«Генофонд нации»

- 1 -
Владислав Виноградов Генофонд нации

© В. Виноградов, 2010

© ООО «Астрель СПб», 2010

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пойди туда – не знаю куда,

Найди то – не знаю что.

(из «Наставления по оперативно-розыскной деятельности»)

Пролог «Перчатка смерти»

– Заходи, гостем будешь! А если с бутылкой…

– …то хозяином! – не замедлил с отзывом на пароль вошедший.

Это был высокий худой парень в бежевом кашемировом пальто и надвинутой на глаза кепке. На вид ему было лет тридцать, однако назвать его молодым человеком не повернулся бы язык. Маленькие глубоко посаженные глаза блеклого серо-голубого цвета, стрижка, столь экономная, что ее легко можно было спутать с трехдневной щетиной, и длинные руки, сжатые в кулаки. В руках угадывались сила и цепкость.

В криминальном мире таких называют «мотыль», а он как раз и нес некоторый отпечаток приблатненности, какой приобретают сотрудники оперативных служб, долго крутившиеся в среде незаконопослушных граждан.

Не дожидаясь приглашения, парень снял пальто и со второго раза набросил на крючок допотопной вешалки кепку. Первый раз – промазал, но не выругался, а улыбнулся:

– У индейцев меня бы называли Кривой Глаз.

Несмотря на ласковость интонаций и в целом располагающий вид, в его манерах ощущалась властная уверенность, – как свинчатка в мягкой рукавице.

Стены комнаты, куда он вошел, радовали глаз мертвенно-синей масляной краской, характерной для казенных помещений и мест общего пользования. Окна отсутствовали. Мебель тоже, за исключением стола с замысловатым приспособлением, смахивающим на пыточный станок, и вешалки.

Еще в углу была раковина умывальника, вся в подозрительных темных потеках. На гвозде висело грязное полотенце.

– Ну-с, пожалуйте бриться! Пиджак тоже лучше снять, а то запачкаем, – шагнул навстречу эксперт-криминалист – круглолицый плотный человек в старой милицейской куртке без погон, представившийся коротко:

– Палыч! А ты у нас, стало быть…

– …Токмаков. Из службы кадров вам должны были позвонить.

– Ну как же, предупредили, ведь ты у нас такой секретный… э-э-э… Вадим Евгеньевич!

– Какой есть! – улыбнувшись, пожал плечами Токмаков. – Просто Вадим.

Раскладывая свои нехитрые приспособления, Палыч искоса поглядывал на человека, благодаря которому у остальных сотрудников экспертно-криминалистического отдела сегодняшний рабочий день оказался на полчаса короче. Всех было приказано отправить из отдела, и девочки-стажерки не заставили долго ждать. А трассолога, который сразу предложил по этому поводу в спокойной обстановке раздушить пузырек, Палыч сам отправил за закусью. Строго наказав не появляться, пока не получит команды.

«Что ж, мне под собственной дверью ошиваться?» – уходя, обиженно бормотал под нос трассолог.

«Если хочешь – оставайся, – предложил Палыч, – тогда на тебя оформят первый допуск, и о Турции забудешь на пять лет!»

После такого предложения трассолог ретировался в бодром темпе, предпочитая не рисковать турецким берегом «из-за какого-то „блатного мажора“, который где-то там чего-то химичит!»

Палыч усмехнулся. Именно таким было представление большинства сотрудников о службе «А», которую возглавлял генерал-майор Попов: «где-то там чего-то химичат». Подробности об этом подразделении, созданном в рамках реформы правоохранительных органов, просачивались действительно скупо, и только в случае масштабных реализаций, от которых в других подразделениях Управы открещивались как черт от ладана, поскольку всегда были затронуты интересы крупных структур и важных людей.

Ну правильно, кому охота искать приключения на свою задницу? А вот эти ребята искали, что автоматически исключало их из категории «блатных мажоров».

Палыч, переживший в системе не одну реорганизацию, служил долго и был криминалистом, без помощи которого не обойтись при расследовании любого дела. Судя по сложным и многочисленным экспертизам, выполнявшимся в интересах службы «А», можно было понять, что действуют ее оперативники на стыке полномочий милиции и ФСБ, периодически забегая на поляны таможни, налоговой службы. А судя по числу заграничных командировок, имели они тесный контакт и со службой внешней разведки.

Поэтому в здании Управления на 2-й Советской улице в центре Петербурга сотрудники «Осы», как очень быстро окрестили оперативную службу «А», появлялись с соблюдением элементов конспирации, заезжали на машинах прямо во двор, чтобы не срисовали. Судя по нехилому прикиду, некоторые «осята» работали под прикрытием в крупных фирмах и банках.

Вероятно, и этот парень в форменных ботинках, нелепо смотревшихся в сочетании с кашемировым пальто и твидовым пиджаком, был из таких.

– Пиджачок фирменный, а «корочки» подкачали – с казенного склада, – заметил Палыч.

Токмаков кивнул, скользнув глазами по форменным полуботинкам. Они и впрямь, что называется, не катили. Но не рассказывать же, что только утром вернулся из командировки в Заполярье, где истрепал в хлам, а главное попусту, фирменные сапожки. Поэтому схватил первое, что подвернулось под руку.

Но объясняться не хотелось, да и лимит улыбок на сегодняшний день подходил к концу. А хотелось Токмакову побыстрее закончить процедуру, которой он успешно избегал не первый год. Но очередное грозное предписание Москвы о поголовном дактилоскопировании всех сотрудников, в том числе и оперативной службы «А», пригнало его сюда, на 2-ю Советскую, где располагалось управление «конторы».

Между тем, эксперт все сыпал обкатанную дробь словечек развивая «обувную» тему:

– Без порток, но в эполетах… А ведь люди как раз по обувке встречают. Знаешь небось?

Парень кивнул. Он знал, что в кругу «авторитетных людей» до сих пор в первую очередь обращают внимание на обувь и часы.

– Ну и ладно. Тогда не обижайся, это я так, по-дружески, чтоб ты на мелочовке не спалился… Я ведь тоже прежде опером был.

За разговором Палыч не забывал о деле, валиком раскатывая типографскую краску: – Рукава рубашки тоже лучше закатать. Не бойся, клиент, больно не будет!

«Клиент» усмехнулся. Именно так обычно он называл своих подопечных. Но иногда полезно поменяться местами, чтобы увидеть жизнь с другой позиции. С позиции у дактилоскопического станка, возле которого стоишь с растопыренными пальцами.

Резиновый валик, смоченный черной краской, с материнской нежностью прокатился по подушечкам пальцев «клиента». Эксперт откатал пальцы правой и левой рук, затем снял оттиски обеих ладоней, попутно, чтобы не было скучно, излагая историю дактилоскопии.

По его словам, о значении папиллярных узоров знали еще ассирийцы и вавилоняне, примерно еще до нашей эры заверявшие документы оттиском пальца. В VII и VIII веках хитроумные японцы и китайцы точно так же удостоверяли подлинность договоров. Скорее всего, они же первыми использовали отпечатки пальцев для идентификации преступников. В 1880 году китайцы располагали уже целой коллекцией отпечатков больших пальцев криминальных «авторитетов».

В Европе в это время еще торжествовала «бертильонада» – антропометрический метод выявления рецидивистов, основанный на измерении частей тела. Его придумал Альфонс Бертильон – скромный помощник писаря в парижской полиции. Но дактилоскопия – то есть осмотр пальцев в переводе с греческого – уже начинала свое победное шествие. Первой жертвой сравнительного исследования отпечатков пальцев стал слуга одного из «отцов» этого метода Генри Фолдса, потихоньку отливавший ликер из хозяйского графинчика. А 13 сентября 1902 года британская Фемида впервые признала факт совпадения отпечатков пальцев в качестве доказательства, в результате чего убийцы супружеской четы из Дептфорта благополучно отправились на виселицу…

– Вроде я никого пока убивать не собираюсь. Понятно, кроме столичных умников, которые приказали нам сыграть на рояле [1] , вместо того чтобы повысить зарплату, – сказал Токмаков.

При этом он инстинктивно покрутил головой, словно проверяя, достаточно ли прочно она сидит на шее.

– Размечтался! Москва повышает не зарплату, а отчетные показатели, – тут же прокомментировал криминалист. – А вообще никогда ни от чего не зарекайся. Ведь если, допустим, не ты кого-нибудь ненароком замочишь при исполнении, то ведь могут, не дай бог, и тебя. Вот тут-то «пальчики» и пригодятся.

– У меня жетон всегда с собой.

– Как у бобика, – пробормотал эксперт, делая последний оттиск на дактокарте.

– Что ты сказал?

– Ничего, ничего, просто мысли вслух. Так вот, я еще в милиции служил, пару лет назад это случилось. Был у нас крутой опер, Женя, как раз по мокрым грандам [2] спец. Работал-работал – и вдруг пропал. Ну, тут же следствие, и все такое, как обычно. И, как обычно, результатов ноль. А через три месяца выловили в Рыбацком труп. Без головы. И без жетона тоже. За корягу зацепился.

– Жетон?

– Труп. И поехал я, солнцем палимый, снимать «перчатки смерти». Утопленник – это песня особая, кожа отслаивается, приходится ее себе на руки натягивать, и так вот, вместо него…

– Себе на руки?

– Конечно, в резиновых перчатках. Но все равно штучка не для слабонервных! Вроде как сам, ну, того… Тем более Женя друганом моим был. А это он как раз и оказался. Весь скотчем замотан, будто в коконе. Брр!

– Нашли убийцу?

– Ага! Который год ищут. Кстати, вот еще одна непостижимая загадка. Фамилия Жени была Водопьянов. Поэтому из всех напитков он водку предпочитал. Характерно, что не брала она его, зараза! Даже с пивом. А напился Жека допьяна невской водичкой…

– У нас есть тоже один, Непейвода его фамилия…

– Ко мне еще не наведывался, а то бы я запомнил.

– По нашей службе был приказ отпечатки всем сдать. Завтра придет. Иначе я бы не назвал фамилию…

– Ах да… Обязательно расскажу ему эту историю, пусть держится подальше от Невы.

– Он и так всегда поближе к пиву держится.

– Это правильно. Ну все, я закончил! – сказал Палыч, запечатывая в конверт заполненную дактилоскопическую карточку. Эксперт.

Стоя посреди комнатки с растопыренными руками и пальцами, вымазанными черной краской, Токмаков поинтересовался:

– Ну, теперь-то я свободен?

– Свободен? Кто? – вскинулся как сторожевой пес эксперт-криминалист, с неподдельным интересом оглядываясь вокруг. И хотя кроме них в маленькой комнатке с подслеповатой лампочкой под потолком никого более не наблюдалось, он на всякий случай уточнил: – Ты, что ли?

Токмаков машинально кивнул в ответ.

Криминалист посмотрел на него с сожалением:

– Наберутся разных слов… Свободен? Не, ну просто уморилово! А для чего мы, по-твоему, сейчас катали пальчики? Как раз теперь тебя в любой момент легко вычислить по формуле. Где бы ни был, что бы ни делал, до смерти.

– Как только что выяснилось, и после тоже, – заметил Токмаков, проходя к умывальнику.

– Точно, коллега! Да, поздравляю со вступлением в великое братство дактилоскопированных! Электронная система «Папилон» не дремлет!

Капитан Вадим Токмаков знал, что в недреманном состоянии находятся и другие системы, призванные неусыпно заботиться о гражданах России вообще, и о нем, как сотруднике спецслужбы, в частности. Среди этих систем было, в частности, Министерство по налогам и сборам, присвоившее ему идентификационный номер налогоплательщика. Был Пенсионный фонд, что в свою очередь порадовал его номером страховой карточки. Была служба безопасности и борьбы с коррупцией, которой сам Токмаков выдал карт-бланш при зачислении в службу «А», согласившись на проведение в отношении собственной персоны специальных мероприятий.

А в комплексе этих самых мероприятий столько подпунктов, что едва хватает букв алфавита. Ему ли не знать! Сам проводил – в отношении других…

Вся большая государственная машина стояла на страже… гм… его интересов, приглядывая как за неразумным дитем. Более того, он и сам был винтиком этой машины, откованным из хорошей стали, заточенным в нежной младости еще прежней Великой Конторой: «комитетом глубинного бурения».

А какая машина разрешит быть свободным своему винтику? Разве лишь после того, как сорвется резьба, или отвертка разобьет шлиц, такой винтик выбрасывают на свалку. Или вылавливают в Неве – без головы, спеленутым скотчем.

Кое-как промокнув руки влажным полотенцем, Токмаков вышел из закута криминалистов. На лестничной площадке он покурил, а затем долго спускался и поднимался по лестницам, брел по длинным коридорам, пока не оказался наконец в закрытом дворе большого светло-желтого здания.

Прежде была средняя школа, а сейчас обитала Управа. Ауры этих двух учреждений, созданных для чего угодно, но только не для любви, наложившись одна на другую, сформировали особую атмосферу. Атмосфера эта благотворнейшим образом действовала на «клиентов», доставляемых сюда большей частью в наручниках.

Им тоже некуда было деться с «подводной лодки».

Зато прекрасно чувствовали себя во дворе разбитые автомобили, размножавшиеся усилиями водителей управления, и вороны, которые обходились без помощи опершоферов. На одну из них Токмаков прямо-таки засмотрелся. Крепким клювом она выдрала из стены какую-то проволоку и понесла в гнездо, тяжело маша крыльями. И хотя черная птица никоим образом не напоминала красавицу телеведущую Машу Груздеву, именно о ней подумал Токмаков.

О неверной даме своего сердца, вкушавшей сейчас прелести жизни в далеких чистеньких Европах, и о себе, который проведет вечер в четырех стенах холостяцкой комнаты, или в ближайшем пивбаре, выкуривая сигарету за сигаретой. Ему незачем было, как тому представителю семейства врановых, тащить в гнездо строительный материал.

Правда, оставалась работа. Работа оперативного сотрудника, которую он любил и делал в общем честно. Но и с этим в последние дни была какая-то непонятная напряженка. Последняя проверка, закончившаяся слишком громко, вызвала лавину жалоб и вопросы прокуратуры.

В результате чего Токмаков пребывал за штатом, ожидая решения своей судьбы.

Через двор по заснеженному асфальту к Вадиму Токмакову бежал эксперт-криминалист:

– Слушай, капитан, а что же ты должность свою не указал? В дактилокарте положено указывать должность!

Вадим Токмаков пожал плечами:

– Не могу указать, поскольку сам не знаю.

– А кто знает?

– Начальство. Но пока не говорит. За штатом я.

– Вот оно что… Не робей, была бы шея, а хомут всегда найдется. А пока… Пока пей пиво и радуйся жизни!

– Свобода? – спросил Токмаков.

– Как учили классики бывшего передового учения: свобода – осознанная необходимость.

– А что, к пиву это вполне подходит, – ухмыльнулся Токмаков.

– К пиву лучше всего подходит рыбка. Но теперь не могу его пить. Все время Женю вспоминаю, и в горло не идет.

Токмаков остановился посреди двора. Низкое серое небо лениво сыпало снежком. Он понял, что тоже не забудет теперь опера Водопьянова. Его незавидную смерть.

Вот кто был теперь свободен. Свободен окончательно.

Токмаков почувствовал, как горло сжала словно бы холодная резиновая перчатка. Он был опером, и должен быть готовым ко всему.

Ко всему и всегда.

И возможность испытать себя в деле представилась Токмакову незамедлительно. Когда он переступил порог главного здания бывшей школы, то окунулся в темноту, прорезанную лучами карманных фонарей. Расставив руки пошире, Токмаков не долго поджидал жертву. Оказавшаяся в его объятиях девушка из региональной службы информационно-технологического обеспечения легко выдала страшную тайну. Оказалось, что минуту назад не установленный покуда злодей повредил внешний контур, сработала защита и отключила сеть, дабы секретные базы данных не достались злому ворогу.

Токмаков сразу понял, чьих рук это дело. Точнее, не рук, а острого клюва и когтистых лап. Но не стал выдавать серую разбойницу. К тому же на сегодняшний день приказа о дактилоскопировании ворон из Москвы не поступало. Поэтому идентификация по оставленным на месте преступления следам коготоков не представлялась возможной.

Часть первая Продавцы воздуха Глава первая Пигмалион из контрразведки

1. Ножки за миллион форинтов, изменившие историю Европы

Дверь ресторана «Столетие» на будапештской улице Пештибарнабаш, 2 распахнулась, выпуская стайку австрийских туристов, и в проеме Светозар Коряпышев увидел ноги. Это были ноги с большой буквы, которые только раз встречаются мужчине на его жизненном пути. Одна была закинута за другую с тяжеловесной грацией и абсолютным пренебрежением к тому, что юбка задралась почти до ушей. Откуда эти ноги, кстати, и произрастали, остро, до мурашек по коже, напомнив Коряпышеву последние дни Южной группы войск [3] .

Он остановился, машинально нащупывая в кармане сигареты, совершенно забыв, что бросил курить много лет назад. Примерно тогда, когда и разворачивалась вся эта драматическая история, чтобы хоть как-то загладить вину перед женой.

Да, именно эти ножки аппетитной формы и впечатляющей длины ускорили вывод наших войск из Венгрии в частности и Европы вообще. При этом стратегический паритет между Россией и Западом был нарушен, – и, скорее всего, навсегда.

О своей роли в происходивших тогда фатальных событиях Коряпышев предпочел бы не вспоминать. Оставалось радоваться, что теперь – это уже история. Равно как стало историей полномасштабное военное присутствие СССР, а затем и Российской Федерации в Европе.

Группа советских войск в Германии, Центральная в Чехословакии, Северная в Польше, а Южная, соответственно, в Венгрии крепко держали старушку Европу за дряблую задницу. Десятки танковых и мотострелковых дивизий, сотни десантно-штурмовых бригад, тысячи истребителей-бомбардировщиков.

А еще были отдельные полки – артиллерийские и зенитно-ракетные, связи и понтонно-мостовые. Последние – для наведения переправ через речки типа Дуная, Рейна и Сены, которых много на пути к Ла-Маншу. Ну а там – последний бросок через последнюю водную преграду, и можно забить осиновый кол в глотку хитрой паскудницы: ведь, по меткому выражению еще батюшки-царя, «англичанка» всегда гадит»…

Сценарий с форсированием Ла-Манша был на сто процентов реалистический. Только вот не нашлось Главнокомандующего, назначившего бы время «Ч» для войсковых группировок.

Не исключено, что, к счастью, не нашлось. Иначе не стоял бы сейчас Коряпышев на чистенькой будапештской улице – такого города просто не было бы на карте. Как, возможно, и обладательницы волшебных ног, которые сохранили всю свою привлекательность: сухие щиколотки, округлые икры, задорные коленки.

Помимо ног – и в дополнение к ним – сидевшая перед стойкой бара женщина обладала другими достоинствами. Настолько выдающимися, что рвались из выреза ее кружевной блузки. Настолько монументальными, что с трудом помещались на круглом сиденье высокого табурета.

И кривые, но до сих пор не знающие усталости ноги Коряпышева словно примерзли к тротуару. Зайти – не зайти?

