Монахов.) В общем, он следователь из городской прокуратуры.

— Я что тебе, баба — замечать светлый или темный. «Симпатичный»... Все они были в джинсах, все молодые и красивые. Всех штатских в воронок и тю-тю. А ваших приехало штук тридцать. Один штатский, правда, все дрался и вопил, ну они ему и наподдали. Кажется, в кедах был.

Начальник. МУРа Романова и майор милиции Грязное выслушали не совсем вразумительный доклад лейтенанта Монахова, попросили рассказать еще раз все сначала.

— Тьфу ты,— Романова в сердцах сплюнула на пол.— Ясно пока одно: на дверях кооператива «Эхо» пломбы союзного обехаэсэсовского главка. Рядом — машина Турецкого. След Турецкого оборвался там, на Пятницкой. Это факты. Все остальное — на грани фантазии. Вот я сейчас буду звонить в главк и спрашивать: «А не загребли ли вы случайно нашего знакомого следователя Турецкого? Если так, то давайте его нам обратно». Как это будет выглядеть, я вас спрашиваю?

Монахов неуверенно пожал плечами, он был недостаточно осведомлен о межведомственных отношениях. Грязнов усмехнулся:

— Это будет неважно выглядеть, но ты ведь все равно будешь звонить, Александра Ивановна.

— Конечно, буду, Вячеслав.

Шура порылась в телефонном справочнике Министерства внутренних дел и стала крутить диск.

— Говорит начальник Московского уголовного розыска полковник Романова. Мне срочно нужна справка: кто руководил сегодня операцией по кооперативу, то есть совместному предприятию «Эхо» на Пятницкой?.. То есть как это не даете справок по телефону?.. Тогда соедините меня с начальником главка... Ах, на совещании. Срочном. У министра. Тогда с первым заместителем... Ага, уехал в отпуск. Тогда с дежурным... Вы и есть дежурный?.. И как ваша фамилия? Полковник Лисичкин. Ну, спасибо, тебе, полковник Лисичкин, за службу.

Примерно с таким же результатом окончилось еще несколько попыток узнать что-либо о судьбе Турецкого. Выяснилось, что в этот день проводилась акция «Саботаж», в которой участвовали тридцать две группы Главного управления по борьбе с хищениями социалистической собственности. Акция еще не закончена, можно сказать, только начинается и держится в строжайшем секрете, поэтому до утра более точных справок получить нельзя.

— Слава, сколько у нас в Москве КПЗ, как ты думаешь?

— Они теперь по-другому называются, а-а-пчхи!

— Будь здоров. Я тебя не спрашиваю, как они называются. Для меня они все равно КПЗ.

— С сотню наберется.

— А может, их в тюрьму повезли? — предположил Вася.

— Для этого санкция прокурора нужна. Такие облавы проводятся как задержания.

Романова позвонила в горпрокуратуру, поговорила с дежурным прокурором, который никакими сведениями о местонахождении своего коллеги не располагал. Потом набрала номер дежурного московского главка внутренних дел — дала задание проверить все московские тюрьмы вплоть до гебешной Лефортовской, все КПЗ, то есть изоляторы временного содержания. Через полчаса дежурный перезвонил: никаких сведений о Турецком в этих богоугодных заведениях не имелось. Не было о нем сведений ни в московских больницах, ни в моргах.

— Александра Ивановна, а что, если Сашок с девочками загулял, а мы панику подняли?

— Шел бы ты домой, Вячеслав. Прими перцовки с аспирином и в постель. А мы с Василием еще разок попытаем счастья.

— Перцовку свою я уже вчера всю выпил. А аспирина у меня с собой навалом.

Грязнов кинул в рот две таблетки, морщась, запил их тепловатой водой из графина.

— Шур, у меня тут еще один детективный роман вышел из печати, пока Монахов мотался по Пятницкой. На этот раз его герой — гражданин Гай, по-нашему — Лёнчик.

— Только не говори мне, что и его убили, Вячеслав!

— Да как тебе сказать... Он сегодня утром съехал со своей квартиры в одном известном направлении — эмигрировал в Соединенные Штаты Америки. А для нас это все равно что умер. Для него самого, конечно, имеется небольшая разница.

Романова посмотрела на совершенно серьезное лицо Грязнова.

— Та-ак... У них там в Америке мало своих мафиозников, получат подкрепление. Я слышала, что русская мафия такие кренделя выкомаривает, что итальянскую просто завидки берут. Уже есть несколько дел с миллиардным убытком. Для американцев, конечно. И водит этими комбинациями без сомнения чья-то профессиональная рука. Так что сделку с тобой комитетчики заключили что надо. Наверняка знали, что он готовился отчалить. Небось, сами его в дорогу снарядили. Совместный план сто раз обмозговали. Как я понимаю, вся эта компания набирает валюту любыми путями, каждому хочется иметь свой кусок от Рио-де-Жанейро. Да фиг с ним, с Гаем, Славка! Давай лучше Сашку Турецкого искать, он-то как раз выбыл в неизвестном направлении. Надо Ирине позвонить, возьму грех на душу, скажу, что Александр выехал по заданию.

30

Он проснулся от подозрительного шороха в дальнем углу камеры. «Крысы!» — испуганно подумал он. Он даже не представлял, что так боится крыс, да собственно говоря, ему еще не приходилось с ними встречаться, разве только сигали они по помойке во дворе их старого дома в Сокольниках. А вдруг крыса сейчас прыгнет к нему на нары?! Несмотря на сырой холод камеры, ему стало жарко — от страха. Сунул руку под плоскую жесткую подушку — Керим оставил ему спички. Чиркнул и стал всматриваться в угол при тусклом и недолговечном свете, но не увидел ничего, кроме неровных теней от нар на квадратных плитах каменного пола. «Шорох не прекращался и как будто даже усилился. Ему было очень страшно опустить ноги с постели, он шикал на крыс, кидал в них зажженными спичками, но они не реагировали ни на звуки, ни на огонь. Неожиданно шорохи разом стихли, и через несколько минут, так же неслышно, как и раньше, в камеру вошел Керим с карманным фонариком в руке.

— Такой молодец, Турецкий, сам проснулся.

— Керим, там крысы... в углу.

— Нет никакой крыс, был один, совсем дохлый, я его в помойка бросал. Вставай, бежать будем.

— Куда бежать?

— Домой бежать, конечно. Ты бежишь, мои товарищи бежат, Керим помогает. Так что не мог звонить твоему Меркулову. Вставай, одевай ботинки, камень будем вынимать.

— Какие товарищи, Керим? Из Бутырки не убежишь, сам говорил.

— Ты не убежишь, один не убежишь, с моими товарищами убежишь. Клятву даешь — никому никогда не признаёшься. Говори — сам бежал, сам дырка нашел. Не даешь клятву — не побежишь, будешь здесь совсем мертвый. Мои товарищи не преступники, свободу татарам хотят давать. Дело стряпал плохой люди, такой же точно, как тебе стряпал. Вставай, будешь лампочку светить.

Керим направился в угол камеры, откуда Турецкому раньше слышалась крысиная возня, отодвинул нары и стал невесть откуда взявшейся стамеской выламывать из пола каменную плиту. Турецкий торопливо натянул кеды, с опаской подошел к Кериму — ему все еще мерещились крысы. Он увидел, что пол выломан был заранее, Керим стамеской очищал от еще не совсем засохшего цемента края плиты. Видно было, что операция готовилась не один день, и Турецкий, оказавшийся в заброшенной камере, в которой не положено было никому находиться, чуть не стал помехой в рискованном предприятии. И Кериму ничего не оставалось делать, как его в это предприятие вовлечь. Товарищи его вероятно сидели в камере по соседству, Керим не мог провести их через охрану на нижний этаж или в подвал, поэтому пришлось ломать пол в этой заброшенной камере.

— Керим, куда эта дыра ведет?

— На улицу ведет. Много месяц работал, хорошая работа получился. По вонючей трубе будешь долго идти, сам вонючий будешь, вонючий — не мертвый. Сейчас товарищей приведу, вместе кусок поднимать будем, четыре центнера тяжелый. А пока клятва, давай. Клянись своим Богом, мой Аллах тебя простит.

— Да конечно же я клянусь, Керим... Богом клянусь. Только ведь ты рискуешь, если дознаются.

— Старый татарин не боится. Скажу — товарищи кулак с револьвер наставлял, внучку грозил портить, плакать сильно буду... Я за товарищами пошел. Время подошел, караул скоро меняться будет. Другой одежда принесу, ты свой одежда в сумку прячь, хороший одежда. Ты другой одежда потом бросай в речку, сам купайся.

Через четверть часа Керим возвратился с тремя заключенными и холщовым мешком с одеждой, веревками, инструментом и прочими необходимыми для побега вещами. Борцы за свободу татарского народа оказались молодыми интеллигентными ребятами, быстро заговорили на незнакомом языке и все поглядывали на Турецкого. А он пока снимал рубашку, джинсы и трусы, запихивал в приготовленный для этой цели целлофановый мешок с портретом коровьей морды, натягивал изношенный до дыр чей-то тренировочный костюм.

— Вы кеды тоже снимите, мы босиком пойдем,— еле слышно сказал один из ребят.— Вы следуйте за нами. Вот, посмотрите на карту. Надо будет идти по-трубам около восьми километров. Как только попадем к этой речке, сменим одежду и — в разные стороны. Учтите, что течение направлено вниз, в город. Нам ничего другого не остается, как рассчитывать на вашу порядочность.

Турецкий поспешно закивал, скинул кеды, привязал мешок к поясу — по примеру троицы.

Около получаса ушло на поднятие заранее выломанной каменной плиты. Распрощавшись с Керимом, оставшимся скрыть следы побега хотя бы на время, беглецы спустились на веревках в нижнее помещение, бывшее когда-то, по всей вероятности, канализационной камерой: из стен торчали покрытые закостеневшей слизью оборванные трубопроводы. Один из беглецов посветил фонариком на стену, дал знак — «здесь», и они втроем стали отбивать молотком, завернутым в мягкое тряпье, кусок за куском от стены, пока не открылась глубокая дыра с окружностью трубы внушительных размеров в полуметре от края. Было очевидно, что лаз тоже был подготовлен заранее и затем заделан снова, но уже тонкой стенкой из фанеры с нанесенным на ее поверхность слоем цемента. Из трубы понесло нечистотами.

Один за другим беглецы влезли в трубу, парень «с фонариком — впереди, и по пластунски, действуя локтями и коленями, двинулись вперед, сдирая в кровь локти и коленки о заскорузлую поверхность. Труба постепенно расширялась, они уже не ползли, а карабкались на четвереньках. Сначала труба шла прямо, потом, еще немного увеличившись в диаметре, пошла немного под уклон. Преодолевать расстояние стало значительно легче, но вонь становилась все сильнее, глаза слезились от аммиачного испарения, подельники Турецкого удалились настолько, что он с трудом различал мерцание фонарика. Внезапно и этот слабый источник света исчез. Он прибавил шагу, почти побежал в полусогнутом состоянии, вытянув вперед руки, и — со всего маху врезался в преграду: труба в этом месте делала резкий поворот. Он снова увидел впереди слабый свет, труба сделалась огромной, и можно было выпрямиться во весь рост, но откуда-то сбоку в него ударило несильной струей жижи, он рванулся вперед — с другого боку била уже не струя, а целый водопад не то нечистот, не то химических отходов. Он оказался по щиколотку в этой дряни, скользил по дну, стараясь не уронить мешок, приходилось сдерживать темп, ноги несли его стремительно вперед, глаза, разъедаемые парами черт знает каких соединений, уже не видели ничего, ему казалось — еще один метр, и он больше не сможет шагать в этом зловонии, от которого готов был каждую секунду потерять сознание. Ему хотелось крикнуть: «ребята, давайте передохнем немножко», он повторял эти слова про себя, и от этого двигаться было еще труднее. Тогда он стал говорить вслух: «никакой передышки, скоро конец, скоро конец, никакой передышки». Голос его отдавался глухим эхом и умирал где-то далеко позади. И тогда возникли в памяти другие голоса, голоса его и Бабаянца, которыми произносилась та самая несусветица.

«Бабаянц. Турецкий? Привет. Слушай, друг, надо с Зимариным кончать. Он затаился, но я его знаю, он уже пронюхал про наши связи.

Турецкий. Я знаю, кто может. Наши ребята заманят в ловушку Зимарина. Дадут очередь из автоматов по Зимарину.

Бабаянц. Ты очень легкомысленный, Сашка. Разве нашим можно поручить такое дело? Надо наверняка. Ты же на все руки мастер.

Турецкий. Ты хочешь, чтобы это сделал я?

Бабаянц. Безусловно. Ты знаешь всякие приемы, самбо там и прочее. Тебе надо встретиться с Мухомором на узкой дорожке.

Турецкий. Я с ним не встречаюсь. У меня нет шансов.

Бабаянц. Что ты предлагаешь? Турецкий. Я его застрелю из винтовки. Бабаянц. У тебя есть такая винтовка? Турецкий. Да, надо спешить, пока он не разнюхал о...

Бабаянц. Знаю, знаю. Что ты взял записную книжку Татьяны Бардиной.

Турецкий. Иначе все следы приведут ко мне. Бабаянц. Кто твой кандидат на место прокурора? Турецкий. Меркулов!

Бабаянц. Правильно. Наш человек. Меркулов нас всегда прикроет, как и раньше. Я к тебе в воскресенье приеду, все обговорим».

Болван! Большего болвана, чем ты, Турецкий, не сыщешь -на всем свете! Он не мог ручаться за точность, но он уже знал, из чего была состряпана вся абракадабра на магнитофонной пленке. «Нужна винтовка с дальним прицелом. Я его укокошу с крыши, когда он будет выходить из здания.— У тебя есть такая винтовка? — Надо пойти к китайцу...» И еще раньше: «Я даже задумала его убить. Отравить или столкнуть с горы. Но он такой живучий, он выживет, а я сяду в тюрьму». «Ты хочешь мне предложить это сделать? Лера, я даже не хочу обсуждать такое дело. Неужели нет простого выхода— развестись?» И потом: «Ты видел этот фильм про полицейских?». «Видел.» «Расскажи мне его»...

Его скрутило от этой догадки, от злости на самого себя, от непонимания — зачем все это было нужно. Решение лежало где-то рядом, но он еще никак не мог ухватить его, надо было двигаться вперед, его спасение было в этом движении.

Сколько он прошел километров — два? пять? сто? Но он шел, давно потеряв своих товарищей из виду, отсчитывая шаги — двести тридцать... триста одиннадцать... пятьсот шестьдесят... до тех пор, пока не почувствовал, что идет уже не по жиже, а по воде, вода сдерживала ход, и это облегчило движение, вода поднималась все выше, дошла до груди, зловонного воздуха нехватало, чтобы наполнить легкие. Наконец вода полностью закрыла трубу, и надо было плыть, борясь с водой, которая давила и толкала тело вверх, прижимала его к потолку трубы, и он плыл, выбрасывая одну руку вперед и другой зажав нос. Он делал, отчаянные толчки всем туловищем — один, второй, третий — и наконец он был свободен от этой трубы-тюрьмы, он расслабился — и вода вытолкнула его на волю.

Он лег на спину, раскинув руки, и маленькая речушка тихо понесла его по течению. Так он плыл минут пять-десять, потом спохватился — надо плыть в сторону, обратную течению, не в город, а из города, как можно дальше от зла, которое этот город в себе таил. Течение было несильным, вода становилась все чище и холоднее, берега приблизились друг к другу, дно обмелело, и Турецкий выбрался на берег. Он стянул с себя тренировочный костюм, бросил в реку и, хоть стучал зубами от холода, снова полез в воду, долго тер тело песком, сделал десятка три согревательных упражнения и облачился в свои джинсы, рубашку и кеды.

Утро еще даже не забрезжило, он старался по звездам определить стороны света, но в астрономии разбирался плохо. Тогда сообразил, что одна половина неба была не такой черной, как другая,— там был центр города. В темноте было невозможно сориентироваться, он зашагал наугад, как ему показалось — на север. Вероятно это была небольшая рощица, которая вскоре осталась позади, и перед ним чуть забелели пятиэтажные корпуса «хрущоб». Где-то послышался вой мотора, он побежал на звук — значит, дорога рядом, и понял, что он уже на этой небетонированной, изрытой колеями дороге, уходящей резко за поворот, из-за которого засветили фары приближающегося грузовика. Он рванулся в сторону, но потерял равновесие на скользком грунте, пытался увернуться от грузовика, но было поздно: его ударило, завертело, отбросило в сторону, он цеплялся за воздух до тех пор, пока сознание не покинуло его окончательно.

31

17 августа, суббота

Вода так ласково обнимала его, покачивала на поверхности, опускала на дно, дышать было легко и свободно, и ничто не мешало жить в этой приятной прохладе. Но понемногу становилось теплее, а вода стала не гладкой — сначала пушистой, потом шершавой и наконец колючей, начала издавать шум и причинять неудобство. Он попытался открыть глаза, и на него обрушился шквал боли и жара. Больше не оставалось сомнений, что он вернулся в этот мир, который старался отторгнуть его от себя навсегда.

— Когда придет в сознание, сразу вызовите меня. Постарайтесь узнать имя. Надо сообщить родным.

— Он не умрет, Давид Львович? Такой молодой...

— Могу сказать твердо только после полного обследования и рентгена.

«Я не умру, я уже не умер!» — хотел крикнуть Турецкий, но язык и губы еще не подчинялись ему. Он пересилил боль и открыл глаза, но успел увидеть только узкую полоску света, которая тут же исчезла: дверь в коридор закрылась. Значит, он в больнице. Он болен. Чем он заболел и когда? Какое сегодня число? Сколько времени он провел без сознания? Он перевел глаза в сторону и увидел большой крест на темном фоне. Часы на стене — четыре часа пятнадцать минут. Что это — день или ночь? Это не крест. Это рама окна. За окном кончается ночь. Ему очень хотелось узнать, что там за окном, внизу, под этим начавшим светлеть небом. Он приподнялся на локте. В плечо и голову ударило раскаленным железом, и он все вспомнил, как будто прокрутили обратное кино: бешеный грузовик, рощица, грязная речка, вонючая труба, татары, Керим, тюрьма, Чуркин, Амелин... Нет, он еще не умер, он совсем не хочет умирать, но кто-то другой очень этого хотел. И этот другой сейчас придет, или уже пришел в камеру, где была выломана плита, чтобы его убить, напишет от имени Турецкого предсмертное письмо на листе бумаги с его, Турецкого, подлинной подписью.. Нет, теперь этот другой ничего не напишет, потому что Турецкого больше нет в камере, это другой будет его искать, и он его найдет, это совсем не трудно: в тюрьме быстро разберутся, каким образом он оттуда удрал, в каком месте труба выходит на поверхность и где его подобрали после встречи с грузовиком. Из этой больницы надо срочно удирать, это не тюрьма, надо просто встать и уйти, вот так, в этой рубахе шестидесятого размера, встать с кровати и уйти.

Он дошел до двери как по палубе, пол качался под ногами, стены норовили опрокинуться навзничь, но он все-таки взялся за ручку двери и потянул ее на себя, но дверь осталась стоять на месте, а он оказался на полу, прихватив с собой тумбочку, принадлежащую другой, пустой кровати.

Сестра влетела в палату со скоростью света и с такой же скоростью вылетела обратно, возвратясь через несколько секунд с санитаром типовых для его позиции размеров. Он с легкостью втащил Турецкого на кровать, хлопнул пожилую сестру по крупному заду и удалился. Сестра что-то причитала, но Турецкий не слышал ее, сердце стучало от страха — он не может отсюда уйти никуда.

— ...Сейчас к нам придет доктор-, нам сделают рентген...— словно маленькому ребенку объясняла сестра.— А сейчас мы скажем, как нас зовут.

— Саша! — выпалил Турецкий и спохватился — «вот козел, нельзя говорить свое имя, вот козел».— Козлов, Александр.

— Козлов, Александр. Когда мы родились?

Турецкий уже был настороже:

— Тридцать первого декабря тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.— Он сбавил себе несколько лет.

— А по какому адресу мы проживаем? Фантазия Турецкого не срабатывала и он долго не мог вспомнить ни одного названия улицы кроме Фрунзенской набережной, на которой как раз сам и проживал.

— Ничего, миленький, не волнуйся, может, телефон есть, я домой позвоню, жене или маме.

— Я живу на Пятницкой, у приятеля. Позвоните, пожалуйста, моей тете, у меня больше никого нет. Скажите, что вы от ее племянника Саши с Пятницкой, обязательно так скажите, только сразу, прямо сейчас позвоните, а то она уйдет на работу, и пусть никому ничего не говорит... ее тетя Шура зовут...

* * *

Полковник Романова за последние двое суток спала в общей сложности не более шести часов, урывками, перемежая сон телефонными разговорами, поездками по городу, беготней по зданию Петровки, 38. Но она упрямо не шла домой и сейчас, в три часа утра, сидела за своим рабочим столом, уронив--голову на руки. Она и себе не могла бы объяснить, почему она вот так сидит, когда все равно до начала рабочего дня ничего не высидишь, и для пользы дела и для ее собственной надо было бы поехать домой. Но сон все-таки морил ее, и она, тяжело поднявшись из-за стола, сняла форменный китель и сапоги, завалилась на узенький кожаный диван. Спала чутко, всё мерещились телефонные звонки, и когда в самом деле часа через два зазвонил телефон, она подумала, что это ей опять кажется, и постаралась снова заснуть, но аппарат упрямо тренькал колокольчиком ее прямого телефона.

Племянник Саша... С Пятницкой... Никому ничего... Она скорописью заносила информацию в приготовленный для записей блокнот, не задавая никаких вопросов и еще как следует не понимая, о ком и о чем идет речь. Записала адрес больницы, попросила объяснить, как доехать на такси, и, натягивая китель, позвонила в гараж. Саша с Пятницкой. «Он собирался сигареты отвезти на Пятницкую». Постояла, подумала, сняла китель и достала из шкафа старую шерстяную жакетку, не известно для какого случая хранившуюся там несколько лет. Посмотрела на свое отражение в зеркале — вот уж действительно «тетя Шура». «Просил никому ничего не говорить». Да уж как-нибудь, Александр, сообразим что к чему. Два часа тому назад попал под машину где-то у черта на рогах, а до этого времени где пропадал?..

Романова добралась до больницы, когда уже совсем рассвело.

— Вот двор не въезжай, жди меня здесь,— сказала она заспанному шоферу и направилась в травмотоло-гическое отделение клиники, третьей по счету, которую пришлось посетить за последние сутки начальнику МУРа.

— Ничего страшного с вами не произошло, Александр Козлов. Кости целы, разрывов внутренних органов нет. Небольшая контузия и сотрясение мозга. Полный покой, и через несколько дней будете в порядке.

Турецкий хотел было возразить, какие несколько дней, ему сегодня надо отсюда рвать когти, но дежурный доктор уже выходил из палаты, а из-за двери показалось встревоженное лицо Александры Ивановны Романовой.

— Сегодня никаких посещений, во всяком случае до вечера,— услышал он рассерженный голос доктора.

И прошло по крайней мере минут пятнадцать, пока в палате не появилась начальница МУРа в сопровождении того же рассерженного доктора.

— Не больше получаса, товарищ полковник,— не сменил тона доктор, хотя говорил очень тихо, следуя, вероятно, инструкциям, полученным от Романовой.— И не волноваться, больной Козлов,—. неожиданно подмигнул он Турецкому и прикрыл за собой дверь.

— А теперь валяй говори, почему заставил ломать комедию, Александр. Учти, времени у нас мало.

— Какая там комедия, Александра Ивановна, нужно срочно всю банду вылавливать, во главе с прокурором столицы Зимариным... Да нет, я не брежу, я постараюсь покороче, хотя эта история не одного дня. Все началось с этого Била, вернее, с того момента, когда мне передали дело об убийстве Татьяны Бардиной, а кончилось тем, что меня засадили в Бутырку, я оттуда бежал, но это отдельная история, сейчас не об этом... У меня концы с концами не сходятся, Александра Ивановна, но от меня решили отделаться. У меня, правда, в голове все перепуталось, но не только потому, что я контуженный. Я начну с конца, вы наберитесь терпения. Пока меня возили по рентгенам, кое-что для меня прояснилось, не от рентгеновских лучей, конечно...

Романова достала в начале разговора блокнот и авторучку, но, сделав две-три заметки, отложила блокнот в сторону и просто слушала, устремив на рассказчика ставший тяжелым взгляд.

Наболтал Красниковскому со сна... Ника у Била никакой «порт-пресс» не брала... Красниковский послал за сигаретами... встретил Зимарину, Валерию. Думал — случайно. Она попросила рассказать содержание американского боевика, а потом .предложила отвезти Ключанскому сигареты... там вместе с кооперативщиками прихватили. В тюрьму пришли Амелин и Чуркин, дали прочитать «чистосердечное признание» и прослушать пленку разговора с Бабаянцем, из которых вытекало, что они последние на земле преступники, готовили убийство прокурора Москвы Зимарина, состояли в мафии и тому подобное... была составлена из разговора с Валерией... бросили в камеру, там бы или от голода умер, или инсценировали самоубийство, если бы не случай...

— ...А теперь я вернусь к началу. Когда исчез Бабаянц, кто-то позвонил мне по телефону, говорил с кавказским акцентом. Я думал, что это Гена, спросил, почему он не пришел ко мне. Я тогда удивился, что меня называют «генацвале», это совсем не армянское обращение. А когда нашли труп Бабаянца, Красниковский сказал: «Жаль нашего генацвале». Я тогда был так ошарашен смертью Гены, что не обратил на это внимания. Но дело не только в этом: тот, кто звонил, убедился, что я не виделся с Геной, и меня оставили в покое. На время. Красниковский — специалист по удавке. Я с . ним самбо занимался, он мне демонстрировал, как это делается, хотя к самбо это не имеет никакого отношения. Биляша, гадалку Бальцевич и Анну Чуднову убили одним и тем же, именно этим способом. И «Кент» Артур курит, вирджинский табак экспертиза установила в квартире Капитонова. Кому было поручено расследование убийства Бальцевич? Красниковскому. Поэтому из ее квартиры очень вовремя исчезли все компьютерные записи. Он же дал команду прекратить осмотр в усадьбе Подворских. Красавица в морском платье, приглянувшаяся капитану Мартынчику,— Валерия Зимарина. Я знаю ее морское платье... У вас в голове от моего рассказа опять салат «оливье» образовался, Александра Ивановна?

— Образовался. Но вообще-то мне больше всего хочется прямо сейчас уйти на пенсию,— неожиданно заключила Романова и также неожиданно добавила: — Давай дальше.

— А дальше — надо забирать у Зимариных Кешу. И еще: если эта компания узнает, что я удрал из тюрьмы, то меня найдут в два счета и мне каюк.

Романова сидела на стуле, как изваяние, не шевелясь и не моргая. Спросила неожиданно:

— В какой цвет Зимарина красит ногти?

- В разный. В этот раз, кажется, у нее они были зеленые с перламутром. А что?

— Знаешь, Александр, скажу тебе честно — все то, что ты мне здесь наговорил, я бы приняла за бред, если бы не кое-какие добавочные соображения. Гончаренко трясется от страха при упоминании имени Красниковского, а сам Артурчик обеспокоен активностью Ромки по розыску Славиной, я теперь припоминаю, какое у него было лицо,. когда он читал рапорт из матвеевского отделения милиции. Ромка и косить начал, когда узнал, что его дело поручено Красниковскому

— Александра Ивановна, если бы не этот дурацкий разговор с Валерией, который она записала на магнитофон, я бы сам себе не поверил. Она меня все уговаривала проехаться в ее машине. Проехался бы я — на кладбище. Когда не получилось, они придумали эту штуку с Ключанским. Зимарин у них наверно самый главный, санкцию на мой .арест ведь он подписал. Красниковский — боксер, самбист — исполнитель.

— Трудно поверить, Саша, когда твой друг и многолетний напарник — убийца...

— Каждый убийца чей-то друг или напарник, Александра Ивановна. Я только не понимаю, зачем они похитили Кешу и убили Анну,., если сами же и забрали у Биляша сумку.

— Не понимаешь, потому что не знаешь — экспертиза установила, что-убийство Биляша и Бальцевич совершено одними и теми же способом и орудием. Анну убил кто-то другой.

— Но Валерия-то ведь наверняка с Красниковскйм сообща действует!

— Вот здесь у меня сложилось кое-что раньше. Из разговора с Гончаренко выяснилось, что Биляш принес для какого-то мифического Беса документы чрезвычайной важности. Грязнова приглашали в госбезопасность, ему удалось узнать, втихаря, конечно, что Биляш был на приеме у того самого генерала, которого вы с Вячеславом из могилы выкопали, а дядька этот был изобретателем нового секретного оружия...

— Как его фамилия, Александра Ивановна?

— Сухов его фамилия. Тебе это что-то говорит?

— Говорит... Но что — не могу сообразить.

— Можно предположить, что Зимарина сама связана с Бесом. Гончаренко был уверен, что Славина забрала сумку, и когда я ему объяснила, что к чему, он кого-то сволочью обозвал. Остается предположить — Артура. Да! Ты ведь не знаешь, Грязнов нашел сумку-то, на свалке, куда из Матвеевки мусор свозят. На пряжках отпечатки пальцев Биляша, сумка, конечно, пустая, к внутренней стенке прилепилась тонкая целлофановая полоска, такими скрепляются пластиковые обертки коробок наподобие сигаретных пачек. Сейчас все в лаборатории, исследуют микрочастицы. К чему я все это говорю — была в этой сумке какая-то странная вещь. Размер коробки - пятнадцать сантиметров ширина и толщина пять. Помнишь, Ника говорила — сумочка совсем легкая, болталась у Била этого на ремне, когда они танцевали.

— Может, бриллиант карат эдак в сто?

— Может, но интуиция мне подсказывает что-то другое.

— Александра Ивановна, Валерия искала учительницу музыки, спрашивала секретаршу Зимарина — не знает ли та кого с рекомендациями. Мне Клавка, наша секретарша рассказывала. Может, Грязнов что надумает.

— Сомневаюсь я, что среди нашей агентуры есть музыканты... И вот еще что. Кому-то очень хочется видеть тебя мертвым. Давай, доставим им это удовольствие. Что ты так смотришь?

— Вообще-то это идея...— нетвердым голосом произнес Турецкий.

— Вот ты эту идею и поверти, пока я поговорю с доктором. Во-первых, это нам руки развяжет, наши враги потеряют бдительность, мы выиграем время. Во-вторых, за тобой прекратится охота. Я сейчас помчусь по всем этим делам, разбужу Грязнова, пусть со своим Гореликом ищет Кешку, хотя и столкнемся мы с нашим управлением, Шахов, министр, большой шухер поднял, требует от нашего нынешнего шефа Мырикова — поставить всю Москву на ноги, чтоб за сутки отыскать мальчишку. Ты не знаешь, у него что — роман со Славиной?

— У Мырикова?!

— Ну, Александр, у тебя и правда с головой не-все в порядке. С Шаховым, конечно. Но это ладно, просто бабское любопытство.

— Александра Ивановна,— остановил Романову Турецкий, когда та была уже в дверях,— отправьте Ирину, пожалуйста, куда-нибудь. Лучше всего к Меркуловым, она с ними в хороших отношениях. Я сегодня отсюда должен смотать, в крайнем случае — к вечеру.

— Ну, это уж как доктора скажут, Александр. Вот в этом я тебе не пособница,— сказала Романова и снова направилась к двери.

— И еще, Александра Ивановна! У Биляша уши вроде как отмороженные. Нет, правда, я специально разглядывал, меня это почему-то заинтересовало еще раньше, когда мы составили его словесный портрет. Дайте задание узнать, не работал ли он на севере, лет восемь назад. Если да — у меня есть кое-какое подозрение...

32

«Телефонограмма. Дежурному по ГУВД Мосгорисполкома.

В отдел несчастных случаев.

Сегодня, в 5:00 часов утра в травмотологическое отделение... горбольницы был доставлен в бессознательном состоянии неизвестный гражданин с тяжелым черепным ранением, полученным в результате столкновения с твердым предметом, по всей видимости с бампером грузовика, поскольку он был обнаружен на дороге случайно проходившими строителями. Состояние потерпевшего критическое, сознание не возвращается.

Приметы: 30— 32 лет, рост 178 см, телосложение нормальное, физическое развитие хорошее, волосы цвета светлый шатен, глаза карие. Одежда: синие джинсы отечественного производства, размер 50, голубая рубашка рижской фабрики «Дзинтарс», размер воротника 41, обувь — кеды фирмы «Рибок», сильно поношенные, размер 42.

Особые приметы: шрамы — в области левого локтя 4 см X 2 см, (предполож. пулевое ранение), в области живота 7 см X 1 см (предполож. ножевое ранение).

Признаков употребления алкоголя не обнаружено. Справки по телефону...»

Елена Петровна Сатина набрала дрожащей рукой ноль-два:

— Дежурный слушает.

— Товарищ дежурный, куда мне позвонить, мой сын не пришел ночевать, я уж по больницам звоню, звоню, может, случилось чего.

— Сюда и звонить. Фамилия, имя, отчество.

— Саша, ой, Турецкий, Александр Борисович.

— Год рождения.

— Тысяча девятьсот пятьдесят девятый.

— Место рождения.

— Здесь он родился. В Москве, то есть.

— Ждите, гражданка.

Долго ждать не пришлось, информация подобного рода заносится в компьютер по поступлении.

— С такими данными, гражданка, никаких случаев не зарегистрировано. Есть несколько неизвестных лиц, поступивших в различные лечебные заведения и морги.

— Ой, как это «неизвестных»? Может, это мой Саша, умер, а мы...

И Елена Петровна начала громко всхлипывать в телефон.

— Успокойтесь, гражданка, назовите приметы вашего сына.

— Приметы?.. Высокий такой, красивый, спортсмен замечательный...

— Одет во что?

— Одет?! Джинсы синие, рубашка голубая, кеды импортные, старенькие совсем.

— Рост, цвет волос, комплекция.

— Я ж говорю — высокий. Вам точно надо? Под метр восемьдесят. Волосы какого цвета... он был раньше совсем светленький, потом потемнел.

На другом конце провода послышался тяжелый вздох и наступило длительное молчание.

— Особые приметы есть?

— Это какие же — особые? Родинки что ли?

— Шрамы есть у него?

— Есть, есть шрамы. Работа у него такая. Опасная.

— Это какая же?

— Следователь он, в городской прокуратуре работает. У него на руке шрам, из пистолета в него стреляли, и возле пупка, финкой полоснули.

— Я вам дам номер телефона одной больницы. Записываете?

— Ой, он в больнице?! Что с ним?!

— Гражданка, лицо с приметами, сходными с теми, что вы мне сообщили, находится в больнице, у них все и узнаете.

— Записываю, записываю, товарищ дежурный. Спасибо вам большое.

Елена Петровна перевела дух и снова сняла трубку.

- Мне ваш телефон в милиции дали, у вас там человек один находится, может, это мой сын.

— Фамилия, имя...

— Турецкий, Александр.

— Таких нету.

— В милиции сказали, по приметам сходится.

— А-а, в боксе который, без сознания. Сейчас прочту: «Приметы: 30—32 лет, рост 178 см... волосы цвета светлый шатен, глаза карие. Одежда: синие джинсы... размер 50, голубая рубашка... воротник 41, обувь — кеды... сильно поношенные, размер 42. Особые приметы: шрамы — в области левого локтя 4 см X 2 см... в области живота 7 см Х 1 см»...

— Это мой сын, наверно. Я сейчас же приеду. Он что — в тяжелом состоянии?

— В тяжелом. Приезжайте скорее.

Елена Петровна положила трубку и с тревогой посмотрела на Романову.

— Да не беспокойтесь, Елена Петровна, я с ним полчаса назад разговаривала, и доктор сказал, что ничего страшного нет. Они там в больнице выполняют нами данную инструкцию. Собирайтесь, поедем туда, вам предстоит сыграть роль гораздо более неприятную, чем сейчас по телефону.

— Да, вы мне уже объяснили. Только артистка-то я неважная, да и на сцене последний раз стояла лет двадцать пять тому назад. А в жизни мне играть не приходилось, да еще в такой ситуации.

* * *

Турецкий чувствовал себя весьма некомфортабельно в ожидании предстоящего спектакля, в котором ему самому была отведена роль собственного трупа. По роду службы ему приходилось бывать в моргах гораздо чаще, чем многим другим, и эти посещения не доставляли ему ни малейшего удовольствия. Однако дежурный доктор увлекся сценарием лицедейства с таким рвением, что Турецкий немного успокоился, хотя и заподозрил в докторе скрытого мошенника. Турецкому также грозила перспектива присутствовать через несколько дней на собственных похоронах, но он надеялся, что до этого срока ему со товарищи удастся отложить эту процедуру лет на пятьдесят.

Его начало клонить в сон, но в дверях бокса, куда его перевели полчаса назад, появилась мать с таким естественно-горестным лицом, что сон его испарился в мгновение ока.

Подготовка к представлению началась.

Веселый доктор в дополнение к ранее посланной телефонограмме информировал органы милиции о том, что неизвестный гражданин, доставленный ночью в его отделение больницы дежурным патрулем 4 отдела ОРУД-ГАИ, скончался в результате травмы, не приходя в сознание. По заявлению гражданки Сатиной, Елены Петровны, он оказался следователем Московской городской прокуратуры Турецким, Александром Борисовичем.

В момент получения этой информации ответственным дежурным по ГУВД Мосгорисполкома в помещении дежурной части (Петровка, 38) случайно оказался помощник майора Грязнова старший лейтенант милиции Горелик и немедленно выехал в нужном направлении.

О событии также было сообщено по месту работы скончавшегося следователя. Принявший это сообщение следователь Чуркин пришел в неописуемое замешательство, однако, после консультации с заместителем прокурора г. Москвы Амелиным, он прикатил в больницу в сопровождении двух понятых для проведения опознания по всем правилам следственной науки.

К моменту появления этой компании участники операции пришли в состояние полной боевой готовности: Турецкий, получивший инъекцию какого-то чудовищного снадобья, возлежал бездыханный на столе в морге с лицом цвета бледной поганки и начальными признаками трупного окоченения, Елена Петровна неподдельно плакала в приемной, старший лейтенант Горелик с удрученным видом и форменной фуражкой в руке стоял возле дверей морга.

Дежурный доктор Давид Львович просил провести церемонию опознания побыстрее: у него закончилось время дежурства. Педантичный Чуркин кривил рот в усмешке и писал протокол опознания со всеми подробностями. Когда с формальностями было покончено, доктор обратился к Чуркину и не то задал вопрос, не то констатировал факт:

— Я смотрю, вы не очень расстроены потерей коллеги...

— Бывшего, доктор, бывшего. Вы видите перед собой государственного преступника, совершившего побег из следственного изолятора,— театрально изрек Чуркин и покинул помещение морга.

С отбытием чуркинской команды исчез из больницы и следователь Турецкий, и его место снова занял обыкновенный потерпевший Козлов.

Он очнулся, с приятностью обнаружив себя в теплой постели, потому что от всей процедуры в морге у него осталось лишь одно ощущение — жуткого холода. Слева от кровати на штативе болталась капельница, от которой шел резиновый шланг, заканчивающийся введенной в вену иглой. Справа на стуле сидела мать и гладила его по руке. У окна стоял старший лейтенант милиции Горелик. Давид Львович в углу палаты тихо объяснял что-то другому, совсем молодому доктору, тот с интересом косил в сторону больного Козлова и без того раскосыми глазами.

— Со счастливым воскресением, больной,— сказал Давид Львович.— Вот передаю вас доктору Чену. Сегодня не вставать, часа через два можете поесть, не очень много. Можете почитать протокол, который составил ваш коллега.— Доктор положил на тумбочку несколько исписанных аккуратным почерком листков.— Вам, Елена Петровна, советую здесь не задерживаться. Так же, как и вам, старлей. Не надо привлекать внимания к персоне товарища Козлова.

Оставшись наедине с самим собой, он — уже в который раз — решил привести мысли в порядок: старался собрать куски информации воедино, но пока он добредал до конца какой-нибудь мысли, то забывал ее начало и впадал в неглубокую дрему. Но сон тоже не шел к нему, и .особенно острым стало ощущение упущенного времени, время просто сыпалось, как в песочных часах, и его совершенно необходимо было остановить. Наконец он понял, что ему для этого нужно. Он нащупал свободной правой рукой кнопку звонка над изголовьем кровати и .попросил у явившейся на звонок медсестры бумаги и авторучку. После небольшой баталии та согласилась и принесла школьную тетрадь и карандаш. Но в лежачей позиции писать оказалось совсем непросто. Он снова вызвал сестру и попросил придвинуть предназначавшийся для принятия пищи столик. После третьего вызова он завоевал у сестры дополнительную подушку и репутацию беспокойного больного.

33

Если бы вместо одной головы на моей шее было десять, пятьдесят, сто голов, то и тогда бы я не смог переварить всего, что случилось за эту неделю. Все события и фигуранты этих событий были связаны между собой непонятным образом и в то же время существовали сами по себе. Как кроссворд, в котором угадано только одно слово по вертикали: Преступление.

Я лежу в палате, закрытой на ключ с обратной стороны, где сидит оперативник Горелик — для моей охраны. Я не могу видеть, что делается за окном, задернутым плотными шторами. В палате я один, потому что это так называемый бокс, предназначенный для тяжело больных. Но я уже совсем не тяжело больной: после внеочередного обеда из протертого супа и котлет я чувствую себя вполне здоровым — только немного кружится голова, когда я иду в туалет, до него от кровати шагов пять. Я смотрю в зеркало и не- узнаю себя: брит&я голова, запавшие глаза, ввалившиеся, покрытые двухдневной щетиной щеки. Я бреюсь больничной бритвой, оставляя нетронутой полоску над верхней губой, и лицо становится еще менее узнаваемым. Лицо потерпевшего. Лицо жертвы.

Я возвращаюсь к постели и перелистываю тетрадку, половину которой я исписал за последние два часа. Потерпевшие. Жертвы. Потерпевшие. Жертвы. Именно так, потерпевшие и жертвы, а не преступники, которые ходят по земле живые и невредимые и чьи пути я не могу перекрестить, как ни стараюсь. Я, кажется, напал на отправную точку, и пусть кто-то из жертв и потерпевших — тоже преступник, но они все связаны одной нитью. Я очень спешу, я беру авторучку и заношу в тетрадь имена: ученый по разработкам нового оружия генерал лейтенант Сухов, майор КГБ, занимавшийся поставками оружия, Биляш, следователь Мосгорпрокуратуры Галактион Бабаянц, который вел дело на институт Сухова, гадалка и экстрасенс. Бальцевич, Анна Чуднова, Ника Славина и ее маленький сын. Наконец, я сам, Александр Турецкий.

Теперь версия складывается сама собой, я не хочу больше получать звания Главного Инспектора По Составлению Версий, которым меня в насмешку наградил Меркулов, я возвращаюсь к первым страницам моих записей и я уже знаю, как собрать воедино цепочку Преступления, если идти от одной его жертвы к другой...

* * *

Семен Семенович Моисеев никогда не приходил на работу вовремя — или запаздывал, или возникал до безобразия рано. Сегодня, в «черную субботу», Зимарин приказал всем службам трудиться не покладая рук.

Моисеев не был правоверным евреем, в свои шестьдесят с .хвостиком он не только не терпел «черных суббот» — ему не милы уже были и «белые». Но видит Бог, он стремился появиться на Новокузнецкой в десять, так на беду сын Гриша никак не мог отыскать свой диплом (и искал его, разумеется, папаша), у сына Миши отсутствовала верхняя пуговка на рубашке (и пришивал ее, разумеется, папаша), да и троллейбус по дороге сломался. Моисеев опоздал на работу на целых полчаса. Волоча раненную еще на войне и дающую себя знать до сих пор ногу, он доковылял до особняка купца Прохорова, где размещается столичная прокуратура, и увидел пухленькую кадровичку, стоявшую у входа в здание.

— Семен Семенович, я специально вас здесь караулю, хочу предупредить,— сказала она,— Эдуард Антонович рвет и мечет. Требует немедленно к себе.

Моисеев, не заходя в свой кабинет, довольно проворно побежал по мраморной лестнице.

В кабинете Зимарина полным ходом шло оперативное совещание— присутствовало одно начальство: зимаринские замы, начальники отделов и секретарь парткома.

— ...В нынешнем году ожидается, что число умышленных убийств подойдет к рубежу в двадцать пять тысяч случаев...

На мгновенье Зимарин запнулся:

— Товарищ Моисеев, вы опять опоздали. Пройдите поближе. Вы что, забыли, что исполняете обязанности председателя профкома?

В докладе наступила длинная пауза — все дожидались, пока Моисеев займет подобающее ему сегодня номенклатурное место «третьего» за зеленосуконным столом.

— Пока разные теоретики и так называемые демократы,— продолжил прокурор Москвы свою речь, — ведут споры о том, в чьем ведомстве должно быть сосредоточено предварительное следствие по уголовным делам, мы, профессионалы-следователи, независимо от ведомственной подчиненности, ведем повседневную нелегкую работу, а объем ее возрастает пропорционально росту уровня преступности в стране. Преступный мир действует нагло и изощренно, использует автоматическое оружие, автотранспорт, современные средства связи, умело заметает следы, привлекает к своей бандитской деятельности морально разложившихся людей из нашей среды. Поэтому работа по раскрытию, в частности убийств, заметно усложняется...

Зимарин приподнял очки, осмотрел аудиторию.

— ...Но есть еще порох в пороховницах: нашим славным коллегам Амелину и Чуркину удалось раскрыть очень сложное дело, нити которого привели в этот кабинет. Организованная преступность распоясалась до того, что готовила и, возможно, все еще готовит покушение на прокурора Москвы...

В этом месте Зимарин, разумеется, вздохнул и предоставил подчиненным возможность поахать и поохать.

— ...И первую скрипку в этом гнусном деле играли наши следователи, бывшие следователи,— Турецкий и Бабаянц. Они входили в мафию: направо-налево брали взятки, выводили преступников из-под удара правосудия. И в результате — оба убиты.

Подчиненные опять зашумели, а Зимарин криво усмехнулся.

— Все что ни делается, к лучшему. Неприятностей воз, но их было бы несравненно больше, если бы эти так называемые следователи были живы. Меня уже вызывали в горком партии, к товарищу Прокофьеву, к первому заму генерального прокурора Союза товарищу Васильеву. Я объяснил: в семье не без урода, никто в наше время не гарантирован от подобных дел, разве в самой союзной прокуратуре не было такого же позора? Но мне ответили: это не аргумент. И правильно ответили. Принимаем следующее решение. Издаем приказ по прокуратуре об усилении воспитательной работы с кадрами. Дело Турецкого продолжают вести товарищи Амелин и Чуркин, а дело Бабаянца передается Моисееву. Вы слышите меня, Семен Семенович! Вы же как врио председателя профкома должны организовать похороны этих отщепенцев. Тихие похороны. Без церемоний. Ни в коем случае нельзя объявлять сотрудникам о дне похорон. Кремацию организуйте в Никольском. Товарищ Амелин, проследите. Все. Совещание закончено.

Моисеев хотел сказать Зимарину, что дел у него навалом и взваливать на себя еще одно, такое сложное, как убийство Бабаянца, он никак не может — это скажется на качестве следствия, и что с убитыми, Бабаянцем и Турецким, не все так гладко и ясно, как прозвучало в докладе (составленном, конечно же, со слов Амелина и Чуркина); Бабаянца и Турецкого он знает не один год, и так вот сразу поверить в наскоро сработанную версию он не может. А уж заниматься хлопотами по кремации коллег ему тоже не с руки: на этой неделе предстоит отъезд в Израиль его сыновей-близнецов Гриши и Миши, ближе которых у него никого нет на этом свете.

— Я сказал,— совещание закончено, товарищ Моисеев,— услышал он голос Зимарина, поднялся со стула, взял в руки палку и медленно заковылял в кабинет криминалистики, проклиная себя за малодушие.

* * *

Вырвав Нику из цепких рук врачей психоневрологического отделения, Виктор Степанович Шахов взял на себя роль ее главного ангела-хранителя, предоставив милицейским организацию наружной службы наблюдения. Полагавший себя виновником всех Никиных бед, старший" лейтенант Горелик, несмотря на агрессивные возражения последнего, был отправлен домой на отдых (оказавшийся, однако, весьма непродолжительным), двух лейтенантов, дежуривших в больнице, сменили два дюжих сержанта, и они совместно с личным шофером товарища Шахова образовали заслон квартиры Славиных.

Походная раскладушка образца времен первой мировой войны, предназначенная этой ночью для сна министра, и установленная между газовой плитой и холодильником, стонала и скрипела при малейшем движении. Виктор Степанович знал, что за стеной не спит Ника, он угадывал ее бесшумные шаги, слышал чирканье спичек. К нему самому сон тоже не шел, и не дышащая на ладан раскладушка, естественно, была тому причиной.

Сорок часов тому назад, то есть с момента появления в "его кабинете капитана милиции и шофера его персональной машины Мити, он перестал функционировать в роли министра и пользовался своим служебным положением исключительно в личных целях, иными словами — делал все от него зависящее для розыска Никиного сына и ее собственной безопасности.

В течение двух дней никто не мог попасть на прием по причине отсутствия его на рабочем месте, сотни бумаг ждали его подписи, десяток делегаций с мест и из-за границы бесцельно толклись в коридорах, правительственные чиновники и боссы новоиспеченных корпораций впали в состояние некоторого замешательства. Виктора Степановича нисколько не беспокоило, что огромный аппарат практически оказался без руководителя. Разумеется, он не мог не предполагать, что его исчезновение из поля зрения как подчиненных, так и вышестоящих товарищей породит неприятные последствия, но на данном отрезке времени попросту игнорировал все то, что не имело отношения к Нике.

Скованный в движениях, зажатый между холодильником и газовой плитой в крошечной кухне, он, как ни странно могло показаться в сложившейся,страшной ситуации, чувствовал облегчение — как будто сбросил с себя не свойственную ему личину, что носил многие годы, будто перестал играть чужую и тяжкую роль в спектакле. Еще два дня тому назад он подсмеивался над собой — в его-то годы, на шестом десятке, влюбиться в молодую женщину,— вот старый дурак! Он кокетничал сам с собой, поскольку вовсе не считал себя старым, и если признаться, то ему импонировала его ладная фигура в зеркале, он воображал рядом с собой тоненькую большеглазую женщину, носящую привлекательное имя и казавшуюся на его фоне изящной статуэткой. Он просто не представлял тогда, .насколько глубоко захватило его чувство, как сильно » он желал ее. Чего он,мог ожидать от Ники в ответ — вот что терзало его сейчас. Как заработать хотя бы ее расположение, которое может перейти в привязанность — со временем, не сразу... и самое главное, самое безнадежное, самое ужасное было то, что без своего мальчика она просто погибнет, погибнет физически, перестанет существовать. И Шахов понимал, что, несмотря на его старания, он бессилен ей помочь...

За окном запела одинокая птица, чудом спасшаяся от расплодившегося в Москве воронья, и минут через двадцать забрезжил рассвет. Виктор Степанович скинул ноги с раскладушки, с великой осторожностью, держась за край плиты, поднялся, натянул костюм и, в одних носках на цыпочках пройдя по коридору, заглянул в комнату. Ника сидела перед застекленной нишей, и невидящий взгляд ее был устремлен туда, где пустовала Кешина кроватка. Она не обернулась на звук открываемой двери, и Виктор Степанович вернулся на кухню, сложил раскладушку и сел на табуретку возле маленького стола. Вчерашний Никин порыв в больнице относился совсем не к нему, она искала выхода из обступивших ее стен, и как только они покинули клинику, она снова одела на себя панцирь из колючей проволоки и отрешилась от окружающего мира...

Он никогда потом не мог вспомнить, сколько времени прошло до той секунды, когда он ощутил на своем затылке Никину ледяную ладонь и услышал ее слабый голос:

— Пожалуйста... не уходите... не бросайте меня. Я без вас не ,смогу... не смогу жить.

Она повернула его лицо к себе, глаза ее горели лихорадочным огнем, и она повторяла как в бреду одну и ту же фразу:

— Я без вас не смогу жить...

Он не верил своим ушам и боялся притронуться к ней, боялся ощутить под рукой железный панцирь. Но Ника гладила его холодными ладонями по лицу, сама прижималась к нему всем телом и всё повторяла: «Я не смогу без вас жить». Он приподнял Никино легкое тело и понес в комнату, целуя жаркое лицо, превозмогая охватившее его желание. Он опустил Нику на неразобранную постель — она обхватила его шею, не давала ему уйти, тянула к себе, целовала его в губы жарким ртом, и в блестевших лихорадочным светом глазах он увидел страстный призыв и, изумленный этим откровением, начал срывать с них обоих одежду, страшась, что погаснет этот призывный свет...

34

Восемь дней тому назад, в прошлый четверг, на приеме у директора сверхсекретного института генерал-лейтенанта Сухова был майор госбезопасности Анатолий Петрович Биляш, который, по роду .своей деятельности, очень интересовался всякими видами оружия и занимался его поставкой иностранным государствам. Что нужно было Биляшу от Сухова? Конечно, не само оружие, его из института незаметно вынести невозможно. Значит — разработки? чертежи? спецификации? — и хрен знает что еще и как это правильно называется. Именно в этот день Сухов бесследно исчез и, как потом установило следствие, был убит в тот же день и погребен в усадьбе княгини Подворской. Убил ли Биляш Сухова — на убийство он способен,— или это сделал кто-то другой, пока сказать трудно, но это и не входит в сиюминутную задачу: нас сейчас интересуют жертвы. Если Биляш получил от Сухова чертежи (спецификации, разработки) нового оружия и положил их в сумку «адидас», которую и принес в квартиру Капитонова на следующий день... В такую маленькую сумочку? Да в нее не влезет по ширине нормальный лист бумаги! По правде говоря, я имею весьма смутное представление о том, сколько места должны занять такого рода документы. Во всяком случае, это должна быть довольно объемистая и тяжелая пачка, сумка же Биляша легкая, как бы наполовину пустая... Фотопленка? Каким образом Биляш мог сфотографировать секретные документы? У него для этого просто не было времени... Что-то мелькает в моем мозгу, но следующая жертва не дает сосредоточиться, потому что жертва эта — мой друг Гена Бабаянц...