К счастью, массивная дверь ресторана неспешно, но все же закрывалась под действием латунного противовеса. Еще секунда – и Коряпышев спокойно двинется своим путем по утреннему Будапешту. Тихо радуясь, что не поддался искушению.

Меньше слабостей – больше свободы! Вот девиз, которому бывший контрразведчик следовал в своей профессиональной карьере. Правда, не всегда успешно.

Коряпышев отклеил подошвы от тротуара. Первый шаг, он трудный самый. Но именно в этот момент легкий сквознячок, потянувший в ресторан с улицы, заставил обладательницу ног с большой буквы слегка повернуть голову. Глаза женщины из бара и мужчины с улицы встретились.

В ресторане о своем, о цыганском, нудила скрипка, обозначая местный колорит. В такт смычку сеялся мелкий дождь. Но небо над городом в разрывах облаков было отчаянно синим, потому что февраль в Будапеште – это уже весна…

Бог создал женщину прекрасной. Черт тоже не дремал. Подсуетился и сделал женщину… хорошенькой! Хорошенькой, пикантной, завлекательной, облегчив тем самым жизнь спецслужбам всех стран на много тысяч лет вперед.

Не обделил черт поначалу и мадьярок – горячих, как необъезженные кобылицы из табунов пустоши Богоц. Но неожиданно в селекционную работу вмешались турки, покорившие Венгрию в средние века. Если пару столетий подряд вывозить из страны первых красавиц для гаремов султана, пашей и визирей, то никакой генофонд не выдержит. И даже сам дьявол не поможет. Поэтому, когда по бульварам Будапешта дефилирует умопомрачительная особа с точеной фигуркой и стройными ножками, – это почти наверняка окажется иностранка.

Если же вышеупомянутая бестия крутит хвостом в районе отеля «Дуна-Интерконтиненталь», на проспекте Ракоци или улице Ваци, то ее родина, скорее всего, Украина, Россия или Белоруссия. Теперь они в свою очередь экспортируют наложниц для европейских борделей.

Как и всякое другое, – это правило имеет исключения. Но обладательница роскошных ног и всего, что к ним прилагалось, культурно отдыхавшая в ресторане «Столетие», исключением как раз не была. Хотя по паспорту – настоящему, как и ее венгерское гражданство, – именовалась Пиланго Рохани.

Фамилией Рохани с ней поделился вечно пьяный и навек влюбленный скрипач, встреченный ею однажды в подземном переходе под проспектом Ракоци и с тех пор так и терзающий свой инструмент у нее под ухом.

А вот имя, ее второе, и теперь уже настоящее до гроба имя, придумал мокнувший сейчас под февральским дождем на улице Пештибарнабаш мужчина. Среди скуластых, картинно усатых красавцев венгров он выделялся невзрачной наружностью.

Сколько воды утекло с тех пор в Дунае! Теперь ему уже под шестьдесят. А ей прилично за тридцать…

И вдруг в русском сердце венгерской подданной что-то шевельнулось, расправило крылья, обдало теплом (возможно, тому причиной была еще и стопка крепчайшей настойки «Уникум», наложившаяся на бессонную ночь). Резво спрыгнула она с высокого стула, выбежала под дождь, как была, – в символической своей кофтюльке и юбке, чья длина была обратно пропорциональна цене.

Пять минут спустя Коряпышев и Рохани уже сидели за угловым столиком в пустом по-утреннему ресторане. Кроме них здесь было всего несколько человек. Один – поджарый, темный костюм, черная рубашка с открытым воротом фасона «бодигард», острые скулы и острый взгляд, которым он уколол Коряпышева, – вознамерился было сесть рядом.

Рохани остановила парня решительным движением, не без гордости объяснив, что Стефан – телохранитель. Его наняла страховая компания, когда варьете «Семь вождей» застраховало ноги госпожи Рохани на миллион форинтов.

– Каждую? – не удержался Коряпышев, заодно используя мотивированный повод обозреть чудо природы в непосредственной близости. Выше колен ноги, чтоб не сказать ляжки, на утонченный вкус были чуть полноваты. Но Коряпышев, слава богу, был мужиком нормальной российской ориентации. Почему и остался доволен увиденным.

– Обе, – чуть взгрустнула женщина. – Они утверждают, будто настоящую цену имеет только комплект. О! Светозар Петрович, поговорите с ними так, как вы умеете. Пусть перепишут свой противный контракт! А я в долгу не останусь…

– Времена не те. Страна тоже фактически другая. Да и я уже не тот, – честно признал Коряпышев, провожая взглядом поджарого красавца Стефана, который уселся за соседний столик.

Да, сейчас время молодых. Вот скинуть бы лет пяток…

С огорчения Коряпышев попросил себе пол-деци [4] черешневой палинки [5] . Рохани возразила, что по случаю встречи они выпьют по матросскому фречу [6] , а затем к цыплятам в паприке возьмут «Токай» девяносто девятого года, когда в Венгрии был хороший урожай винограда.

Заказ официанту сделал Коряпышев. Ибо выяснилось, что Рохани так и не сподобилась выучить венгерский.

– Да на черта он мне сдался, этот птичий щебет? Немецкий кое-как со школы помню. В магазинах все «спикают по-инглишу», спасибо вам, что заставили выучить. А мужики… – она бесшабашно тряхнула гривой каштановых волос, которые странно контрастировали с темно-синими глазами, – мужики понимают без слов. Хотя мне с ними говорить абсолютно не о чем. Да и незачем теперь. Не то, что было раньше! Хотя…

Коряпышеву послышались в голосе женщины ностальгические нотки. Что же, она действительно умела разговорить любого мужика. Иностранные языки при этом были совершенно ни к чему. Переводчиц, чтобы расшифровать запись с намагниченной проволоки спецтехники, хватало.

Да, они неплохо поработали вместе! А венгерский, как все языки финно-угорской группы, не то что без пол-деци – без пол-литра не осилишь. Не зря за него контрразведчику Коряпышеву в свое время доплачивали тридцать процентов от оклада, тогда как английский тянул всего на десять.

С другой стороны, приняв на борт три-четыре «деци» забористой силва-палинки, она же сливянка, с трудом произнесешь «Секешвехервар». А для русских офицеров Южной группы войск в Венгрии, застуканных на употреблении спиртных напитков, имя этого венгерского городка было тестом на трезвость.

Выговорил – молодец, служи и дальше радуйся заграничной жизни. Не сумел – получи взыскание. Самым строгим из всех возможных был не выговор, даже не служебное несоответствие или понижение в должности и звании. Нет, ночным кошмаром советского офицера, служившего в Группе войск, считалось досрочное откомандирование на родину.

«Чудище, обло, огромно, стозевно и лаяй…», – вроде бы так в далеком XVIII веке характеризовал Российское государство писатель-диссидент Радищев. Как ни смешно, за прошедшие столетия оно ничуть не изменилось. Но каким бы ни было это чудище, подполковник Коряпышев до конца оставался его верным псом. Даже после того, как получил пинок под зад.

Хмурый официант в подобии гусарского ментика наконец-то принес два стаканчика с золотистым фречем. Ром добавил свою нотку в цвета и запахи ресторана. Даже звуки скрипки стали менее пронзительными.

– За тебя, – сказал Коряпышев.

– За нас! – уточнила сидевшая напротив женщина.

Красивая, по-особому холеная, увешанная золотыми побрякушками… Но и сейчас Коряпышев узнавал в ней прежние черты бесшабашной сестрички из военного госпиталя Южной группы войск.

Бесшабашной и безбашенной, что она тут же блистательно и подтвердила:

– Теперь меня зовут Пиланго.

Коряпышев едва не подавился ромом. Ведь это был ее оперативный псевдоним! И хотя кроме нескольких человек его никто не знал, не стоило бы так рисковать!

Вместе с тем, Коряпышев испытывал гордость. По сравнению с тем парнем из античности, который смастерил себе подругу из слоновой кости, а потом ее оживил, – его звали, кажется, Пигмалион, скромный офицер Управления военной контрразведки ЮГВ, совершил нечто большее. Он вылепил эту женщину из того, что было (а исходным материалом служила далеко не благородная слоновая кость!), вдохнул в ее жизнь смысл, а вот теперь, оказывается, еще дал ей новое имя.

Ну чем не Пигмалион? Пигмалион и Пиланго.

Коряпышев ощутил, как возвращается к нему былой кураж. И глаза Пиланго тоже блестели. В них отражались две светлые точки – пламя горящей на столе свечи в бокале.

Пиланго тоже была готова. Готова опять начать опасную игру.

Так ночная бабочка летит на пламя свечи. А Пиланго по-венгерски и есть бабочка.

2. Бюстгальтер как объект дисциплинарной практики

Дождь за окном еще моросил, но день становился ощутимо светлее.

Коряпышев подумал, что телевизионщикам из питерской компании НТК – «Независимые телекоммуникации», с которыми он жил в одной гостинице, – повезет. Скорее всего, они таки сумеют подняться на воздушном шаре, арендованном еще вчера. Приглашали и Коряпышева. Но с утра зарядил дождь, старт отложили – и он решил прогуляться по городу.

Вообще же международная фиеста воздушных шаров, на которую был командирован Коряпышев одной солидной газетой как знаток Венгрии и одновременно – всего, что летает, – начнется завтра. Общий старт – с бывшего военного аэродрома под Матиашфельдом.

В этом предместье Будапешта когда-то, – в необозримом далеке, в прошлом веке, тысячелетии, и даже в прошлой исторической эпохе – был штаб Южной группы войск. У контрольно-пропускного пункта яростно кипели страсти по поводу иностранного военного присутствия в независимой и уже не социалистической Венгрии. Именно на митингах Венгерского демократического форума родилась тогда крылатая фраза, адресованная «Ивану-оккупанту»: «Чемодан – вокзал – Россия!». А весь Будапешт был заклеен плакатами с изображением жирного генеральского затылка, проштампованного надписью: «Прощай, товарищ!»

Ведущие газеты каждую неделю публиковали сводки, сколько эшелонов с солдатами и техникой уже выведено, сколько войск осталось и как губительно они влияют на экологию своими тактическими учениями, ночными полетами и даже только одним присутствием на священной мадьярской земле, залитой ими кровью в 1956 году [7] .

Венгерский парламент требовал от командующего ЮГВ ускорить вывод войск. Парламент же европейский, у которого всегда свербит в известном месте, прислал на вывод войск своего достойнейшего представителя – порнозвезду Илону Сталкер.

Ну, Илонка, та хоть была своим человеком в Венгрии. И не чужим для российских спецслужб. По слухам, которые ходили по городу шпионов, – Будапешту, ее рабочий псевдоним – Красотка, завербована еще КГБ, передана на связь в разведцентр ГРУ по странам Центральной Европы.

Кстати, она тоже сделала свой оперативный псевдоним еще и сценическим – Чичолина. По-венгерски – Красотка.

На одном из банкетов коллеги познакомили с ней Коряпышева. Выпили на брудершафт, и Чичолина наградила Коряпышева сочным поцелуем и фотографией с автографом.

С женой потом долго пришлось объясняться. Дочка же, напротив, была в восторге, и прикнопила в своей комнате фотографию Чичолины в ее обычном наряде – свадебной фате и длинных белых перчатках. Остальные предметы туалета, по мнению Чичолины, не являлись обязательными для депутата Европарламента.

Но ни жена, ни дочь, и уж тем более Чичолина ничего, естественно, не знали о конфиденциальном источнике подполковника Коряпышева по кличке Пиланго. Кстати, та могла дать венгерской Красотке сто очков вперед по всем параметрам. А главное она, Пиланго, медсестра и одновременно начинающая путанка, любила родину. Настолько, что согласилась работать с военной контррразведкой на патриотической основе. Правда, для начала разговора Коряпышеву пришлось задержать ее с поличным на контрабанде.

После задушевного разговора с контрразведчиком у Светланы, то есть уже «Пиланго», больше не стало проблем как с таможней, так и с родным главврачом военного госпиталя, настойчиво склонявшим подчиненную ему по службе девушку к взаимности. А Коряпышев приобрел источник информации в такой среде, куда простого подполковника и на пушечный выстрел не подпустили бы.

Ночная бабочка Пиланго, расправив свои пестрые крылышки под надежным крылом контрразведки, взлетела высоко. Теперь она встречалась с дипломатами и бизнесменами, ненароком влетела в богемный круг, начала выступать в стриптизе и так вспорхнула еще выше – в фешенебельные номера отелей «Форум» и «Дуна-Интерконтиненталь». А в тех местах уже водились птицы совсем высокого полета – вплоть до нефтяных шейхов.

Впрочем, столь далеко – до аравийских песков – аппетиты контрразведки Южной группы войск не простирались. Зато туда простирались интересы нарождавшегося криминального российского бизнеса, а Южная группа войск оказалась просто на дороге. Просто на пути в те края, где жили шейхи и на пальмах росли доллары.

Первое сообщение принес на своих легких крылышках все тот же ночной мотылек Пиланго.

Начальником Управления военной контрразведки ЮГВ был в то время отчаянный полковник, вернувшийся из Афганистана с двумя «боевиками» [8] . Поэтому он не «спал на должности», как его предшественник, а рыл землю, чтобы успеть получить генерала до вывода войск. Взрослый, казалось бы, человек, он забыл незыблемый принцип спецслужб всех времен и народов: за безделье только пожурят, за излишнюю прыть – снимут голову.

И полковник Калужный дал добро на разработку дела, получившего название «Хомяки».

Кодовое название родилось, когда Коряпышев увидел фотографию мужика, у которого Пиланго выудила первичную информацию: голова тыковкой, щеки шире ушей и даже плеч, между прочим, с трудом проходивших в дверь. Его звали Карел. Здоровенный такой бугай с застывшим на лице умильным выражением, появлявшимся у всякого, кого Пиланго удостаивала своего внимания.

Карел и стоявшие за ним и над ним люди такого внимания, безусловно, заслуживали. За жаркие ночи на смятых простынях Карел платил информацией, а не только долларами и форинтами. Так Коряпышев узнал об «Антее».

Это было достойное дитя перестройки. Ублюдок горбачевской эпохи. Первенец капитализма в России, с самого верха получивший право внешнеэкономической деятельности и вдруг высунувший хищную мордочку в Будапеште.

Поэтому его учредителями могли быть только люди из высшей партийной и военной иерархии. Причем такого ранга, что запросто сумели бы организовать экспорт не только турбореактивных авиационных двигателей, о чем проболтался Карел, но даже самой Царь-пушки. Пока же ограничивались простейшей воровской комбинацией: отправляя за рубеж десять двигателей (военно-промышленный комплекс еще работал в полную силу), в документах указывали всего один. Девять шли налево по бросовой для Запада, но лакомой для кооператоров цене.

На аэродроме Южной группы войск груз, доставляемый самолетами ВТА [9] , встречал Карел. Пока до стоянки добирались венгерские таможенники, девять двигателей – по пятьсот тысяч долларов каждый – таинственным образом исчезали с борта и из поля зрения контролирующих органов.

Очередной самолет с контрабандой прилетал в субботу. Причем ожидалась рекордная партия. Для ее доставки теневые боссы «Антея» задействовали даже «Мрию» – самый большой самолет в мире, построенный в единственном экземпляре для военно-космических нужд.

Коряпышев доложил полковнику Калужному свой план торжественной встречи груза. План был прост как гвоздь. Коряпышев первым поднимается на борт самолета и остается там до прибытия венгерской таможни. Контрабанда документируется. Застигнутый врасплох Карел прижат в угол и дает показания на своих партнеров из «Антея». То-то будет приятно узнать их имена. Ведь не студентка же Реймерс и доцент Елизбарашвили, числившиеся владельцами кооператива с валютным счетом, проворачивали такие операции!

Ну а дальше…

– Дальше я получаю лампасы, а тебе посылаю досрочно на полковника, – предвкушал начальник Управления военной контрразведки. – А еще мы уроем этих педрил из ка-пэ-эс-эс! Блин, сколько я часов отпотел на партсобраниях!

Коряпышев на партсобраниях, – если только не его очередь была каяться в грехах, обещая к следующему собранию устранить все недостатки до единого, – преимущественно спал, как и все нормальные члены КПСС. А вот накануне встречи самолета не мог сомкнуть глаз. Лишь под утро забылся тревожным сном. И виделось ему чудище – «обло, огромно, стозевно и лаяй».

Циклопических размеров Ан-225 «Мрия», оглушая пригород Будапешта ревом шести движков, приземлился на аэродроме Южной группы войск под Матиашфельдом ровно в десять тридцать. И это было единственное, что свершилось в тот день по плану. Дальше планы всех участников событий затрещали по швам, и, перетасовавшись в неслыханную мозаику, привели к громкому международному скандалу.

Началось с того, что экипаж «Мрии» всячески препятствовал законному стремлению Коряпышева подняться на борт. А это шесть человек! И в дополнение к своему служебному удостоверению подполковнику пришлось достать пистолет.

Потом машина с венгерскими таможенниками, направляемая доблестным прапорщиком из военной автоинспекции, почему-то добрых полчаса кружила вокруг стоянки и все никак не могла ее найти. В результате первыми к финишу прибыли два военных грузовика с забрызганными грязью номерами, и на борт по трапу бодро поднялся Карел с улыбкой до ушей.

Но не один, а с генералом, у которого на вышитых погонах звезд было в два раза больше, чем на скромных погонах контрразведчика.

Коряпышеву пришлось мгновенно спрятать пистолет. Отойти от огромных ящиков, занимавших две трети грузового отсека. И пятиться дальше от разъяренного звездоносца, пока в спину не уперся ствол.

Ствол 100-миллиметровой противотанковой пушки МТ-12. Она же – «Рапира», в то время еще засекреченная.

Да, «Антей» втихомолку приторговывал еще и оружием из необъятных арсеналов Российской армии! На борту оказались не только артиллерийские системы, но и ящики с «калашами» в заводской смазке.

Кажется, для генерала это было таким же сюрпризом, как и для венгерских таможенников, наконец-то появившихся на борту в сопровождении полковника Калужного. Тогда как единственный, кто не испытал удивления при виде этого арсенала, а именно любвеобильный Карел, в поднявшейся суматохе без проблем слинял. С аэродрома, из Будапешта и Венгрии.

Когда бы не венгерские таможенники, все, разумеется, обошлось бы. Мало ли было украдено, продано, списано военного имущества во время бегства – простите – вывода российских войск из Европы. А тут всего пара-тройка пушек. Автоматы вообще не считаем. Мелочи…

Но чертовы венгры! Они все слили прессе. Тем более, пролет огромного транспортного самолета над Будапештом засняли несколько телекомпаний.

По городу – а Будапешт город не только шпионов, но и слухов – моментально пролетело известие, что в Москве – военный переворот. Президент Ельцин повешен на зубцах Кремлевской стены. А большой самолет русские прислали за венгерским правительством. Которое решили арестовать и в лучших традициях жанра вывезти в Румынию, что уже было успешно проделано ими в 1956 году.