* * *

«Дорогая кума! Я, источник по кличке «Пташка Божья», образование два класса, прирожденный литератор, изобретатель и скульптор, задавленный партией псов и адской тоталитарной системой почти до смерти по причине отсидки срока в червонец за несовершенные преступления и оказавшийся хотя и знаменитым (обо мне показывали документальный фильм по Центральному телевидению), но без штанов, и в минуту душевной оттепели согласившийся под чарами ваших васильковых глаз и обещания выхлопотать московскую прописку работать на бесславные органы принуждения за совесть, а не за деньги (разве сотня, уплачиваемая вашими архаровцами всего раз в месяц, да и то с опозданием,— деньги?), точно выполняя ваше разовое задание, сделал все возможное и невозможное для отыскания в девятимиллионной Москве мальчика Иннокентия Славина, четырех лет.

Любовь к вам, кума, привела меня в мафию, на воровскую сходку — они проводятся сейчас всюду — и на воле, и в лагерных зонах — по причине прошедшей денежной реформы и жуткой инфляции. Там я и калякал по затронутому вопросу с людьми. Никто, в Московии об этом деле слыхом не слыхивал, значит, дело не наше, искать мальчика Иннокентия надо не в воровской среде, а в кооперативной или номенклатурной, чем я сейчас и занят.

Попутно сообщаю, что в столице развила бурную деятельность группа «Зорро». Это народные мстители, люди, обиженные системой, посаженные в лагеря по сфабрикованным делам и теперь освободившиеся. У них лозунг: «Грабь награбленное!». (Но это меня не колышет, пишу для вашего общего развития.)

Если что надыбаю по мальчишке, свяжусь. Остаюсь с разбитым сердцем, всегда ваш, Пташка Божья.

P. S. Скажите своим архаровцам, чтоб указывали в денежном переводе правильный почтовый индекс, а то прошлый раз посланная на адрес моей бедной мамани ваша сотня блукала лишнюю неделю, пока не попала пo назначению под видом алиментов.»

* * *

Моисеев бесцельно переставлял в кабинете криминалистики стулья, сдувал несуществующие пылинки с папок, выдвигал и снова задвигал ящики стола. Подошел к витрине с оружием, ударил ладонью по стеклу и испугался — не разбил ли. Побежал, прихрамывая и опираясь на палку, к столу, взял лист бумаги и стал быстро писать. Скомкал бумагу, бросил в мусорную корзинку, взял другой лист и вставил его в пишущую машинку. Настукал первую фразу, выдернул лист и отправил его вслед за первым. Заметил, что к краю корзинки, как маленькая гирляндочка на елке, прицепился обрывок магнитофонной пленки. Он уже было протянул руку — выбросить. Но скорее по привычке, чем преднамеренно, достал пинцет и осторожно, за кончик, снял с корзинки узкую ленточку и положил перед собой на чистый лист бумаги. Как ни был он расстроен всем происшедшим и происходящим, он нашел в себе силы удивиться: как сохранился этот кусочек пленки, если последний раз он работал с записью, сделанной на старой ссохшейся пленке более недели назад? Моисеев уже несколько лет пользовался для переписывания и компановки текста двухкассетником и склеивал пленку только в том случае, когда она оказывалась оборванной. Он переворачивал трепещущую полоску, аккуратно обрезанную с обеих сторон, как будто мог таким образом догадаться, что там было записано. И вдруг понял пленку резал кто-то другой, а не он. Он всегда отрезал пленку в нужном месте под острым углом. Края пленки были срезаны под прямым углом и подмяты на микроскопическую долю миллиметра.

Моисеев подошел к шкафу — взять специальный флюид и другие приспособления для склеивания магнитофонных пленок. Пузырек был почти пуст. Он прекрасно помнил, что открыл новый совсем недавно и не успел использовать и четверти его содержимого. Значит, кто-то в его отсутствие резал и клеил пленку в его кабинете. Обычно без разрешения заместителя прокурора по кадрам Амелина или прокурора-криминалиста Моисеева никто не входил в кабинет криминалистики и тем более не открывал шкафы. Запасная связка ключей от двери и шкафов хранилась у Амелина, которую тот скрупулезно охранял и выдавал только под расписку. Двухкассетный же магнитофон хранился в сейфе, как и остальные наиболее ценные предметы, а код от замка знал только он сам, прокурор-криминалист Моисеев.

Семен Семенович дернулся было к двери — узнать у Амелина, кто работал в его кабинете, но тут же передумал и начал делать свою работу, мгновенно отключившись от среды, окружающей его кабинет: по всем правилам снял с пузырька из-под клея хорошо сохранившиеся отпечатки трех пальцев левой руки и с пластмассовой пробки с кисточкой — двух пальцев правой. Значит, правша. Ничего не стоящая информация — насколько Моисееву было известно, в Мосгорпрокуратуре не было ни одного левши.

Затем он вклеил в чистую пленку найденный кусок, нажал кнопку «PLAY» и услышал два голоса — мужской и женский. Он прослушал запись несколько раз, хотя звучала она полной бессмыслицей и как будто бы не представляла никакого интереса с точки зрения криминальной юриспруденции.

«— ...пожилой, Питер, звонит из телефонной будки возле кладбища машин Джеймсу, молодому, которого Берт Рейнолдс играет...

— Наоборот, это Джеймс звонит.

— Вот видишь, а говоришь — не помнишь. И о чем они говорили?

— Они разрабатывали план очередного убийства. Кажется, начальника полиции.

— Это я поняла, Саша! Конкретно — что они сказали?»

Моисеев снова и снова перематывал пленку и снова слушал, его старое сердце бултыхалось в груди, как износившийся мотор автомобиля, и он впервые в своей криминалистической практике не знал, что ему делать с попавшим нечаянно в руки -доказательством, а делать надо было срочно, потому что эта пленка была частью той записи, из которой была склеена беседа Турецкого и Бабаянца, склеена в этом кабинете, своими же товарищами по профессии. Он не имел ни малейшего представления о том, кто такие Питер и Джеймс, а также Берт Рейнолдс, который играет Джеймса, но разговор явно велся об одном из американских кинобоевиков, запрудивших сейчас видеорынок. И он снова вслушивался в то, что произносилось таким знакомым — чуть ироническим, чуть нервным голосом, несомненно принадлежащим Саше Турецкому, еще живому и невредимому.

* * *

Следователь Мосгорпрокуратуры Галактион Бабаянц расследует уголовное дело по почтовому ящику, где директором видный ученый по новым видам оружия генерал-лейтенант Сухов. В столовой прокуратуры Бабаянц сообщает об этом следователю той же прокуратуры Александру Турецкому, называя это дело «вонючим», а потом они начинают обсуждать другое дело — возбужденное по факту смерти Татьяны Бардиной, и Бабаянц обещает дать по этому другому делу дополнительную информацию, он считает, что в нем замешаны высокие чины из нашей прокуратуры. И вообще он уверен, что это убийство — он имеет в виду убийство Татьяны Бардиной. Следователь Гарольд Чуркин подслушивает этот разговор, сначала в очереди в кассу, а потом — сидя за столом рядом с Бабаянцем. Он не предполагает, что следователи Бабаянц и Турецкий сменили тему беседы.

Бабаянцу еще неизвестно, что ученый Сухов накануне этого разговора был убит.

Чуркин, тупой и амбициозный лгун, сообщает своим хозяевам о подслушанном разговоре, он шестерка в цепочке преступников, тех, кто украл секреты и убил Сухова, он хочет выслужиться, он с подкожным удовольствием преувеличивает опасность Бабаянца. Бабаянца надо срочно изолировать от Турецкого, надо выпытать, что ему известно по делу Сухова. Его обманом завлекают в квартиру Капитонова, дают читать какие-то ничего не значащие бумаги — он оставляет там свои очки. Потом его везут на эту фабрику смерти, он умирает под пытками.

* * *

Несмотря на сугубую секретность информации, вести о гибели Бабаянца и Турецкого, а также о готовившемся покушении на столичного прокурора распространились по горпрокуратуре с мистической быстротой.

Сначала Семена Семеновича вызвали в кадры и прямо оттуда — в следственное управление. Моисеев держался несвойственно бодро и также бодро отвечал на вопросы, но через четверть часа он бы уже не мог сказать, о чем, собственно, шла речь. Не успел он вернуться в свой кабинет, как его зазвали в УСО (уголовно-судебный отдел) — просто поболтать. Он довольно грубо (что также было не характерно для тихого криминалиста) отшил «усошников», а на последовавший за этим вызов в ГСО (гражданско-судебный отдел) просто не пошел.

Между этой беготней по коридорам и этажам его одолевали телефонные звонки и личные визиты, сначала он очень вежливо объяснял, что следствие еще только начинается, потом перестал снимать трубку и заперся на ключ.

Но главная его мука состояла в том, что надо было еще и работать — срочно оформить дело об убийстве Бабаянца. Дела как такового, собственно, еще не было. Были лишь контуры. Разве все эти разрозненные бумаги — нечеткая копия протокола осмотра места происшествия, акт вскрытия трупа и два-три корявых объяснения сотрудников милиции — дело? Моисеев отстучал на машинке постановление о возбуждении следственного дела, составил два запроса: один в МУР, другой в областную прокуратуру, которая проводила неотложные мероприятия по горячим следам,— и решив, что занимается этим делом совершенно не с того конца, набрал номер телефона Чуркина.

— Гарольд Олегович, зайдите ко мне, пожалуйста, и захватите магнитофонную запись... вы знаете, о какой записи я говорю. Беседы следователей Турецкого и Бабянца...

— Отдать вам эту пленку, Семен Семеныч, я не могу, при всем к вам моем уважении,— произнес Чуркин, стоя в дверях кабинета криминалистики,— ну, разве что переписать, и то с разрешения Сергея Сергеича Амелина. Не вам рассказывать, какой это важный вещдок!

Моисеев встал со стула и, держа свою палку наперевес, пошел на Чуркина.

— Я веду дело Бабаянца, и будьте любезны предоставить в мое распоряжение этот важный вещдок!

— А я веду дело на Турецкого,— прошипел Чуркин и предусмотрительно отступил в коридор,— и мне необходимо... мне надо... я должен иметь все данные... то есть доказательства...

Моисеев не стал дожидаться, пока важняк справиться со стилистикой, проворно выхватил из цепких пальцев Чуркина кассету и направился к двухкассетнику. Чуркин старался помешать криминалисту, но тот занял прочную оборону перед записывающим аппаратом. Через несколько минут переписывание было закончено, и Семен Семенович расшаркался перед Чуркиным:

— Спасибо за вашу необычайную любезность, Гарольд Олегович.

Чуркин от злости не мог произнести уже ни одного нормального слова. «Интересно, заметит этот болван, что я подменил кассету»,— подумал Моисеев, поворачивая ключ в двери.

35

На следующий день после убийства генерал-лейтенанта Сухова Биляш приходит в квартиру Капитонова, чтобы передать или продать кому-то эти чертежи, но его встречают не те, кого он ожидал увидеть. Он тоже убит и погребен на территории той же самой усадьбы. Сумку с чертежами забирает убийца Биляша. Как нельзя кстати для убийц, на месте преступления появляется Ника Славина, на нее очень удобно свалить пропажу сумки. Но тот, кому сумка предназначалась, сам начинает преследовать Нику, он не подозревает, что это трюк...

Старший лейтенант Горелик осторожно приоткрыл дверь:

— Вы не спите, Александр Борисович? Тут вам телефонограмма, ну, не совсем официальная, я ее просто на листочке записал.

Турецкий даже не заметил, как вышел из палаты Горелик, потому что на листочке было написано: «Анатолий Петрович Биляш до 1983 года работал начальником особой части лагеря для политических заключенных в городе Караул Архангельской области».

Это не может быть совпадением, потому что таких совпадений в жизни не бывает никогда. Значит, я могу переписать последние две строчки в предыдущей записи: «Валерия Казимировна Зимарина, проживавшая ранее в городе Караул Архангельской области, была знакома с работником госбезопасности Биляшом, работавшим в то же время в том же городе. Ей-то и предназначалась сумка, и она сама начинает преследовать Нику, поскольку не подозревает, что это трюк Красниковского, она верит, что Ника — знакомая Била, которой тот отдал сумку. Она хочет опередить своего возлюбленного и сама воспользоваться выгодой от завладения содержимым сумки».

Я очень взволнован этим открытием, хотя и ожидал услышать нечто подобное. Меня одолевает голод — это на нервной почве, я беру из тумбочки оставленные мамой пирожки с повидлом и проглатываю два, запивая их остывшим чаем.

У меня нет сомнений, что Валерия организовала похищение Кеши. Возможно, у нее было намерений убить Анну, но с Анной справиться не так легко, и сообщник Валерии применяет «окончательный вариант» — налицо так называемый эксцесс исполнителя. Ника, Кеша и Анна — потерпевшие и жертвы, не связанные с Преступлением, но злой волею случая и участников Преступления оказавшиеся втянутыми в их игру.

* * *

Раннее утро, Константин Дмитриевич Меркулов провел с врачами — у него на днях снова забарахлило сердце, и профессор Боткинской больницы заставил пройти кардиологическое обследование. Меркулов бодрился перед женой и друзьями — «надоело работать, можно и дома посидеть». Но с каждым разом все труднее становилось подниматься по лестницам заведений, которые он обегал в безуспешных поисках следов убийцы его матери — Мишки-Кирьяка, в прошлом сотрудника органов безопасности Михаила Кирилловича Дробота.

Часам к одиннадцати в квартиру Меркуловых нагрянула Романова с Ириной и перевернула за несколько минут ставший привычным за последний год ход мыслей Меркулова: ежедневная забота о поисках новых подступов к проблеме Дробота показалась вдруг ненужной, отступила в далекое прошлое, частью которого и был Мишка-Кирьяк. Беда случилась сейчас, случилась с его давним другом, Сашей Турецким, и совсем не знакомым ему маленьким мальчиком Кешей. И для Меркулова это была двойная беда, потому что он совершенно не представлял, как он может им помочь.

— Вот что, Константин. Насколько я разбираюсь в медицине, ты на больничном? Вот и болей себе на здоровье.— Романова свернула из газеты кулечек и протянула Меркулову.— Чего ты пеплом на скатерть соришь? У тебя что — пепельницы нету?

— Мама все пепельницы спрятала, создает неудобства для курения,— пояснила семнадцатилетняя Лидочка, ставя на стол чашки для кофе.

— У меня, Константин, целая армия этим делом занята. Имею в виду не пепел, а городскую прокуратуру и милицию. Надо наконец, едрена вошь, навести порядок в, собственном доме. А тебе я поручаю Иринку, пусть ока с твоей Лидочкой помузицирует, пока мы надумаем, что с Сашкой делать. Остальное — не твоя забота. МУР обложил Зимариных, Амелина, Чуркина и Красниковского. Следим за каждым их шагом. Честно тебе скажу, результатов пока ноль. Артур Красникове кий ведет себя вполне нормально, сидит на Петровке, раскручивает дело вооруженной банды. Валерия засела на даче одна, ходит голиком по гостиной, к даче не подступиться, телефон не можем поставить на прослушивание. Твоя бывшая секретарша...

— Клава?

— Кажется, так ее зовут. Она говорила Сашке, что Валерия купила себе фортепьяно и хочет учиться музыке. Сашка предлагал послать под видом учительши агентшу, но наши девочки только на траханье годятся.

Ирина вошла в комнату с горкой блинов на тарелке, стала у двери, прислушиваясь к разговору.

— Ой, блины! Я их сто лет не ела! — запричитала начальница МУРА.— Давай сюда, Иришка. Да какие кружевные! Ктой-то напек такой деликатес?

Ирина не ответила на вопрос и вышла из комнаты.

— Расстроена девочка, Шура. Приехала в отпуск, а тут тебе такая история...

— В дело вовлечена вся верхушка городской прокуратуры. Все это мне жутко неприятно.

— Чего ж тут такого неприятного, Константин? За тридцать лет службы я принюхалась к нашей вони. Все заметные преступления совершают у нас не работяги, а начальники.

— Хочешь, не хочешь, Шура, но придется ставить в известность генерального прокурора Союза. Сейчас, правда, он на Кубе у Фиделя загорает. Тогда его зама.

— Ну и перестраховщик же ты, Костя. А в наше время это невозможная роскошь. Имела я в виду твоего генерального. У тебя есть гарантии, что он не связан с Зимариным, Амелиным, со всей этой шоблой? Его предшественники были замешаны в миллионных делах. Один — в золотом, другой — в хлопковом. И нити этих дел вели напрямую в Кремль. Извини, но ставить в известность кого-либо об этом деле я не собираюсь... Да кроме того, мне временами кажется, что вся эта версия держится на соплях.

— Меня всегда больше беспокоят преступники. В форме и без. Бардин, например.

— Есть сведения?

— Я анализировал факты, представленные Белым домом Ельцина. Какая-то мощная сила в стране перекачивает деньги в западные банки, заполняет иностранные биржи тоннами золота и подводит к Москве и Питеру воинские части. Ко мне приходил - один дяденька со Старой площади. Божится, что штаб компартии создал институт так называемых «доверенных лиц». Среди них и Бардин. Именно они растаскивают партийную кладовую по углам.

— Крысы. Бегут с тонущего корабля,— сказала Романова.

Женщины — Ирина, жена Меркулова Ольга, его падчерица Лида — управились на кухне и вся компания сосредоточенно занялась блинами с вареньем и чаем. Когда с поздним завтраком было покончено и меркуловское семейство приступило к уборке со стола, Ирина обратилась к Романовой:

— Александра Ивановна, у меня есть идея,— начала она нерешительно, но тут же заговорила быстро, будто боялась, что ее перебьют, не дадут договорить,— я могу попробовать... могу пойти к этой... Валерии Зимариной. У меня диплом консерватории, могу преподавать уроки фортепьяно, то есть я и преподаю..» кроме того, у меня есть артистические способности, по сценическому исполнению всегда были пятерки... У меня с собой все что нужно для уроков, магнитофонные записи для начинающих... Валерия меня не знает, сам Зимарин тоже... в общем, я поеду на дачу к Зимариным, пусть меня Клава порекомендует. .Я постараюсь все узнать о Кеше...

В комнате воцарилось молчание. Ирина взглядывала то на Меркулова, то на Романову — ждала решения. Наконец, начальница МУРа произнесла:

— Я не имею права подвергать опасности твою жизнь, Ириша. Хотя идея сама неплохая.

— Отвратительная идея,— жестоко сказал Меркулов,— любой работой и тем более сыскной должны заниматься профессионалы, а не любители. Любители имеют тенденции проваливаться сами и проваливать все дело значительно чаще, чем профессионалы.

— Но ведь эти профессионалы, Константин Дмитриевич, когда-то начинали и в своем первом задании практически были любителями,— заметила Ирина.

— Вполне резонное замечание,— согласилась Романова, но тут же добавила: — Хотя я бы ни одному из новичков не дала задания в таком деле. Это волчье логово, для них человеческая жизнь копейку стоит. Здесь артистических способностей и магнитофонов с уроками недостаточно, нужна профессиональная изворотливость и физическая сила. Так что признаем идею никуда не годящейся, Ириша.

Ирина попыталась было снова защищать свою идею, говорила, что занимается аутогенной тренировкой своих эмоций и это делает ее даже более полезной, чем опытный агент, но телефонный звонок оборвал ее попытки. Этот звонок был первым в длинном ряду следующих один за другим, и были они один другого бессмысленнее и бесполезнее.

Первым позвонил Грязнов и доложил, что муровские оперы, когда сам хозяин московской ментовки возглавил следствие, казалось, напали на след. Обложили по всем сыскным правилам одну шайку рэкетиров, специализировавшихся на похищении детей из благородных кооперативных семей. Вышли на подмосковный интернат. В нем мафиози прятали украденных ребятишек. Нашли пятерых. Но они, странное дело, не спешили домой: им нравилось в интернате, в кругу сверстников. Кеши в этой группе не было.

Второй звонок:

— Один хмырь приставал недавно к Нике, клянчил деньги. Прощупали: обычный алкаш, к похищению мальчика отношения не имеет,— доложил Вася Монахов.

И снова Грязнов: рассказ о визите в ночной бардак, охотно посещаемый дорогими гостями из дружеских арабских стран. Гости проявляли интерес не только к женскому, но и мужскому полу. Но к делу Кеши рассказ этот опять-таки отношения не имел.

Звонок Монахова. Ребята из местного угро передали по телетайпу, что на стене в каюте капитана Мартынчика из города Бердянска висела афиша тридцатилетней давности с изображением певицы Лолиты Торрес. А этот образ как-то не вязался не только с внешностью женщины, приковавшей Нику Славину к батарее водяного отопления, но и самой Валерии в ее обычном обличье.

Романова разозлилась на своих подчиненных и приказала обоим явиться в квартиру Меркулова, которая через полчаса превратилась в оперативный штаб.

36

Я сознательно обхожу одну из жертв — гадалку Клару Бальцевич. Она выпадает из Преступления с прописной буквой «П», но я нутром ощущаю, что она все-таки жертва именно Преступления, более того — смерть Бальцевич может быть ключом к пониманию его в целом. Я оставляю ее в стороне — пока — и перехожу к собственной персоне.

Вся эта затея с посадкой Александра Турецкого в Бутырку в общем-то сейчас уже ясна: подполковник Красниковский, прослушав мое полусонное бормотание, решает, что я один представляю для него опасность. Он отсылает меня на свидание к Валерии, это, конечно, риск, потому что она-то и есть та самая фигура, от которой он скрывает истину. Но он вовсе не рассчитывал, что я откажусь «прокатиться» в шикарном «вольво», запись на пленку и отсылка в кооператив Ключанского были запасными вариантами.

Какую роль во всем этом деле играют Амелин и Чуркин, я не могу себе представить. Но ведь именно с Амелина и началась подставуха меня в качестве жертвы. Он взял образцы моей подписи после того, как я поинтересовался^ куда девалась из дела Татьяны Бардиной ее записная книжка. Но сейчас я совершенно уверен, что книжка была ни при чем. Что я такого сделал еще в тот день? Что я ему сказал? Что оставил у него? О чем спросил? Попросил?.. Попросил... Я попросил дать мне ереванский адрес Бабаянца — вот что! Амелин сообразил, что я не оставлю в покое наше начальство по поводу выяснения причин внезапного отпуска Бабаянца. Тогда-то и началось собирание компры» — сначала на всякий случай, если я буду слишком открывать рот, потом — уже совершенно по определенному случаю, по сговору с Красниковским.

Меня убрали.

Но при чем здесь Клара Бальцевич, гадалка и экстрасенс?

* * *

Идти или не идти на прием к Зимарину по делу Бабаянца, а точнее — по поводу обнаружения странной магнитофонной записи,— вот вопрос, которым мучался

Моисеев с того момента, как установил, что запись на найденном им обрывке пленки была частью записи, которую использовали для фабрикования беседы Турецкого с Бабаянцем. У него не было доказательств, что голос Бабаянца кто-то имитировал. Но он улавливал чутким ухом чужие нотки в голосе, чьи — он не мог сказать; имитатор говорил со слабым армянским акцентом, почти как Гена Бабаянц, но все-таки местами перебарщивал, излишне растягивая гласные. Но голос Турецкого принадлежал ему самому, да и собеседница называет его «Сашей». И все, что говорит Турецкий на «большой» пленке, вытекает из мирного обсуждения фильма. А потом о Зимарине — ну кто таким веселым, даже беззаботным голосом будет говорить о действительно готовящемся покушении на прокурора столицы?!

«Семен! Не делай глупостей, никогда не делись с начальством своими сомнениями. К начальству следует ходить только в двух случаях: ругаться и требовать»,— так бы сказал его бывший начальник, Константин Дмитриевич Меркулов. Но он далече, а в его кресле в следственной части сидит нынче иное лицо, вернее, большая задница, разжалованная с партийной работы и ничего не смыслящая в следствии.

Но Моисеев уже шагал в основное здание, в резиденцию прокурора Москвы, сохранявшую еще следы спальни любовницы купца Прохорова, бывшего владельца Трехгоркой мануфактуры, подарившего в 1915 году своей возлюбленной кокотке особняк, где сейчас располагается прокуратура.

Жестом весьма занятого руководителя Зимарин указал Моисееву на глубокое кожаное кресло. Но тот не захотел воспользоваться комфортабельным седалищем и стоял перед начальством, одной рукой опираясь на палку, другой обхватив магнитофонный агрегат. Сняв очки, Зимарин долго всматривался в морщинистое лицо Моисеева, словно пытался ухватить за ниточку и размотать клубок заговора, который плетет против него, столичного прокурора,— не может не плести! — каждый его подчиненный.

— У вас столько работы, а я беспокою, извините, Эдуард Антонович, но, как вы сами отметили, дело это важное... Важное дело, я имею в виду... и вы должны быть постоянно в курсе. В курсе. Постоянно, потому что дела эти... на наших Турецкого и Бабаянца... так сказать, как это лучше выразиться... инспирированы, то есть" фальсифицированы. Поэтому я и побеспокоил, извините,— почти закричал Моисеев, разъясняя шефу свою наглую выходку и ставя на стол магнитофон.

Зимарин не выразил удивления по поводу сумбурности речи старого криминалиста. Привык шеф к тому, что в его присутствии у иных подчиненных заплетается язык, будто после приема двух стаканов. Он только поморщился, когда старый криминалист запустил на полную громкость магнитофон.

— Вы видите, Эдуард Антонович, то есть, вернее, слышите... Эта запись как раз продолжение первой. Слышите, это голос Турецкого, вероятно, кто-то записал его свидание с этой дамой, что очень интересовалась иностранными кинобоевиками. Видите, то есть слышите,— тот же тон, та же интонация...

Но прокурор столицы повел себя странным образом: придвинув рывком магнитофон, он стал перематывать пленку то вперед, то назад и слушал то, что было записано на найденной в мусорной корзинке пленке — раз, другой, третий. И всякий раз, как из динамиков звучал женский голос, прокурор почему-то болезненно морщился. И всякий раз произносил, нет, скорее выдыхал, одну и ту же фразу: «не может быть!». И женский голос все повторял и повторял отчетливо: «...пожилой, Питер, звонит из телефонной будки возле кладбища машин Джеймсу, молодому, которого Берт Рейнолдс играет... Вот видишь, а говоришь — не помнишь. И о чем они говорили? ...пожилой, Питер, звонит из телефонной будки...»

Наконец, сделав знак остановить магнитофон, Зимарин спросил:

— Кто знает о том, что вы нашли этот... эту... с записью женского голоса, Семен Семенович?

За время совместной работы с Зимариным он убедился — просто так шеф вопросов не задает. Да и тон у прокурора был странный, совсем ему не свойственный, спокойно-удрученный.

— Никто, кроме нас с вами, Эдуард Антонович.

Холеное лицо прорезала гримаса. Улыбка не улыбка, боль не боль.

— Вам удалось идентифицировать женский голос?

— Нет. Для этого нужен Турецкий. А он мертв.

Хорошо. Оставьте эту запись в магнитофоне, а магнитофон пусть побудет у меня. Вы свободны.

* * *

Виктор Степанович Шахов видел прекрасный сон: его любила женщина, о которой он мечтал всю жизнь. Эта женщина была очень несчастна, и от этого он любил ее еще сильнее. Они плыли на белом теплоходе по реке вдоль удивительных стран, и он знал, что эти страны придумала, создала для него она. Он не выпускал ее из крепких рук, боялся, что она упадет в воду, а это была плохая примета, если кто-то во сне попадал в такую чистую, прозрачную воду. Значит, это только сон? Ведь такой приметы не может быть наяву. Он не хотел просыпаться. Проснуться значило возвратиться в свой опостылевший ему вдруг кабинет, где в приемной сидела грымза Маргарита, где бесконечно трещал телефон и надо было вести значительные, а в общем-то — ни к чему не ведущие разговоры, надо было решать судьбу огромной страны, которая все больше подкатывала к краю пропасти — к холоду и голоду. И в этом состоянии коллапса он, министр, отвечающий за экономику, ничего фактически сделать не может: власть в руках верхушки армии, оборонной промышленности, гебистов и политработников. А они ни за что не хотят расстаться со своими привилегиями, колхозами и атомным оружием. При всем при том надо вести унизительные беседы с иностранцами всех мастей, выпрашивая кредиты, выплачивать которые страна не в состоянии в ближайшие десять-двадцать лет.

Но послеполуденное солнце било прямо в глаза, и надо было просыпаться и приниматься за подготовку докладной записки президенту о состоянии экономики страны. А что докладывать, если все состояние можно было уложить в несколько слов: все очень плохо, ничего нигде нет, и он не знает, как сделать лучше. Но почему такое яркое солнце — в его спальне солнца не бывает никогда! Он открыл глаза, смятение наполнило его душу, и он все вспомнил: просто сон перемешался с явью, она здесь, его Ника, его богиня победы, его счастье и ее горе, сплетенные судьбой в один клубок,— все это было и есть, но будет ли?

Худенькая фигурка Ники, почти бестелесная, пошевелилась, и он испугался: сейчас она проснется тоже и прогонит его, это был только порыв на рассвете неведомого дня. Он взял ее руку — она больше не была холодной как лед,— и слова у него вырвались хрипом:

— Ника, я все равно буду любить тебя всю жизнь!

— Я знаю. Я тоже. Что бы ни случилось. Но будет все хорошо. Мой маленький будет с нами. Я знаю.

Господи, как он ждал этих слов! Как он страшился своих мыслей — когда ей вернут сына, то все станет на свои места, он снова будет ее работодателем и только. Он был готов к этому. Но судьба дарила ему один подарок за другим, и ему передалась уверенность Ники,— как она сказала? — «мой маленький будет с нами»... Он хотел взять ее на руки и отнести в свой дом, но она как будто прочитала его мысли:

Я должна быть дома, я приманка, ты понимаешь? Я приманка для тех, кто убил Аню и взял Кешу. Они могут позвонить, прийти, требовать какие-то бумаги, они угрожали... эта старуха угрожала. Ж еще я знаю — скоро найдут Кешу. Сегодня. Я буду ждать. Ты не уйдешь?

Нет! — крикнул Шахов. Ему необходимо было уйти, надо было писать докладную записку президенту страны, но ему и в голову не могло придти, что он даже ради такого важного дела может оставить Нику одну.

* * *

«Хорошо, что я сделал еще одну копию этих пленок,»,— удовлетворенный своей находчивостью, Семен Семенович снова сел за стол и принялся за изучение и сличение отпечатков пальцев на магнитофонной кассете, приобретенной далеко не мирным путем у Чуркина, с отпечатками, оставленными на пузырьке из-под клея. В коридоре рядом с его дверью послышался знакомый стук тонких каблуков, и только он успел прикрыть газетой атрибуты своего исследования, как в кабинет криминалистики буквально ворвалась секретарь следственной части Клава:

— Моисей Моисеич... ой, я совсем с ума свихнулась! Семен Семеныч, вы им не верьте, это все Амелин подстроил, я теперь точно знаю, и пусть меня увольняют, за эти-то деньги я всегда себе работу найду, вон моему деверю в кооператив требуются машинистки... Ну, я не об этом. Меня Саша Турецкий просил выяснить, кто звонил Эдуарду Антоновичу, так вот — никто ему не звонил, это Амелин придумал, что звонил...

— Клавдия Сергеевна, я не совсем понимаю...

— Семен Семенович, ведь это Амелин сказал Зимари-ну, что звонил Бабаянц о своем отпуске. Ну как это он мог звонить, если его уже убили? Вам поручили вести дело Бабаянца, я знаю, мне Чуркин сказал, но это все вранье, вот увидите. Амелин и с Сашей подстроил, я сама Саше сказала, что Амелин приходил к Зимарину. Амелин догадался, что Саша на него вышел, и устроил на него наезд. Он такая тихая крыса, я его не первый год знаю...

Дверь в кабинет тихонько отворилась, и Моисеев увидел красивую молодую женщину, пепельные волосы тяжелой волной легли на приподнятые по последней моде плечи белого жакета, и чем-то знакомым повеяло от синих глаз. Женщина приветливо, как старому знакомому, кивнула Моисееву, но ей явно был нужен совсем не он.

— Простите, пожалуйста. Вы Клава? Можно с вами поговорить?

Клава нахмурилась было, но тут же схватила себя за щеки:

— Ой, я вас знаю...

Но синеглазая не дала договорить, потянула Клаву из кабинета и унесла с собой неясные воспоминания старого криминалиста, оставив его наедине с Клавиным открытием. Он заставил себя продолжать криминалистическое исследование, прибавив в качестве его объекта также ключи от кабинета, полученные утром от зампрокурора по кадрам Амелина, и пришел к результату, который ожидал получить и от которого голова зазвенела, как церковный колокол: отпечатки пальцев на бутылочке с клеем и ключах были несхожи между собой, но порознь идентичны отпечаткам, обнаруженным в разных местах на поверхности магнитофонной кассеты.

Ему захотелось смахнуть всё со стола в мусорную корзину, вот так — одним махом. И он уже приготовился это сделать, но остановился, достал записную книжку и набрал домашний номер телефона Меркулова. Занято. Он снова и снова крутил диск, но на телефоне Меркулова кто-то плотно «висел». Тогда Семен Семенович аккуратно поместил все предметы в пластиковые мешочки, сложил их в портфель и, оглядываясь зачем-то по сторонам, двинулся к выходу Он хотел было взять такси, но не тут-то было — таксисты или ехали в парк, или заламывали астрономическую цифру. Какой-то девице повезло: она живо подлетела к «леваку» и крикнула:

— К Трем вокзалам за десять рублей!

Семен Семенович узнал в ней ту самую, с пепельными волосами, что приходила к Клаве. Он решил повторить номер и стал на проезжую часть. Остановился раздолбанный «Москвич», и Моисеев выкрикнул- фальцетом:

— На Проспект Мира за.десятку!

— Ты что, ветеран, охреновел? Садись, за трояк подброшу.

* * *

«Дорогая кума! Снова замаячил на горизонте вашей жизни я, источник по кликухе «Пташка Божья», образование два класса, прирожденный композитор и музыкант, фильм (25 минут) о котором получил приз зрительских симпатий на всесоюзном конкурсе в Нижнем Тагиле и шел восемь раз по Центральному телевидению.

Скажите, дорогая кума, пожалуйста, вашему бухгалтеру, чтобы выдал мне премиальные за мой нелегкий каторжный, полный опасности, государственный труд на ниве правосудия, так как я взял след, как Джульбарс или Крючков какой, и нахожусь сейчас на подступах к выполнению вашего разового поручения. (Просьба — деньги выслать телеграфом и сегодня же, а не почтой, а то я до обеда не успею сгонять в одно место, а за все расходы родного совецкого правительства я рассчитаюсь полным рублем, то есть позвоню вам лично с хорошими известиями по вашему домашнему телефону)

Сначала о деле, которое является вторым по важности после дела спасения мальчика Иннокентия Славина,, четырех лет, и, возможно, имеющем интерес для вас, МУРа, а также деятелей культуры и искусства. Это мне нужно в первую очередь. Поэтому, если по-быстрому соберете аудиторию в тысячу человек из числа передовиков МВД и КГБ, то я один развлеку всех после утомительного рабочего дня в течение одного вечера: мне необходимо как можно быстрее заработать достаточно денег, чтобы дать семье человеческую жизнь. Оперой из жизни чекистов займусь потом, а на литературном поприще могу писать авторские киносценарии для игровых и документальных фильмов, исключительно о подвигах сотрудников КГБ, МУРа и ОМОНа, а также детективные рассказы, повести и романы не хуже .Агаты Кристи или Жоржа Сименона.

Попутно сообщаю, что я вник в рабочую структуру группы «Зорро», которой управляет разжалованный и погнанный со всех постов бывший начальник УБХСС Москвы Гришаев А. А. У него имеется картотека (прихватил с прежней работы) не только на всю московскую номенклатуру, денежных тузов и подпольных миллионеров, но и на крупную акулу из нашего воровского цеха.

Вы, дорогая кума, дали мне наводку дыбать специалиста по удавке с отсутствием присутствия алиби на первую половину дня четверга. Таковой мною отыскался в гришаевской картотеке. Как я туда проник — оставьте на моей совести. Это — Валерий Транин (кличка «Кочегар»), 44 лет, трижды чалившийся за убийства и бандитизм. Проверил, что в тот день, что убили в парке спортсменку знаменитую, его видали наши ребята на этой территории, брал водку по 50 рублей и хвастал, что теперь он при больших делах и деньгах, так как только сегодня выполнил «заказуху» за 50 тысяч деревянных рэ. Что же касается алиби, то пусть он сам его доказывает перед вашими образованными сотрудниками, я же не могу подвергать свою, полную незавершенки жизнь, угрозе быть прекращенной посредством его удавки, но адресок, то есть физическое местонахождение В. Транина надеюсь надыбать с минуты на минуту и позвоню лично вам и никому больше.

Остаюсь с разбитым сердцем, несмотря на наличие сожительницы, ваш тайный дружок и осведомитель Пташка Божья».

* * *

Пока я лежу, здесь, в больнице, совершенно уже здоровый — во всяком случае, по моему мнению,— моими товарищами там, за окнами этого здания, ведется настоящая работа по расследованию Преступления. Почему это я решил, что вооруженный полусломанной авто ручкой, школьной тетрадкой и контуженной головой я могу создать » единственно правдоподобную версию Преступления? Московский уголовный розыск, возглавляемый Шурой Романовой, прекрасненько обойдется без моих изысканий, к его услугам не только огромная армия профессионалов сыска, но и современная техника вплоть до компью терных установок. А я стараюсь найти, уютно устроившись на больничной постели, место Клары Бальцевич, отдавшей Богу свою незадачливую душу, в Преступлении с заглавной буквы. Кстати говоря, такие вот «маленькие винтики (выражение товарища Сталина, замечу в скобках) в мафиозном механизме оснащены этой самой современной компьютерной техникой не слабее МУРа. Что им стоит отдать сто-тысяч за персональный компьютер- с лазерным принтером? Зачем, спрашивается, нужен был компьютер Бальцевич — заносить в его па мять клиентов? Да, клиентов, но не только своих. У нее паслась московская мафия от кооперативщиков до гебешников... Стоп-стоп-стоп... Если мы устанавливаем, что Красниковский убил Бальцевич, то вполне естественно предположить, что он был ее клиентом. Сумочка Биляша — двадцать сантиметров шириной, двадцать пять высотой, толщина — семь сантиметров; в сумочке — составная часть пластиковой упаковки чуть меньших размеров. Я с компьютерами вообще-то не имел дела, но я знаю, как выглядят компьютерные дискеты и сколько на них можно уместить информации:..

Так вот. Биляш получил (украл?) у Сухова чертежи нового оружия в виде компьютерной записи на дискетах. На каждой дискете — от ста пятидесяти до двухсот обычных печатных страниц текста, в коробке — десять дискет, то есть от полутора-до двух тысяч страниц. Красниковский, убив Биляша, просит Клару Бальцевич сделать копию этой штуки и приносит ей коробку чистых дискет. Коробку вскрывает, и часть обертки прилипает к внутренней части сумки. Копированием дискет и занималась Клара, когда к ней заявился Грязнов. Заместителю начальника МУРа Красникове кому становится известно, куда направился Грязнов, он знает способности Грязнова по раскалыванию, и ему очень не хочется, чтобы Бальцевич раскололась, настолько не хочется, что единственным приемлемым для себя вариантом он по считал убийство.

Я могу считать свою задачу оконченной. Больше мне в больнице делать нечего. Я могу просто драпануть через окно — это всего его рой этаж. Но мне нужен старший лейтенант милиции Горелик с его милицейской машиной, поскольку я боюсь, что одному мне не дойти и до ближайшего угла.

37

Семен Семенович Моисеев не помнил, в каком подъезде живет Меркулов, он долго ходил по двору, вглядываясь в полустертые номера квартир, обозначенные на облупившихся дверных табличках. Наконец он нашел нужный ему номер и, взявшись за ручку двери, услышал, как за его спиной резко хлопнули дверцы въехавшего во двор автомобиля. Он оглянулся: две фигуры, плохо различаемые им без очков, уверенно направлялись к подъезду Меркулова.

Семен Семенович юркнул в парадную, но .путь ему преградила другая дверь, открываемая при помощи кода, Моисееву, конечно, не известного. При тусклом свете одинокой лампочки, покрытой плотным слоем жирной грязи и засиженной мухами, сменяемой, вероятно, только в период капитального ремонта, он пытался рассмотреть цифры на кодовом устройстве. Двое вошли в подъезд, и один из них, с перевязанной головой, сказал:

— Эта новомодная херовина наверняка не работает. Наподдай дверь плечом.

Семен Семенович вздрогнул — настолько -знакомым был голос — и увидел привидение. Привидение не обратило на Семена Семеновича внимания и вслед за своим спутником, выбившим мощным плечом по совету привидения дверь, шагнуло в дверной проем. В спутнике Моисеев узнал сотрудника Гагаринской милиции, бывшего на этот раз в штатском, и прежде, чем захлопнулась дверь, пролепетал слабым голосом:

— Саша... Александр Борисович...

— Господи, Семен Семенович! Что вы тут делаете?! Это я, я, не волнуйтесь, живой и почти невредимый.

— Саша, я же должен организовать ваши похороны... да что же я такие глупости... как же это... Я вот к Константину Дмитриевичу, как раз по поводу вашей смерти... то есть...

— Вы заставляете меня произнести пресловутое: «Слухи о моей смерти сильно преувеличены». Но для непосвященных я умер, Семен Семенович.

— Понятно, понятно,— пробормотал растерянно Моисеев,— то есть я имею в виду — совершенно непонятно... Саша! Вы живы!

Он уронил палку и бросился обнимать Турецкого.

— Вы знаете, Саша, вас совершенно нельзя узнать,— говорил Моисеев, пока они поднимались на шестой этаж — лифт не работал, и инвалид войны Семен Семенович Моисеев с трудом преодолевал каждую ступеньку,— если бы не ваш голос, не ваша манера говорить, я бы никогда вас не узнал. Голос у вас очень характерный, да кроме того, я слушал его сегодня все утро.

— Догадываюсь, что вам привелось слушать мою беседу с Бабаянцем...

— ...которая никогда и ни при каких обстоятельствах не имела места. Собственно, по этому поводу я и приехал к Константину Дмитриевичу.

— Вот оно что,— протянул Турецкий,— ну, тогда давайте все по порядку, у нас впереди еще четыре этажа.

Моисеев, Турецкий и Горелик явились в квартиру Меркулова в момент доклада майора Грязнова о развитии подкинутой Пташкой Божьей версии насчет Валерия Транина по кличке «Кочегар». Майору удалось найти в компьютерной картотеке МУРа сведения, подтверждающие, что Транин был неоднократно судим за убийства, свой последний срок — десять лет — получил в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году и числился отбывающим этот срок в лагере имярек.

— Или твой источник путает, Александра Ивановна, или твой компьютер, Василий, «завис»,— заключил Гряз-нов свое сообщение и, не меняя тона, обратился к пришедшим: — Пламенный привет советской юстиции.

И тогда все заговорили разом, и только Вася Монахов молчал, обиженный за свой компьютер. Жена Меркулова долго всматривалась в Турецкого, потом тихо охнула и побежала в другую комнату, откуда доносились звуки фортепьяно, но тут же вернулась с озабоченным выражением лица и стала в дверях, дожидаясь, пока угомонятся страсти.

— А ну, ребята, давайте тихо! — скомандовала Романова.— Не будем отвлекаться от главного вопроса — искать мальчишку. Двое суток ребенок пропадает неизвестно где, единственная зацепка — этот «Кочегар». Источник мой, Вячеслав, ценнее ценного, хотя и с большим приветом. Он должен вот-вот звонить мне домой," а нашей картотекой надо всерьез заняться, Василий, компьютер тоже ошибается.

— Товарищ полковник, ошибаются люди, которые на нем работают. Или вносят искаженную информацию и уничтожают подлинную — злонамеренно,— твердо отрапортовал Монахов, но при этом немного покраснел.

— Я согласен с Шурой, надо отложить все разговоры, не относящиеся к похищению Кеши, на потом,— сказал Меркулов,— но сначала надо накормить пришедших. Оля...— обратился он к жене и только тогда заметил, что она делает ему отчаянные знаки.— Что случилось, Оля?

— Ирина уехала.

— То есть — как?!

— Наверно к этой... к Валерии. Лида видела, как она собрала ноты, а потом попросила Лиду поиграть. Это чтобы мы не хватились.

— Ирина?! К Валерии?! — заорал Турецкий.

— Да шо ж это происходит такое, шо ж мне с вами со всеми делать,— заголосила Романова,— не знаешь, кого первого спасать надо!

— Зачем она туда поехала?! — продолжал орать Турецкий.

— Подождите, друзья, дайте мне сказать... Я вспомнил...

— Что вы вспомнили, Семен Семенович?!

— Не кричите, Саша. Я вспомнил... то есть я видел сегодня к Клавдии Сергеевне, к твоей бывшей секретарше, Костя, приходила девушка, она мне показалась знакомой. Я теперь вспомнил — это ваша девушка, Саша, я ее не узнал сразу. Она взяла такси... нет, «левака», сказала — к Трем вокзалам.

— Грязное! Быстро своим наружникам приказ — перехватить Ирку на подступах к даче! — гаркнула Романова.

— Вы мне можете ответить, зачем она поехала к Зимариной?! — не унимался Турецкий.

Меркулов стиснул цепкими пальцами плечо Турецкого:

— Саша, Ирина слышала наш разговор в том, как найти пути к Валерии. Ты же сам Шуре говорил, что она ищет преподавательницу музыки. Ирина предложила себя в роли агента, мы категорически возражали...

— Я сам сейчас туда поеду, вы еще не знаете, что такое Валерия. Это все одна компания — Биляш, Зимарины, Красниковский, Амелин. Она с Биляшом давно знакома, то есть я так думаю, потому что они оба в одно и то же время жили в городе Караул Архангельской области, городишко-то вшивый, вряд ли это совпадение. Все они между собой чего-то не поделили, в руки этой своры попасть -— живым не выйдешь, на" своей шкуре испытал.

— Ты никуда не поедешь, Александр,— стукнула Романова кулаком по столу,— твоя Ирка в нашем деле не разбирается, ей простительно. А тебе пока что полагается быть мертвяком, так что сиди и не рыпайся... Ну, где там Грязнов застрял?

— Не могу соединиться, Александра Ивановна, техника у нас на грани фантастики, японский городовой! крикнул из коридора Грязнов и завопил что есть мочи: — Двадцать пятый, ты меня слышишь?! Это не двадцать пятый?! Кто говорит, едрит твою... Почему не сообщили сразу?..

Грязнов бросил трубку, сплюнул сухим ртом.

— У них там .радиотелефон вышел из строя, старший по группе звонил из телефона-автомата на Петровку, но это было полчаса назад. Так что связи нет. Когда Ирина взяла «левака», Семен Семенович?

Моисеев посмотрел на часы:

— Больше часа.- тому назад.

— Уже поздно... Толя,— обратился Грязнов к Горелику,— ты с машиной, так что... Разыграй ревнивого бойфренда.

— Все понял, товарищ майор, уже еду. Давайте адрес. Задание ясное — нейтрализовать Ирину всеми силами.

И тут на редкость тихим голосом Турецкий произнес:

— Не надо ее нейтрализовывать. Не надо никуда ехать.

— У тебя, Сашок, повороты в мозгах непредсказуемые,— сказал Грязнов.

— Она сделает все как надо. Если сейчас поехать, то все дело испортим. Разве вы не понимаете? Что вы так на меня смотрите? Я полностью даю отчет словам: Ирина справится. Пока Горелик доедет, она уже приступит к выполнению задачи. Кроме того, Мухомор .может знать Горелика в лицо. Он наверняка прикатит на дачу вечером.

— По-моему, вся эта затея с уроками музыки никчемная. Валерия сейчас в таком состоянии, я имею в виду — она должна нервничать, если замешана в похищении, ей не до уроков. А если она собралась бренчать по клавишам, то не означает ли это, что она ни при чем?

— Костя, она не будет нервничать ни при каких обстоятельствах. Если она себе вбила что-то в голову, то будет добиваться любой ценой. Единственное, что ее может отвлечь от бренчания по клавишам, это свеженама-леванные ногти.

— Я не совсем понимаю, что происходит, извините меня, пожалуйста,— безнадежно произнес Моисеев.— Но я, кажется, сделал непростительную глупость, которая может нам всем... что значит нам всем? может Ирине дорого обойтись. И я прошу меня не жалеть, а, как скажет майор Грязнов, дать по одному месту мешалкой!

— В чем дело, Семен Семенович? Вы-то еще чего там натворили? — спросила Романова, и лицо у нее при этом сделалось угрожающее.— И чего это мы должны вас жалеть?

Моисеев собрался духом и выпалил:

— Я нашел обрывок магнитофонной пленки с записью разговора Турецкого с одной дамой, из которого я заключил, что беседа Турецкого и Бабаянца была сфабрикована из... .

— Мы все это уже знаем, Семен Семенович.

— Александра Ивановна, я прошу выслушать меня до конца. Я только сейчас догадался, что речь идет о супруге Эдуарда Антоновича... Не перебивайте меня, прошу вас... Я дал прослушать ему эту пленку, и теперь я понимаю, что он узнал ее голос.

— Ха, узнал! Они вместе все это и состряпали! — гаркнул Турецкий.

— Нет и еще раз нет. Если бы вы видели его лицо—

— Да разве у него лицо? Харя это, а не лицо,— не унимался Турецкий.

— В том-то все и дело, что на этот раз у него было лицо, притом лицо человека, которого втоптали в грязь... Но все равно, я понимаю, что своим походом я усугубил ситуацию чрезмерно.

— Семен,— вздохнул Меркулов,— ведь ты же знаешь, что к начальству надо ходить только в двух случаях.

— Знаю, Костя, знаю — ругаться и требовать,— замахал руками Моисеев,— но...

— Извини, Семеныч, я тут краем уха слышал, пока своим звонил, Сашок говорил что-то про город Караул,— тронул Грязнов Моисеева за плечо.

— Говорил, Слава. Валерия жила там со своим первым мужем, и именно в то время Биляш там командовал лагерем для политзаключенных.

— Так вот, в «послужном» списке этого «Кочегара» числится покушение на убийство оперуполномоченного милиции, за что он схватил политическую статью и отбывал наказание в городе Караул. Название для города, хотя, может, и исторически сложившееся, но все-таки дурацкое, поэтому я и встрепенулся. Вот, можете сами посмотреть.

— Интересно, какими узами связаны эти тезки с ныне покойным Биляшом,— произнес Меркулов, отложив в сторону полученную от Грязнова справку.

— Какие еще тезки, Константин?

— Шура, они ведь тезки — Валерия Зимарина и Валерий Транин. Как ты с Турецким.

— Ты мне такие сравнения не приводи, Константин. Но я теперь и вправду думаю, что эта троица из одного гнезда вылупилась. А ведь это моему тезке на ум пришло проверить, где раньше служил Биляш.

— У него уши отморожены, Александра Ивановна. Я услышал от Клавы, что Валерия жила за Полярным кругом, подумал, что там самое место для отмораживания различных частей тела. <

Давно молчавший телефон прервал обмен мнениями. Ольга Меркулова сняла трубку.

— Александра Ивановна, вас.

Романова молча слушала кого-то, делая записи в блокноте. Сказала коротко:

— Спасибо, маленький,— и положила трубку. Потом засмеялась: — Это мой сын. Он для меня все равно маленький, хотя собирается жениться. Ну, это так, между прочим. Так вот, Вячеслав, предстоит настоящая работа. Моя Пташка Божья раздобыла несколько адресов, по которым надо искать Травина. Обрати внимание на последний.

— Уже вижу. Ярославская жэдэ. Две остановки от дачи Зимарина. Еду на Петровку, беру с собой Горелика, буду оттуда координировать действия ребят. В первую очередь организую группу захвата туда, потом — по остальным адресам. А ты, Сашок, сиди молчи. Хоть у тебя на морде дизайн в духе Сальвадора Дали, но все же могут признать. Об Ирке мы побеспокоимся. Я исчез...

— Стой, Вячеслав! Ты забыл, о чем я тебя просила?

— Честно говоря, забыл, Александра Ивановна. А, да, о «приятеле»! Я сейчас свяжусь с ним и вам сюда перезвоню. Вы пока с Константин Дмитричем обмозгуйте операцию. Так я еще раз исчез!

— Ну, что будем дальше делать? — спросила Романова, когда за Грязновым и Гореликом захлопнулась дверь.

— Александра Ивановна, Костя, у меня тут несколько страничек моих соображений,— запинаясь и с опаской поглядывая на Меркулова, начал Турецкий,— в общем-то, это версия, многое еще неясно, но я кое-что вспомнил, пока был в больнице.

— Давай, давай, Александр, зачитывай нам свое сочинение вслух, а ты, Константин, слушай и не ехидничай!

— Шурочка!! Я — ехидничаю?! Саша, разве я когда-нибудь...

— А кто дал Сашке прозвище «Главного Инспектора по Версиям» и все с большой буквы?

— Честное слово, больше не буду! Мы слушаем тебя, Саша.

* * *

— Самое удивительное, что все, на мой взгляд, так и есть,— проговорил Меркулов и спохватился: — Я, кажется, все-таки съехидничал?

Романова махнула рукой, и снова спросила:

— Так что все ж-таки будем делать? Откуда я возьму такую армию, чтобы все это дело расхлебывать?

— Нельзя объять необъятное. Старо как мир, но истина. Даю установку: не ввязываться в эти смертельные игры, а локализовать задачу до минимума. Хотя и на этом пути не исключено, что нам придется побороться с империями, такими как армия, КГБ и военно-промышленный комплекс. Наша задача и благородней, и домашней. Что нас больше всего волнует во всей .этой истории, я говорю — волнует, а не интересует? Прежде всего — выручить мальчонку. Работа по этой линии идет полным ходом, я бы даже сказал, с перебором, имея в виду весьма нежелательное участие Ирины. Второе — дело Бабаянца и Турецкого. Что скажешь, Семен?

— Мы с Александром Борисовичем займемся этим делом, пока, так сказать, предварительно,— разговором и набросками, а потом и на практике. Надо начинать с Чуркина, он тип не совсем устойчивый, но вообще я не понимаю, как он оказался в этой компании. Так что мы составим план...

— Вот и давайте. Что вы нам тут докладываете, Семен Семенович, вам все карты в руки. Только Сашку пока на улицу не отпускайте, а то и вправду ему гроб придется заказывать. Я про тебя, Василий, не забыла. Бегом на Петровку, всеми правдами и неправдами выясни, почему этот Транин-гуляет на свободе и кто ответственен за искажение компьютерных данных. Погоди расстраиваться, это не все. Потом найдешь Грязнова и получишь от него дальнейшие инструкции...