Чтобы успокоить общественное мнение, потребовалось специальное заявление российского правительства. В нем сообщалось об ускоренном выводе из Европы войск Южной и других групп войск и одобрялось объединение Германии. Баланс сил был нарушен. Третья мировая война проиграна, так и не начавшись.

Коряпышев до сих пор ощущал свою вину перед солдатами и офицерами, которые выходили по ускоренному графику, выгружаясь из эшелонов прямо в чистое поле – на неподготовленные площадки. Неважно, что он сам тогда возглавил список.

После дипломатических нот последовал «разбор полетов» на местном уровне. Начальник Управления военной контрразведки ЮГВ полковник Калужный предстал перед Чрезвычайным и Полномочным послом России в Венгерской республике. Впоследствии он считал удачей, что из здания посольства на улице Байза он не вышел подполковником.

Генералом он так тогда и не стал. Жаловаться не мог – дело тонкое, начальству виднее, кто достоин, а кто рылом не вышел. Или, в данном случае, кто совал свое рыло куда не следовало.

С Коряпышевым так поступить не могли. Напротив, за успешную реализацию оперативного дела «Хомяки» он был поощрен именными часами «Командирские» – жутким дефицитом в то лихое время. Причем ему достался редкостный экземпляр, – с пальмами, скрещенными мачете и американским флагом на циферблате. В Штатах такие часы тоже разбирали как горячие гамбургеры, по двадцать долларов за штуку, ведь они были выпущены в честь операции «Буря в пустыне», проведенной американскими войсками в том же 1991 году против Ирака.

Шагая вечером домой по военному городку в легком подпитии, он размышлял над странным парадоксом: почему российского офицера награждают часами, посвященными успешной операции вооруженных сил извечного потенциального противника?

А было уже тепло, весна набирала силу, последняя весна Южной группы войск. Навстречу попадались легкомысленные парочки. Причем женщины явно забыли приказ, под страхом досрочного откомандирования запрещавший членам семей военнослужащих появляться в местах дислокации войск без бюстгальтеров.

Приказ был отдан пару лет назад новым командующим Южной группы войск, прибывшим из Забайкалья и пораженным открывшейся ему картиной проникновения западного образа жизни в быт отдельных семей офицеров, прапорщиков и служащих Советской армии, щеголявших в футболках на голое тело.

– Я их научу, как размахивать сиськами перед личным составом! – горячился командующий, не подумав, что те, кому адресовался строгий документ, и сами уже прекрасно освоили это искусство, не нуждаясь в генеральских подсказках.

Приказ был отдан сгоряча и без учета климатических особенностей, – впоследствии командующий посмеивался над ним. Но не отменил, поскольку отмена отданных приказов и распоряжений негативно влияет на состояние воинской дисциплины.

Дома Коряпышев встретила подозрительная тишина. Тишина, нарушаемая всхлипываниями дочери, которые доносились из-за закрытой двери ее комнаты, и звуками раздираемой в клочья бумаги, летевшими с кухни. Там боевая подруга контрразведчика с холодной яростью драла глянцевый плакат с голой Чичолиной. Из ее монолога (жены, а не Чичолины, уже практически расчлененной) Коряпышев узнал, что его дочь, воспитанная на дурном примере отца – бабника и алкоголика, – была задержана военным патрулем, когда возвращалась с волейбольной площадки в футболке, под которой не просматривался бюстгальтер. А в благодатном южном климате девочки расцветали рано…

За нарушение дочерью приказа командующего подполковник Коряпышев был досрочно откомандирован из Южной группы войск. На сборы в таких случаях отводится 24 часа. Этого времени едва хватило, чтобы собраться и заказать контейнер.

Но первым делом он уничтожил рабочее дело конфиденциального источника – Пиланго.

3. Миллион сперматозоидов в минуту

– Тэшшейк, паранчони! [10] – голос официанта, неожиданно прозвучавший над самым ухом, вернул Коряпышева к действительности. Вопреки обыкновению, она не вызывала отрицательных эмоций. Напротив, представленная бутылкой «Токая» в плетеной подставке и жареными цыплятами с огромным количеством картофеля и паприки, она, эта действительность, звала на подвиги.

Как-то: заказать еще стаканчик матросского фреча, погладить Пиланго по круглой коленке, чего он прежде никогда себе не позволял, и действительно разобраться с ее страховкой. Поговорить с козлами, которые недооценивают ее ножки.

Официант разлил вино по бокалам. Их звон перекрыл звуки жалобно скулившей скрипки.

– Ейгешейгедре! [11] – сказал Коряпышев.

– И вам того же, – кивнула Пиланго головой, обнаруживая все же некоторые познания в области «птичьего щебета», как пару минут назад невысоко оценила язык великого венгерского поэта Шандора Петефи. – Хорошего здоровья и чтобы девушки любили! Как там Россия?

– Без тебя там стало на одну красивую женщину меньше, – ступил Коряпышев на опасную и не слишком ему знакомую стезю флирта. Одно дело сыпать комплиментами в рамках оперативной работы с прицелом на вербовку, и совсем другое – в личных эгоистических целях.

– Почему это на одну? – вдруг сварливо осведомилась Пиланго. – Уже могла бы нарожать штук пять девчонок вам, мужикам, на погибель.

Коряпышев согласился, что для российских парней это было бы гораздо лучше, чем тупо загибаться от водки, стрессов и наркоты.

– Еще у вас там криминальный беспредел, – напомнила Пиланго. – Тут про это все уши прожужжали. Говорят, у вас по сто человек в день убивают только в Москве. Правда?

– У нас, Светлана! Ведь ты же русская, – с непонятной гордостью вполголоса произнес Коряпышев.

По патетике сцена напоминала знаменитые кадры из «Семнадцати мгновений весны», где Штирлиц-Тихонов встречается в кафе с женой.

И Светлана-Пиланго, залпом выпившая перед этим еще бокал вина просто так, без тоста, вдруг откликнулась с нешуточной страстью:

– Да! Да! И мы с вами поможем родине поднять рождаемость!

– В смысле? – переспросил Коряпышев, конспективно напомнив Пиланго, что в Москве у него на руках и без того две неработающие женщины – жена и дочь, имеющая ясную перспективу так и остаться старой девой. Поэтому на серьезные отношения вряд ли стоит рассчитывать.

– Все это ерунда! Главное, чтобы у мужика был стержень, – резонно отметила Пиланго, вместе со стулом придвигаясь к Коряпышеву. – А у вас стержень есть – вы же рискуете жизнью, вернувшись сюда после той истории, ведь правда?

Коряпышев неопределенно пожал плечами. После «той истории» у родины украли столько миллионов и миллиардов, что про дело «Антея» все давно забыли. Хотя в Венгрии, возможно, и помнят.

– Обнимите меня, – сказала Пиланго, оглянувшись вокруг с заговорщицким выражением, – чтобы все было естественно, как сами учили. А я вам что-то шепну на ушко!

– Лучше скажи просто так, – посоветовал Коряпышев, – а то как раз и привлечем внимание. Твой Стефан курит уже третью сигарету подряд. Если я тебя еще и обнимать начну, его мадьярское сердце может не выдержать.

– А мое сердце не выдерживает, что какие-то козлы вывезли из России секретную установку. Уже! Условное обозначение, я запомнила, я все запомнила – СГН! – громко произнесла Пиланго, забыв, что обещала только шепнуть.

В результате ее зловещий шепот заглушил даже пиликанье скрипки.

Коряпышев посмотрел на Стефана. Тот быстро опустил глаза. Коряпышев понял, что телохранитель знает родной язык своей подопечной.

Пиланго, утратившая оперативные навыки, не заметила, что между мужчинами проскочила искорка – предвестник пожара.

– Надо это дело перекурить, – сказала она своим обычным деловым тоном.

– Надо, – машинально согласился Коряпышев. Про установку СГН он прежде ничего не слышал, но это и не удивительно – снял погоны десять лет назад. Тем приятнее будет по возвращении заглянуть к коллегам с известием, что у них из-под носа опять увели секретную военную технику – в достоверности сообщения Пиланго он пока не усомнился. Ее информация всегда подтверждалась.

Пиланго достала из сумочки золотой портсигар с алмазным сердечком, начиненный крепчайшими сигаретами «Житан».

– Ты знаешь ТТХ [12] этой СГН? – не удержался Коряпышев от вопроса, чтобы понять, о чем речь. От сигареты он тоже не удержался, с наслаждением затянувшись табачным дымком с незнакомым привкусом. Но уже в следующую секунду горло перехватило. Нет, не от дыма. От непринужденного ответа Пиланго на вопрос о тактико-технических характеристиках неведомой установки.

– Миллион сперматозоидов в минуту. Или миллиард. Тот мужик хвалился, что теперь весь генофонд России у них в руках.

Дело принимало интересный оборот. Особенно учитывая национальный проект по увеличению рождаемости. А тут весь генофонд нации уже за рубежом!

– Как, ты говоришь, называется эта хреновина?

– Это не я. Это он мне так сказал. Установка СГН – не знаю, как расшифровать.

– Если аббревиатура на русском языке, то «ГН» – конечно, генофонд, – вслух подумал Коряпышев.

– Тогда «С» – секретный! – обрадовалась Пиланго. – Вроде, эту штуку в Петербурге сварганили, а сюда продали за пять миллионов евро, – сказала Пиланго.

– Может быть, форинтов? – усомнился Коряпышев.

– Нет, я такие вещи не путаю! – отрезала Пиланго.

– А как у вас об этой установке разговор зашел?

– Ну он мне предложил… Словом, это неважно, что он мне предложил, главное, что я ему предложила поостыть. Пускай идет к цыганкам с Келети [13] . Вот тут он и стал задвигать про эту СГН. Мол, он тоже участник эксперимента, и его живчики не абы что, а супертема. Но я все равно не согласилась, Светозар Петрович, вы не думайте.

Пиланго неожиданно покраснела, и это стало вторым удивительным открытием для Коряпышева за это утро.

Первым же было то, что он не забыл острый вкус оперативной работы. Пьянящий этот вкус вернулся к нему вместе с глотком рома и затяжкой табака, внушительными прелестями Пиланго и звуками плачущей скрипки. И неважно, что это всего лишь красивые декорации, – некоторые полагают ненадежной декорацией и саму земную жизнь. Главное, что среди этих декораций, на этой сцене, ты и режиссер, и актер, и сам Господь Бог, ненадолго залезший в шкуру опера, чтобы парой шахматных ходов вернуть в этот мир порядок и справедливость.

– И что, крутой был мужик? – продолжил Коряпышев разведопрос, одновременно соображая, в каком бы тихом укромном местечке его завершить. Отсюда явно надо сниматься. Предварительно избавившись от Стефана.

– Не то чтобы слишком крутой. Скорей, подкрученный, – продемонстрировала Пиланго свое близкое знакомство с живым русским языком. – Уже не шестерка, еще не туз. Стефана какой-то приятель. Запал на меня во время выступления… Но вот бабки у него действительно крутые! Были у него… Ха!

Пиланго усмехнулась, влажно блеснули ее крепкие белые зубы. «Такой девчонке палец в рот не клади!» – подумал Коряпышев, тоже усмехнувшись, но – про себя, как его некогда учили в Высшей школе Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР.

– А знаете, кто это все организовал? Ну, экспорт, продажу… Скажу – упадете и не встанете! Один наш старый знакомый…

– Да нет, пускай я лучше встану, а упадут и не встанут эти козлы, – ответил Коряпышев, действительно поднимаясь. У него уже изрядно шумело в ушах после вина и рома с газировкой и организм настойчиво подсказывал, что давно пора сбросить давление в системе. – Подробности потом, а пока здесь ставим точку.

– И куда пойдем? – сразу поняла намерение своего бывшего куратора Пиланго.

Не слыша звуков скрипки, Коряпышев оглянулся, и не зря. Прямо за его спиной оказался скрипач, переставший терзучить свой инструмент, зато со стопкой силва-палинки. Из-под спутанных волос на Коряпышева уставился большой глаз такого же, как силва-палинка, фиолетового цвета.

– Решим, – сказал Коряпышев. – Вернусь через минуту.

Пиланго кивнула головой и вдруг рассмеялась – бесшабашно, искренне, от души. Как-то очень по-русски:

– Ну, до чего ж уроды эти доценты с кандидатами! Ученые, мать их женщина! Ага, им бы только собачек мучить! Ведь лучшая установка для сохранения этого, ну как его, генофонда, это – я!

Заявление было смелое. Но Коряпышев готов был под ним подписаться, хотя помнил, что конфиденциальный источник «Пиланго» всегда имел склонность к преувеличениям. Впрочем, это общая черта всех женщин-агентов.

А вот буква «С» в аббревиатуре СГН означает, пожалуй, не «секретный», а «сохранение».

Точно, все пляшет: установка СГН – «Установка сохранения генофонда нации».

Скрипач ударил смычком по струнам, и мелодия «Чардаша» как порох вспыхнула под навесным потолком ресторана «Столетие».

Коряпышев прошел коротким коридором и толкнул дверь мужского туалета. Мелодия «Чардаша» была слышна и здесь. Коряпышеву казалось, что струя изгибается в такт с ней, словно завороженная змея индийского факира.

А потом скрипка замолчала, напоследок захрипев как живая.

Или, скорее, как умирающая.

Глава вторая Жить хотят все, но не у всех получается

1. Поутру фреч ударяет в голову… табуреткой

На мгновение ему показалось, что ошибся дверью. Да, просто ошибся дверью (хотя из коридора вела всего одна дверь) и попал в другой зал ресторана, где не было ни Пиланго со Стефаном, ни цыгана с «Чардашем». Посетители тоже куда-то исчезли, и в полутьме неяркого освещения все столики издевательски скалились на Коряпышева белоснежно-крахмальными скатертями.

Ни на одном из них не горела свечка. А где же та, которую они зажгли вместе с Пиланго?

Коряпышева прошибло по́том. Холодным потом, цыганским. Что за черт, может быть он действительно капитально дал маху? Не сейчас, а вообще. Ошибся страной, временем, а не только дверью?

Но уже в следующую секунду подполковник запаса Светозар Коряпышев отчетливо вспомнил свои былые экскурсии по злачным местам Будапешта. Среди них ресторан «Столетие» на улице Пештибарнабаш – ведь не случайно же ноги занесли его сюда с утра пораньше – занимал почетное место. Коряпышев даже прикидывал использовать его как место явочное, но отказался от этой идеи, потому что следующим домом по улице был полицейский участок. А для большинства людей, с которыми он предполагал здесь встречаться, полиция являлась изначально враждебным учреждением.

Таким образом, топографию ресторана Коряпышев изучал по-серьезному. Здесь не было даже другого выхода, не то что второго зала. Но тогда, тогда…

Тогда правы доктора, которые утверждают, будто в первую очередь алкоголь бьет по башке, и пьяница мочится нейронами собственного головного мозга.

Что Коряпышев с успехом и проделал несколько минут назад.

Было тихо. Шаги отчетливо звучали в тишине, когда он подошел к столику у окна. Еще пять минут назад они сидели здесь с Пиланго. Сейчас об этом ничего не напоминало. Все было так и не так. Скатерть хранила первозданную свежесть и не разгладившиеся складки. Голова шла кругом. Помутненное фречем сознание посылало отчаянный SOS. Где сон, где явь? А была ли Пиланго вообще?

Чистая пепельница. Фитиль свечи в стеклянной вазочке не тронут пламенем.

Рядом на столе лежали спички. Не коробка – маленькая книжечка с дюжиной картонных спичек. Обычный сувенир – глянцевая обложка с видом горы Геллерт, откуда достославные предки нынешних мадьяр спустили одноименного святого, предварительно заколотив его в бочку, утыканную изнутри гвоздями. После этого спуска неудачливый миссионер был причислен к лику святых, – правда, через сотню лет. А дикие мадьяры обратили свой взор к Христу.

Коряпышев открыл книжечку и увидел, что двух спичек с края не хватает. Это был капитальный прокол тех, кто затеял смену декораций. Первой спичкой Коряпышев зажег свечу, когда они с Пиланго сели за этот стол. Второй – сигарету Пиланго, а потом еще успел раскурить свою, хотя коротенькая спичка обжигала пальцы.

Теперь все стало на свои места. Волдырь на месте ожога подтверждал, что все это Коряпышеву не снится. Но если так, то…

Не успел Коряпышев по-настоящему испугаться, сообразив, в какую историю завели его ножки в миллион форинтов, как подошел официант. Гусарский ментик был знаком, а вот рожа – нет, не та была физиономия, хотя и так же оснащенная усами.

– Что господин желает? – спросил халдей по-немецки, на правильном «хох-дойче», которому учат в университетах, но на котором не говорят настоящие немцы.

– Господин желает знать, где дама, только что сидевшая за этим столиком? – в лоб спросил Коряпышев по-венгерски. Язык, орошенный ромом и двумя бокалами «Токая», ни разу не запнулся даже на послелогах.

Официант скроил понимающую улыбочку:

– Это все фреч, господин. Поутру он сразу ударяет в голову. Газированная вода, господин, содержит углекислоту и алкоголь быстро попадает в кровь. Один стаканчик забирает, как целая бутылка. Зато завтра вы проснетесь со свежей головой… Подать вам кофе?

Официант продолжал говорить по-немецки. Тем самым он не признавал за Коряпышевым права разбираться в национальных напитках. И одновременно подвергал сомнению сказанное им о якобы сидевшей за столиком госпоже.

Вот паразит! Но идея насчет кофе была позитивной. Только пить его однозначно не стоило, пока не выяснится до конца, что за спектакль здесь происходит, и какая роль в нем отведена Коряпышеву – скромному корреспонденту российской газеты, который приехал в Будапешт на фиесту воздушных шаров.

Всего-то навсего!

– Хорошо, я согласен на капучино. Только пусть его принесет официант, который брал заказ вначале. Хочу с ним поговорить.

Что же касается роли Пиланго в этой инсценировке…

Нет, Коряпышев не хотел думать о ней плохо!

В баре пронзительно зашипел пар – это готовили для него капучино. Коряпышев встал и направился к стойке. Во-первых, он хотел понаблюдать за процессом, во-вторых, оттуда было ближе к выходу. В-третьих, его вело туда шестое чувство – проснувшееся оперское чутье.

Если бы оно дремало, мирно свернувшись калачиком, для всех – и Коряпышева в первую очередь – было бы гораздо лучше. А так к нему наперерез засеменил второй, с «хох-дойчем», официант:

– Несу! Я уже несу ваш кофе, уважаемый!

– Ну и неси себе на здоровье, – буркнул Коряпышев, на ходу меняя планы. – Я хочу купить сигарет.

– Я принесу и сигареты, – крахмальной грудью и золотыми шнурами гусарского ментика преградил дорогу официант.

– Какие?

– Любые. Какие захотите. Для наших посетителей… бесплатно! – явно соврал халдей.

– А я и сам еще не знаю, какие захочу, – честно ответил на это Коряпышев, отодвигая фальшивого гусара с дороги.

Это было не слишком трудно – тот был на голову ниже и килограммов на пятьдесят легче. А вот со швейцаром, напоминавшим доблестных российских генералов комплекцией и фуражкой с высоченной тульей, – с ним бы Коряпышев не хотел толкаться животами.

Впрочем, и тот повел себя достаточно корректно: просто заслонил широкой спиной входную дверь. А уж вы сами думайте, уважаемый, для чего. Может быть, обычай такой есть в ресторане «Столетие», чтобы гостям не досаждал сквозняк. А может, и для того, чтобы некоторые излишне прыткие гости не спешили бы покинуть сей гостеприимный кров без согласия хозяев.

Но – «Думай не думай, Светозар, царем не будешь!», – как говаривал Коряпышеву один симпатичный поляк в немецком гастштетте «Уголок крон-принца». Назад дороги теперь не было. Только вперед.

– Пожалуйста, «Житан»! – сказал Коряпышев барменше, которая с отвращением на прыщавом лице готовила ему кофе за стойкой бара.

Ответом Коряпышеву была тишина. Только пар шипел рассерженной кошкой, взбивая шапку над краем кофейной чашки.

Коряпышев взгромоздился на высокий табурет. Это был тот самый, на котором восседала Пиланго, когда он заметил ее с улицы. Кажется, гладкая бордовая кожа еще хранила тепло ее внушительных филейных частей. Круп-п-п-пная все же женщина госпожа Пиланго Рохани! Трудно ей, должно быть, в этой карликовой стране, где, сидя в баре ресторана, легко можно попросить огонька у прохожего на тротуаре!

Привстав, Коряпышев протянул руку к полочке с сигаретами. Раз ему их не дают – он возьмет сам. Плоскую коробочку «Житан» с танцовщицей в пышной юбке.

И тут он увидел ботинок. Лакированный ботинок, который высовывался из-под стойки, причем нагло торчал вверх острым носом. Перегнувшись через стойку, Коряпышев узрел и второй.

Лакированные штиблеты не сами собой пришли сюда, чтобы хлебнуть силва-палинки. Напротив, они явились вместе с хозяином, обожавшим сей напиток цыган и поэтов местного андеграунда. И он сам был тут же собственной персоной. Лежал навзничь, вытянувшись во весь ростом с руками по швам, будто на строевом смотре. Строевом смотре, где парад принимала смерть, потому что с такой дырой в груди – кровь уже запеклась, схватившись коркой на крахмальной манишке – с такой дырой в груди не выжить даже цыгану, у которого сто жизней. Как у кошки.

Коряпышев успел еще подумать, что и ему не помешал бы аналогичный запасец, раз уж пошла такая пьянка, а потом на него обрушилась тьма. И тоже не сама по себе, а вместе с ударом по затылку. Подтвердившим, кстати, слова официанта, что по утрам фреч сильно бьет по голове. Но не табуреткой же!

2. Праправнучка Дракулы

Очнулся Коряпышев от запаха табачного дыма. Дымок сладко щекотал ноздри, вызывая в памяти золотой портсигар Пиланго и ее саму – на высоком табурете у стойки бара с ногой, закинутой за ногу.

Он осторожно открыл глаза. И тут же поспешил их зажмурить, в ужасе обнаружив напротив жуткого монстра в полицейской форме с погонами фендриха [14] . Монстр был женского рода, но догадаться об этом позволяли только накрашенные ногти невероятной длины. В остальном – короткая стрижка, отглаженный и плоский на груди китель, сигарета, по-мужски стиснутая острыми кривыми зубами, – это был сотрудник обожаемого начальством типа: без пола, возраста и видимых слабостей.

Про себя Коряпышев ничего подобного сказать не мог. Напротив, с особым огорчением сознавал, что именно слабость к аппетитным женским ножкам, вину и сигаретам (та самая скользкая дорожка, от которой юношество предостерегают еще в школе) привела его в это помещение камерного типа, сковала руки стальными браслетами и усадила напротив прапорщицы с острыми зубами и ногтями.

Брр! Тем более Коряпышев вспомнил, что граф Влад Цепеш, больше известный как Дракула, был подданным Австро-Венгрии, следовательно, по роду вампирской службы, мог иметь здесь массу родственников по крови, – таких же злобных вампиров, как он сам. Утешало только, что время вампиров еще не пробило – часы на стене показывали только половину второго.

Вампирша перехватила его взгляд на часы.

– Господин элезредаш! [15] – услышал Коряпышев ее голос, бывший, в отличие от внешности, на редкость приятным. – Господин элезредаш!

Коряпышев едва не купился, дернувшись в кресле, но подполковником, к которому обращалась праправнучка Дракулы, был, естественно, не он. За спиной хлопнула дверь – и вошел тот самый «элезредаш», которого призывала вампирша с ангельским голоском.

Коряпышев вспомнил, что в венгерской полиции каждому следователю положен секретарь, дабы дипломированный специалист не тратил время на бумажную волокиту, а мог бы подумать, выстроить стратегию и тактику допросов. Теперь ему предстояло испытать все преимущества зарубежной системы на собственной шкуре.

Пока вампирша готовила к работе ноутбук, у Коряпышева оставалось несколько минут, чтобы сообразить, откуда растут ноги всей этой дикой, нелепой истории. И по всем прикидкам выходило, что ноги растут – от ушей. Но отнюдь не от розовых ушек Пиланго, а от ушей Стефана, который подслушал их разговор. Или же от «ушей» электронных, внедренных в бокал со свечой, либо просто под столешницу. Да мало ли других удобных мест! Он, установивший не один десяток «закладок», знал это не понаслышке.

Но вот чьи это были «уши»? Какой спецслужбы, или какой ОПГ? [16]

Больше времени на логические построения – какими бы поверхностными они ни были – Коряпышеву не дали. Хотя его паспорт лежал перед вампиршей на столе, они начали, как положено, с установочных данных.

– Гражданство?

– Россия. И как гражданин России я…

– Свое заявление вы сделаете потом. Имя, фамилия?

– Коряпышев Светозар, – ответил он, памятуя, что венгры первой всегда называют фамилию.

– Цель прибытия в страну?

– Участие в фиесте воздушных шаров.

– В качестве?

– В качестве журналиста.

– Где и когда вы познакомились с Рохани Иштваном?

– Не знаю такого.

– А знаком ли вам этот предмет? – спросил, наконец-то выходя из-за спины Коряпышева, следователь. Это был плотный мужчина с прокуренными седыми усами, цветом лица напоминавший цвет национального венгерского достояния – красного перца. Двумя пальцами он держал за уголок пластиковый пакет с большим складным ножом.

– Нет.

– Тоже нет. Хорошо. Так и запишем… – кивнул головой следователь и неожиданно сменил тему: – А где вы, уважаемый, столь хорошо выучили венгерский язык?

Коряпышев уже понимал, что влип по полной, но пока находится не в службе контрразведки, а в обычном полицейском участке, и, скорее всего, именно том самом, который примыкает к ресторану «Столетие». Наверняка здешние менты не один раз за день туда забегают: чашка кофе, рюмка палинки, стаканчик фреча. Так устанавливаются неформальные отношения, благодаря которым Коряпышев проделал обратный путь: из ресторана – в участок, где на него сейчас и повесят убийство скрипача.

Но вопрос о языке был вопросом не полицейского, а уже контрразведчика, и при первых же словах этого вопроса Коряпышев постарался изобразить на лице туповатое выражение (честно признать, это не потребовало больших усилий).

– Филологический факультет Ленинградского университета, – сказал он на автомате, припомнив «легенду» (да никогда и не забывал, так глубоко внедрилась в подкорку), которую использовал, работая с венграми. – Финно-угорское отделение.

– Правда?

– Да. Вторая группа.

– Крови? – встрепенулась вампирша в мундире прапорщика, отрываясь от клавиатуры ноутбука.

«На самом деле между вампиром и прапорщиком действительно много общего», – неожиданно подумал Коряпышев, но вслух сказал: – Вторая учебная группа.

– У кого что болит… – усмехнулся следователь. – Не суетись, Марика. Сходи лучше в технический отдел, узнай, что там у них со сканером. Нашему гостю уже пора «сыграть на фортепьяно».

– В техническом отделе сейчас обеденный перерыв.

– Все равно сходи к ним, – в голосе седоусого зазвенел металл гусарской сабли. – Дождись и позвони сюда, когда они будут готовы снять отпечатки пальцев.

– Поронч! [17] – Марика дисциплинированно вытянулась «во фрунт», и Коряпышев некстати подумал, что как раз в Венгрии российская установка для сохранения генофонда была бы как нельзя более кстати, чтобы хоть чуток улучшить породу.

Когда дверь за прапорщиком с лязгом захлопнулась, следователь первым делом снял с запястий Коряпышева стальные браслеты. Потом на полную громкость включил стоящий в углу антикварный ламповый радиоприемник марки «Тисса».

В камере зазвучал мягкий баритон Шандора Дороньи, известного венгерского эстрадного певца старшего поколения. Того самого, к которому принадлежали Коряпышев и седоусый следак венгерской полиции. В прежние времена он уже давно бы грел пузо на Балатоне. А теперь будет мантулить до шестидесяти пяти…

Тот, словно подслушав, постучал по полированной деке приемника:

– Мой старый товарищ! Вместе с ним уйдем на пенсию. А вы уже сняли погоны?

– Какие еще погоны? – простодушно спросил Коряпышев.

– Не стройте из себя невинную овечку. Маленькая ложь рождает большое недоверие.

– Но я, правда…

– Вы еще скажите, что и в самом деле заканчивали какой-то там университет.

– Проверьте!

– Не стану и трудиться. Может, и заканчивали. Но только венгерский, уважаемый, вы учили не там. Кстати, это прекрасно известно нам обоим!

Коряпышев никогда не умел до конца справляться с вазомоторными реакциями. Кровь бросилась в лицо так, будто бетонные стены камеры излучали не казенный холодок, а чистейший ультрафиолет.

Седоусый следак был прав на все сто! Действительно, язык Коряпышев изучал в Будапеште, в спецгруппе Венгерской военной академии имени Зриньи. Тогда это считалось нормальным для советского офицера. Венгерская Народная Республика входила в Варшавский договор. Первый секретарь ЦК ВСРП Янош Кадар был верным другом советского народа (еще бы! – ведь он прекрасно помнил, что в 1956 году прибыл из провинциального Цегледа в Будапешт, где добивали последних «контриков», под броней советского танка!).

– Да, – продолжал между тем настырный венгр, прохаживаясь по камере, – наш прекрасный язык вы осваивали в военной академии, где тогда учился и я – на факультете командного состава Рабочей милиции! И как-то на зачете по огневой подготовке мы с вами стояли на одном рубеже! Не верю, чтобы вы забыли ту историю с мишенями!

Коряпышев, чья голова шла кругом уже не от матросского фреча, но от удара по макушке и дикого перепада событий, вместившихся всего в несколько часов, – присвистнул. Да, теперь он вспомнил тот день в тире, зачетные стрельбы из пистолета и того слушателя в форме Рабочей милиции!

Рабочая милиция – это был вооруженный отряд Венгерской социалистической рабочей партии. Вооруженный в буквальном смысле – от пистолетов ТТ до бронетранспортеров. Подразделения Рабочей милиции были на каждом предприятии Венгерской Народной Республики, во всех учреждениях и сельскохозяйственных кооперативах, школах и университетах. Это была структура, созданная после событий 1956 года, напоминавшая иезуитский орден и спецслужбу одновременно.

На командных должностях там были самые отмороженно-преданные идеям коммунизма. Или самые прожженные карьеристы, ловкие хитрецы. Для продвижения по карьерной лестнице требовалось академическое образование. Поэтому и встретились однажды на зачете по огневой подготовке Коряпышев и сухощавый паренек в очках с толстыми стеклами.

После трех пристрелочных выстрелов в его мишени не оказалось ни одной пробоины. Перед тремя зачетными лейтенант Рабочей милиции выругался: «Ну все, теперь точно вышибут! Я уже который раз пересдаю! Сегодня у меня последняя попытка…»

Коряпышеву стало жаль парня и он предложил: «Стреляй по моей мишени, как бог на душу положит. А я в твоей дырок наделаю, будет тебе зачет!»

Нехитрый фокус удался. Йожеф Этвеш – Коряпышев вспомнил его имя и даже фамилию – получил так необходимый ему зачет. И они после занятий славно обмыли это дело…

Коряпышев потер запястья, занемевшие от стальных браслетов:

– Тебя трудно узнать, Йожка!

– Да уж, сорок кило я прибавил точно. И лет прошло… Сколько? Десятка два?

– Около того. А где твои очки?

– Там же, где и Рабочая милиция, – без сожаления ответил Этвеш. – В мусорной корзине. С возрастом, если ты заметил, проявляется дальнозоркость. А у меня была близорукость. Плюс съел минус!

Венгр сграбастал Светозара, обдав запахом одеколона и все той же палинки:

– Надо бы отметить, но у нас с тобой нет сейчас на это времени, элвтарш! [18] Ты влип в гнилую историю, поверь мне!

– Верю. Хотя не очень понимаю…

– Я тоже не понимаю. Но почему-то убежден: на рукоятке этого ножа найдутся отпечатки твоих пальчиков! Откуда ты знаешь Пиланго?

– Она-то здесь при чем? – не отвечая, Коряпышев отпасовал вопрос обратно.

Все по науке, как учили. Только он забыл, что у них с Этвешем были одни учителя.

– Ну да, – хлопнул тот себя по багровой лысине. – Конечно, как я сразу-то не догадался! Ведь нынешний секс-символ Будапешта вообще-то русского происхождения. И более того, являлся в свое время служащей Советской армии! Медсестрой, кажется. Да?

Коряпышев пожал плечами. Бессмысленно опровергать очевидное.

По радио Шандор Дороньи пел о любви.

– И алый цветок в твоих черных локонах, как золотая монетка в голубых волнах Дуная! – повторил Этвеш слова припева и ухмыльнулся: – Чушь какая! Цветы, монетка… Не говоря уже о том, что волны Дуная последние пятьдесят лет чисто желтого цвета. Да, это чушь – для иностранца!

– Для меня это не чушь, а метафора, – возразил Коряпышев. – Образ…

– Правильно, образ чистой любви! И в таких передержках – вся душа венгра. Чистая и нежная как… крылья бабочки!

Завершив тираду, Этвеш перешел к действиям, неординарным для следователя, ведущего дело об убийстве. А именно – закрыл на внутреннюю задвижку дверь, вытащил из заднего кармана брюк складной нож, протер чистой салфеткой и без колебаний заменил им тот, что бултыхался в кровавом пакете. Орудие убийства он осторожно завернул в свой платок и спрятал в сейф.

С хладнокровием прожженного коррупционера подменив вещественные доказательства, он пробормотал в усы, но так, чтобы Коряпышев услышал:

– Пускай покуда полежит… Для моего спокойствия… До твоего отъезда…

Коряпышев сглотнул – опять вазомоторика! – и спросил:

– Так, значит, фамилия убитого была Рохани?

– Именно.

– И… кому он помешал?

– Кто знает? Возможно, в его дурной башке появились неправильные мысли. Может быть, он что-то возомнил о себе… Ведь по документам он и значился мужем несравненной Пиланго. Цыган-скрипач…

Коряпышев вспомнил, как резко оборвалась мелодия скрипки. Этот цыган наверняка любил Пиланго. Не исключено, кинулся ей помочь, когда Пиланго уводили из ресторана люди, не хотевшие продолжения ее встречи с Коряпышевым.

А где тогда был Стефан? Ее хваленый телохранитель? Телохранитель, или – надзиратель?

Вопросы. Одни вопросы без ответов. А вот его старого знакомца Йожку Этвеша они, похоже, не мучили.

– Покручу ресторанщиков с полгодика, а там и закрою это дело, – сказал он, доставая из сейфа пузатую бутылку «Уникума» и две стопки синего хрусталя. – Потерпи немного. Вернется Марика, откатаем пальчики, оформим протокол твоего допроса как свидетеля, и – здравствуй, свобода! Вот за нее и выпьем.

– Кесенем сейпен, элезредаш! [19] – проникновенно сказал Коряпышев, все еще не веря, что все закончится так просто. Или, напротив, все закручено так сложно.

Этвеш опрокинул стопку и расчесал усы специальной щеточкой:

– Не стоит думать обо мне лучше, чем я того заслуживаю. Мне, скажем так, поступило предложение… приземлить некоего иностранного гражданина на три-четыре недели. Я не знаю, чем ты так досадил серьезным людям, и знать не хочу!

– Пойми, я и сам этого не знаю!

– Я уже сказал, меня это не касается. И я ведь не знал, что встречу старого знакомого. Но сразу после первого предложения мне было сделано второе.

Коряпышев подался вперед:

– Кем?

– Одной гражданкой нашей независимой республики. Хорошо тебе известной. И вот от этого второго я уж точно не мог отказаться! Всех денег не заработаешь, элвтарш! И на закате будешь вспоминать не то, как выглядит жирный урод Франклин на стодолларовой бумажке, а женщин, которых любил.

Коряпышев ощутил острый укол ревности. Чертов мадьяр! А тот закончил и вовсе поэтическим пассажем:

– Да, в тот неизбежный миг, когда кончаются патроны. В сумерках душевной маяты…

Прервав себя на полуслове, он выудил из заднего кармана брюк («Склад у него там, что ли?» – подумал Коряпышев.) золотой портсигар, открыл крышку и плотоядно втянул запах сигарет.

…– Чертов фетишист, – пробормотал Коряпышев, полчаса спустя выходивший из участка на улицу, все еще не веря удаче. Хотя не везение следовало благодарить, а – Пиланго! Ведь у Этвеша был ее золотой портсигар с алмазной подковой. А у самой Пиланго золотым оказалось ее любвеобильное сердце.

Но как ей удалось передать портсигар Этвешу? И где сейчас она сама?

Вопросы. Как всегда, вопросы без ответов.

Коряпышев надеялся, что пока никто не укоротил ее слишком длинный язычок, проболтавшийся о таинственной установке по сохранению генофонда нации. Теперь уже было абсолютно очевидно, что все дело в ней, этой самой установке…

В первом же попавшемся на улице трафике [20] он купил себе венгерский нож, очень похожий на испанскую наваху: с изящной тонкой рукоятью, обложенной рогом, узким кованым лезвием. Такой же точно, каким был убит цыган-скрипач по фамилии Рохани.

Сегодня у Коряпышева уже были две неожиданные встречи. Венгрия – страна маленькая, и не ясно, кто еще из старых знакомых окажется на его пути.

В дополнение к ножу Коряпышев взял пачку сигарет «Житан», которые курила Пиланго. Некое шестое или седьмое чувство подсказывало отставному, а теперь вроде и снова призванному на службу подполковнику из контрразведки, что сейчас не тот момент, когда нужно думать о вреде курения.

Минздрав можно оставить побоку. А вот весь опыт прежней службы предупреждал Коряпышева, что его здоровью грозит не табак, а люди, выложившие нехилую горку тугриков за непонятную хреновину, вывезенную из Города трех революций Санкт-Ленинбурга…

3. Как «рубить хвосты», чтобы оставить козлов с рогами

Наружное наблюдение организуется по-разному. В зависимости от решаемых задач и квалификации объекта, оно бывает встречным, параллельным, комбинированным, агрессивным. Последнее, когда «топтуны» и не скрывают своих намерений, имеет целью нажим на психику «клиента», провоцируя на неосмотрительные поступки. И нередко завершается задержанием.