— Мне этот компьютер до лампочки,— сказала Романова после ухода Монахова,— не надо парню всю подноготную слушать. А к тебе, Константин, у меня серьезный разговор. Я, собственно, за этим у тебя и сижу, ты у нас мастер на дипломатические трюки. Я, лично, возьму на себя Красниковского с Гончаренко, буду работать с агентурой. Своих уже боюсь.

— Да, знаешь ли, не хочется вмешивать во всю эту пакость хороших ребят. Для них, может, все и обойдется. Для нас с тобой — нет.

38

«Моя дорогая! Ты совершенно спокойна. Ты никого и ничего не боишься! Твои мышцы расслаблены, тебе очень удобно сидеть на этой деревянной скамейке, теплота разливается по телу, легкая дремота окутывает мозг...»

Ирина в течение получаса повторяла заклинание, как тому учит наука аутогенной тренировки, и лишь изредка взглядывала в окно — на пролетающие мимо названия станций: Лось, Перловская, Тайнинская... Первая остановка — Мытищи. Ирина рванулась с места — надо выйти из электрички, вернуться, пока не поздно. Она задумала невыполнимое, ей очень страшно, это не сцена, когда на тебя смотрят сотни глаз, тебе надо встретиться с подлостью один на один... Люди валом валили из поезда, а двери уже осаждали со стороны платформы те, кому надо было ехать в сторону Загорска. Она вернулась на свою скамейку, где освободилось место у окна. Дальше поезд шел без остановок до Пушкино. Подлипки... Тарасовка... Она открыла расписание, которым запаслась на вокзале. Из Пушкино электричка отправляется на Москву через пять минут после прибытия той, на которой она едет. Надо проехать Пушкино, никак нельзя там выходить, будет очень стыдно перед всеми — перед Сашей, перед Меркуловым, перед самой собой. «Станция Пушкино, следующая остановка...» Она закрыла глаза, а поезд все стоял и стоял, минуту, две, три... А может, ей только так казалось, ну конечно, казалось, вот мы уже едем дальше, остановки каждые пять минут, скорее, скорее... «Станция Ашукинская»,— объявил равнодушный голос. Ирина взяла папку с нотами, сумку с магнитофоном и направилась к выходу. Как на экзамене — взял билет, и уже не очень страшно, даже если не совсем уверен, просто надо все припомнить, расставить по местам.

Вот идет учительница музыки, приехала из Риги, денег нет, но она любит красиво одеваться, надо подработать, нашла ученицу, далеко, ездить, но это ничего, от станции, сказали, близко — минут десять. Она спрашивала дорогу несколько раз, хорошо, что суббота, теплый вечер, народу гуляет много. Лесной проезд? А вот как раз в начале лесочка, там всего три дачи. Прокурорская? Как раз последняя, прямо в лесу, возле речки. Там, гражданочка, охранник в будке. Да-да, я знаю, меня ждут.

Где-то здесь притаились ребята Славы Грязнова, они ее, конечно, видят, сейчас полетит донесение, что к даче Зимариных направляется неизвестная гражданка, одетая совсем не по-дачному, еще приметы такие-то... Ее, безусловно, уже хватились в Москве, на Проспекте мира, может, дали команду ее задержать, надо как можно быстрее пройти опасную зону.

Высоченный забор с медной табличкой «Зимарины». Она взглянула на небо — как будто в последний раз, по нему плыло веселое пушистое облачко, на проводах сидели птицы, как нотные знаки на нотописце, можно даже напеть мелодию: до-ре-ми, до-ми-верхнее до, си-ля-ля-соль, получилось что-то из Окуджавы, да, вот — «господа юнкера, кем вы были...» Но птицы кончились, и с ними кончилась мелодия. И Ирина решительно нажала на кнопку звонка.

— Документы.

Голос донесся неизвестно откуда, но в заборе образовалось маленькое окошечко, сейчас из него должна показаться царственная рука и бросить батистовый платочек, знак любви и приглашения в будуар. Ничего этого Ирина не подумала и подумать не могла, потому что продолжала про себя повторять — «ты ничего не боишься, твои мышцы расслаблены»... Она протянула в окошечко паспорт и через несколько секунд услышала:

— Фроловская, Ирина Генриховна.

— Да, это я,— пролепетала Ирина в деревянный забор, до окошечка она могла дотянуться только рукой. И поняла: обращались вовсе не к ней, приглушенный динамиком женский голос произнес:

— Это ко мне.

Ирина вошла в открывшиеся сами собой ворота. К даче вела вымощенная галькой дорожка, глухой забор окружал дом с трех сторон и спускался к речке, служившей естественной оградой. Ирина прилепила на лицо чуть заметную улыбку, направилась к крыльцу, то и дело проваливаясь тонкими высокими каблуками в гальку, стала смотреть по сторонам, как бы ошеломленная красотой и ухоженностью загородной усадьбы прокурора Москвы, а сама старалась запомнить как можно больше деталей в расположении дома и участка. Обзор привел ее в уныние, это была настоящая крепость, из которой можно было выбраться только вплавь. И то, если со стороны речки не сидит еще один охранник.

Открылась массивная дверь дачи, и на пороге показалась мадам Зимарина в прозрачном халате, под легкими складками которого легко просматривалось загорелое тело, прикрытое лишь маленьким треугольником кружевных трусов. Ирина ожидала увидеть привлекательную женщину, но Валерия Зимарина была вызывающе красива, и Ирина почувствовала, как острая ревность проникла в каждую клеточку ее существа. Но она уже говорила — весело, непринужденно и даже чуть кокетливо, отчего лицо ее приобрело то самое выражение, за которое в детстве ее называли «кисой»:

— Здравствуйте. Я — Ирина. По поводу уроков музыки, от Веры Степановны,

Валерия не спешила с приветствием, она окинула гостью с головы до ног бесцеремонным оценивающим взглядом и, видимо, осталась довольна, засмеялась коротко и сказала:

— Я рада, что ты приехала. Мне одной здесь довольно скучно. Давай жакетку, я повешу. Костюмчик-то штатский, в «Березке» брала? А что это сумка у тебя такая тяжелая?

— Там у меня магнитофон с записями уроков, Валерия Казимировна, если я вам подойду...

— Ты мне уже подошла,— усмехнулась Зимарина,— а про Казимировну забудь, просто Лера. Значит, ты из Риги?

— Я там живу три года, раньше я все время жила в Москве. У меня отпуск два месяца, если я найду работу, то останусь.

— Не замужем, как я вижу? — Валерия указала взглядом на правую руку Ирины.

— Нет! — ответила Ира с вызовом — потому что ей очень хотелось быть замужем за Сашей Турецким. Но ей показалось, что глаза Валерии Зимариной вспыхнули одобрительным огнем.

— Ты закончила консерваторию?

— Да, московскую. Я концертмейстер, но денег на жизнь хватает еле-еле, подрабатываю уроками.

Валерия обняла Ирину за плечи, повела в гостиную, где у Ирины захватило дух от роскошного «Стейнвея», мечты всех пианистов. Хозяйка поставила на маленький изящный столик бутылки пепси-колы и виски, не спрашивая согласия, разлила по хрустальным рюмочкам спиртное. Ирине очень хотелось и виски, и пепси — немного снять напряжение и охладиться.-

— Но я, знаешь ли, тоже не богачка. Не смогу тебе много платить. Полтинник в день тебя устроит?

— В день? — удивилась Ира.— Вообще-то я беру, пятнадцать рублей в час и обычно занимаюсь два часа. Так лучше для учащихся.

Было очень приятно говорить правду и оставаться самой собой — надолго ли? Она заметила, что Валерия прикидывает что-то в уме, вероятно, рассчитывает не прогадать бы. Ирина взяла фужер с пепси-колой и сделала несколько глотков.

— Извините, у меня жажда, на улице довольно жарко.

— Так за нашу встречу,— сказала наконец Валерия,— и давай на брудершафт, а то ты никак не перейдешь на «ты», я смотрю.

Ирке совсем не хотелось пить с Валерией на брудершафт, она было запротестовала — мол, ей сразу как-то неудобно, она не привыкла со старшими на «ты», нет-нет, она знает, что разница у них в возрасте небольшая, но все-таки... Но Валерия уже просунула руку с рюмкой под Иринин локоть и, пригубив виски, прижалась к ее губам, пытаясь раздвинуть языком сжатые до боли зубы. Ирина, похолодев от отвращения, пыталась отстраниться, но Валерия засмеялась своим коротким смешком и сказала как ни в чем не бывало:

— Так вот. Я тебе предлагаю пятьдесят в день, зачем мотаться туда-сюда, поживешь у меня недельку-другую, а там видно будет.

Ирина уже привела в порядок состояние души и тела, надо было отвечать, причем так, чтобы не испортить задуманное ею предприятие, и она сказала, сказала очень тихо, но все еще не отступая от истины:

— Я согласна. Только надо позвонить Вере Степановне...

— Прекрасно! Но расплачиваться я буду в конце срока, такое у меня правило. Никаких авансов.

— Хорошо, хорошо,— быстро согласилась Ирина, она не кривила душой и здесь, так как не собиралась получать вообще никакой оплаты.

— А Верке я позвоню сама. Ты кого-нибудь еще знаешь из прокуратуры?

Вот оно. Началось. Ни секунды промедления, ни секунды на обдумывание ответа. «Ты, моя дорогая, никого не знаешь из упомянутого учреждения. Ты никогда не встречала Александра Турецкого». И она поспешила удивиться:

— Из прокуратуры?! А, из прокуратуры. Нет, что вы, слава Богу, никого — кроме Веры Степановны, конечно, но она моя тетя. Ой, простите... Ведь ваш муж, кажется, прокурор? Но я имела в виду, что мне не приходилось там бывать... то есть...

Ты совершенно, кисонька, права. И мой супруг, Эдуард Антонович Зимарин, прокурор города Москвы,— такое же дерьмо, как и все остальные особи того самого пола, у которых между ног болтаются бычьи хвосты.

«Боже, Боже, что она такое говорит!». Ирина засмеялась — как будто в ответ на шутку, но Валерия и не думала шутить.

— И самая мерзость работает в прокуратуре и милиции. Не люблю прокуроров. Впрочем, лягашей и гебуху тоже. Хотя сама закончила юридический.

— Почему вы мне это говорите?

Зимарина улыбнулась змеиной улыбкой:

— Хочу, чтобы ты знала обстановку в доме. У меня в некотором роде стрессовая ситуация. Но почему опять «вы»?

«Действительно, моя дорогая, почему?» — сказала себе Ирка и потом вслух:

— Давай начнем занятия? Я помогу убрать со стола.

— У меня, моя киска, для этого имеется прислуга. Между прочим, хочешь перекусить?

Ирина хотела было отказаться — из вежливости, но она была голодна как зверь и потому решила побыть сама собой еще немножко:

— С большим удовольствием. Зимарина крикнула:

— Маня!

На пороге выросло необыкновенно уродливое существо лет шестидесяти пяти.

— Маня, разогрей там остатки курицы.

Маня неодобрительно покосилась на Ирку.

— Там только Эдику осталось.

— Маня. Ты хорошо знаешь, что он сегодня не приедет. Завтра приготовишь ему что-нибудь другое.

— Давай денег. У меня остался один рубль семьдесят копеек.

— Ты очень много тратишь, Маня. И на рынке не торгуешься...

Ирина оставила Валерию препираться с прислугой странного происхождения, а сама достала ноты и магнитофон. «Эта Маня терпеть не может Зимарину. Ты, моя дорогая, должна найти в ней союзника. Через нее можно многое узнать. Но мне знакомо ее лицо. Где я ее могла видеть?» Ирина открыла рояль и тихонько тронула клавиши. Валерия все еще препиралась с Маней. «Она называла прокурора Зимарина «Эдиком». Знает его с детства? Родственница? Ну конечно, родственница! Как это ты сразу не увидела, моя дорогая? Вон его портрет на стене при всех прокурорских регалиях. Те же отвислые губы, как брылы у собак, те же бородавки. Задача найти в Мане сообщницу затрудняется. И все-таки...»

* * *

Ника высыпала остатки кофе в медную турку. За прошедшие сутки они выпилиполкилограмма кофе, и это было единственной пищей, которую могли принять их измученные души. Виктор Степанович Шахов несколько раз порывался снять телефонную трубку и заказать кофе в цековском буфете, но что-то останавливало его, он сам не понимал — что. Его шофер Митя, стойко перенося невзгоды в свое нерабочее время, уже несколько раз притаскивал из неведомого источника полную сумку продуктов, тут же уничтожавшихся им самим и вступившей с ним в дружбу Никиной охраной — двумя сержантами милиции, приставленными к ней Александрой Ивановной Романовой для наружного наблюдения за подъездом дома. Но кофе в этом мистическом месте не оказалось, и Митя вместо него взял пару бутылок водки — к большой радости охранников. Шофер и милицейские спали — в муровском «универсале» — и принимали пищу по очереди.

— Яйца не жрите,— сказал сурово шофер Митя, разгружая очередную сумку с провиантом,— это для нашего мальчика. И красную икру тоже. Товарищ Славина, спрячьте это в холодильник.

Ника механическими движениями начала укладывать яйца в специальное отделение в дверце холодильника, а глаза ее были устремлены на Митю с таким выражением, как будто это был не шофер, а пророк, ниспосланный с небес.

— Да. Кешка очень любит гоголь-моголь. И яичницу,— сказала она торжественно-спокойно и улыбнулась Мите, словно им одним была известна тайна возвращения ее сына домой.

* * *

— Грязнов? Говорит двадцать пятый. Радиотелефон пока не работает, говорю со станции. К объекту пришла подружка, выпивают, целуются, смеются. Ничего подозрительного. Продолжать наблюдение?

— Как выглядит подружка?

— Классно. Блондинка с пепельным оттенком.

— Как одета?

— Белый жакет, зеленое платье в белую полоску...

— Кто еще в доме?

— Старуха страшная. Жратву бабам притащила. Говорю — ничего подозрительного.

— Наблюдение продолжайте. Пепельная блондинка — наш человек, за ее жизнь отвечаешь головой. Постарайся при первой же возможности ее оттуда вытащить. Только без шума.

«Целуются... Может, это и не Ирина вовсе?»

* * *

Меркулов подошел к основанию монумента Космонавтов за десять минут до назначенного времени и спокойно стоял, глядя на стайки экскурсантов и туристов — своих и заграничных. «Приятель» Грязнова неспроста выбрал это место для встречи. Еще десять минут. Меркулов не беспокоился: шпионы самые точные люди на земле. Когда стрелка уличных часов переползла на восьмую минуту после назначенного срока, Меркулов ощутил некоторую тревогу, но как раз в этот момент к краю тротуара подкатил светлый «опель», и водитель, перегнувшись через сиденье, резким движением — еще на ходу — открыл переднюю дверь.

— Константин Дмитриевич, садитесь. Побыстрей, пожалуйста.

Меркулову было знакомо лицо водителя, которое он столько раз видел на экране телевизора. Моложавое лицо, отливающий серебром бобрик. Кирин. Генерал-майор КГБ в отставке, посвятивший оставшуюся жизнь опасному делу. Пожалуй, более опасному, чем то, которым занимался всю предыдущую,— разоблачению преступной деятельности своего бывшего ведомства.

— Я мигом,— отозвался Меркулов, неуклюже взгромождаясь на переднее сиденье, а Кирин уже рванул с места, и Меркулов еще не успел разместить длинные ноги между «бардачком» и полом машины, как «опель» уже несся по улице Академика Королева.

— Извините, опоздал на восемь минут, комитетская машина приклеилась у самого дома. Думал — отвязался, но они опять прицепились на Звездном бульваре. Не боитесь скорости?

— Нет,— засмеялся Меркулов,— гоните.

И Кирин гнал по пустынной широкой улице, к телецентру, мимо Останкинского парка. Меркулов обернулся: по правой полосе движения медленно полз троллейбус, прямо за «опелем» — желтые противотуманные фары преследователей. Меркулов был уверен, что это преследователи, машина не отставала от них и даже как будто приближалась.

— Не беспокойтесь, я сейчас от них уйду,— ответил Кирин на мысли Меркулова и усмехнулся: — только держитесь в седле покрепче.

Возле Кашенкина луга Кирин свернул направо, машину занесло немного на полосу встречного движения, и тут же снова поворот — налево в проезд между домами, и снова налево, за пятиэтажку, по узкой подъездной дорожке — прямо в тупик, к кирпичной стене забора, к которой прилепились цинковые, помоечные баки. Меркулов закрыл глаза — на такой скорости невозможно было остановить машину никакими тормозами. Но Кирин и не думал останавливаться. Перед самой стеной он юркнул снова налево в несуществующий, как показалось Меркулову с первого взгляда, отрезок двора, выключил освещение и впритык к стене дома слева и чахлому кустарнику справа, снизив скорость, выехал на проезжую часть и остановился.

Через секунду раздался отчаянный скрип тормозов и грохот металла — машина преследователей угодила в помойку. Кирин подморгнул Меркулову — мол, что и следовало ожидать,— включил зажигание, свет и снова понесся, на этот раз с вполне переносимой скоростью, в обратном направлении.

Кирин на ходу протянул руку, твердую и прохладную.

— Рад встрече.

— Я тоже рад нашей встрече, товарищ Кирин. Слава объяснил ситуацию. Сказал, кто вы и что. Да и кто вас не знает?

— Зачем так официально? Меня зовут Владимир. Давайте по имени.

— Я за, Владимир.

— Сейчас, Константин, мы проедем в одно местечко и поговорим. Там нам не будут мешать.

Поплутав по глухим переулкам и убедившись, что хвоста нет, Кирин вернулся в район ВДНХ и повел Меркулова в подземное заведение с вывеской «Кооперативный общественный туалет». Меркулов решил, что генералу приспичило. Но Кирин'кивнул — сюда, сюда,— и прошел к двери с вывеской «Директор». Хозяин заведения по-приятельски встретил отставного генерала и провел гостей в следующую комнату с тихо гудящими кондиционерами, неожиданно оказавшуюся маленьким, по всей видимости, подпольным ресторанчиком. Вслед за директором они прошествовали в отдельный кабинет.

— Музыки у нас нет, но кухня отличная,- объяснял директор Меркулову, подавая меню.— У нас пиццерия, итальянский вариант. Лицензия имеется. Но мы договорились с Моссоветом, что начинаем первый сезон по-тихому. Остерегаемся, чтоб народ не попер. Знаете, какой у нас народ! Поэтому и работаем по заказной системе... Сегодня идет пицца трех сортов. Рекомендую также телятину на гриле и спагетти с сыром. Из вин — «Гурджаани» и «Тетру».

Он уловил что-то в выражении лица нового гостя и добавил:

— «Столичная», конечно, тоже имеется. Сейчас я позову официантку...

— Я непьющий,— сказал Кирин, наливая в фужер «Московскую минеральную».

— Вообще? — осведомился Меркулов.

— Вообще,— с твердостью в голосе ответил Кирин.

— А я с вашего позволенья выпью рюмочку водки,— сказал Меркулов,— хотя врачи и запрещают. И не курите? А я, вот, грешен, домашних обманываю, говорю — бросил курить, а сам смолю где попало, только не дома. Да это, в общем, к делу не относится.

— Да, Костя, давайте, действительно, к делу. Чем могу — помогу, задавайте вопросы.

— Позвольте, Володя, я сначала изложу вам суть дела, вы тогда поймете, что я бы хотел знать. Так вот, началось все с убийства майора госбезопасности Анатолия Петровича Биляша...

— Прикончили-таки Биляшку? Не знал, не знал. Но он давно просил пулю в лоб или нож в сердце.

— ...и касательство к этому, по неточным данным, имеет капитан того же ведомства Бобовский.

— Ну, это вряд ли. Наш Бобик только на шухере мог стоять.

— Значит, знакомы с ними? Ну, тогда легче будет разговаривать...

39

Ирина разделалась с остатками куриного чахохбили, стараясь не обращать внимания на наблюдающую за ней Валерию. Пришла Маня и, нарочито гремя посудой, убрала со стола. Валерия заперла за Маней дверь на ключ, сказав:

— А теперь нам никто не должен мешать, правда?

— Да-да, давайте... давай начнем заниматься,— ответила Ирина жизнерадостно и поспешила к роялю — как будто бы и не захолодело все внутри от омерзительного предчувствия.— Я вам... я тебе сейчас дам прослушать первый урок, записанный на магнитофоне. Тогда будет ясна цель, к которой вы... ты должна стремиться...

«Господи, спаси меня от нее, помоги мне найти Кешеньку, господи, я на все готова, только чтобы она меня не трогала своими руками...»

Ирина включила магнитофон, зазвучала незатейливая мелодия модной песенки в медленном темпе..

— А сейчас я сыграю первый пассаж, раз ты когда-то училась игре на фортепьяно, это будет легко. Вот, слушай.

«Только бы не дрожали пальцы, только бы не сбиться...» Нет, пальцы слушались и не дрожали, клавиши мягко опускались под ними, и Ирке хотелось, чтобы так продолжалось вечно — играть эту глупую мелодию в переложении для дураков, только бы не подходила к ней эта мерзкая баба, которая разлучила ее с Сашей, точно разлучила, разлучила сегодня, сейчас, а не раньше, тогда она не знала Валерию, знала только, что у него кто-то есть, но она пережила, забыла, нет, не забыла, но могла жить дальше с этим знанием. Теперь всё иначе, она не может себе представить как он мог быть с этой женщиной, и если все-таки мог, значит, он не -тот, кого она знает и любит так давно...

— Видишь, это совсем не трудно,— говорила она все тем же жизнерадостным голосом и улыбалась, а синие глаза сияли, как язычки газовой горелки.

«Только одно, только одно может искупить все, только одно поможет забыть, что Валерия Зимарина существует на свете. Надо найти Кешу. И тогда Валерия исчезнет, и дух ее испарится с земли».

— Это... действительно... нетрудно,— услышала она совсем рядом прерывистый шепот и, почувствовав на груди требовательную руку, поняла — сейчас она умрет, сейчас у нее разорвется сердце, потому что есть только один способ найти маленького мальчика Кешу, найти и вернуть его не знакомой ей Нике, мучающейся от .горя, только один способ вернуть себе своего любимого, забыть все, что было связано с этой женщиной, с этой настойчивой рукой с зелено-перламутровым маникюром: надо подчиниться, надо принять ненавистную ласку. Она заставила себя расслабиться, сбросила напряжение, сковавшее ее в единый каменный брусок, и продолжала играть, взглядывая через плечо невидящими глазами.

И тогда пришло избавление. Колокольным звоном, возвестившим о конце пытки, залился телефон. Ирина не вздрогнула, но играть прекратила; Валерия же почему-то трубку не сняла, посмотрела на часы и быстро вышла из комнаты, бросив на ходу:

— Играй, играй.

Она, вероятно, взяла трубку где-то в другом месте — звон прекратился. У Ирины возникла уверенность, что этот звонок каким-то образом связан, с похищением Кеши, Валерия явно ждала этого звонка, недаром так — как рысь — скосила глаз на изящные, в камушках часики, недаром бросила якобы небрежно — «играй, играй», это чтобы не было слышно, о чем разговор. Ирина, продолжая играть левой рукой, включила магнитофон, где на пленке была та же самая песенка в ее собственном исполнении, и очень осторожно сняла трубку телефона. Нет, Валерия не дура, трубка отозвалась мертвой тишиной, аппарат отключался, когда на другом поднимали трубку. Ирина снова осторожно нажала на рычаг, скинула туфли, вышла во внутренний коридор, прислушалась — голос Валерии еле доносился откуда-то сверху. Боясь наткнуться на Маню, Ирина поднялась по крутой лестнице, приложила ухо к двери. Звук рояля и стук собственного сердца мешал разобрать слова, надо было бы не включать магнитофон так громко, но Валерия повысила голос, и сердце стало биться так громко, что она испугалась — сейчас ее услышат!

— ...не получишь ни куска, Валера. И сдам тебя мусорам, залупа ты конская, со всеми кишками. Бери ублюдка и немедленно, слышишь? — не-мед-лен-но отвези в Подлипки... Как это забыл? Сказала бы я тебе, Валера, кто ты, да времени нет. Галстук повесить ты горазд, а головой покрутить не можешь. Машину брось у самого вокзала. Пойдешь вдоль жестянки, строение восемнадцать. Пустое. Сиди там, я скоро тебе пришлю верного друга.

Ирина не успела переварить услышанное, как щелкнул рычаг, и она стремглав бросилась по лестнице вниз, села к роялю, как была — босиком, но телефон рядом с ней тихонько верещал: Валерия набирала чей-то номер. Ирина хотела снова бежать наверх, но там хлопнула дверь, и через несколько секунд явилась Зимарина и сказала:

— Нельзя нам с мужиками иметь дело, киска. «Если она ко мне будет снова приставать, я ее убью.

Вот этой бронзовой статуэткой. И вплавь через речку». Аутотренинг больше не срабатывал.

— Я хочу, чтоб ты мне поиграла что-нибудь хорошее, ну, Моцарта, например.

«Подлипки, вдоль жестянки, строение восемнадцать. Какой жестянки? Надо срочно сообщить Романовой. Валерия обещала прислать «верного друга» — надо спешить! Вот дура, дура, даже не знаю номер телефона Меркулова. Да и как позвонить? Не отсюда же! Боже, помоги мне выбраться!»

Она старалась не смотреть на Валерию, боялась, что Моцарт не выдержит святотатства.

— Только ты разденься, играй голенькая. А я буду на тебя смотреть. Мне надо дозвониться в одно место.

Ирка начала примеряться глазами к статуэтке, но Зимарина вдруг ругнулась непотребно, устремив злобный взгляд в окно, швырнула трубку и вылетела из комнаты. «Как ведьма на помеле»,— подумала Ирина и тоже посмотрела в окно. На участок въехала машина, из нее почти на ходу выскочил грузный мужчина лет пятидесяти, крупными шагами направился к дому. Ирина узнала в нем прокурора Москвы Эдуарда Антоновича Зимарина.

* * *

Кирин начал издалека, и Меркулов терпеливо ждал, когда тот подойдет к ответам на поставленные перед ним вопросы.

— Мне удалось выйти на одну тайную головную организацию. Это мозг системы. Она управляет всем военно-промышленным комплексом. Называется эта структура «Наблюдательный Совет при Кабинете министров СССР». Хотя не он правительству, а правительство ему подчиняется. Но сами члены этого Совета свою контору называют «Вече». То ли.по аналогии с древним Новгородским вече, то ли еще почему. Новгородское, правда, стояло на страже интересов народа.

Официантка принесла «телятину на гриле», чем на минуту прервала монолог Кирина.

— Наша вина в том именно и состоит, что мы все, обладающие властными полномочиями, не умеем пользоваться властью в интересах народа. Даем, знаешь ли, им возможность пользоваться плодами революции семнадцатого года.

— Извини, но кто это «мы»? И кто «они»?