Именно такая бесцеремонная «наружка» села на хвост Светозару Коряпышеву, когда тот вышел из магазина. Пока он двигался по узкой Пештибарнабаш, до краев заполненной туристами в этот послеобеденный час, двое парней в коротких кожанках ограничивались визуальным контактом. Но стоило только нырнуть в метро, как они оказались в нескольких шагах. Прилипли к спине как жевательная резинка и только ухмылялись, когда Коряпышев, обернувшись, в упор разглядывал их.

На мгновение у Коряпышева мелькнула шальная мысль – уйти на свой старый проверочный маршрут. Память сохранила его в мельчайших деталях. Он вспомнил даже бронзовую собаку, которую всегда гладил по лапе, проходя мимо, – и ощущение холодной бронзы, чуть скользкой на ощупь, будто намыленной, передалось руке.

И вернуло душе бодрость.

Черт возьми, не он ли несколько последних перед пенсией лет преподавал в одном из центров подготовки СВР? Дисциплины были специфические – от минно-взрывного дела до искусства «рубить хвосты». Он не знал, пригодились кому-нибудь его рекомендации по изготовлению взрывчатки и взрывателей из самых безобидных, на первый взгляд, компонентов, главным из которых почти всегда выступал презерватив. Но вот уходить от слежки надо уметь каждому разведчику. С одним из них, Вадимом Токмаковым из Питерского управления финансовой разведки, он перезванивался по праздникам до сих пор. Тому была особая причина, о которой он не хотел говорить до поры – до времени. Но теперь обязательно скажет, вот только вернется домой.

Только вернется домой…

Да, Коряпышев легко мог доехать сейчас до Келети, оторваться от «наружки» в закоулках вокзала, в путанице окрестных тупичков и переулков. Он мог бы оставить этих козлов с носом, или, точнее говоря, с рогами, а уж потом двигать в посольство.

Но это значило бы потерять время, притом без особого смысла. Ведь он шел не на конспиративную встречу, а в официальное учреждение – посольство Российской Федерации в Венгерской Республике. А время было дорого, – судя по тому, как оперативно действовала противоположная сторона.

Коряпышев бросил взгляд на часы – половина третьего, пресс-атташе еще должен быть на месте. Можно ему соврать, будто узнал про установку СГН в ходе журналистского расследования. А еще лучше, если выйдет застать военного атташе или его помощника. Им установка по сохранению генофонда, пожалуй, не в тему, но с военными все-таки надежнее. Здоровый армейский консерватизм (или маразм, что в данном случае не имело значения) сохранил в атташате четкую систему регистрации сообщений – с учетными карточками, ответственными, контрольными сроками.

Коряпышев сел в вагон желтой линии метрополитена и через несколько остановок вышел на станции «Хешек-тер» («Площадь героев»). Отсюда до посольства было минут десять неторопливой ходьбы. Но тут его новые «друзья», неотступно следовавшие за ним, получили подкрепление. Словно из-под земли, – да так оно и было, они тоже вышли из «подземки» – появились еще двое. И один из этих двоих был Коряпышеву хорошо знаком – Стефан!

– Привет, дружище! Это ты заварил всю кашу?

Стефан – гордый – не ответил. Он молча стоял на пути Коряпышева вместе со здоровенным амбалом, на которого в здешних магазинах не нашлось подходящей одежды – из рукавов куртки торчали здоровенные ручищи, поросшие густой рыжеватой шерстью. Коряпышеву предельно ясен стал замысел «наружки» – не пустить его к посольству! Двое впереди, двое сзади, они взяли его в «коробочку», оттесняя в сторону Варош-лигет – центрального городского парка.

Будапешт – не Москва или Питер, по которым в надежде по легкому срубить деньжат патрулируют, бродят, разъезжают на служебных машинах сотни «ментов». Полицейского в форме здесь увидеть труднее, чем трубочиста. И, следовательно, рассчитывать на помощь с этой стороны Коряпышев не мог. Да и глупо было бы искать помощи у полицейских, проведя два часа в кутузке по подозрению в убийстве!

Пробиваться силой? Тоже не вариант. Тогда точно вернешься в участок – теперь уже за хулиганку, и десяток свидетелей подтвердят, что маленький, плотный, лысоватый мужик первым затеял драку.

Коряпышев гордо повернулся на каблуках и пошел в противоположную посольству сторону – через площадь Героев к городскому парку. В этом ему не чинили никаких препятствий. Над макушками черных, пока безлиственных деревьев рисовался силуэт псевдоготического замка с причудливыми башенками, крытыми позеленелой медью. А на уровне куполов, или чуть ниже, Коряпышев заметил улыбающуюся мордочку Микки-Мауса на красно-синем фоне, и в его голове родилась безумная идея.

Хотя не более безумная, чем установка по сохранению генофонда. Чем дальше, тем яснее становилось Коряпышеву, что при тотальном снижении рождаемости и продолжительности жизни в России – 134-е место в мире, – эта хреновина имеет стратегическое значение. Не больше, не меньше. И если он хочет, чтобы Провидение в лице этой самой установки послало ему внуков, то сейчас он, старый армейский контрразведчик, должен и сам немного поработать на Провидение. И Россию.

Четко взяв курс на купола и Микки-Мауса, Коряпышев прибавил шаг. Державшая «коробочку» «наружка» отреагировала спокойно. Они шли по аллее парка к катку с искусственным льдом, расположенному у стен замка. Лед был искусственным, замок, претендовавший на Средневековье, был построен всего лишь в прошлом веке, и в нем никогда не жили рыцари, а квартировал только сельскохозяйственный музей. Да и сама эта страна – всего-то маленький плевок на карте Европы, – чем она была по сравнению с Россией? На чем держалась сотни лет и, в частности, последнюю сотню – сплошную череду войн и революций?

И, задавая себе этот вопрос, Коряпышев ответил: на гордости! Мадьярском гусарском гоноре, что сродни польскому шляхетскому и которого так не хватает спивающимся российским мужичкам. Тогда зачем им наши гены?

Но тут же вспомнил страшилку Монику из полицейского участка, последствия турецкой селекционной работы, и решил что нет, нужны им наши гены, наши красивые и неглупые женщины!

И тут как раз одна из них замаячила за деревьями прямо по курсу – журналистка Маша Груздева из европейского бюро телекомпании «Независимые телекоммуникации». В ярком оранжевом комбинезоне она стояла на фоне воздушного шара с мордочкой Микки-Мауса и наговаривала текст в камеру. Ее, в смысле камеру, держал маленький, лысый, кривоногий сатир по имени Дим Димыч, с которым вчера Коряпышев усидел бутылку «Чивас ригал» в номере гостиницы «Лигет».

Площадка была оцеплена тросом с маленькими американскими флажками. Наземная обслуга укладывала в корзину парашюты, подвешивала мешочки с песком.

– …Вместе с нами увидите с воздуха жемчужину европейского зодчества! – донес порыв ветра до Коряпышева голос журналистки.

Красный шар, подогреваемый выплесками хищного пламени из бензиновой горелки, рвался в небо. Пилот в оранжевом комбинезоне и шлеме регулировал пламя. Шар удерживал трос, закрепленный в причальном стальном башмаке. Достаточно повернуть рычаг, похожий на запятую, поставленную красными чернилами.

Дожидаясь, пока Маша Груздева запишет свой текст, Коряпышев купил в киоске знаменитое будапештское мороженое. Смешно, но амбал из «наружки» последовал его примеру. Стефан – профессиональный человек – стал эмоционально объяснять ему, что так не поступают, остальные члены бригады подтянулись к ним поближе.

Никогда не делайте замечания подчиненным в ходе оперативного мероприятия! Секунда, – и Коряпышев нырнул под тросы оцепления. Ему наперерез рванул здоровенный негр из наземного персонала, но закончившая работу Маша приветственно помахала Коряпышеву рукой:

– Йо напот киванок [21] , Светозар Петрович! Решили воспользоваться нашим приглашением?

– И вы не представляете себе, Маша, с какой огромной благодарностью! Только давайте поторопимся, в Будапеште погода меняется быстро.

– Я уже готова. Это Дим Димыч со своей камерой…

– Что Дим Димыч? Дим Димыч родился готовым! Лезь в корзинку, Светозар, врежем вискарика на высоте в тысячу метров!

Коряпышева не надо было приглашать дважды. Перебрасывая ногу через борт корзины, он с удовлетворением заметил, что кофейнолицые орлы из наземной команды «Микки-Мауса» объясняют его непрошеному эскорту основные принципы внешней и внутренней американской политики с помощью бейсбольных бит.

4. Припев за тебя споет ветер

Последний раз Коряпышев поднимался в небо на воздушном шаре лет тридцать назад. Но память об этом сохранил на всю жизнь. Было раннее августовское утро. Над сизой от росы площадкой приземления плыл легкий туман, а чуть выше покачивался аэростат, вдруг показавшийся похожим на слона.

Коряпышев забрался в корзину, и подъем начался.

Было очень тихо. С земли отчетливо доносились все звуки – скрип разматываемого троса в барабане лебедки (аэростат был привязным, обратно с высоты его подтягивали вниз с помощью лебедки), лай боевого Жучка, голоса курсантов, ожидавших своей очереди совершить прыжок с парашютом. Напротив Коряпышева на узкой скамеечке – инструктор с рукой на тормозном рычаге. Двухместная корзина скрипела и раскачивалась, холодок забирался под комбинезон, надетый на голое тело, и шершавил кожу.

И не только холодок… Сначала страх был маленьким, и ничего не стоило его придушить. Но с каждым метром подъема раздвигался горизонт, и вместе с ним под ложечкой креп и ширился страх. От небывалой, дух захватывающей высоты Светозара отделяла только дверца в гондоле, и вот настала та паскудная минута, когда потребовалось ее открыть и шагнуть вниз.

Щелкнул карабин вытяжной стропы. «Пошел!» – услышал Коряпышев голос инструктора, в которого с первого занятия втрескалась вся группа, – молодую, сильную, отважную. Ее звали Елена. Белобрысыми кудряшками и чуть глуповатым выражением лица она напоминала Мерилин Монро в только что разрешенном к показу фильме «В джазе только девушки».

«Пошел!»

Но как пойти, когда ноги – ватные, задница приклеилась к скамейке, в глазах – темно. И никакие кудряшки на тебя не действуют, тем более, что убраны под тугой шлемофон.

«Ты меня подводишь! Из-за тебя я не сдам Ленинский зачет!»

Куда там! Руки только крепче впились в борт корзины.

И тогда инструктор применила к курсанту Коряпышеву неординарный воспитательный прием. Ее пальцы неожиданно скользнули в просторную ширинку десантного комбинезона, расторопно отыскали в семейных трусах достоинство будущего парашютиста: «Вроде, ты мужик, а приссал хуже бабы!»

После этого – хоть в омут головой!

Когда парашют раскрылся, Коряпышев испытывал ни с чем не сравнимое ощущение, от которого хочется петь и делать глупости. И не только оттого, что преодолел страх.

В стороне за очередным покорителем воздушного океана опускался аэростат. Елена помахала ему рукой. Светозар понял, почему у этого инструктора никогда не бывало «отказников».

С тех пор прыжки с парашютом и вообще встречи с небом действовали на него возбуждающе.

Вот и сейчас. Под ним разворачивалась, переливаясь разноцветьем красок, радуя глаз изяществом шпилей и округлостью куполов, панорама одного из красивейших городов мира. Над ним легко, без натужного рева моторов, уходила в небо и несла их корзину легчайшая шелковая оболочка. Рядом с ним была девушка, отчасти напоминавшая Елену, а ее оператор уже вытащил из кармана кожаной куртки плоскую металлическую флягу. Много ли нужно человеку для счастья?

– А что это были за люди, там, внизу? – журналистка разрушила идиллию бестактным вопросом. – По-моему, они за вами гнались.

– И у меня сложилось такое впечатление, – не стал врать Коряпышев. – Я тут провожу одно расследование… Журналистское.

– Филолог в штатском, – не преминул вставить свои пять копеек, или форинтов, учитывая местный колорит, Дим Димыч. – Ну, по десять капель?

– Лучше по пятнадцать, – скорректировал Коряпышев, промокая пот, обильно выступивший на лысине. Это выходили фреч, «токай», пьянящий дым сигарет Пиланго.

Но, к сожалению, дурь осталась и опять звала на подвиги. Коряпышев вспомнил, какой вой подняла демократическая пресса тогда, десять лет назад, по поводу «Антея». Именно гласность (забытое словечко), а не материалы контрразведки, подсекла «Антей» на корню.

– Согласен поделиться информацией, – сказал он, опрокидывая в рот те действительно пятнадцать капель, которые содержались в крышке фляги. – Речь идет о контрабанде уникального оборудования. Под угрозой стратегические интересы России. Но только – чур, без самодеятельности! Сначала я должен буду переговорить с… филологами в штатском.

– Ой, Светозар Петрович, какой вы классный мэн! – воскликнула Маша и даже чмокнула его в лысину от полноты чувств, притиснув к борту корзины своим неслабым бюстом так, что пилот всполошился и залопотал по-английски, чтобы господа журналисты вели себя сдержаннее. – Конечно, мы без вас ни шагу! Все будет под вашим контролем! Исключительно!

Коряпышев не стал объяснять энергичной особе, что под исключительным контролем держит ситуацию только Всевышний, к владениям которого воздушный шар с каждой минутой поднимался все ближе. Они держали курс по ветру, а ветер медленно относил шар в сторону горы Геллерт. Внизу клинком, выхваченным из ножен, блеснул под солнцем Дунай. А Белварош – Белый город – оправдывал свое название, выделяясь внизу ярким пятном.

И опять Коряпышев оказался не прав со своей сдержанностью! Молодых нужно учить, но и старым проспиртованным пням полезно не заноситься слишком высоко – в прямом смысле этого слова. Потому что чем выше залетишь, тем больнее окажется падать!

Вертолет обозначился в небе черной звенящей каплей, и эта капля катилась прямиком к воздушному шару с улыбающейся мордочкой Микки-Мауса. Коряпышев подумал, что скоро хитрому мышу станет не до смеха. Ему станет совсем грустно. Точь-в-точь как одному старому контрразведчику, понявшему, что его песенка спета. Осталось, быть может, только несколько слов. А припев за тебя споет ветер. Ветер, свистящий в ушах.

Коряпышев отобрал у Дим Димыча видеокамеру и навел ее на винтокрылую машину. Он твердо знал, что полеты над городом разрешены только полиции и машинам «Аэрокаритас» – воздушной «скорой помощи». Но приближенный объективом видеокамеры вертолет «Хьюз» не имел опознавательных знаков этих служб. Его черный фюзеляж украшали лишь несколько цифр и – для поднятия настроения – акула с разинутой пастью.

До встречи венгерской акулы с американским мышонком оставалось несколько минут. Впрочем, предметом ее плотоядных устремлений был вовсе не мистер Маус, а подполковник Коряпышев. Однако сгоряча ребятки могут угробить всех, хотя нужен им только он один – носитель информации, которую, во чтобы то ни стало, нужно зарыть. Закопать в землю на три метра, чтобы не торчали уши и не осталось никаких следов.

А все это еще раз неопровержимо подтверждало – установка для сохранения генофонда нации действительно существует.

Коряпышев понял, что у него только один путь, если не хочет подводить журналюг и дебила-америкоса, взявшего их в этот полет.

– Слушай, Маша, а еще лучше – записывайте меня на камеру, пока есть время. Я узнал… а источник проверенный, что в Венгрию из Петербурга на днях была отправлена установка для сохранения генофонда нации. Ее разработали в одном из питерских НИИ, в каком – я не знаю. Но мне известен адрес получателя – улица Бечи, 22, город Дорог…

Коряпышев перевел дух. Нельзя, чтобы с вертолета заметили, что камера пишет его. Впрочем, он уже все сказал. Дал все отправные точки, которые сообщила ему Пиланго. Говорить больше не о чем. Оставалось одно, последнее…

Коряпышев скинул пальто и привычно ловко накинул лямки парашюта. Центральный замок, ножные обхваты… Все понятно и просто. Может, он сумеет ускользнуть и на этот раз. Надо прыгать затяжным, открыв парашют метрах в семидесяти над землей. Тогда они не сумеют ничего сделать. А на земле снова поиграть в прятки.

Черный «Хьюз» пластал воздух лопастями метрах в четырехстах. И примерно столько же было до земли, так что выдергивать кольцо надо через три-четыре секунды.

– Если мне не повезет, доведите это дело до конца. Отдайте информацию хорошему оперу – там, в России. И передайте ей поклон! – сказал он, переваливаясь через борт корзины под лепет америкоса, словно обожравшегося поп-корна.

Освобожденный от восьмидесяти кило коряпышевского веса, шар рванулся вверх, а Коряпышев, согласно закону земного тяготения, засвистел вниз с ускорением 9,8 метра в секунду. Падая вниз спиной, он последний раз увидел морду гнусного американского мыша на фоне своих ботинок (хорошая привычка – иметь ботинки на шнурках, иначе бы их сорвало потоком воздуха).

Коряпышев начал разворачиваться, чтобы лечь на поток и видеть приближение земли, но тут неведомая сила грубо и резко вздернула его за шиворот. Это открылся купол парашюта, пришпилив контрразведчика посреди голубого небосклона над горой Геллерт. Он понял, что сработал автомат открытия парашюта, парашюта, рассчитанного на неподготовленных людей.

И тут же из-за спины, в крутом развороте, словно был действительно акулой, вывернулся «Хьюз» без опознавательных знаков. Да они и не требовались. Когда вертолет завис метрах в пятидесяти, Коряпышев увидел в проеме откатившейся двери бесстрастное лицо Стефана – телохранителя Пиланго. А потом его сменил стрелок.

Выстрелов Коряпышев не услышал. Их и не должно было быть слышно – автоматическая винтовка АУГ оснащена кроме оптического прицела прибором бесшумной и беспламенной стрельбы. Зато он услышал свист пуль над головой, но не успел порадоваться промаху неизвестного стрелка.

Потому что тот не промахнулся. Очередь, как ножом, обрубила стропы с левой стороны. Купол сложился, и Коряпышев устремился к земле.

Запасного парашюта не было. Как нет ни у кого и запасной жизни, чтобы исправить то, что напортачил.

Жить хотят все, но не у всех получается.

Коряпышев падал, сжав зубы, не издав ни крика. Только над головой его трещал полусложившийся купол – так щелкает на ветру знамя.

Так хлопало на ветру знамя, укрепленное в люке БТРа, когда они входили в заштатный чешский городишко в августе 1968-го для подавления контрреволюционного мятежа. Там застрелили его друга. Теперь им предстояло встретиться, вот только неизвестно где – сразу в раю, или сначала в чистилище.

Потому что свой срок в аду они уже отбыли. Здесь, на земле.

Глава третья Цена одной видеокассеты

1. Из истории спецслужб: «хабарик» на бортике пепельницы

Трасса Москва – Санкт-Петербург создана не для того, чтобы доставлять удовольствие водителю. Тем более трасса обледенелая. И особенно если состояние обледенелости в равной степени относится как к дорожному покрытию, так и к человеку за рулем, напряженно приникшему к лобовому стеклу.

Этим бедолагой или героем, промерзшим до костей, был Вадим Токмаков. Пейзаж, выдержанный в черно-грязно-белых тонах, не баловал разнообразием: серая лента шоссе, выбеленные не желавшим сдаваться снегом поля. Токмаков подумал: если там, за последней чертой, ждет его воздаяние по грехам, оно будет смахивать на езду по обледенелому шоссе на лысой резине в машине, где не работает печка.

Что еще не функционирует в аппарате, над чьим капотом гордо поблескивал литой олень, выяснится позже. «Волга» ГАЗ-21 досталась Вадиму от двоюродного или троюродного дяди, некогда известного оперного певца. Лет семь или десять наследство мирно ржавело в гараже на даче. Когда тетушка решилась продать то и другое, новый владелец потребовал освободить гараж от металлолома.

Так Вадим Токмаков стал счастливым обладателем автомобиля. Сейчас, в шестом часу утра, после бессонной ночи он недобрыми и не вполне цензурными словами поминал свои частнособственнические инстинкты, так и не преодоленные за время членства в пионерской организации. Будь актив построже к недостаткам члена пионерской дружины Токмакова, Вадим отказался бы от наследства и сейчас мирно дремал в теплом вагоне скорого поезда.

Но вожди ему попались мягкотелые. Не только в масштабе школьной пионерской дружины. В масштабе доживавшей последние годы империи тоже. Страну разбазарили, прежде чем Токмаков закончил юридический факультет военного института. А еще точнее, – ее разбазарили за десятки лет до его появления на свет, когда император Великой, Белой и Малой Руси, царства Польского, княжества Финляндского и прочая (какой, бишь, губернией числились тогда нынешние гордые прибалтийские государства?) Николай II совершил тяжкое должностное преступление, отрекшись от престола.

После немки Екатерины и русского помещика Столыпина (тоже, кстати, стремившегося к немецкому порядку) никогда больше не везло России с государственными деятелями… В результате после окончания юридического факультета военного института лейтенант Токмаков получил направление уже не в Комитет государственной безопасности СССР, к чему стремился курсантом, а в некое Министерство безопасности РФ, которое потом еще раз пять переименовывалось.

В питерском управлении этой аморфной организации о былом могуществе Комитета напоминали только гранитные стены Большого дома на Литейном. Задержаться в них надолго юному следователю не пришлось: в бреду демократизации следственный аппарат госбезопасности упразднили. Но к тому времени в России уже формировалась новая спецслужба – финансовая разведка…

Над полем, черно-белым, как жизнь сотрудника правоохранительных органов, прорезалась в небе полоска цвета латуни. Токмаков закурил, подумав, что в его жизни такие светлые полоски появляются все реже. Надежды угасли как спичка на ветру, иллюзии развеялись словно дым сигарет. («Курить надо меньше», – самокритично отметил Токмаков.)

Вот разве Маша… Но и с ней все было непонятно. Она была журналисткой, неверной и ветреной, как питерская погода. Сейчас она работала за границей, но вчера скинула сообщение, что завтра приезжает в отпуск на неделю.

Завтра, – это означало уже сегодня. Пока Вадим не знал, как поступить. Сначала надо доехать до Питера.

Хотя старая машина подозрительно уверенно одолевала километр за километром. Токмаков в сотый раз вспомнил Лешу Кузнецова, шофера из ГОНа [22] , двадцать лет отсидевшего за баранкой «членовоза». Теперь он возил банкира, экзотики ради купившего именно ЗИЛ брежневской поры.

– Семь верст для бешеной собаки не крюк, – философски сказал Леша Кузнецов, узнав о намерении Вадима отправиться в путешествие из Москвы в Санкт-Петербург на «Волге» оперного певца. – Аппарат я твой на крыло поставлю, а сам ты – как? Водить умеешь?

– На служебной ездил.

– Медведь на велосипеде тоже ездит. Я спрашиваю – водить?

– Ну…

– Понятно, – сказал Кузнецов, со скрежетом поднимая капот «Волги». – Все вы, молодежь, такие. «Чему-нибудь да как-нибудь». А вот в мое время…

И дядя Леша рассказал Вадиму одну историю, как он выразился, «в назидание потомкам».

…Прапорщик Кузнецов сидел за рулем бронированного ЗИЛа, когда лопнуло правое переднее колесо. Скорость была под девяносто. «Членовоз» с секретарем ЦК КПСС по идеологии в сопровождении милицейского эскорта следовал по Ленинградскому проспекту.

Леша сразу доложил о происшествии офицеру госбезопасности, сидевшему рядом на переднем сиденье. Да тот и сам почувствовал неладное по замедлившемуся ходу и едва ощутимому крену тяжелой машины. Автоматическая система подкачки колес позволяла спокойно добраться до места назначения. Но даже намек на неисправность и тень намека на угрозу для жизни охраняемого лица требовали немедленной замены машины.

Докладывать пассажиру о проколотом колесе? Ни одному из нескольких десятков сотрудников Девятого управления КГБ СССР, оперативно подключившихся к решению возникшей проблемы, такая мысль, разумеется, и в голову не пришла. Лезть к члену Политбюро с недостойными его внимания мелочами? Нет, это означало бы отрывать выдающегося деятеля партии и правительства от дум о судьбах мирового коммунистического движения. Вдобавок – бросить тень на качество изделий советской резиновой промышленности. Не говоря уже о том, что «девятка» изначально проявила подозрительную халатность, не выявив своевременно на трассе гвоздь или осколок стекла.

Нет, правда была нежелательной гостьей в машине члена Политбюро, и ей сразу дали от ворот поворот. Мгновенно были рассмотрены все объекты по пути следования. Выбор пал на детский садик, директриса которого была доверенным лицом сотрудника Девятого управления Комитета, поскольку садик находился на правительственной трассе.

Охраняемому лицу деликатно напомнили, что он проезжает мимо детского садика, личный состав которого, простите, – деточки, то есть цветы жизни, поздравляли его, товарища члена Политбюро, с годовщиной Октябрьской революции. И были бы счастливы услышать несколько слов от выдающегося марксиста-ленинца, вся жизнь которого – вдохновляющий пример, а потом и прикрепить к стенам детского учреждения мраморную доску – в честь знаменательного посещения.

– Если вы изъявите желание…

Секретарь по идеологии такое желание изъявил. Пока он общался с народом, один ЗИЛ заменили другим, мгновенно подъехавшим. Машины были похожи, как две капли воды. Последний штрих добавил сопровождавший офицер «девятки». Оглядев салон прибывшего из ГОНа ЗИЛа взглядом художника, он вовремя спохватился и бережно перенес на бортик пепельницы недокуренную сигарету, которая была оставлена в первой машине охраняемым лицом.

Так завершилась одна секретная и тщательно залегендированная операция КГБ, в которой принимал участие дядя Леша. Мемориальную же доску в честь посещения детсада членом Политбюро так и не открыли. Пока собирались, время членов пришло к концу, а теперь в том садике агентство «Вавилон» открыло курсы по подготовке манекенщиц и фотомоделей. Что характерно – возглавляет агентство все та же директриса, по-прежнему чье-то доверенное лицо.

– Оцени, какие были зубры! – назидательно поднял палец Леша Кузнецов. – Хабарик заметил и на место положил. Но… в нужный момент человека с характером не нашлось, чтобы Горбачеву по лысине настучал. А все почему? Руководящие кадры ЧК всегда назначал – ЦК. Центральный комитет ка-пэ-эс-эс. А цэковцы наших гэбэшников в душе всегда побаивались. Знали, курвы гладкие, за собой грешки. Вот и тормозили сильных мужиков.

Леха заплевал окурок дорогой сигареты, словно хабарик «Примы», и заявил:

– Ладно, поглядим, на что вы окажетесь способны, ребята! По моему разумению, нынешние власти к твоей конторе относятся так же, как прежние к Комитету госбезопасности. С одной стороны, не обойтись без вас никак. Олигарха отправить парашу понюхать или аферу какую хитрую размотать – тут вас вперед и бросают. С другой – кто вас знает, вдруг случайно раскопаете поганку…

– …про некую фирму на Каймановых островах, – продолжил его мысль Токмаков, – и по чистой случайности окажется, что троюродная бабулька какого-нибудь вице-премьера или другого бугра, крутит там бабки, забыв бессмертный наказ бессмертного Лившица, что с государством надо делиться.

– Вот-вот! Я слышал, эти офшоры вообще золотое дно!

– У нас везде золотое дно, куда ни глянь, – сказал Вадим, вспомнив свою последнюю операцию, но дядя Леша перебил:

– Прибереги для мемуаров. А еще лучше – выкинь из головы. Меньше знаешь – спокойнее спишь.

– В болоте тоже спокойно, но жить там бы я не хотел… Может, и неплохо, что не нашлось этого самого, с крутым характером? – сказал напоследок Токмаков. – А то, глядишь, сидел бы ты сейчас в том же детском садике на утреннике и гнал тюльку подрастающему поколению, каким великим мыслителем всех времен и народов был твой партайгеноссе.

– Еще не все потеряно, – ухмыльнулся Кузнецов. – Ведь подучетный элемент, народ то есть, у нас смирный и терпеливый.

Поскольку Вадим Токмаков не проявил восторга в отношении исторических деяний сотрудника «девятки», дядя Леша замкнулся и оттаял лишь через несколько дней на армейском аэродроме, залитом как каток. Здесь водители из бывшей «девятки», а ныне Федеральной службы охраны, гоняли по льду тяжелые «мерседесы», среди которых «Волга» Токмакова выглядела жалкой золушкой. За тот день на подмосковном аэродроме Вадим научился чувствовать машину, проходить крутые повороты и держать дистанцию.

Спасибо, дядя Леша, последний из могикан!

До встречи с Машей, то есть, до Петербурга, оставалось меньше ста километров, а он еще не решил: простить или нет.

2. Опасный воздух Будапешта

Под ложечкой екнуло, сердце оборвалось, она падала. Падала! Падала с огромной высоты на жесткую, комковатую, промерзшую дотла землю, и ничто не могло остановить вертикальный смертельный полет!

Впрочем, падала она не одна, а в компании маленьких и больших мохнатых хвостатых существ. Бесенята резвились среди позеленевших куполов и островерхих шпилей Средневековых церквей Будапешта, а черти покрупнее и рангом выше развлекались в антураже блестящих стеклом современных отелей, над которыми парил воздушный шар с мордочкой Микки-Мауса и закладывал боевой разворот черный «Хьюз».

Беззвучно застрочил пулемет…

Маша открыла глаза и вцепилась в подлокотники. Ну, слава Богу!

Богу и «Боингу» венгерской авиакомпании, который заходил на посадку, вовсе и не думая валиться на крыло.

Мария Груздева перевела дух. Она понимала, что ее страхи – отголосок вчерашних событий. Тогда в небе над Будапештом Маша испугаться не успела. Она была словно в прямом эфире – холодок под ложечкой, кураж, но страха нет. И когда сильный коренастый человек с необычным именем Светозар перевалился через борт корзины воздушного шара, она все еще не воспринимала всерьез его поручение.

А потом черная капля на горизонте вдруг стала вертолетом. Вертолет рассыпал частую дробь выстрелов. Парашют Коряпышева сложился – и маленькая фигурка стремительно полетела навстречу земле. Вот тогда Маша поняла: игры кончились, а видеокассета в камере Сулевы стоит человеческой жизни.

Да, такой была цена кассеты. И еще не известно, какую дань она соберет еще.

…После приземления воздушного шара Груздева и Сулева оказались в Полицейском управлении Будапешта. Там их допросили по отдельности. Но еще по дороге Маша и ее оператор решили ничего не говорить о поручении Светозара Петровича.

Переводчиком выступал седоусый краснорожий толстяк. Он явно симпатизировал Маше. Поэтому она не удивилась, когда встретила его после завершения всех формальностей у выхода из управления.

– Йожеф Этвеш, – представился тот. Крепко ухватив Машу за рукав, он вывел ее из зоны захвата видеокамер полицейского управления, и быстро заговорил, путая падежи и склонения.

По его словам, выходило, что Светозар Петрович разыскивается в Венгрии за убийство. Которого не совершал, но теперь это не имеет значения. Значение имеет жизнь российских журналистов. Если она им дорога, – а такой красивой женщине надо жить и нарожать много-много детей, – то он, Этвеш, лично довезет их до гостиницы и проводит в аэропорт.

Потому что: «Воздух Будапешта может быть для вас очень опасным».

«Как для Светозара Петровича?»

«Если он жив, я его отыщу… Тело отыщу обязательно».

Машу передернуло – она отнюдь не желала, чтобы ее тело разыскивали венгерские полицейские. Ей представлялось, что ее телу в ближайшее время найдется лучшее применение. Ведь она должна выполнить поручение Светозара Петровича!

Отъезд группы НТК был похож на бегство. Но все же журналисты успели на скорую руку отснять сюжет о фиесте воздушных шаров. В аэропорту Этвеш провел их прямо к самолету, минуя таможенный контроль и пограничный досмотр.

Когда взревели двигатели «Боинга», Маша посмотрела в иллюминатор. Йожеф Этвеш стоял у края взлетно-посадочной полосы, ветер ерошил его седые волосы. Показалось, что голову полицейского окружает серебряный нимб.

Все было хорошо, но почему-то Маша не разжимала пальцы, намертво стиснувшие подлокотники кресла, пока самолет не оторвался от бетонки…

– Дамы и господа! – прозвучало в динамиках. – Наш самолет совершает посадку в аэропорту города Санкт-Петербург. Местное время семнадцать часов двадцать минут, температура – минус шесть…

В соседнем кресле Сулева невозмутимо потягивал из фляжки, «положив с прибором», по его выражению, на все имеющиеся на данный счет ограничения. Таким образом он готовился к встрече с родиной.

И Маша не выдержала, протянула руку, в которой удобная круглая фляжечка оказалась в сей же миг.

– Правильно, – одобрил Сулева. – Надо добить последние капли буржуазного напитка. Теперь буду пить только водку.

– Пожалей печень, – посоветовала Маша.

– Еще чего! Она же, сволочь, меня не жалеет! Иногда так прихватит!..

– А ты больше пива пей.

Спрятав в карман опустошенную фляжку, Сулева пообещал неукоснительно следовать этому совету. Ему все было по фигу, все как слону дробина.

Петербург встретил съемочную группу НТК пронизывающим ветром, холодом, слякотью, морозным туманом. Как все это могло сочетаться в одном флаконе, Маша Груздева, последние полтора года работавшая в европейском корпункте телекомпании, просто не могла понять. Оставалось принять сие в качестве данности. И – не удивляться. Ведь Россия, как в один голос твердили все там, в теплых, чистых, обжитых краях – феноменальная страна, затягивающая словно наркотик.

И среди ее новых знакомых из числа иностранноподданных действительно были чудики, «подсевшие» на Россию с ее жутким климатом, скверными дорогами, ужасными законами и непредсказуемыми людьми.

Ну, людей-то Маша как раз не забывала. Не могла забыть – ведь одним из них был ее оператор Дмитрий Никодимович Сулева, именуемый в обиходе Дим Димычем. В цивилизованных Европах он постоянно напоминал ей о России – всклокоченной бороденкой, неистребимым алкогольным душком и отвращением к глаженым брюкам.

«Штаны и бабы должны быть круглыми! – изрекал он в ответ на замечания Маши, что не совсем удобно являться, в частности в Европарламент, в брюках, никогда не знавших утюга. – А этим недоноскам и педрилам и так много чести! Им мои штаны до жопы, они на тебя пялятся, аж слюнки текут!»

«Педрилы» и «недоноски», то есть политики и государственные деятели разного масштаба, судя по их готовности отвечать на самые каверзные Машины вопросы, действительно высоко ценили роль журналиста в обществе. В отличие, между прочим, от страны, где Маша родилась и собиралась жить, несмотря на попранные кланом чекистов идеалы демократии.

Яркой звездочкой она прочертила европейский небосклон и вот залетела на пару дней в родные пенаты, встретившие неласково.

Мало того что погода была мама не горюй, так еще студийная машина «…не хватает искру, падла, Левик после кризиса экономит, всех на „Газели“ пересадил, мы стараемся, пашем, а они!..»

Последняя цитата была выхвачена Машей из эмоционального монолога, присланного за ними в аэропорт «Пулково-2» шофера. И она тоже содержала типично русскую логику: люди же стараются, а результат… Что результат, когда люди стараются!

Упомянутый в тексте Левик, он же Лев Борисович Кизим, был работодателем всех троих – шофера, с остервенением крутившего ключ в замке зажигания, Сулевы, уже разжившегося где-то бутылкой пива, и Маши, замерзавшей в холодном микроавтобусе.

В отношении Маши он, в смысле Лев Борисович Кизим, кроме профессионального интереса имел еще и другие притязания. Притязания определенного свойства, Машей в общем-то уже удовлетворенные, – иначе черта с два она попала бы на теплое и хлебное местечко в европейском корпункте, в царстве демократии и либеральных ценностей.

Но продолжения Маша никак не хотела. Как, впрочем, и расставаться с Европой, только вкусив от всех ее прелестей. Так что в известном смысле они с Левой были в одинаковом положении. В положении осла, которому показали аппетитную морковку, чтобы тот двигался определенным курсом.

Но решать предстояло Маше. И не далее как через пару часов. Лева ждал ее в студии, откуда они должны были поехать в «Мексиканский ресторанчик». Маша его помнила. Там подавали куриные крылышки столь термоядерно перченые, что отведавший их привставал со стула с выпученными глазами. Еще немного – и полетит!

Маша подумала, что с нее достаточно полетов, как во сне, так и наяву! Даже получается некий перебор. И глупо не воспользоваться поводом, чтобы…

– Слушай, Дим Димыч, ты не будешь против, если я тебя покину? Чего ради нам мерзнуть тут вдвоем! Возьму тачку, и …

– Я-то не буду, – перебил Сулева. – За полгода ты мне и так надоела. Но вот шеф захочет узнать, куда ты делась. Ведь ты едешь не на студию, угадал?

Маша предпочла не вдаваться в подробности:

– Я отзвоню ему на мобильник. А на студии мы с тобой встречаемся завтра. Часиков… в …надцать, с учетом разницы в часовых поясах.

Сулева недоверчиво хмыкнул, но тоже воздержался от комментариев. Они научились понимать друг друга без слов.

Маша ехала по темному городу в клубах морозного пара и гари из выхлопных труб разномастных тачек, сплошным потоком забивших все улицы, набережные, магистрали. Скрип тормозов, глухие удары столкнувшихся машин.

Февраль. Вечер. Час пик.