— Номенклатура. Тут и госпартаппарат, и военно-промышленный комплекс, и карательные органы, и армия. Правильно кто-то назвал это чудище военно-политическим комплексом. Именно он делает нашу страну военной сверхдержавой. На многочисленных примерах я пришел к убеждению, что наш комитет, партия и оборонка уже не способны найти общий язык с собственным народом. Никогда не найдут. Слишком далеко разошлись пути-дорожки. И ничего не поделаешь: их так запрограммировали. И знаешь кто заварил эту бодягу? Не догадываешься? Сталин и Берия.— Кирин заинтересованно посмотрел в лицо Меркулова: — Думаешь, я свихнулся? Комплекс этот запрограммирован лишь на защиту системы, на разжигание войны. Он против всего конструктивного, против созидания. В борьбе с этим злом мне нужны союзники. И не просто надежные люди. Нужны люди, облеченные властью. Такие как, например, ты, Костя. Наблюдательный Совет при Кабинете министров, «Вече» — с одной стороны, часть этой системы, с другой — он вырастает в самостоятельно действующий орган и пользуется для захвата всей власти далеко не гуманными методами. Вплоть до террора.

— Как, Кабинет министров занимается террором?!

— «Вече» имеет право вынести смертный приговор любому. Самому президенту. Тебе или мне, к примеру. Порознь или вместе. В один и тот же час или в разное время. И приговор обжалованию не подлежит. О нем никто и никогда не узнает...

Меркулов обеими руками растер щеки, как после мороза — признак сильного- волнения.

— И ты знаешь, как подобраться к этому «Вече»?

— Я дам человека. С ним ты можешь говорить, как со мной. Кстати, ни о каком «Бесе» я духом не слыхивал, что еще за «боец» выискался? Но Андрюха может знать. Хотя... Фамилия моего человека Борко. Андрей Викторович Борко. Запомни телефон, записывать ничего не надо. Скажешь, что ты приятель Вава. Ударение на втором слоге, как у бразильской футбольной знаменитости. То да се, скажешь, готов, дескать, продать хороший спиннинг, импортный. И номер пройдет, даже если его телефон на кнопке. В общем, обязательно употреби слово «спиннинг». Что бы он тебе ни ответил, жди его на перроне Белорусского вокзала, на второй платформе. О времени он тебе каким-нибудь образом даст понять, сообразишь. Узнаешь его легко — по чересчур аккуратненькому пробору. Борко должен располагать сведениями. Ты их обработаешь, я имею в виду юридически. И мы информацию передадим в Белый дом. Я имею в виду Ельцина, а не Буша.

— Когда ему лучше звонить?

— В любое время от восьми вечера до восьми утра. Можешь прямо сейчас это сделать. Как я понимаю, у вас земля горит под ногами.

Меркулов посмотрел на часы:

— Если и правда можно позвонить прямо сейчас...

* * *

— Грязнов? Мы Транина упустили. Адрес был правильный. Станция Хотькове. Скрылся на машине в неизвестном направлении... с мальчишкой. Сосед из уборной видел. Опоздали на десять минут.

— Дороги перекрыли?

— Лишний вопрос, Слава... Слава...

— Ну что — «Слава»?!

— Слава, не кричи, мы же у него все равно на хвосте, машину его хорошо знаем. Ночью возьмем. Только знаешь.»

— Трижды в Бога, в душу, в мать!! Долго будешь тянуть резину?!

— Ты знаешь, что кличка Транина — «Кочегар»?

— Слушай, я сейчас начну палить по своим из пистолета!

— Слава, «кочегар» по-блатному значит пидор.

— Я за двадцать лет блатную музыку изучил не хуже тебя... Что-о-о?!

— Вот то-то и оно, как бы он чего с мальчонкой...

— А ну, дай мне номер, марку и приметы машины... «фольксваген» старой марки... Фургонного типа... Номер неизвестен. Цвет? Не бывает цвета взбесившегося крокодила... Не до шуток, друг. Сиреневого? Может, это у соседа сирень в глазах цветет? Ну ладно, все равно ночью цвет трудно определить... Я сейчас подключусь к преследованию, скажи мне ваши маршруты...

Лейтенант Василий Монахов уже два часа страдал перед монитором компьютера, стараясь выяснить, каким образом пропали' данные на заключенного Валерия Транина по кличке «Кочегар». Рывком распахнулась дверь, и майор Грязнов сказал негромко с порога:

— Оставь эту херовину, Вася, поехали. Будешь за рулем. Возьми оружие.

40

Прокурор Москвы Зимарин говорил с супругой очень спокойным тоном, Ирина слышала каждое слово, но не могла взять в толк, о чем идет речь. Она знала одно: надо убегать отсюда, надо разыскать телефон-автомат — она боялась поднять трубку стоящего рядом телефона - и сообщить Романовой, что Кешу отвезли в Подлипки, в строение номер восемнадцать, что расположено вдоль непонятной жестянки. Прошло десять минут, пятнадцать...

Надо было использовать момент и бежать. Нет, магнитофон и нотную папку она с собой не возьмет, вот только сумку — там деньги, без которых она не может даже позвонить в Москву. Она боялась, что охранник остановит ее — ведь у него остался паспорт, черт и с ним, с паспортом.

Ирина бросилась к выходу, но парадная дверь была закрыта на ключ. Она пробежала через кухню к заднему выходу, но и тот оказался запертым. Она все еще безуспешно дергала щеколду, когда кто-то больно сдавил локоть.

— А ты куда, проститутка? Я вот Эдику сейчас все расскажу, чем ты тут с Валькой занималась. Он и тебе наподдаст.

От страха, что ее сейчас остановят, не дадут уйти, Ирина неподдельно заплакала, заговорила срывающимся от слез голосом:

— Манечка, дорогая, я не проститутка, я учительница, помогите мне, Манечка, откройте дверь, я вас очень прошу. Я ее очень боюсь, вашу Вальку...

— Зачем приехала тогда?

— Музыке ее учить, а она стала ко мне приставать, заставляла раздеться догола...

Ирина понемногу вошла в роль, старалась разжалобить Маню.

— А чего целовались? — продолжала допрос Маня.— И не «Манечка» я тебе, а Мария Антоновна.

— Ой, Мария Антоновна, вы сестра товарища Зимарина! А Валька сказала, что вы прислуга.

— Сука она лагерная. Не размечтается ей о Прислуге. За девок взялась, мужиков уже всех перепробовала. Эдик такой сотрудник, а она... Ты, вроде, на проститутку и вправду не похожа. Куда ж ты в темноту-то пойдешь? — неожиданно сменила гнев на милость Маня.— На-ка я тебе фонарчик дам. Ворота-то закрыты, Эдик как въехал, их закрыли до утра. Идем, я тебе покажу одну лазейку, только об этом Вальке ни гу-гу.

— Ну что вы, ни в коем случае.

— Она эту лазейку сама изобрела, снаружи ни за что не углядишь. Пойдешь леском вдоль речки, как дойдешь да шоссейки, поверни направо и топай до станции.

* * *

Меркулов огляделся. Возле телефонных будок в вестибюле метро никого и ничего подозрительного не заметил, прикрыл трубку куском газеты и, растянув губы, сказал квакающим голосом:

— Привет, Андрюха. Вава сказал — могу свои кровные сто пятьдесят получить, за спиннинг. Извини, что поздно трезвоню. Но башли нужны дозарезу.

На другом конце провода помолчали и интеллигентный голос ответил:

— Хорошо, заходи.

Меркулов знал от генерала Кирина, что заходить никуда не надо, надо ехать на Белорусский вокзал, и на второй платформе его будет ждать человек с аккуратным пробором. Меркулов ему сказал — «башли нужны дозарезу», значит, время не терпит, Борко его понял и, несмотря на поздний час, двинет сразу на вокзал.

«Засиделся я за бумажками, раньше времени состарился,— думал он, глядя на свое отражение в оконном стекле полночного поезда метро.— Вот и выпил порядочно, и накурился, а сердце бьется как часы, и никаких тебе перебоев. Хоть какое-то живое дело, как в старые времена, когда мы с Сашей Турецким устраивали маскарады и погони. Ну, погони мне сейчас не по плечу, а вот небольшой спектакль еще сыграть могу».

Борко он увидел сразу, хотя на работника госбезопасности тот был похож очень мало, его скорее можно было принять за молодого ученого, какими их было принято изображать в наших кинофильмах шестидесятых годов. Меркулов подошел к нему, спросил:

— Вы не знаете, эта электричка идет до Дорохова?

Ни о каких условных фразах они с Борко не договаривались, да и не обязательно было осторожничать — на перроне, поодаль от Борко, стояло несколько припозднившихся пассажиров. И вопрос был лишним: на табло светилась надпись «Можайск». Но Меркулову захотелось продлить игру, вернуться лет на десять назад.

Борко окинул его небрежным взглядом из под модных очков в тонкой оправе:

— Идет, идет. И пора садиться, через две минуты отправление.

Меркулов с нескрываемым удовлетворением влез на высокие ступеньки вагона и занял место рядом с гебешником. Он был доволен, что Борко принял игру.

— Билеты у меня на двоих, до Голицыно и обратно,— сказал Борко, когда поезд тронулся, но, по правде говоря, Меркулов о билетах как-то не подумал, то есть он просто не предполагал, что придется куда-то ехать.— В зависимости длины разговора можно будет изменить станцию назначения. Во всяком случае у нас есть час с небольшим. Кто вы?

— Начальник следственной части прокуратуры РСФСР Меркулов. Константин Дмитриевич. Но моя должность не имеет ни. малейшего отношения к тем вопросам, которые я вам бы хотел задать.

— Я слушаю вас.

* * *

В зале ожидания сидели двое — почтенный старичок и парень в очках, ожидали поезда. Она нашла телефон-автомат — на нем отсутствовал диск.

— На улице, девушка, исправный. Был, по крайней мере, десять минут назад,— сказал почтенный старичок,— я внучке звонил, хотел сказать, чтобы дверь не запирала, а ее дома нет, и где шастает...

Ирина вошла в будку и услышала гудок электрички, протяжный и тоскливый, как звук маяка в тумане моря. Она открыла расписание, но в будке было совершенно темно, она вспомнила о Манином «фрнарчике», посветила на плохо пропечатанные страницы: гудела последняя электричка на Москву. Ирина заметалась между будкой и платформой и решила все-таки ехать — боялась, что не дозвонится, а электричку пропустит.

Очкарик сел на скамейку напротив Ирины и стал изучать какую-то схему, выполненную на большом листе ватмана.

— Извините,— решилась Ирина,— можно вас спросить?..

— Пожалуйста, пожалуйста,— сказал паренек, свернул ватман в трубочку и закрепил резинкой, как будто только и ждал предлога начать разговор.

— Вы не знаете случайно, что такое в Подлипках может называться «жестянкой»? Может быть, фабрика?

— В Подлипках? Вы знаете, что это только станция так называется. А сам город — Калининград.

Вообще-то Ирке это было известно, но в данный момент интересовало очень мало.

— Пусть Калининград. Может, там есть какое-то место с таким названием?

— Жестянка? Место? А в каком контексте употреблено это слово, простите?

— Да ни в каком. Просто «жестянка» и все. Хотя нет — контекст такой: «пойдешь вдоль жестянки».

— Это вам так объяснили? — почему-то очень удивился очкарик.— Пойдешь вдоль жестянки? Но это же блатное выражение, лагерное то есть, тюремное.

Парень таращил глаза за толстыми стеклами очков, как будто говорил что-то ужасное, что не следовало слышать такой симпатичной интеллигентной девушке.

— Да, наверно. Одна лагерная женщина так говорила. Ирина с тайным удовольствием наградила Валерию Маниным эпитетом.

— Лагерная? Ну, если та-а-к,— протянул парень,— то это означает железную дорогу. «Пойдешь вдоль железной дороги».

«Вдоль железной дороги! Конечно же, можно было бы и самой догадаться! Я найду Кешу! Маленький такой мальчик, два дня его таскают по каким-то строениям! Я его найду обязательно! Сколько ехать до Подлипок минут пятнадцать-двадцать? Господи, дай мне силы - найти это строение восемнадцать, я заберу Кешу, чего бы это мне ни стоило!»

Последняя электричка останавливалась на каждой станции и подолгу стояла на месте. Ирина гнала время — скорее, скорее! Очкарик, потеряв надежду на продолжение беседы, дремал, прикорнув головой к деревянной обивке вагона.

А что, если...

— Простите, пожалуйста, еще раз.

Ирина легонько дотронулась до его руки. Парень встрепнулся, зачем-то пригладил волосы.

— Можете вы исполнить одно поручение? Это несложно, надо позвонить в милицию. Я не знаю телефона...

— Ноль-два.

— Да, конечно. Только...

«В дело замешаны милицейские, даже какой-то подполковник, не дай Бог, парень на него нарвется!»

— Только говорить надо лично, понимаете — лично, с Романовой...

— С начальником МУРа? — с энтузиазмом воскликнул очкарик.

— ...или с майором Грязновым. И если вы их не найдете, то больше говорить никому ничего не надо. Даже самому главному начальнику на Петровке. Можно узнать, как вас зовут? Меня — Ирина.

— Игорь.

Ирина быстро писала на листке, вырванном из расписания поездов: «Романова. Грязнов. Ирина передает, что надо срочно ехать в Подлипки, строение восемнадцать, вдоль железной дороги».

— Вот, Игорь, пожалуйста, если Романова или Грязнов спросят, кто вам дал записку, опишите меня.

— С большим удовольствием,— ответил с готовностью Игорь и окинул Ирину внимательным взглядом.— А они поймут, в чем дело?

— К сожалению, я больше ничего не знаю сама. Это уже Подлипки?! До свидания, Игорь, спасибо заранее за все!

* * *

— Константин Дмитриевич, как я понимаю, ваша забота — это разоблачить группу людей, которые учинили расправу над одним из ваших друзей, его фамилия, кажется, Бабаянц, и пытались проделать то же самое с другим — Турецким. Правильно ли я вас понял, что вы руководствуетесь сугубо личными мотивами, а государственные — в этом конкретном деле — вас не интересуют?

— Нет, не интересуют.

— Это печально, потому что нам нужны союзники. Кому «нам»? Я формально представляю Комитет государственной безопасности.— Он сделал ударение на слове «формально», Меркулов не понял — почему, но взял на заметку,— я считаю существование этой столь непопулярной организации совершенно необходимым, но только в таких границах, которые дают возможность бороться с организациями типа «Вече». Кстати, союзником моим вы уже стали, потому что ваша информация для меня чрезвычайно важна. Генералом Кириным действительно было обнаружено существование этого «Вече», но подступиться к нему у нас... у меня не было никакого шанса. У меня есть сведения, что в его составе крупные чины из Министерства внутренних дел и прокуратуры, равно как и из нашего комитета, а также многие министры и другие должностные лица. Я. должен выяснить — кто, ошибки не может быть. Ни о каком «Бесе» я также, как и Кирин, никогда не слышал.

Они уже ехали в обратном направлении. Меркулов посматривал на часы — Шура Романова ждала его звонка.

— Теперь о Биляше,— продолжал Борко.— Я веду дело о его убийстве. Вернее, мне его дали только сегодня утром. Наши компьютерщики несколько часов провели за разгадыванием кода для вхождения в компьютерную программу Биляша, на которую он установил так называемый протекшн, и в конце концов добились успеха. Однако кроме четырехзначных номеров и непонятных обозначений против каждого номера там ничего не было. Всего двадцать четыре номера. Наши шифровальщики раскроют секрет этих обозначений, вероятно, это фамилии. Я предполагаю, что это тайная группа Биляша, о которой руководству комитета ничего не известно... Вы что-то хотели сказать?

— У Биляша была обнаружена электронная карточка-пропуск с буквой «В» и четырехзначным номером — две тысячи восемьсот семьдесят четыре. Если он принадлежит Биляшу, то шифр разгадает первоклассник. Кроме того, ключ к разгадке могут дать имена, которые я могу назвать.

— Повторите, пожалуйста, номер, Константин Дмитриевич... Да. Я почти уверен, что это так.

Меркулов почувствовал, что названный им номер произвел на Борко впечатление.

— Да, Константин Дмитриевич, я слушаю вас. Вы хотели назвать имена. Простите, что я вас перебил.

— Бардина. Зимарин и Валерия Зимарина. Транин. Гончаренко. Красниковский. Амелин. Чуркин. Нет-нет, я совсем не уверен, что это так, но...

— Я запомнил. Почему в протоколе осмотра захоронения девяти трупов ничего не сказано об этой карточке? Протокол составлен, кажется, Турецким и Гряз-новым?

— Они не знали, что мне посчастливиться встретиться с вами...

Борко усмехнулся и продолжал:

— Собственно говоря, выход на «Вече» стартовал с генерал-лейтенанта Сухова... Подождите, как вы сказали — Амелин? Да, Амелин. Сейчас я поясню. Кирин давно заподозрил, что этот институт работает по заказам какой-то таинственной компании или кампании и торгует модерновым оружием, как говорится, налево. Мы к нему, ну, скажем, подключили своего человека, который ничего не успел выяснить, поскольку бесследно исчез через несколько дней. Один из разложившихся трупов, обнаруженных вашими приятелями в усадьбе Подворской, вчера был идентифицирован. Вы догадываетесь, конечно, что это был труп нашего агента. Так вот, незадолго до своего исчезновения этот человек сообщил, что Сухов поддерживает теплые отношения с заместителем прокурора Москвы Амелиным.

— Но Амелин совсем не похож на подпольного торговца оружием!

— Простите, Константин Дмитриевич, а вы знаете, как должны выглядеть торговцы оружием, да к тому же подпольные?

Меркулов смутился, но Борко засмеялся:

— Если бы знать, то угрозы войны, во всяком случае, со стороны государств третьего мира, не существовало... Вы назвали еще ряд фамилий. Кто эти люди? Зимарин, как я понимаю, прокурор столицы. Валерия — его жена?

— Да. Связана... была связана с Биляшом. Транин — заключенный, незаконно пребывающий на свободе. Эта троица — Валерия, Биляш, Транин — объединена одновременным проживанием в городе Караул Архангельской области. Чуркин — доверенное лицо Амелина, следователь московской прокуратуры. Татьяна Бардина, по некоторым данным,— любовница Биляша, убитая им два года назад. Последний факт доказан материалами дела.

— Красниковский?

— Подполковник внутренней службы, первый заместитель начальника МУРа. Турецкий уверен, что Красниковский убил Бабаянца, который вел дело на институт Сухова по части неправильной выплаты премиальных, убил гадалку Бальцевич, спровоцировал арест Турецкого. Любовник Валерии Зимариной.

— Гончаренко?

— Майор милиции, связующее звено между Биляшом и Красниковским. Теперь я в свою очередь задам вам вопрос. Что вы думаете о капитане госбезопасности Бобовском?

— Я отвечу, но только если вы мне скажете, почему рн вас интересует.

— В день убийства Биляша его видели в Матвеевском. И это единственная причина, которая вызвала интерес у моих товарищей.

— Раз обещал, отвечу. Марат Бобовский был выделен комитетом для наблюдения за Биляшом. У нас были предположения о том, что Биляш приложил руку к убийству Сухова. Марат вел Биляша до стоянки такси, но неожиданно тот сел в «левака», и Бобовский потерял его. Но машина, на которой укатил Биляш, была заметной — раздолбанный американский «форд». Поиски привели его на Веерную улицу, но какие-то хулиганы ударили Марата по голове, он получил сотрясение мозга и попал в больницу. Мы его оттуда тайно изъяли, потому что думаем, это было не случайное нападение. Ведь Биляш был убит именно на Веерной, не так ли?

Борко поизучал непроницаемое лицо Меркулова и сказал:

— У меня есть предложение. Заедем -ко мне домой, у меня есть компьютер, попробуем дешифровать номера Биляша. Это в наших обоюдных интересах. Если вам не поздно...

41

В полночь надежда на прибытие технической помощи испарилась, лейтенант милиции под кодовым именем «двадцать пятый» уже в который раз сбегал на станцию к телефону-автомату, но Грязнов тоже испарился неизвестно куда, и муровец решил действовать самостоятельно: напарнику велел оставаться на месте, а сам, обложив последними словами вышедшую из строя рацию и вынув на всякий случай пистолет из кобуры, направился к прокурорской даче. Задание Грязнова он практически провалил, упустил «нашего человека», не организовал прослушивания, да еще эта техника подвела — хоть и не было его в том прямой вины. С Грязновым такие шутки не проходили, надо было реабилитироваться перед начальством во что бы то ни стало.

В даче горел свет, но за плотными шторами не угадывалось никакого движения. «Двадцать пятый» спустился с пригорка к речке, быстро нашел замаскированную кустами калитку, но она была заперта изнутри. Тогда он снял с ног ботинки и стянул носки и, сложив пожитки аккуратно под куст, вступил в еще не совсем остывшую воду. Где-то на соседней даче истошно залаяла собака, ей тут же начала вторить другая, он остановился, но на прокурорском участке было тихо. Забор зимаринской дачи вдавался в реку па несколько метров. Вскоре он понял, что обогнуть его можно только вплавь. Лейтенант поразмышлял немного и — как был в брюках и голубой летней рубашке — поплыл, левой рукой разгоняя плотные стебли водяных лилий и правой держа над водой пистолет.

Сначала раздался женский крик. И потом прогремел выстрел. «Двадцать пятый» от неожиданности ушел под воду, вынырнул и, уже не обращая внимания на облепившие его лилии, быстро поплыл к берегу, загребая под себя воду левой рукой и матерясь в голос. Женщина продолжала кричать, хлопнула дверь — раз, второй — так что зазвенели стекла. Муровец выстрелил в воздух, отозвался эхом далекий лес, а он уже карабкался по осклизлому берегу, бежал к даче, крича «Стой, стрелять буду!», неизвестно кому адресуя предупреждение. Выскочила из двери голосившая благим матом страшная старуха, увидела перед собой водяного и повалилась на землю. А он молнией влетел в дверь и застыл на пороге: посредине комнаты лежала черноволосая женщина в прозрачном халате, и на груди ее растекалось багровое пятно. «Двадцать пятый» закружил по комнате, пистолет — в вытянутых вперед руках, но прогремел еще один выстрел, на этот раз сверху, лейтенант дунул по лестнице вверх, высадил две пули в замок не поддавшейся его плечу двери.

Прокурор Москвы Эдуард Антонович Зимарин сидел в кресле за письменным столом, неестественно откинув голову вбок и назад, и правая рука его висела беспомощно вдоль тела. На столе лежал лист бумаги, прикрытый толстой записной книжкой в коричневом кожаном переплете с золотым тиснением: «Татьяна Бардина».

Прибежал на выстрелы напарник, заорал:

— Ты где, лейтенант?

Тот скатился с лестницы и тоже заорал:

— Ничего не трогать! Никого не впускать! Быстро за руль, на станцию, звони Грязнову! Пусть присылает бригаду, с доктором. Скажи — имеется два трупа.

— Да та, в саду, вроде жива,— тупо произнес напарник, с ужасом глядя на распростертое тело.

— Я не про старуху! Она меня испугалась, в обморок упала. На втором этаже прокурор застреленный. Ну, что ты стал как...

— Рация заработала, лейтенант. Как раз вовремя... то есть...

* * *

Город Калининград был погружен в черноту глубокой ночи. Вокзальные двери заперты — до пяти утра, когда пойдет первая электричка. Идти искать строение номер восемнадцать или все-таки постараться самой дозвониться до Романовой или Грязнова — вдруг этот Игорь забудет, напутает, не застанет их, в конце концов! На пустынной привокзальной площади две телефонных будки — в одной из них телефон без трубки, в другой — нет самого аппарата. Она решила поискать здание местной милиции, сделала несколько шагов по улице, ведущей, по-видимому, в центр, и остановилась: навстречу ей шла компания пьяных. Ирина бросилась в переулок. Сейчас все закрыто, не у кого спросить даже адрес милиции. Вот так, она храбрилась — «я найду Кешу, я его спасу»... А сейчас ей попросту страшно! Страшно до тошноты, до боли под ложечкой. Тишину прорезал быстро приближающийся гул, и в переулок выскочила группа на мотоциклах. Она юркнула в первый попавшийся подъезд, переждала, пока затих гул. Кто-то, разбуженный мотоциклетным грохотом, ругнулся с верхнего этажа матом.

Она вернулась к станции. В какую же сторону ей идти, где искать строение номер восемнадцать? Пошла наугад: Пройдя с километр, поняла, что идет не в ту сторону, по обе стороны «жестянки» тянулись нормальные пристанционные здания из красного кирпича с нормальными номерами и неоригинальным названием улицы — «Привокзальная». Ирина повернула назад.

Она очень долго шла вдоль железной дороги, она уже отчаялась найти что-нибудь похожее на то, что может называться «строениями», прошла мимо элеватора, водокачки, депо, город давно кончился, и надо было идти по насыпи, не видя перед собой дальше, чем на три метра. Но вот что забелело впереди, и при неярком свете фонаря на строительном кране она увидела ряд не то бараков, не то амбаров. Ирина посветила фонариком, боль под ложечкой стала еще сильней: «Строение 9». Где-то здесь. Бараки-амбары имели абсолютно нежилой вид. Ирина вела лучом по стенам, заборам — строение десять, двенадцать, потом сразу пятнадцать и... двадцать один. Значит, это где-то в глубине. Она сделала несколько шагов в сторону, пошла вдоль забора и услышала смех. Не?, этот смех не мог принадлежать Валерию Транину, смеялась женщина — негромким, каким-то ленивым смехом. И потом голос: «Ну давай еще, что ты — маленькая? Смотри, что я, с таким домой пойду? Не пропадать же товару». Снова смех, теперь зазывной, с истомой. «Ой, Сережка...» Ирина отпрянула от забора, снова пошла крадучись вдоль него. Строение семнадцать. Прибавила шагу и — провалилась в неглубокую яму, обдирая ноги обо что-то металлическое. Велосипед. Два велосипеда. Мужской и женский. Тех двоих, за забором. И еще сидя на земле, увидела вдалеке на заборе выведенное масляной краской и высвеченное «фонарчи-ком»: «Строение 18».

Пригнувшись, обошла кругом «строения», прислушалась. Изнутри доносился прерывистый шум, как будто работал насос. Причем здесь насос — ночью! За стеной кто-то храпел. Транин. А может, там еще кто-нибудь, может, целая банда? Нет же, нет! Зимарина сказала ему: сиди там, строение восемнадцать, пустое. Ирина набрала воздуху в легкие. «Моя дорогая! Ты ничего не боишься! Ты сейчас проникнешь внутрь этого барака, там маленький мальчик Кеша. Ты его возьмешь и привезешь Нике. Ты ничего не боишься... проникнешь... возьмешь... » К черту эту дребедень, разве можно чем-то помочь от такого страха? Но как ни странно, она все-таки почувствовала себя лучше, уже не сводило от боли под диафрагмой, глаза привыкли к темноте, она различила входную дверь, которую раньше обнаружила наощупь. Ирина положила сумку и фонарь на землю и с большой осторожностью потянула на себя дверь. Дверь немного приоткрылась, уперлась своей нижней частью в землю и замерла как вкопанная. Ирина протиснулась в узкое отверстие.

В голову ударило водочным перегаром и сыростью необжитого помещения, но ей было не до запахов. Она молила Бога, чтобы как можно дольше доносился из левого угла дома этот нечеловеческий храп, способный заглушить любые другие звуки. Опустившись на четвереньки, она поползла вдоль стены, держась правой стороны. Прямо перед ней тусклым отсветом от придорожного освещения неясно выделялся четырехугольник окна. Рука наткнулась на что-то мягкое, Ирина в мгновенной панике отдернула ее, показалось — собака, сдерживаясь, перевела дух и снова протянула руку. На полу лежал матрас с торчащими из дыр кусками ваты. С замиранием сердца, сантиметр за сантиметром, она ощупывала чью-то постель, пока не услышала короткое ровное дыхание, прерываемое редкими тоненькими всхлипываниями. Она знала — так спят дети, которых незадолго перед сном наказали — нашлепали, поставили в угол.

И уже ни о чем не думая и ничего не боясь, Ирка схватила вместе с жестким влажным одеялом это маленькое, всхлипывающее во сне существо и бросилась-прочь.

* * *

Со странным ощущением двинулся Чуркин по переходу метро на Таганской, показалось — следят. Оглянулся, внимательно всмотрелся в лица попутчиков: кто из них идет по пятам? Решил, что ошибся. Проклятая профессия довела до мании преследования. Кто это в перестроечной Москве осмелится отслеживать следователя по особо важным делам?

В вагоне поезда, следовавшего до Текстильщиков, Чуркин расслабился. У него сегодня был неплохой день, хотя начался он для него слишком рано — пришлось ехать в морг на опознание трупа. Но все сложилось лучше, чем он ожидал. Ненавидел он Турецкого всеми фибрами души за издевательское к нему, Чурки ну, отношение, за веселость характера, за независимое обращение с начальством (черта, которую никак не мог в себе воспитать Гарольд, как ни старался) и даже за дурацкое «Чайлд Гарольд», выкопанное из какой-то древней литературы, то ли у Шекспира, то ли еще у кого, нет, кажется — у Байрона. И этот умник Турецкий, конечно же, знает точно — откуда, и даже может выдать пару строк наизусть, да еще и по-английски... Нет! Не может! Теперь уже не может!

Чуркин брезгливо отодвинулся от подвыпившего небритого соседа по вагону, переложил пластиковую сумку с сиденья на колени — чего доброго стянет такую ценную в наши дни поклажу.

Да, еще одним соперником в прокуратуре стало меньше, сначала Бабаянц, теперь Турецкий. И вот ведь все как хорошо сложилось, попал остроумец под грузовик — и точка, а пришлось как следует понервничать, за дело взялся этот старый еврей, хромой черт, мог и докопаться, а ведь обещал коротышка Амелин отвалить сумму, что дух захватывало. А теперь копай не копай, все шито-крыто, и скоро будет погребено под могильным камнем.

Ко всему этому наконец-то решился вопрос с его диссертацией, которую уже дважды «бодал» ученый совет института. Напоив час назад своего научного руководителя в «Славянском базаре», он договорился с ним, что ученый преобразит гадкого утенка, придаст ему формы лебедя, доведет до кондиции, повернув к модной теме об организованной преступности на Западе и в СССР.

За директором «Базара» был должок — Чуркин прикрыл дельце, нет, не даром, конечно, кто ж такое делает в наши дни бесплатно, но денежки пришлись как раз ко двору, три тысячи из десяти Чуркин «отстегнул» тут же ученому мужу, ужин, естественно, ему не стоил ни копейки, да впридачу получил вот этот презент — сумку с икрой и другими деликатесными продуктами и импортной выпивкой. Нет, жизнь положительно вступила в светлую полосу...

Его дерзко тронули за плечо. Он нехотя, но без испуга разомкнул глаза и увидел перед собою милицейского сержанта.

— Гражданин, на каком основании вы завладели чужим имуществом? Имеется заявление.

— Ты что, офизденел? — удивился Чуркин.— На хрен мне чужое имущество?

— Гражданин, прошу не выражаться в общественном месте!

Чуркин увидел, что в сумку с деликатесами, которую придерживал слабой рукой на всякий пожарный, вцепился этот подвыпивший заросший щетиной тип.

— Это еще что за дела? — вскрикнул Чуркин и прижал свою драгоценность к груди. <

— Не тронь, пес! Мое! — прохрипел небритый, вырывая из рук Чуркина его же сумку.

Пассажиры в вагоне загалдели. Одни кричали, что . с сумкой этот молодой человек едет от самой Таганки. Другие, напротив, резко взяли сторону небритого, нагло заявляя, что своими глазами видели сумочку в руках этого симпатяги еще на станции «Парк культуры».

— Придется сойти обоим,— огласил свой приговор сержант,— наше отделение размещается на следующей остановке, там и разберемся, чей это багаж.

— Ты что, не понимаешь, скотина, с кем имеешь дело? Я же свой! Свой я, следователь по особым, из городской прокуратуры! — вскипел Чуркин.— Никуда я не пойду. Через одну мне выходить.

— Пойдешь, как миленький! — сержант мертвой хваткой вцепился в чуркинское плечо.

Двери вагона разомкнулись. На милицейский свисток бежали к вагону еще двое ментов.

Плотно обступив Чуркина, милиционеры ввели его в дежурную часть отдела милиции на московском метрополитене.

— Прокурора города вызывайте! Амелина! Никаких показаний без него давать не буду!

— Не волнуйся, Чуркин, прокурор у час уже есть. Моисеев, Семен Семенович, тебя устроит?

— Вы, что ошизели тут в подземелье? — не унимался Чуркин.— Кого вы пытаетесь мне навязать? Мне, русскому человеку!

— Сегодня суббота, другого нет.

— Вот и шел бы в свою синагогу! — не унимался Чуркин, несмотря на охвативший его смертельный страх: он понял, что вся история с деликатесной сумкой была провокацией, какими он и сам не раз занимался при задержании преступников. И совсем пал духом, когда увидел в дежурке Семена Семеновича Моисеева, который и разговаривать-то с ним не стал, а коротко бросил одному из милиционеров:

— Отвезите задержанного в прокуратуру республики.

* * *

Интенсивного движения на этом участке шоссе не было. И ясно почему — всего в километре расположен Звездный городок, центр подготовки советских космонавтов. Туда и близко не попадешь без разных там допусков и пропусков. Грязнов и Горелик решили обосновать свой штаб при въезде в поселок в будке гаишника, который нес вахту -в дорожной спецслужбе КГБ, и аппаратура у него была что надо, импортная.

Грязнов танцевал от Хотьково, где обнаружено было логово Транина. Работал в контакте с ОРУД-ГАИ, с местной милицией и гебешниками, но, если откровенно, надеялся только -на себя и своих парней. Он разделил их на три группы и разослал в трех направлениях: одни просматривали на Ярославском шоссе автомобильный поток, другие взяли под наблюдение местные дороги, а третья группа рванула к Москве, чтобы перекрыть к ней доступы. Порознь и сообща зырили они «фольксваген» фургонного типа. С цветом вышла накладка, мнения не совпадали. Неважно, лишь бы найти «фолькс», а с цветом как-нибудь разберутся, не дальтоники.-

Первым был звонок от ребят, блукавших по местным дорогам. Грязнов услышал знакомый голос Монахова:

— Вячеслав Иваныч, так значит, у горсовета в Пушкино обнаружил «фолькс». Но, во-первых, синего цвета. Во-вторых, принадлежит предрика.

— Чего? — не понял Грязнов.— Тоже педик?

— Предрика, говорю, председателю исполкома то есть. Но мы все равно на чеку. Пощупали его. Не подходит.

— Благодарю за службу, продолжайте щупать дальше,— усмехнулся Грязнов, но нутром чуял, гад где-то тут схоронился. Не с руки ему уезжать с парнишкой далече. Отберут ношу, а самого прижучат.

Положив трубку на рычаг, Грязнов прислушался к разговору двух гебешников: хозяин будки переговаривался по рации с напарником из Звездного:

— Приветик, Михей. Бугаев. Как жизнь собачья?

— Да ничё, работаю с МУРом. Ты немецкую овчарку в космическом не замечал?

— Какую такую немецкую овчарку?

— Да «фольксваген», в розыске объявленный, лиловатый с припиздью?

— Не.

— Ты чё, не в курсе что-ли?

— В курсе, в курсе. Я только что заступил, а тут установок до хера и больше. Разбираюсь.

— Как фургон иномарки увидишь, мне сообщай. У меня начотдела из МУРа обосновался.

— Понял. Слушай, Михей, а ты отоварился? У нас в Звездном вчерась икра была. И кабачковая, и кетовая. Успел взять?

— Просрал. Меня подполковник на ковер вызвал и знаешь как е...л...

— За что?

— За что, за что... Помнишь, на той неделе я «волгу» задержал за превышение скорости, а там Титов с бабой, едри его мать. Схлопотал выговорешник за грубое обращение.

— А ты слышал последний анекдот про Горбача? Вызвала его в Лондон большая семерка и спрашивает...

Грязнову не удалось дослушать последний анекдот про президента: звонили ребята с Ярославского шоссе, надыбали один фургончик неопределенного цвета. Устроили погоню. Взяли в коробочку. Но факир был пьян и фокус не удался. Подошли к железнодорожному переезду возле Абрамцево, а он пытался под шлагбаумом проскочить, врезался в столб и с катушек. Смертельный случай. Оказалось, в фургоне «рено» ехал «Коршун», известный мытищинский рэкетир и бандюга, числящийся во всесоюзном розыске за пять мокрых дел и кучу вымогательств. В кузове обнаружено три израильских автомата «Узи» — вот почему «Коршун» решил во что бы то ни стало уходить от преследователей. Известие расстроило Грязнова: убийца не убийца, погиб человек. И как бы с его, майора Грязнова, подачи...

42

— Ты пришел во время! А то у меня что-то клиентуры маловато,— сказал Левка Лейтес, посмеиваясь и похлопывая по плечу тучного Гарри Вартаняна, известного московского миллионера и кутилу, которого он приветствовал на мраморных ступенях своего малаховского особняка, где столичные дельцы за значительную плату проводили свой досуг. Закрытый подмосковный клуб выполнял функции казино и борделя, там процветало своего рода бродвейское шоу с показом «живого» полового акта, в финале желающие разводили девочек и мальчиков по комнатам — за дополнительную плату.

— После шоу девочки из Таллинна — только что прикатили — устроят сеанс одновременной игры, пальчики оближешь. Вернее, они тебе все что поделаешь оближут,— заржал Лейтес, пришедший в восторг от собственного каламбура.

— Со мной ребята,— пояснил Вартанян, указав небрежным жестом на двух телохранителей, каковых непременно должен был иметь делец его ранга.

Лейтес бросил оценивающий взгляд на стоящих за Вартаняном мордоворотов.

— Ребята надежные? — спросил он скорее ради проформы.

— Зачем лишние вопросы, Лева? Мои люди, я за них плачу.

— Пусть отдыхают. Да, Гарик, забыл предупредить, девочки приехали со своей собственной программой, у нас сегодня особый день — они сами выбирают клиентов, называется это «белый танец», так что не могу гарантировать выбор по вашему вкусу. Я в последний момент заменил своих старух на эстонских ласточек, все беленькие, как фарфоровые куколки, самой старшей лет семнадцать, самый цимес!

Примостившись на высоких стульях у бара, Вартанян с телохранителями потягивали джин с тоником и посапывая наблюдали за механическими телодвижениями трех жеребцов и пяти кобылиц, довольно-таки неуклюже исполнявших сцены любви. Гарик, незаметно для Лейтеса, время от времени осматривал зал, пытался вычислить, кому он должен быть благодарен за отмазку по валютному делу. Один мужичонка показался ему знакомым, но он никак не мог вспомнить, где видел это птичье личико. Оно ассоциировалось с давними годами, когда у Гарика не было не только миллионов, но и просто свободного рубля на такси.

Вартанян знал, что жеребцово-кобылья дребедень рассчитана минут на сорок. Ему уже давно приелись зрелища такого рода, и в Лёвино заведение он попал сегодня не по своей воле. Но пришлось изображать заинтересованность, не дай Бог — Лейтес заподозрит неладное, придется попрощаться со свободой, и на этот раз надолго. Он повернулся к своим телохранителям:

— Еще по стаканчику, ребятки? Того же?

— Если можно,— вежливо согласились ребятки, лениво слезли с высоких сидений и произвели дислокацию: один неторопливо направился со своим питьем к двери, другой встал с противоположной от В ар та ня на стороны стойки бара.

Гарик Вартанян почувствовал, как его огромный живот непроизвольно подтянулся к диафрагме.

Шоу закончилось. Разгоряченные увиденным зрелищем дельцы вытирали обильный пот с покрасневших лысин и вожделенно ждали продолжения программы. Помещение в мгновенье ока превратилось в огромную спальню, стены опустились, преобразовавшись в королевские кровати. Мужичишко с птичьим лицом откинулся в кресле, и его короткие ноги повисли в воздухе. И тогда Гарик узнал его, это ведь следователь из городской прокуратуры! Шесть лет назад он начинал вести дело на Вартаняна в районной прокуратуре за подделку диплома, но пошел на повышение, и дело передали другому следователю. Ну и зверствовал этот недоросток! Как же его фамилия? Емелин... Омелин... А-а, вот — Амелин! Вот смеху-то будет, если сделка с ним, Вартаняном, сработана ради этого вонючки!

Погасли люстры, и при красноватом свете настенных ламп в зал вбежала стайка девиц в пионерской форме — белые блузки, синие мини-юбки, красные галстуки завязаны под воротом бантом. Присутствующие захлопали в ладоши, несвойственность публичному дому нарядов привела их в еще большее возбуждение. Одна из «пионерок» — лет четырнадцати, не больше, решил Гарик,— направилась прямо к Амелину и стала бесцеремонно расстегивать его пиджак. К Гарику подлетела здоровая деваха:

— Мальчик, хочешь секс?

— Сколько? — по привычке отозвался он.

— Сто,— не задумываясь ответила та.

— Сто — чего? — неподдельно поинтересовался Гарик.

— Всего,— невинно сказала она, но тут же добавила: — Только не руплей.

Эстонка потащила его к кровати, на которой уже барахтался хихикающий голый Амелин, а «пионерочка» играла пальчиками у него между ног, приговаривая:

— Развяши мне калстучек, пошалуйста...

Гарик беспомощно огляделся: на остальных кроватях происходило приблизительно то же самое, но один из его мордоворотов, под прикрытием фужера с напитком, что-то кому-то передавал по воки-токи, визг девиц служил надежным прикрытием. Амелин опрокинул свою «пионерку» на спину и стал рвать на ней блузку.

И в ту же секунду сильный удар сорвал с петель дверь, в зал вломилась группа в милицейской форме, «пионерки» завизжали еще громче, и невозможно было понять — то ли Амелин вырывается, из рук своей партнерши, то ли насилует ее, и Вартанян, пытавшийся ретироваться, заметил, что один из оперативников снимает кинокамерой именно эту пару.

— Мотай отсюда быстрее,— услышал Гарик голос своего «телохранителя» и последовал этому совету немедленно. Он проворно, насколько позволяло грузное тело, забрался в «порше», и последнее, что увидел перед тем, как включить зажигание, была крепко сбитая фигура женщины лет пятидесяти в форме полковника милиции.

— Амелина — в прокуратуру республики, в следственную часть! — отдала она приказ капитану и направилась к милицейскому «мерседесу».

* * *

Изо всех сил прижимая к себе влажное одеяло, Ирина с трудом выбралась из барака. Кеша не просыпался, он обхватил во сне ее шею руками и как будто перестал всхлипывать» После колодезной темноты помещения проход к железной дороге казался чуть светлее, она осторожно обошла яму, где все еще лежали велосипеды занимающихся любовью за забором, и с замиранием сердца услышала сонное бормотанье:

— Мамочка, почему ты так долго не шла?

— Я никак не могла раньше, мой маленький,— прошептала она. Сейчас он догадается, что это не мама, заплачет, закричит...

— Какие у тебя большие сиси, они что ли выросли? — спросил Кешка полусонным голосом и снова спал, положив голову на Иринино плечо.

Ей было тяжело нести мальчика, она постоянно спотыкалась, попадая на кочки, подворачивая каблуки на впадинах, она боялась его разбудить, боялась уронить. И она знала, что еще несколько шагов — и силы ее иссякнут, она больше не сможет нести свою ношу. Она должна хотя бы немного передохнуть. Ирина опустила Кешу на землю и стремглав бросилась обратно — велосипед! Она сейчас украдет велосипед Только бы эти двое продолжали свои ласки подольше, только бы не услышали!

Она вытащила мужской велосипед, довела до места, где оставила Кешку, сняла с себя жакет, переложила на него спящего мальчика, сложила в несколько раз одеяло и укрепила на багажнике. Только бы Кешка не увидел ее лица, не испугался, надо вывести велосипед на железнодорожное полотно, а там уже разбудить его, успокоить. Она сейчас не думала, как найдет дорогу, по которой надо двигаться в Москву, главным сейчас было — уйти от этого проклятого места как можно дальше, где-то спрятаться, переждать, нет-нет, нельзя ждать, может появиться посыльный от Зимариной, она обещала прислать «верного друга», вместе с Траниным они живо обнаружат ее, надо двигаться только вперед!

Ирина втащила велосипед на крутую насыпь, с трудом преодолевая подъем, галька, обсыпаясь под ступнями, тянула ее назад, вниз. Где-то у депо просвистел ночной поезд. Она оставила велосипед, прислонив его к каменной кладке между путями, спустилась, за Кешкой. Он крепко спал, свернувшись от холода калачиком на ее белом жакете. Ирина подняла его, прибаюкивая, снова пошла к насыпи и снова карабкалась по обсыпавшейся гальке.

— Кешенька, маленький мой, проснись, пожалуйста...— шептала она ему в самое ухо. Но он, успокоенный, вероятно, тем, что пришла «мама», заснул еще крепче. Ирине ничего не оставалось делать, как посадить мальчика на раму впереди себя и, держа его одной рукой, оседлать велосипед. Медленно набирая скорость, Ирина ехала между двумя путями железной дороги, стараясь не попадать колесами на шпалы.

Мама, мне больно попку! — неожиданно вскрикнул Кешка и стал вырываться из ее руки, сползать с рамы. Она еле успела подхватить его, резко затормозила.

— Я хочу писить! — захныкал мальчик, уже стоя на земле.— Мне холодно!

Он сам стянул с себя трусики, выполнил свое несложное дело и только тогда открыл глаза. Он не испугался, только нахмурился и спросил неожиданным басом:

— А где моя мама? Я кушать хочу.

— Мы сейчас поедем к маме, на велосипеде, я тебя посажу вот сюда, на багажник, давай оденем мою жакетку, чтобы ты не замерз, и ты будешь крепко держаться, мы быстро приедем к маме, и ты там покушаешь.

— А как тебя зовут?

— Ира. Садись, Кешенька, скорее, тебе не будет больно попку, здесь мягко.

Кешка деловито усаживался на багажник, заглядывая Ирине в лицо.

— Ты что ли дяди Сашина жена?

Ирка опешила, но быстро нашлась:

— Откуда ты меня знаешь?

— Дядя Саша моей маме сказал и твою фотографию показывал. Я тебя сейчас узнал, честное слово! Ты меня обратно украла, да? Дядя Валера нас не догонит?

— Ни за что на свете!

Ирина сняла пояс от платья.

— Я сейчас сяду на велосипед, а ты меня обними ручками, и чтобы ты не упал, я их тебе свяжу, хорошо? Мы тогда поедем быстро-быстро.

— К маме? Ты меня не обманываешь? Они меня все обманывали. Они сказали — мама меня не хочет брать домой.

— Они очень плохие люди. Преступники.

— Дядя Саша их поймает?

— Обязательно. Ну, поехали.

— Ира, подожди. Я хочу тебе один секрет про дядю Валеру сказать. Ты не скажешь маме? Он меня за писю тянул. Вот.

43

Еще через пятнадцать минут телефон прорвался истошным криком «двадцать пятого»:

— Грязнов! На объекте происходит скандал, явился хозяин, «наш человек» куда-то делся, не проглядывается по всему дому! Мы обнаружили замаскированную калитку со стороны реки, свежие следы от дамских каблуков на траве, ведут к шоссе и дороге на станцию! Последняя электричка на Москву ушла полчаса назад!

«Елки-моталки, еще не хватало, чтобы Ирка пропала!»

— Продолжай наблюдение, двадцать пятый, только в следующий раз не ори так в трубку!

Грязнов покрутил диск телефона, сказал с одышкой, как будто пробежал стометровку:

— Александра Ивановна, Ирина вроде в Москву отправилась последней электричкой, надо бы подстраховать на вокзале. Я бы и сам организовал, да у нас тут телефон разрывается от звонков.

И действительно, не успел положить трубку — звонок Монахова:

— Вячеслав Иваныч, как бы не сглазить. Кажется, что-то похожее нашли. Местный мотопатруль прочесывал «Шанхай» в Подлипках, в Калининграде. Пристанционный район. Там в тупичке авто притулилось. Странной конструкции. Нос от «фольксвагена», а туловище от еще чего-то. -Без бутылки не разберешь. И цвет вроде бы тот. Лиловато-серый.

— Давай ориентиры. Еду. Без меня ничего не предпринимать,— взволнованно прокричал в телефон Грязнов, бросил трубку и снова поднял — опять звонок:

— Вячеслав, в Подлипках вдоль железнодорожного полотна, строение восемнадцать! Я уже связалась с местным отделением! — надрывно кричала Романова.— От самой Ирины сообщение! Там должен быть Транин с мальчонкой! Ирина вышла из электрички в Подлипках! Гони всех туда!

* * *

Ирина неслась по направлению к станции, а слезы слетали с ресниц от ветра. «Сволочь ты, Транин, сволочь. Надо было тебя там бутылкой по голове, пока ты храпел!» Она время от времени оглядывалась назад, туда, где светлели бараки-строения, страшилась, что сейчас «Сережка» обнаружит пропажу и в два счета догонит ее на подружкином велосипеде.

Где-то послышался звук автомобильного мотора, и сразу же она увидела, как заметались в темноте лучи света — от фар? — там, где было логово Транина. Если это посыльный от Зимариной, они с мальчиком пропали! Им ничего не стоит найти ее в пустом городе! Но скоро уже станция, там где-то должен быть дежурный.

— Кеша, держись крепче! — крикнула она не оборачиваясь и свернула налево, к городу — с трудом переваливая велосипед через рельсы и шпалы, отталкиваясь от земли ногой.

— Ира, ты меня совсем затрясла!

— Сейчас, сейчас, потерпи еще, пожалуйста.

И они уже мчались по привокзальной площади, когда в лицо ударили снопы света — с разных сторон, ослепили, велосипед ударился с маху о высокий край тротуара, Ирина вылетела из седла куда-то вбок, увлекая за собой привязанного к ней поясом Кешу, вывернулась в воздухе—в микроскопическую долю мгновения,— чтобы упасть на живот, плашмя, не придавить своим телом мальчика, еще успела почувствовать твердую преграду на пути к земле, ощутить расколовшую грудь боль и провалилась в небытие.

Она тут же пришла в себя, попыталась подняться с земли, но ее от чего-то сильно качало, а грудную клетку разламывало от боли. Она поняла, что лежит не на земле, а на чем-то мягком, и надо было открыть глаза, но сделав это, она не увидела ничего, кроме черного потолка, спустившегося совсем низко над ее телом. Догадка заставила содрогнуться: ее везли в машине. Значит, прошло какое время с тех пор, как она упала с велосипеда. И она не успела подумать о том, что же случилось с Кешей, как услышала его голос, заглушаемый шумом мотора:

— Ну, дядя Толя, вы мне всё говорите, что мы едем к маме, а сами меня всё возите и возите. И вы меня все обманываете, мне тетя обещала купить трубу, а сама ничего и нё купила, а потом дядя Валера меня все возил, возил...

«Что еще за дядя Толя?! Куда нас везут? Кто это?

«Верный друг» подоспел на помощь Транину и они нас догнали?»

Ирина осторожно приподнялась на локте: на переднем сиденье сидел широкоплечий человек с грубыми чертами лица и держал на коленях Кешу.

Ты вот что, друг, давай спи и не болтай. Мама там беспокоится, а ты бегаешь за чужими тетями.

— Ну она же мне золотую трубу обещала! — заорал Кеша и, привалившись к груди «дяди Толи», громко засопел — заснул.

— Во дает! — сказал водитель, и Ирина услышала смех совсем рядом с собой и — нет, не узнала, скорее поняла, догадалась, что это свой, она вгляделась в его. лицо, но в полутьме было невозможно определить его черты, но она уже знала — по тому, как он вздернул голову при смехе,— что это Грязнов.

— Слава,— только и сказала она, как всю ее затрясло от слез, от страха за прошедшее, от счастья, что наконец она со своими и мальчик Кеша едет домой. Она не переставала плакать до самой Москвы, пока Грязнов со знанием дела прощупал ее с ног до головы, заклиная при этом ничего не говорить Сашке, а иначе он, Грязнов, заработает по мордам, хотя, скрывать нечего, ему вполне по душе это занятие — он не имеет в виду получить по мордам,— но у него, Грязнова, имеется диплом фельдшера, и он проводит осмотр пациента на законном основании и даже, может принять роды у Ирки в будущем, и надеется, что это будет очень скоро, и кроме всего прочего он с уверенностью может сказать, что у Ирки все в порядке, пивной ларек, на который она наехала, пострадал гораздо больше, чем она. И вообще, эти адские водители, Монахов и Горелик, ослепили ее с двух сторон фарами, а то бы она домчала пацана до Москвы, и за операцию Ирка заслужила медаль, только кому она на хрен нужна эта медаль, лучше бы им с Сашкой дали хотя бы двухкомнатную квартиру, потому что в однокомнатной плодиться и размножаться затруднительно. Но если говорить по большому счету, то милицейская работа совсем оторвала его от окружающей действительности, и сегодня у -него пропали билеты на встречу в ЦДЛ с эмигрантским поэтом Наумом Коржавиным, чья поэзия ему импонирует как по форме, так и по существу, и как пример можно привести строчку из стихотворения: «какая сука разбудила Ленина?». И когда они катили но вымершему Кутузовскому проспекту по направлению к Матвеевскому, Ирка перестала всхлипывать и даже начала тихонько смеяться над грязновским спичем, но она сдерживала смех, потому что чувствовала — еще немного и смех этот перейдет в истерику.

— Ты вот что мне объясни,— немного посерьезнел Грязнов,— .что ты сделала с Траниным? Убила и в землю закопала?

— С Траниным? Он там, в строении номер восемнад... Слава, ты знаешь, я украла велосипед.

— Забудем про велосипед, он возвращен владельцу, и за поломку уплачено пятьдесят рэ из кармана старшего лейтенанта Горелика, про что он забыть не собирается и потребует возмещения убытков от угро.

Ирина закрыла глаза. Вспомнила: огни автомобиля возле барака, в котором храпел Транин. Значит, это были не грязновские ребята. «Верный друг» от Валерии Зимариной. Она начала сбивчиво рассказывать майору о своих приключениях, перескакивая от прокурорской дачи в Ашукинской к логову Травина в Подлипках, но Грязнов понимал ее с полуслова, кивал головой и скреб ногтями рыжую щетину на подбородке.

* * *

— Вот видите, Константин Дмитриевич,— говорил Борко, водя резиновым наконечником карандаша по экрану,— номер, который вы мне дали,— последний. В седьмом и девятнадцатом рядах вместо номеров нули.

Меркулов впервые- в жизни сидел перед экраном компьютера. Он старательно следил за манипуляциями Борко, предварявшими вхождение в систему Биляша, как ему объяснил кагебешник, но все эти обозначения мелькали перед его глазами и были недоступны осмыслению-. Теперь перед ним была колонка цифр, и он действительно увидел в последнем ряду номер «2874», который ему сообщила Романова. Рядом с номером стояли знаки, напоминающие буквы греческого алфавита:

— Можно предположить, что карточка под этим номером была выдана последней, поскольку номера идут в восходящей последовательности, каждый шестой номер.