Измайловский проспект переметала нескончаемая снежная поземка.

– Здесь, пожалуйста!

Такси остановилось у большого четырехэтажного дома старинной постройки, выходящего фасадами на проспект и Фонтанку.

У подъезда вырастал из снега гранитный столб коновязи. Пережив революцию и войны, ветеран напоминал, что в XVIII–XIX веках здесь были солдатские казармы и квартиры господ офицеров лейб-гвардии Измайловского полка. В одной из них, как манны небесной ждущей своего покупателя и расселения коммуналке, жил Вадим Токмаков.

Старый друг. Больше, чем друг. К которому, однако, не подходило пошлое словечко любовник. И еще меньше – молодежное бой-френд.

Проходя во двор под низковатым каменным сводом, Маша, имевшая филологическое образование, вспомнила подходящее словечко из галантного XVIII века: конфидент. Но мигом отвергла и его. В лексике, которой пользовался Вадим, конфидент могло означать только «конфиденциальный источник». Следовательно, тоже не подходило.

Войдя в забитый машинами двор, Маша сразу выкинула из головы филологические изыскания. Во дворе происходило нечто более захватывающее. Вокруг дерева за автомобильной стоянкой собралась небольшая толпа, напоминавшая кружок любителей астрономии. Люди стояли, задрав головы вверх. А там, среди переплетения черных ветвей был человек. Впрочем, сейчас он напоминал скорее паука в центре сплетенной им паутины. Паука, который неуклонно приближался по тонкой ветке к отчаянно мяукавшей белой кошке.

Маша разглядела на шее испуганной твари пышный белый бант. Рядом подвывала старушенция в потертом пальто:

– Муся, Муся, деточка, держись крепче!

– А что ж ты за ней не следила, старая ведьма? – неласково поинтересовались в толпе зевак.

– Да как у вас язык поворачивается такое говорить! Она мне единственная родная душа!

Коротко хрустнула подломившаяся ветка.

– Гляди, сорвется парень – пенсию будешь ему платить! По инвалидности.

Сверху долетел короткий смешок.

– Ой, мне и самой-то не хватает. А Муся, деточка, собаки испугалась, да как порскнет на дерево, я и не удержала. И тогда этот молодой человек…

Стоявший рядом мужичок бомжеватого вида дернул Машу за рукав дубленки:

– Слыхала, мать? Вот вы все нудите: мужики – пьяницы, а мужик взял да пожалел старуху! Высоко, блин, скользко… Уж я-то знаю – мы с корешем как-то лазили за сорочьими гнездами…

– И не стыдно вам птичьи гнезда разорять? – робко сказала хозяйка Муси. – Взрослые люди, и такое озорство.

– Чего ты гонишь, какое озорство! Бизнес называется! В сорочьих гнездах – латунь, цветные металлы, их птицы туда натаскали, сдать можно. Но сейчас я б туда и за пузырь не полез!

– А жаль – одним уродом могло стать меньше, – прокомментировал спасатель, спрыгивая на землю.

Кошка прильнула к его груди, явно не желала расставаться. Маша подумала, что на ее месте поступила бы точно так же. Дело в том, что она давно и прекрасно знала спасателя. Настолько хорошо, что от одного предвкушения его губ и рук захватило дух. Хотя, скорее, причиной был мороз и дым скверных сигарет, которыми отравлял окружающую среду ханыга, воровавший у птиц цветные металлы.

Это ж надо додуматься! Маша окончательно поняла, что она в России.

Вадим Токмаков тоже давно приметил в толпе Машу, чья оранжевая дубленка европейской выделки светилась как апельсин на снегу. Подошел и объяснил свой героический поступок:

– Привет! Как ты понимаешь, жалко мне было не бабку, а кошку. Уж если взял животное – так заботься о нем!

– Каждый из нас в ответе за тех, кого приручил, – мгновенно вспомнила Маша знаменитую фразу Сент-Экзюпери и с намеком посмотрела на Вадима своими выразительными карими глазами. В каждой тележурналистке живет нереализованная актриса. Но вздох, сопровождавший эти слова, вышел непритворным.

Однако Вадим пропустил его мимо ушей. Такой он был человек. Не человек, а оперативный сотрудник. И доброе отношение к животным определялось, скорее всего, тем, что четвероногие друзья тоже служили в его неласковой конторе: вынюхивали наркотики и взрывчатку, сторожили арестантов.

Хотя, как известно по историческим примерам, даже самые большие душегубы неравнодушны к животным.

Когда они отошли в сторонку, Вадим первым делом поинтересовался, почему с ней нет Джульбарса – крохотной белой болонки. Полгода назад она, как и Маша, предпочла безалаберной жизни с Токмаковым теплую Европу. Но, видимо, осталась в сердце спасателя кошек. Это вселяло надежду.

– С ней все нормально, – сказала Маша. – Нос холодный, аппетит хороший.

– Ну и ладно. Я рад за нее, – кивнул Вадим, отодрав от груди кошку и передавая ее пожилой женщине.

Та рассыпала благодарности, как дворник сыплет соль – горстями.

Маша тоже была готова рассыпаться на составляющие, но – от злости:

– И это все, что ты хочешь мне сказать?

– И за тебя я тоже рад. Загорела, поправилась…

Маша чуть не задохнулась от негодования: поправилась! Да только за последние пару дней в Будапеште она похудела на несколько кило! Но, вонзив свои острые коготки в нежные подушечки ладоней, взяла себя в руки. Хотя, честно признаться, с большим удовольствием вцепилась бы когтями в нарочито спокойную физиономию Вадима.

Такая у них была прежде любовь – как у кошки с собакой. А главное оружие кошки в борьбе за место у блюдечка с «ките-кэт» не когти, а ласковое мурлыканье.

– Тебе же всегда нравились «пышки», – сказала Маша примирительно, – вот я и постаралась.

– А что нравится Льву Борисовичу Кизиму? – спросил Вадим, окидывая Машу взглядом. При этом его голос был таким же, как взгляд. А взгляд прозрачных глаз Вадима – почти всегда, не только сейчас – явственно напоминал петербургский февраль своим пронизывающим до костей холодом.

Но время выпускать коготки еще не подошло.

– Ну да, да! Я виновата перед тобой. Потому и пришла, чтобы загладить свою вину. Могу прямо сейчас, хотя лучше подняться в квартиру – вокруг слишком много любопытных, – сказала Маша.

– Хочешь сказать, замучат советами?

Маша отметила, что голос Вадима потеплел на два градуса по Цельсию, что соответствовало целым 34 по шкале Фаренгейта!

– Не знаю, о чем ты сейчас подумал, но я имела в виду конфиденциальное сообщение, которое будет тебе интересно, – сказала Маша все тем же покаянным тоном, но глаз не опускала.

А в глазах ее плясали бесенята.

– Конфиденциальное? Ну так пойдем, дорогу знаешь, – грубовато сказал Вадим.

– Можно я возьму тебя под руку, тут так скользко? – промурлыкала Маша самым ласковым из своих голосов.

Вадим Токмаков выставил локоть, обтянутый черной кожей дорогой куртки. Очень дорогой, как отметила Маша, хорошо в таких вещах разбиравшаяся. Может быть, он тоже стал брать взятки, как все они?

Мужчина и женщина пошли к парадной по свежевыпавшему снегу, белому, как чистый лист бумаги. С такого же чистого листа Маша хотела бы начать свои взаимоотношения с Вадимом, но это было непросто.

И словно в подтверждение своей мысли Маша наступила на таившиеся под снегом следы жизнедеятельности четвероногих обитателей бывших казарм лейб-гвардии Измайловского полка. Поэтому романтическое свидание с бывшим возлюбленным продолжилось не при свечах. А у кухонного ведра, в котором Маша отмывала свои полусапожки, кляня всех собак на свете.

Зато потом она с полным основанием забралась с ногами на продавленный диван в комнате Вадима.

Несмотря на допотопность, или, напротив, благодаря оной, диван был очень уютным. Усилием воли отогнав сладкие воспоминания о проведенных здесь часах, Маша принялась сухо излагать все, что успел сообщить Коряпышев об установке по сохранению генофонда нации, переправленной в Венгрию неизвестными злоумышленниками из неизвестного оборонного НИИ.

Говоря по правде, факт был всего один, но он стоил человеку жизни!

Вадим слушал молча, не делая никаких пометок и вообще не проявляя видимого интереса к теме.

Не прошло и нескольких минут, как Маша вернулась к своей обычной эмоциональной манере, жестикулируя, откинув плед, одновременно замечая, что Токмаков скосил-таки глаза на ее ноги, высоко открытые сбившейся юбкой.

В конце концов, если он был таким патриотом, как декларировал, то долг перед отечеством призывал его к практическим шагам по сохранению генофонда. И Маша, так и быть, готова была к оказанию содействия в этом государственной важности вопросе.

Как-то незаметно спаситель кошек оказался на продавленном диванчике в непосредственной близости от рассказчицы. Его рука задержалась на Машиной коленке и после секундной заминки двинулась выше, как альпинист по рискованному, хотя уже не раз проделанному раньше маршруту.

Маша затаила дыхание. В интуитивном предчувствии подобного развития событий она вместо колготок натянула сегодня чулки. Колготки, конечно, удобнее, но чулки намного эротичнее. Рука Вадима с черного эластика скользнула к белой нежной коже.

Мобильный телефон заверещал так неожиданно и громко, что Маша рефлекторно откинула пластинку микрофона. При этом «альпинист», почти добравшийся до цели, нервно вздрогнул и сорвался в пропасть. Вот так же падал бедный Коряпышев, унося с собой тайну установки по сохранению генофонда российской нации.

И прежде чем Маша успела ответить, Вадим отодвинулся, зевнул и сказал:

– Зря ты мне все это рассказала. Я теперь не занимаюсь такими делами. Я – за штатом.

3. «Паду ли я, дрючком пропертый?»

Почувствовав под ногами родную почву, Дим Димыч Сулева – телеоператор, выпивоха и половой разбойник, не терял даром времени. Пока водитель «Газели» искал запропастившуюся куда-то искру, Дим Димыч нашел в холле международного аэропорта «Пулково-2» отбившееся от стада колоратурное сопрано.

Сопрано, носившее звучное имя Елизавета Заболоцкая, возвращалось с гастролей по Соединенным Штатам, Германии и Франции вместе с труппой Саратовского академического театра оперы и балета. Сулева еще в самолете приметил эту могутную – с Волги-матушки! – женщину. Обладая не соответствующим комплекции мелодичным голоском, она с видимым удовольствием тиранила оным стюардессу, через каждые пять минут требуя то плед, то воду, то достоверную информацию о температуре воздуха за бортом, будто собиралась выйти подышать свежим воздухом.

По этим признакам легко определялась зануда с садистскими наклонностями. Но Сулеве было на это наплевать. В свои тридцать пять – сорок Елизавета Заболоцкая сохранила отличную фигуру и свежую кожу, а что еще нужно от женщины, с которой собираешься провести только ближайшую ночь?

Дело в том, что артистам Саратовского академического предстояло скоротать в городе-герое Санкт-Петербурге почти сутки – самолет в их поволжскую тьмутаракань летал не каждый день. У большинства представителей творческой интеллигенции в Питере были родственники, другие собирались ночевать в гостинице. И только колоратурное сопрано из врожденной вредности или жадности решила кантоваться ночь в аэропорту.

Эту полезную информацию Сулева почерпнул от руководителя труппы, вместе с кем дегустировал на борту авиалайнера алкогольные напитки. Сейчас тот шастал по стоянке в поисках микроавтобуса, который за недорого – как же, держи карман шире, – отвезет труппу в Питер, а Елизавета Заболоцкая стояла у киоска с желтой прессой и потерянно оглядывалась по сторонам. Похоже, она осознала, что ночь длинная, а кругом ходят подозрительного вида парни нерусского обличья с трехдневной щетиной, и никто не дарит примадонне цветы…

И Дим Димыч воспользовался ситуацией. Когда требовалось, он мог быть красноречивым. Недаром его называли Сулевей-разбойник. Но в отличие от настоящего Соловья-разбойника, обитавшего в Муромских лесах, и убивавшего свистом, Сулева пользовался красноречием исключительно в мирных, можно сказать животворящих, целях…

Спустя четверть часа, подхватив увесистую дорожную сумку оперной дивы, Сулева уверенно двигался к выходу из здания аэропорта. Навстречу ему торопливо рысил водила:

– Димыч, все, мой «пепелац» готов к старту. Ты не будешь против, я тут нашел халтурку, несколько человечков подбросим до города?

– О чем базар! Конечно, не против. Только я теперь, видишь, не один.

– Нормально, места хватит. В тесноте, да не в обиде!

– Что это такое в «тесноте»? – попыталась было выступить Заболоцкая, но Сулева, считавший ее теперь своей законной добычей, с неожиданной силой повлек певицу за собой. Так муравей тащит на закорках здоровенную гусеницу, радуясь предстоящему пиршеству.

Грязно-серая «Газель» стояла у поребрика. Дим Димыч откатил в сторону дверь, галантно пропуская вперед даму, и тут Елизавета Заболоцкая выяснила наконец, «что это такое в „тесноте“». В тесноте, это означало бок о бок с родным оперным коллективом, который набился в студийный автобус как сельди в бочку!

Заболоцкая вознамерилась ретироваться, но сзади ее подпирал Сулева, заодно убедившийся, что дамочка действительно в теле, и время на нее потрачено не зря. Обеспечив пассию посадочным местом, Дим Димыч захлопнул дверь и с чувством выполненного долга рухнул на свободное место рядом с водителем.

Микроавтобус взял курс на Петербург. Настроение в салоне было приподнятое. За спиной остались напряженные гастроли, перелет и малоприятная процедура таможенного досмотра. Впереди ждал отдых, – и это сплотило даже творческий коллектив, обстановка в котором обычно напоминает банку со скорпионами, сколопендрами и тарантулами.

Сулева это хорошо знал, потому что сам работал в подобном же серпентарии.

Обернувшись, он отыскал глазами Заболоцкую, подмигнул и задушевно предложил творческим работникам:

– Споемте, друзья!

В любое другое время гнусное предложение спеть бесплатно вызвало бы немедленную и решительную отповедь. Но сейчас… И дальше «Газель» резво бежала, подгоняемая хором: «Поезд мчится в чистом поле, в чистом по-о-о-о-ле!»

Водила с восхищением сказал Сулеве:

– Вот дают артисты, чисто Хор Пятницкого!

Сулева в свою очередь поделился с ним воспоминанием детства. Когда отец приходил домой навеселе, мама с пристрастием у него допытывалась: «Что, паразит, опять сто пятьдесят с прицепом и „Хор Пятницкого“»? При этом под «Хором Пятницкого» имелся в виду бутерброд с килькой, каковые только и подавались на закуску в дешевых послевоенных пивных.

В это время у них за спиной сменили пластинку. Труппа готовилась к гастролям по Украине, и в салоне зазвучала ария Евгения Онегина, но в своеобразной языковой интертпретации:

– Паду ли я, дрючком пропертый, чи мимо прошукает вин?

Вместе с артистом пела и душа Дим Димыча Сулевы, считавшего себя запорожским казаком. Но и певец, и внимавший ему Сулева, разнежившиеся в закордонных Палестинах, забыли, что в стране по имени Россия ничему не стоит радоваться и никогда нельзя расслабляться. В подтверждение этому из обогнавшей микроавтобус «девятки» с проблесковым маячком на крыше прозвучала усиленная мегафоном команда:

– «Газель» госномер 326 ку – к обочине!

Пока автобус тормозил, Сулева успел еще сказать, обернувшись в салон:

– Господа, сиречь товарищи! Не будем подводить водилу! Если «гибоны» прискрипаются, то вы все гости телекомпании НТК!

Как выяснилось уже в следующую минуту, Сулева беспокоился зря. «Гибоны» ничего не спрашивали. Выскочив из «девятки» с тонированными стеклами в количестве трех человек, они в мгновение ока повыдергивали певцов с танцорами на обочину и начали их шмонать, подбадривая непонятливых упертыми в бок стволами.

А «первым среди равных» оказался именно Дим Димыч, у которого рванули было сумку с видеокассетами.

Дим Димыч последние сутки не выпускал кофр из рук, и сейчас вцепился в него мертвой хваткой – ведь там была мировая сенсация: цифровая кассета с записью контрразведчика Коряпышева!

– Отпусти, сука! – глухо сквозь плотную маску прозвучал голос. – Ведь примочу за не хер делать!

– Отставить, только без мокрухи! – услышал Дим Димыч голос другого бандита, стоявшего чуть поодаль.

Голос был командирский, хорошо поставленный, но он не остановил уже занесенную для удара руку. Рука с пистолетом опустилась на голову Сулевы, перед глазами которого все мгновенно закружилось, как было в корзине воздушного шара, качнувшейся, когда Коряпышев выпрыгнул с парашютом.

И злость вспыхнула как магний в фотовспышке, которой пользовались фоторепортеры в начале прошлого века. Разве он не мужик? Почему же тогда позволяет уносить кассету с уникальной записью?

Оператор выхватил из кармана складной венгерский нож – память о Коряпышеве, сунул ему в руку перед тем, как прыгнуть, – и всадил в плечо подвернувшегося под руку бандоса. По иронии судьбы – это оказался именно тот, кто призывал остановить мочилово.

После этого его миролюбие растаяло как маргарин на сковородке. Второй удар поверг Сулеву на обочину, в грязное холодное месиво. Перед глазами, заслоняя окрестный пейзаж, а вместе с ним прошлое и будущее, оказались черные ботинки своеобразного фасона. Квадратный носок со свежей царапиной пнул Сулеву в бок, отправляя в нирвану, сквозь шум отъезжающей машины в ушах эпитафией прозвучала строчка из арии Ленского: «Паду ли я, дрючком пропертый?»

Ответа на поставленный ребром вопрос Дим Димыч так и не услышал.

Глава четвертая Случайность правит миром

1. Водка как национальная идея

По закону падающего маслом вниз бутерброда звонил именно тот, кого Маша Груздева меньше всего хотела бы сейчас услышать – Лев Борисович, дражайший шеф. Как и Вадима, Маша не видела его полгода. Но, в отличие от Вадима, не очень-то и хотела. Однако при первых же словах Левы, в которых истинное чувство веяло как сквозняк из форточки, устыдилась своей черной неблагодарности.

Хотя текст Лева произносил явно непонятный.

– Машенька, господи, скажи скорее, ты цела? Тебе ничего не сделали?

Поправляя юбку из клетчатой «шотландки», Маша с невольным вздохом огорчения призналось:

– Не успели. А что, собственно…

Но Лева, с первых слов успокоенный тем, что звезда эфира не утратила товарного вида, больше Машу почти не слушал:

– Я их порву как промокашку! Совсем, падлы, оборзели – наехать на мой автобус! С моими людьми! Слава богу, хоть тебя не тронули. Но вот Дим Димыч… Он что, совсем в отключке?