Меркулов и сам теперь видел, что предыдущий номер «2868» отстоит от последнего на шесть номеров.

— Андрей Викторович, вы говорите, что ваши работники должны дешифровать эту запись.- Сегодня суббота, то есть уже воскресенье. Они работают в выходные дни?

— М-м... в общем — да.

— Может быть, этот номер принадлежит самому Биляшу? Ведь карточка с таким номером -была обнаружена в тайнике пояса его брюк. Просто номера идут в обратной последовательности, а фамилия «Биляш» греческими буквами изображается именно так?

— Константин Дмитриевич, это я... это мы уже успели проверить. По-гречески это не имеет никакого смысла. Кроме того, такая работа не под силу была бы Биляшу, даже свою собственную фамилию латинскими буквами он каждый раз перерисовывал со шпаргалки. Здесь скорее простая подмена символов, если посидеть над этой шарадой, то все в результате окажется очень просто.

— Я только не понимаю, что у Биляша — был греческий... как назывется вот эта штука?

— Вы имеете в виду клавиатуру? Она здесь ни при чем. Набором вот этих цифр справа на клавиатуре моего компьютера можно изобразить до семисот знаков плюс графические фигуры. Как видите, Биляш зашифровал только текст, который представляет собой, как мы с вами полагаем, фамилии. Если мы разгадаем хотя бы одно имя, то получим ключ к остальным. Вы сами сказали, что это будет задачей для первоклассника. К сожалению, нет ни одного обозначения, подходящего к фамилии «Биляш», ни одно из них не состоит из пяти букв. Но фамилии тоже могут быть зашифрованы или даны в сокращении.

— Или в кличках. Например, «Бил», что одновременно и сокращение, и кличка.

Борко, приподняв брови, изучал экран. Без очков и с пришедшей в художественный беспорядок прической от выглядел совеем молодым.

— Скажите, Андрей... Можно я вас буду так называть? А что, если среди ваших компьютерщиков и шифровальщиков кто-нибудь окажется из группы Биляша или из какой-либо подобной ей...

Борко не дал договорить:

— Это исключено.

— Конечно, исключено! Вопрос был, по правде сказать, провокационным.

Борко нахмурившись повернул голову и увидел смеющееся лицо Меркулова.

— Андрюша, я все-таки следователь, не забывайте. Не давали вы ничего ни компьютерщикам, ни шифровальщикам. Вы сами решили выполнить эту работу, потому что на самом деле вы не доверяете никому в вашем бесславном учреждении.

Борко поджал губы, но Меркулов видел, что тот еле сдерживает смех. Наконец он не выдержал, прыснул в кулак, совсем как меркуловская Лидочка, которую изобличили в хитрой проделке, и сказал:

— Давайте попробуем? Я перед вашим звонком как раз закончил составлять схему цифрового набора и вместо, как мы их с вами назвали, греческих букв проставил числа. Так что последний номер соответствует тексту: сто девяносто, сто девяносто один, сто девяносто четыре, сто восемьдесят, сто восемьдесят один, сто восемьдесят пять. У вас есть какие-либо соображения, Константин Дмитриевич?

— Да. Гончар. То есть Гончаренко. Биляш обещал дать ему пропуск к «Бесу». Есть вероятность, что он-то и стоит последним. И одинаковых букв в его имени нет.

Непостижимым для Меркулова образом Борко мановением пальца скопировал греческие буквы из последнего ряда и под ними расположил буквы русского алфавита:

— Предположим. Тогда фамилия во втором ряду выглядит так.

Борко напечатал на экране:

А....Н

— Амелин?

— Предположим. Но в таком случае — как можно прочитать фамилию в третьем ряду, если последние буквы подряд два «е»? Я бы предполжил, что это две согласные, хотя и не обязательно. Я сразу обратил внимание именно на эту строчку, поскольку один из контрагентов Биляша по отправке военных грузов за границу носит фамилию «Кингсепп».

— Действительно! Смотрите, ведь совпадают буквы «н» и «г»!

— В том-то и дело! И тогда фамилия в четвертом ряду читается легко — «Чеснок».

— Гончаренко называл такую кличку. Чесноков?

— Не знаю такого. Надо будет подумать. Смотрите, что у нас получилось в первом ряду.

Меркулов следил за появлением синих букв на бледноголубом фоне рядом с номером «2730»:

. Е О К . И С . О .

Руки Борко остановились над клавиатурой и замерли в воздухе.

— Не может быть! — крикнул он сдавленным шепотом.— Константин Дмитриевич, это просто чёрт знает что!

Меркулову ничего не говорили появившиеся буквы, судя по реакции Борко, это было имя крупного функционера комитета госбезопаности.

— Андрей, разрешите я позвоню начальнику МУРа? Может, лучше из автомата? Я только скажу, что пропуск принадлежит Гончаренко.

— Звоните, Константин Дмитриевич, и говорите что хотите, только вот с этого аппарата, он не может прослушиваться.

Меркулов набрал номер персонального телефона Романовой и долго слушал продолжительные гудки в трубке. Наконец трубку сняли, и он услышал слабый голос полковника милиции:

— Алё...

— Что такое, Шура?!

— Ой, это ты...— В трубке послышались подозрительные всхлипывания.— Она ведь привезла мальчонку-то, дурища эта, ласточка наша. Нет, ты представляешь?!

Меркулов ощутил, как к его горлу подступил комок, и предметы перед глазами почему-то стали расплываться огромным цветным пятном. Он набрал как можно больше воздуха и несколько секунд- держал грудную клетку в распертом состоянии, потом выдохнул шумно и сказал спокойно:

— Вот и хорошо. Вот и хорошо. А теперь слушай. Штучка эта принадлежит Ромке.

Он услышал, как Романова повторила шепотом: «Штучка эта принадлежит Ромке». Помолчала и добавила громко:

— Вот и хорошо. Ты скоро? Тогда я тебя жду здесь.

Меркулов положил трубку и заглянул через плечо Борко: на экране вместо непонятных знаков расположились аккуратные ряды фамилий и кличек: Феоктистов, А.Пухин, Кингсепп, Чеснок... И.Пухин, Бил, Саламандра... Хам, Транин, Козлиха... Болотин, Толбаев... Всего двадцать четыре...

Борко оглянулся на Меркулова:

— Знаете, почему у двух имен вместо номеров нули?

— Вероятно, они больше не состоят в группе Биляша.

— Они больше нигде не состоят. Полковник Игорь Трофимович Пухин, командир одного из полков Кантемировской дивизии был убит неизвестными лицами два месяца назад. Его двоюродный брат Аркадий стал замполитом этого полка спустя две недели после смерти полковника.

— В таком случае возможно, что «Козлиха» — это Татьяна Бардина. В позапрошлом году убита Биляшом... Андрей, разрешите я перепишу эти фамилии?

— Не надо переписывать.

Борко нажал на какую-то клавишу, и из принтера вылез красиво напечатанный список, в котором, однако, не было имен Красниковского, Амелина, Чуркина, Зимарина.

— Константин Дмитриевич, это не группа Биляша. Это группа Феоктистова, генерал-лейтенанта госбезопасности и " начальника шестого управления контрразведки. Сам Биляш входил в подразделение этой группы, членам которого были выданы пропуска — каждый шестой номер после номера самого Феоктистова. Я думаю, что это группа Пухина.

— Вы хотите сказать, что вся группа Феоктистова состоит из ста сорока четырех человек?

— Это слишком простой арифметический подход. Боюсь, что их гораздо больше. Я вам очень благодарен, Константин Дмитриевич, за то, что вы мне дали ключ. Я не смею больше вас держать. К сожалению, сам я не очень вам помог. Все это ведь вас не интересует... Нет, нет, Константин Дмитриевич, я без всякой иронии, я искренне желал бы иметь вас и ваших друзей в наших рядах. Вот этот самый список говорит об очень многом. Внутри армии, КГБ, милиции зреет заговор, это не паранойя, это реальность. Полковник Игорь Пухин, незадолго до своей гибели, имел весьма нелицеприятную беседу с генералом Феоктистовым. У меня есть небольшая часть этого разговора, записанная на пленку. Я тогда не придал большого значения этому, думал, как всегда — межведомственная возня... В общем, это долгая история. Вы спешите. Когда освободитесь — звоните, мы можем встретиться в самое ближайшее время. Не медлите, Константин Дмитриевич. Идемте, я вас провожу. Сюда, пожалуйста. Спуститесь по лестнице прямо. в подвал, оттуда выход во двор.

Борко прошел мимо входной двери и потянул один из крючков вешалки для пальто. Открылся проем в стене, в который они вошли согнувшись. Там оказалась довольно большая комната с выходом на черный ход. В одном углу один на другом Лежали несколько матрасов, в другом стоял огромный холодильник. «Боже, неужели это все возможно? — думал Меркулов, спускаясь по винтовой почти не освещенной лестнице.— Неужели прав Саша, что совершается Преступление, жертвам которого несть числа».

44

Ника ушла в комнату и стала у окна, и так стояла несколько часов, не оборачиваясь, засунув руки в глубокие карманы ситцевого халата, только время от времени вынимала оттуда сигареты и спички. Она вглядывалась в опускающийся над Матвеевкой вечер, не замечая, как Шахов что-то искал, осторожно передвигаясь по комнате, потом писал и мял бумажные листы, снова писал... А когда она наконец, обернулась, то увидела, как он вложил исписанные листы в конверты, вытащил из нагрудного кармана красную книжечку и отправил ее в один из конвертов. Она следила за движениями его рук — размеренными, спокойными, но не нарочито размеренными, не нарочито спокойными, это были движения рук человека, принявшего единственно правильное решение, подведшего черту под огромным отрезком времени, под всем тем, чем он жил последние десятилетия.

Он посмотрел на Нику, увидел ее удивленно встревоженный взгляд и махнул рукой в сторону конвертов, нет, не махнул, отмахнулся от них, как от назойливой мухи, как бы давая понять, что сейчас еще не время обсуждать его проблемы, что главное сейчас — ждать возвращения домой ее сына. И Ника улыбнулась Шахову — той же улыбкой, которой она улыбалась раньше шоферу Мите,— как будто она знала о том, что было известно пока только ему самому, Шахову: о решении уйти со всех постов, государственных и партийных, посвятить, оставшуюся жизнь ей, Нике, уехать за город и поселиться в большом старом доме, который стоит заколоченным два десятилетия, наполнить его детьми, своими и чужими, истратить полученные за публикацию работ за границей деньги, ожидающие его в иностранных банках, на устройство всего этого дела и — жить, жить для себя, для Ники, для Кеши, для других детей, а следовательно и их родителей, и о многом другом, что еще не совсем ясно вырисовывалось в его воображении. И найдутся другие люди, что прекрасно смогут заменить его на всех, разом ему опостылевших, постах, от которых он просто устал, и эти люди сумеют гораздо лучше его лавировать в этом море неразберихи и тупости и будут, может быть, несравненно более полезными стране, чем он...

И снова Ника стояла у окна, считая падающие августовские звезды, снова курила, стряхивая пепел в пепельницу, стоявшую на подоконнике. Она не обернулась, когда раздался звонок в дверь и вошел шофер Митя и Виктор Степанович попросил его об одолжении — поехать сначала на Старую площадь в ЦК и передать дежурному один из «конвертов, затем — в Кремль, в эксведиципо Кабинета министров СССР, с конвертом,  адресованным премьер-министру Павлову; и после этого отправиться на квартиру Шахова, где упаковать в небольшой чемодан рубашки и нижнее белье по своему вкусу, а также все содержимое письменного стола.

Митя шумно вздыхал, слушая Шахова и рассматривая конверты, как будто старался угадать, что там внутри.

— Будет «выполнено, Виктор Степанович,— сказал » шофер,— за час обернусь. А вы бы спать легли, Вероника

Николаевна, утро вечера мудренее.

— Нет-нет, Митя, я жду своего маленького, уже скоро...— сказала Ника через плечо.

Митя пожал широкими плечами, недоуменно посмотрев на Шахова, но тот сделал успокаивающий жест рукой, мол, с Никой все будет в порядке. И тогда зазвонил телефон — один звонок, второй — и затих. Это был условный сигнал — свои. Ника спокойно подошла к аппарату, нажала кнопку подключения к магнитофону, как того требовала инструкция, данная работниками МУРа, и сняла трубку, когда звонок раздался вновь. В тишине квартиры из динамиков раздался резкий голос:

— Вероника Николаевна, это Романова говорит. Ваш сын в безопасности и скоро будет дома.

* * *

Полковник Романова отпустила не спавшего двое суток шофера и решила сама сесть за руль, вопреки своему обещанию этого больше не делать, но ее поездка в институт Ганнушкина должна на этот раз остаться тайной для всех. Холодная августовская ночь свистела за стеклами МУРовского «мерседеса», но прохлада гнала прочь сон, бодрила совсем было оставившие ее силы, на дорогах было пусто, машина послушно катилась по влажному от недавнего дождя асфальту. Задуманная .ею и Меркуловым операция была рискованной и целиком зависела от предстоящей беседы с Романом Гончаренко. Романову с ним связывал не один год совместной работы в МУРе, был Ромка смелым и изобретательным оперативником, хотя большим умом никогда не отличался, а она сама виновата — допустила его до работы, где запахло легкой денежкой, и проявилась его куркульская жадность, скурвился мужик на глазах, а теперь докатился до компании убийц и еще черт знает кого. Но все-таки надеется, верит она, что не до конца пропал человек, думал, наверно, что ухватил Христа за бороду, вседозволенностью упивался, а тут тебе твое место и указали, для побегушек, мол, годишься, а на большее не рассчитывай.

Романова проехала через свободный от движения мост, где в будние дни толчея из машин создавала пробки наподобие потревоженного муравейника, свернула налево к старым особнякам института.

Капитан Золотарев увидел в конце коридора начальницу, вскочил со стула и стал по стойке «смирно», но Романова только махнула рукой и рывком открыла дверь палаты. Гончаренко как будто и не спал вовсе — перемахнул длинными ногами через спинку кровати, забился в угол за тумбочку. Романова зажгла верхний свет и начала сходу:

— Слово я свое сдержала, Роман, семья твоя в полной безопасности...

— Это вы, Александра Ивановна...— облегченно вздохнул Гончаренко и, запахнув смущенно пижаму, вылез из угла.

— Так вот. Дочку твою, Софью, мы разыскали в Ялте, она там по Ай-Петри с туристами лазала, привезли в безопасное место, туда же и жену направили.

— Спасибо, Александра Ивановна.

— Ну, так вот. Дело-то мы раскрыли, Рома. Его сюжет я теперь лучше тебя знаю. Но времени у меня нет, чтобы его излагать. Назову только фигурантов. Майор госбезопасности Биляш и его подруга Валерия, Транин по прозвищу «Кочегар»...

Гончаренко закрыл лицо руками, но Романова как ни в чем ни бывало продолжала:

— ...Эта славная компания начала свои дела давно под руководством не менее славного КГБ. Но пришли новые хозяева, такие, как, например, мой давний друг и помощник Артур Красниковский. Продолжать? Ты решил сменить хозяев, платили больше. Сколько тебе Артурчик за это отвалил?.. Ну, вот что. Даю тебе пять минут на обдумывание своего тупикового положения. Пять минут — триста секунд. На триста первой ты мне должен дать ответ, будешь со мной работать или нет. Предстоит операция чрезвычайно трудная и опасная, ты мне нужен как лицо, на которого имеется пропуск к «Бесу». Да-да, Биляш просто не успел тебе отдать. Учти: при положительном ответе обещаю тебе полную свободу по завершении операции; из органов, конечно, вылетаешь навсегда, притом по собственному желанию. При отрицательном — снимаю твою охрану. И живи как хочешь. Или умирай.

Романова посмотрела на часы и стала ходить по палате, ее шаги отстукивали секунды. Раз, два... пятнадцать... сорок три... В палате было смрадно и душно, она подошла к окну и открыла створку. Через металлическую решетку в палату ворвался свежий воздух августовской ночи. На сто восьмой секунде она услышала голос майора милиции Романа Гончаренко, донесшийся словно из подземелья:

— Я согласен, Александра Ивановна...

«Я, Роман Гончаренко, майор милиции, начальник 3-го отделения 2-го отдела МУРа, в течение семи лет работал совместно с сотрудником Первого главного управления КГБ СССР Анатолием Петровичем Биляшом. По указанию руководства я сопровождал вместе с ним по железной дороге, а затем и в транспортном самолете спецгруз, то есть танки и ракеты. Они направлялись в Афганистан, а после на Кубу, в Анголу, в Ирак, Сирию и т. д.

За каждую ездку нам выплачивались хорошие командировочные — суммы в конвертах, их мы нигде не показывали, разрешали отовариваться в странах, куда мы ездили, давали небольшие суммы в валюте или сертификатах для «Березки». Эта деятельность прикрывалась работой по антиквариату.

Ведало всеми этими хозяйственными делами учреждение, которое находится на улице, Качалова, на вид это почтовый ящик, имеющий другую вывеску. Биляш, и другие между собой называли это учреждение «Вече».

Взаимоотношения людей, связанных с этим Вече, были непривычными. К примеру, Биляш при мне отдавал распоряжения и генералам, и министрам, и крупным партийным чинам. Когда я задавал вопросы о субординации, спрашивал, разве так бывает, Биляш с усмешкой отвечал: «поживешь, увидишь, кто у нас настоящий хозяин». Вскорости я и сам скумекал, хозяином страны у нас не Политбюро ЦК КПСС с Совмином, а это самое Вече. Все наши структуры стоят для блезира, ну, как декорации в театре. Вече реально распоряжается и финансовыми, и космическими, и промышленными делами. А на политику, на все эти парткомы с идеологией этой марксистской, на чепуху эту им просто плевать с верхней полки. И все они плясали под дудку какого-то Беса,, как мне потом Биляш объяснил — все деньги Вече у него, он глубоко засекреченный разведчик в отставке.

Взаимоотношения с армейскими чинами, с ГБ и нашим братом, эмведешниками, я скажу, у Вече тоже были чудные. Они вроде бы нас просили, но просьбы выглядели как приказ.

Несколько месяцев назад Биляш привез меня на одну конспиративную квартиру, в микрорайон Матвеевское. Встретил нас на квартире генерал госбезопасности Феоктистов и провел со мною установочную беседу. Он сказал, что я, Гончаренко то есть, успешно прошел испытательный срок, и с этого дня зачислен в особый отряд «доверенных лиц» при Вече. Биляш сказал, что выпишет мне пропуск, такой же, как у него. Он мне показал пластиковую карточку с буквой «В» в виде вензеля.

Теперь о деле, которое в результате привело меня в сумасшедший дом.

У Биляша была любовница, я тогда знал только ее прозвище Саламандра. Она очень влиятельная баба в этом Вече, доверенное лицо Беса. Биляш мне велел исполнять все ее указания. Она мне и велела уничтожить данные на «Кочегара» то есть Валерия Транина. И вот мне Биляш говорит, что на нее положил глаз замначальника МУРа подполковник Артур Андреевич Красниковский и что ему все это не нравится. Биляш мне велел войти к Артуру в доверие, что я и сделал. Я приглашал его к себе на дачу и разнюхал, что Саламандра-то — это жена прокурора Зимарина, Валерия. Я здорово напугался, потому что такая карусель мне была ни к чему. И еще я понял, что она ему как баба и не нужна совсем, он хотел через нее пробраться к Бесу. Красниковский дал мне понять, что за ним стоит большая сила в лице самого председателя КГБ Крючкова. Он обещал мне за содействие миллион долларов.

Я ему дал понять, что могу помочь и сведу его с Биляшом без участия Валерии Зимариной. Биляш велел привести Красниковского на явочную квартиру в Матвеевку и еще сказал, что даст мне пропуск для Вече и посылку для Беса.

Так что в пятницу, 9 августа мы с Артуром пришли на Веерную улицу, ключи от квартиры у меня были, Биляш должен был звонить из телефонной будки от школы, это минут пять ходьбы до квартиры Капитонова. Часов в семь раздается звонок, но Красниковский не велел снимать трубку и сказал «Жди. Я уже понял, что тут нечисто, но должен играть дальше. Часа два прошло, телефон все звонит, а Артур делает знак — спокойно. И вдруг звонок в дверь, условный вроде, три коротких, один длинный. Артур сам открыл, и в квартиру вошел зампрокурора Амелин и еще один мужик, они его Ленчиком называли. Я сказал — мы так не договаривались, но Артур приставил мне пушку к виску, я и замолк. Он велел снять трубку, когда телефон «снова зазвонил, я сказал: всё спокойно, можешь приходить.

И тут у них, то есть у Красниковского с компанией, вышла накладка. Они меня хотели связать и рот заткнуть, думали, что у них время есть, а Биляш-то явился ну прямо через секунду, я совсем не знал, что делать, я вроде и Била продал, и эти мне не верят. Но позиции у них покрепче, мы-то с Биляшом оказались в засаде. В общем, переглянулись они на звонок, делают мне сигнал — иди, мол. Я дверь открыл, Артур с Ленчиком на Биляша сразу навалились, а крыса эта, Амелин, меня под прицел взял и на кухню ведет.

У них там долгий разговор был, о чем — мне слышно не было. Потом вызывают меня, говорят — спасибо, мол, тебе, Роман, за службу, извини, что пришлось нам спектакль разыгрывать. Биляш на меня, с ненавистью смотрит, а я думаю — ничего, я тебе потом всё объясню. Артур меня спрашивает: «Что это за сумка, которую тебе Пирог принес?» Я думаю, как бы выкрутиться, говорю: «Я еще не, знаю, для кого это, мне Биляш должен был сегодня сказать». «Ага,— говорит Артур, значит, ты, Пирог, в магазине это только что купил?» Биляш ка-ак развернется, ка-ак даст Ленчику в поддыхало и — к двери. Ну, не тут-то было, Артур на него удавку накинул, да Биляш не слабее, тогда Лёнчик его какой-то железякой саданул по черепу, а Красниковский проволоку стал на шее затягивать.

Перетащили они Била в коридор. Красниковский командует Ленчику: «Отвезешь Пирога вместе с генералом на сцену, пойдем за машиной, дверь на замок не закрывайте».

Они ушли, а мы с Амелиным перетащили труп в коридор, сумку рядом положили, Амелин уборку в квартире стал производить. Потом мы свет погасили, сидим с Амелиным в темноте. Вдруг слышим — лифт на этаже остановился и каблучки дамские тук-тук. Тихонько так дверь открылась, и сразу свет в коридоре зажегся. Амелину-то не видно, он на диване в глубине комнаты сидел, а я смотрю, входит такая пигалица в черном комбинезоне, плечики голые, глаза огромные, увидела Била, запричитала, мол, что же это такое, Бил ты мой дорогой, а сама его гладит по голове. Потом выскочила на лестничную клетку, а лифт на этом этаже так и стоит, она в него впорхнула, и двери за ней закрылись. Мы друг на друга с Амелиным смотрим как два дурака, но в это время Артур с Ленчиком явились, они пешком поднялись, у нас правило такое, никогда лифтом не пользоваться.

Ну, мы так, мол, и так, пришла подружка Била, мы не знали, что делать. И вот тут Артур говорит: «Эта сука сумку забрала». И вот хоть убейте меня на месте, не помню, испугался, видно, очень,— была у нее сумка в руках или нет. Я Артуру поверил, что она забрала. Я в панике — что же делать? Артур мне говорит: «О Пироге никому ни слова. Девку, Роман, разыщешь, кровь из носу. Звони Валерии, скажи, что Бил сам отдал своей подружке сумку». Ну, позвонил я ей. Чего она мне говорила ни в сказке сказать, ни пером описать. А тут как раз эту малявку Славину по телику показали. Я звоню Валерии, говорю, что узнал фамилию бабы, которая сумку прихватила. Я ж не знал тогда, что она вовсе не брала. Ну, видно, Саламандра сама Красниковскому дала эту информацию. Вот так оказался я меж двух огней.

Остальное вам известно».

45

18 августа, воскресенье

Генерального прокурора России вторую ночь мучила бессонница, и, приняв две таблетки снотворного, он наконец забылся тяжелым сном два часа назад. Разбуженный среди ночи настойчивым телефонным звонком Меркулова долго не мог взять в толк, почему он должен срочно ехать в свой кабинет на Кузецком мосту и сам лично допрашивать каких-то проходимцев, да еще в неположенное по закону время для допросов. Но когда до него дошел смысл спокойной меркуловской речи, он проворно вскочил с постели и, придерживая плечом трубку, открыл шкаф и стал облачаться в форму государственного советника юстиции первого класса.

Чуркин огляделся в прокурорском кабинете и без приглашения сел в кресло напротив прокурора. Генеральный сидел пригнувшись, сложив руки калачиком на столе. Сделав знак конвоирам удалиться, он всмотрелся в следователя столичной прокуратуры внимательными серыми глазами, словно надеялся снять молниеносную рентгенограмму его темной души.

— Рассказывайте,— коротко и сухо сказал генеральный.

Чуркин прекрасно понимая, что главного законника России совершенно не интересует история о покушении на драгоценную сумку с продуктами, но уже было раскрыл рот, чтобы начать возмущаться несправедливостью, проявленной по отношению к нему со стороны милицейских работников, надеясь таким образом хотя бы выиграть время, прощупать, что же явилось действительной причиной его задержания. Но вспомнил, что в приемной сидел старый криминалист Моисеев с каким-то человеком в темных очках, лица которого Чуркин не разглядел — электрический свет в приемной не был зажжен, а рассвет еще только занимался. Но вот эта плохо различимая фигура не давала Чуркину покоя, где-то он видел раньше эти потрепанные, но модные кеды. И тогда он решил воспользоваться другим приемом — отвечать на вопрос вопросом.

— О чем рассказывать товарищ генеральный прокурор?

— О самом главном. Для начала, зачем вам понадобилось убрать Турецкого?

— Мне — убрать Турецкого?!

Но генеральному эта игра была, по-видимому хорошо знакома.

— Я повторяю вопрос: зачем вам понадобилось — скажу яснее — убить Александра Турецкого? Я слушаю.

— Извините, но ведь он под машину вообще-то попал, Турецкий. И от травм скончался в больнице. Я опознание проводил. Но я действительно веду на него дело. По указанию прокурора Москвы товарища Зимарина. О злоупотреблениях и взятках. О покушении на. жизнь прокурора Москвы. Там показания были. Против Турецкого и Бабаянца. Свидетели это подтверждали. И. пленка была. Главное, показания самого обвиняемого были. Он собственноручно этот факт подтверждал.

— Что вы мне тут городите? Какие доказательства? Какие свидетели, какая пленка? Собственноручно! Это вы сварганили всё собственноручно. У Моисеева есть отпечатки ваших пальцев. Почему решили угробить честного, талантливого следователя? Чем он вам помешал? Или вернее так. Чем он помешал вашим хозяевам?

Прокурор встал из-за стола, наблюдая, как дергается Чуркин от его слов:

— Так что же прикажете с вами делать, а Чуркин?

Чуркин обвел глазами стены кабинета, как будто они могли подсказать ему выход из положения. Но стены, естественно, хранили гробовое молчание, и тогда он произнес:

— Пленка была плохая. Я ее перематывал... Она порвалась в нескольких местах... Я пользовался клеем. Безусловно, на ней мои отпечатки. Я знаю, в чем дело, товарищ генеральный прокурор. Семен Семенов