Спустя минуту Маша по малосвязным, но сильно эмоциональным репликам Левы Кизима поняла, что по дороге из аэропорта автобус «Независимых телекоммуникаций» подвергся разбойному нападению, что ее верный оператор находится в больнице с тяжелой черепно-мозговой травмой, и что сам Кизим едет сейчас сюда…

Несмотря на шок, Маша среагировала на опасность:

– Куда это «сюда»?

– Туда, где вы все. В линейный отдел милиции в аэропорту. Откуда мне наш водила отзвонил. Кстати, твоего звонка я так и не дождался…

Кизим не зря платил Маше большие деньги. Она действительно была хорошей журналисткой. Поэтому в мгновенно сочиненной истории о том, почему она не позвонила и где находится сейчас, отсутствовали такие классические персонажи, как старая подруга, тетя или внезапно занемогший классный руководитель, на смертном одре пожелавший лицезреть свою лучшую ученицу.

Нет, Маша грамотно поведала руководителю, что, включая на морозе свой питерский мобильный телефон, запуталась в кнопках и три раза неправильно ввела пин-код. Соответственно, трубка отрубилась, а второго кода Маша не помнила вообще, и чтобы оживить мобильник ей пришлось поехать в офис телефонной компании, схватив первую попавшуюся тачку.

Почему не на студийной машине? Да потому, что «Газель» обломалась еще в аэропорту! Не надо экономить на машинах, чтобы потом не пришлось задавать дурацкие вопросы.

Ложь, смешанная с правдой, убедительнее стопроцентной истины. В мембране телефона Маша услыхала облегченный вздох, а затем и голос Левы:

– Ну и ладно! Значит, есть на свете Царь Небесный, и он на моей стороне!

Маша тихо порадовалась, что в России функция видеозвонка еще не распространена. Иначе Лева мог бы усомниться в «Царе Небесном», увидев Машу сидящей на диване без обуви и в юбке, которая так и норовила задраться до ушей, словно улавливала мысли хозяйки. Не говоря уже о Вадиме…

Оглянувшись, Маша не увидела его в комнате и помрачнела. Конечно, Токмакову неприятно слушать ее вдохновенные импровизации. Теперь их нежное свидание откладывается на неопределенный срок. Если состоится вообще…

– Вот черт! – сказала Маша в сердцах, забыв что держит в руках телефон. Что было, в конце концов, извинительно – день выдался тяжелый. И он еще не кончился…

– Что там еще случилось, – раздался в трубке голос Кизима. – Ты не одна?

– Одна, совсем одна, – пыталась пошутить Маша, и в эту минуту в комнату вошел Вадим, застегивая молнию куртки.

На его губах уже не змеилась улыбка, с которой он слушал начало разговора. Шепнул Маше на ухо:

– Узнай, в какой больнице Дим Димыч. И про кассету. Хотя теперь я за штатом и не при делах, но по старой памяти…

И тут Машу как пробило. Ну да, конечно, как она сама не вспомнила, не догадалась:

– Лев Борисович, а наши кассеты?! У Сулевы была сумка с кассетами. Что с ней?

Естественно, Лева ничего не знал о кассетах, да и не мог знать. Ни Маша, ни Сулева не успели рассказать ему о том совершенно фантастическом сюжете, который отсняли в Будапеште и работу над которым думали продолжить в Питере.

Договорились, что Маша подъедет на студию, а оттуда они с Левой отправятся навестить Сулеву. Дим Димычу относительно повезло: по «скорой» он попал в хирургию Военно-медицинской академии.

– Подбросишь до студии? – снизу вверх посмотрела Маша на Вадима.

– Почему нет? – ровным голосом спросил он.

Слишком ровным, отметила Маша, спрыгивая с дивана. Ее полусапожки успели подсохнуть. Зато душа отсырела от удерживаемых слез:

– А ты поедешь к Димычу?

Токмаков снова противно ухмыльнулся:

– Разве только для того, чтобы доставить удовольствие твоему Леве… Нет, конечно, раз вы туда собрались. Расспросишь Сулеву сама. Все, что тот запомнил, – сколько было нападавших, не узнал ли кого, какие приметы. Потом отзвонишь мне на мобильный. Только не затягивай.

– Ты думаешь, что это… Что это было неслучайно?

Пискнула, разряжаясь, батарея ее мобильника, и она раздраженно отключила аппарат:

– Поговорить не дает!

Вадим пожал плечами:

– Просто так, на удачу, автобусы не стопорят. Ты же не веришь в басни про криминальную столицу? Нет, нужна причина, наводка. Если все, что ты мне рассказала про хитрую установку, – правда…

– Неужели ты думаешь, будто я все придумала, чтобы… – и, не находя слов, Маша кивнула на продавленный диванчик.

– Ты – нет, но еще ведь есть Коряпышев. Одной из его любимых фраз была, что оперативник без фантазии, все равно что парашют без вытяжного кольца.

– Вы что – знакомы?!

Вадим дернул щекой, – прежде Маша не замечала за ним такого:

– Что тут удивительного? Люди из «системы» часто пересекаются.

Маша рассмеялась – чуть нервно. Ну да, она чуть подзабыла расхожую в Петербурге присказку, произносимую всякий раз, когда выяснялось, что у тебя с собеседником куча общих знакомых: город-то большой, да прослойка маленькая!

Теперь эту поговорку выучили и в Москве, имея в виду прослойку петербуржцев во властных коридорах столицы. Причем большинство из них как раз выходцы из спецслужб – узкого круга посвященных. Из «системы», как сказал Вадим.

Так было всегда, только раньше об этом вслух не говорили. И сейчас Маша тоже промолчала, вспомнив, что бывший шеф Токмакова генерал-лейтенант Георгий Полтавченко сейчас занимает пост полномочного представителя Президента России в Центральном федеральном округе.

Да и первое лицо… Он ведь тоже вышел из чекистской шинели и сейчас продолжает дело, которому его учили, – вербует помаленьку высших правительственных чиновников других стран. Во всяком случае, в Германии, как убедилась Маша, осечки не вышло. Там Путина уважают, хотя и помнят его славное боевое прошлое подполковника КГБ.

Коряпышев, как догадывалась теперь Маша, тоже был одним из путиных – многочисленных резидентов могущественной спецслужбы, работавших по всему миру. Только Коряпышев был «Путиным», которому не повезло.

А сейчас выясняется, что он был еще и фантазером, господин Светозар Коряпышев. Но за фантазии сейчас людей не убивают. Пока…

Вадим достал из ящика стола бутылку без малейшего намека как на акцизную марку, так и на региональный контрольный знак. Откупорил, взболтнул, с подозрением колупнув ногтем отклеившуюся этикетку, возвещавшую миру, что содержимое поллитровки изготовлено по старинным монастырским рецептам. Но отступать не стал, и прозрачная жидкость перебулькала в три стакана.

Третий, за неимением хлеба в холостяцком хозяйстве, он накрыл сухой галетиной.

– Пусть земля тебе будет пухом!

Маша не сочла нужным уточнять, что в данном конкретном случае речь идет о воде: Коряпышев без следа сгинул в желтых водах некогда голубого Дуная.

– Когда создавали нашу контору, первых оперработников переучивали в Центре подготовки Службы внешней разведки, – сказал Токмаков, пригубив свой стакан. – Коряпышев там преподавал.

Маша тоже выпила. Вкус водки был чистым, с полынной горчинкой. Косо приклеенная этикетка, похоже, не врала. Это на Западе в красивой обертке втюхивают разную бодягу. В России дело обстоит так же. Но что, в конце концов, важнее: форма или содержание!

Она поймала себя на том, что общение с Токмаковым – всего каких-то полчаса – успело повлиять на нее. Или это оказывала свое благотворное воздействие русская водка – лучшее средство патриотического воспитания? Тогда почему «квасной» патриотизм? Сочинившие этот термин в позапрошлом веке «западники» явно ошиблись с напитком, паразиты! Как в Германии пиво – это образ жизни, так и в России водка – больше, чем напиток!

Маша поняла, что ненароком сделала крупнейшее историко-филологическое открытие. Оно тянуло сразу на докторскую. Хотя зачем ей диссертация? Слава богу, она без того уже была академиком одной из академий-«новоделов», которых расплодилось как собак нерезаных!

Но главное открытие этого вечера было еще впереди.

– Светозар Петрович преподавал нам минно-взрывное дело, – продолжил Токмаков эпитафию. – Ну и попутно учил уму-разуму. Биография у мужика богатая. Была…

Здесь Маша уже не выдержала:

– Зачем операм минно-взрывное дело! Или вы собирались «колоть» несчастных, вами задержанных, с помощью динамита?

Токмаков снова порадовал Машу кривой ухмылкой:

– Пока прецедентов не было. Но идея классная. Предложу руководству. Показатели явно пойдут вверх.

– Нет, я серьезно!

– Глупая, каждый опер должен иметь об этом представление. Вдруг кому-то взбредет в голову заминировать мою «Волгу»?

– У тебя завелась «Волга»? Какая?

– Как у Президента, – с неожиданной гордостью ответил Токмаков. – Газ-21.

– Если кто-то покусится на твою старушку… Тогда это явно будет голова с дыркой.

– А у нас и есть все пробитые. Это ты там в своих Европах поотвыкла.

Чтобы не думать, Маша выпила еще.

– Пошли, – сказал Токмаков, отбирая стакан. – Покажу машину, только с ней еще надо будет поработать.

К вечеру подморозило еще более основательно. Снег сыпался беспорядочными хлопьями, как труха из слежавшегося матраса.

– Хорошо-то как, – сказала Маша, полной грудью вдыхая воздух, напоенный выхлопными газами.

– Ничего хорошего, – возразил Токмаков. – Дорога скользкая.

– Ага, комплекс автомобилиста в действии. Ну, показывай свое приобретение.

– Наследство от дяди, – уточнил Токмаков, демонстрируя «Волгу», скромно притулившуюся к поребрику в конце длинного ряда иномарок на Измайловском проспекте.

В сумерках припорошенная снежком машина выглядела почти сносно. Разве только блестящая решетка радиатора на тонкий вкус смотрелась несколько вызывающе, напоминая разинутую акулью пасть. Причем акулы, только что приплывшей от протезиста-стоматолога, где ей на все зубы поставили стальные коронки.

– Твой дядя, вероятно, купил машину еще со Сталинской премии? – дипломатично поинтересовалась Маша.

– Тебя что-то не устраивает? – наивно спросил Токмаков, очищая ветровое стекло.

– Напротив. Веет… э-э… стариной.

Токмаков со скрежетом распахнул дверцу. На девушку повеяло пещерным холодом.

– Печку я не наладил, – честно предупредил он. – Пока.

Маша с опаской уселась на широкий диван, изображавший переднее сиденье. В конце концов, у нее была теплая дубленка, а с милым и в шалаше рай.

С милым? Ну да, с милым и хорошим, несмотря на род его занятий.

– Трогаемся! – заблаговременно предупредил Токмаков, включая передачу. «Волга» вздрогнула, лихо присвистнула (кажется, это был ремень вентилятора) и, распугивая грохотом иномарки (глушитель тоже пора менять), выехала на проспект.

Маша поискала привязной ремень, и, убедившись, что его нет, прижалась к Вадиму, чтобы было теплее. Мужественный – без трепа – профиль Токмакова рисовался на фоне заиндевелого окна, и впервые за полтора года их знакомства Маша поняла, кого именно Вадим напоминал ей все это время. Дон Кихота!

Как и бессмертный герой Сервантеса, был он высок и худ. С резкими чертами лица и резкими движениями. Сбитые еще в курсантские времена костяшки пальцев (тому виной было карате-санэ) демонстрировали склонность к рыцарским поединкам. Каковым Токмаков и предавался, постоянно воюя с криминальными дельцами, ветряными мельницами и всем, что еще кое-как шевелится в экономике, естественно, нарушая при этом законодательство.

– О чем ты думаешь? – спросил Токмаков, не поворачивая головы.

– Пытаюсь вспомнить, как звали лошадь Дон Кихота.

– Ну и?

– Черт ее знает! Наверное, в предисловии об этом не было написано.

– А в книге? – с дотошной настырностью сотрудника правоохранительного органа допытывался Токмаков, будто не зная, что на журфаке экзамены сдают по предисловиям. – В книге-то ведь было?

Чтобы на корню пресечь гнусные интеллектуальные домогательства, Маша еще ближе придвинулась к строгому экзаменатору, благо конструкция сиденья это позволяла. Щека Вадима была колючей и холодной, словно кактус, а от поцелуя в губы он, гад, ловко уклонился!

От злости Маша вспомнила, как обзывали эту чертову кобылу:

– Росинант!

– Что – Росинант? – не понял Токмаков.

– Не что, а кто. Это гадская кобыла Дон Кихота.

– Почему гадская? – продолжал допрос Токмаков, и Маша взорвалась:

– Потому что ты гад, Токмаков, и этот Росинант гад, и твоя машина гадская Росинта… Росита!

– Спасибо, – сказал «гад»-Токмаков. – Теперь только так и буду ее называть.

По вечерним магистралям, переметенным поземкой, винтажная «Росита», не обращая внимания на правила дорожного движения, быстро домчала Машу до улицы имени врага всех собак академика Павлова. Здесь, у самого подножия телевышки, начинались владения питерского телемагната Льва Борисовича Кизима.

Токмаков конспиративно остановил «Роситу» за сто метров до проходной:

– Жду твоего звонка.

– И больше тебе нечего сказать?

– Разве что передать привет Леве, – улыбнулся Токмаков с изощренным садизмом, хотя на душе скребли кошки. Большие и когтистые. Вроде той, что он снял с дерева.

Вместо ответа девушка изо всех сил захлопнула дверцу ржавой «Волги».

2. Наказали выдвижением

Маша не позвонила Вадиму ни через час, ни через два. Она ему вообще не позвонила этой вьюжной ночью, которую капитан провел за рулем «Роситы», более верной, чем его прежняя дама сердца. Именно так Маша позиционировала (любимое словечко продвинутой журналистки) свое место в жизни капитана Токмакова.

Его отношение к ней было похоже на любовь. Но думать об этом не имело смысла, потому что воображение тут же услужливо предлагало Вадиму сцены возможного времяпрепровождения Маши и Кизима. Оставалось только сжимать баранку, вспоминая лучше Светозара Коряпышева. И топтать педальку, гнать в аэропорт, точно не имелось у него других дел.

Кстати, так оно и было, – чуть ли не в первый раз за всю оперскую карьеру Вадима Токмакова. По старым делам он отчитался. Заполнил карточки, прошил, засургучил и сдал в ГРАФ – группу регистрации и архивных фондов.

А новых дел еще не начал, потому что только вчера был подписан приказ о его переводе во вновь создаваемый «портовый» отдел оперативной службы «А». Причем на этот раз в наименовании его должности, и опять же впервые, появилось указание на руководящую и направляющую роль: «заместитель начальника».

Правда, «и. о.»

Вадим пока не знал, – такие вещи, естественно, держат в секрете, насколько можно что-либо удержать в секрете в спецслужбе, чьи сотрудники «заточены» на добывание секретов, – что его назначению предшествовала бурная дискуссия. На весах судьбы и кадрового аппарата взвешивались все достоинства и недостатки капитана Токмакова. Из службы безопасности и борьбы с коррупцией были истребованы материалы специальных проверок, подтвердившие, что в порочащих контактах он не замечен. Если не считать таковым связь с госпожой Груздевой Марией Константиновной, в настоящее время работающей в Федеративной Республике Германия корреспондентом телекомпании НТК.

Вершивший судьбу Вадима «Священный синод» мысленно представил Машу Груздеву (каждый видел ее на экране) и единогласно постановил считать этот контакт не порочащим, а укрепляющим авторитет оперативной службы «А»

Правда, в связи с именем тележурналистки всплыли громкие (на уровне перестрелки из автоматического оружия) подробности одной рубоповской операции, в которой Токмаков по своей инициативе принял участие, и еще одной – по освобождению заложницы (заложница погибла, террорист застрелен). Заодно припомнились и некоторые собственные его реализации – на грани фола и прокурорской проверки.

Члены «Священного синода» по определению судеб оперсостава впали в задумчивость. Чаши весов заколебались не в пользу Вадима. Но тут раздался голос куратора оперслужбы «А» генерала Плюснина: «Зато в его активе громкие дела! И раз уж мы его своевременно не наказали, то остается либо уволить, либо выдвинуть на вышестоящую должность».

Кадровик еще с советским стажем и опытом, генерал Плюснин был личностью легендарной не только в «конторе». Иначе и быть не могло – ведь именно Евгений Георгиевич, если верить устойчивой молве, зачислял в КГБ Владимира Путина…

Учитывая необъятный фронт работ, предстоящий новоиспеченному заместителю начальника отдела, уму непостижимое количество планов, справок, аналитических записок и отчетных показателей, за которые тому придется отвечать, подобное выдвижение вполне могло быть приравнено к наказанию.

На том и сошлись. Но кадровики – мудрейшие люди, лучшие других знающие все несовершенство человеческой породы, – внесли поправочку: «Пусть пока он будет и. о. – исполняющим обязанности, а там поглядим».

На том и порешили. Тем более, уволить сотрудника никогда не поздно, как и объявить взыскание. Для этого даже мудрить особенно не надо: достаточно просто открыть сейф опера, чтобы в его же материалах найти основание для десятка выговоров.

Правда, с Токмаковым этот вариант сегодня бы не прокатил. У него сейчас просто не было сейфа, – только пустой, почти без мебели, кабинет. И раз уж он оказался в свободном полете, грех было не воспользоваться этим обстоятельством, чтобы поискать приключений на собственную задницу.

Кто ищет – тот всегда найдет.

3. Ларек без лицензии Центробанка

В одиннадцатом часу вечера Токмаков подъехал к аэропорту Пулково-2. В насыщенном влагой воздухе дрожали и расплывались огни светильников, автомобильных фар и проблесковых маячков заходившего на второй разворот посадочной «коробочки» самолета. На стоянке для служебных машин Вадим заметил «Газель» с логотипом НТК. Информация Льва Кизима о том, что потерпевшие находятся в линейном отделе внутренних дел аэропорта, была точной.

Это же подтвердил дежуривший у машины сержант с автоматом через плечо. Когда Вадим угостил его ароматной самокруткой и для проформы светанул «ксивой», уставший без общества страж порядка поведал, какие крутые разборки начались здесь после разбойного нападения на автобус.

В сержанте явно пропадал талант пародиста, он рассказывал в лицах, и Токмакову не составило труда перенестись на час назад, когда в аэропорт вернулись ограбленные артисты.

Деятели искусства проявили больше здравого смысла, чем можно было предполагать. Руководствуясь неоспоримой для гражданских людей логикой, что чем быстрее сообщить о происшествии милиции, тем больше шансов задержать преступников, руководитель труппы Саратовского академического театра оперы и балета на попутной машине рванул в аэропорт. И уже через десять минут попытался рассказать дежурному о нападении.

Тот прервал сбивчивый монолог артиста одним вопросом:

– Где это произошло?

– На шоссе. На Пулковском шоссе, километрах в пятнадцати, наверное…

Со вздохом облегчения дежурный вытер лицо белым в прошлом платком:

– Тогда это не к нам, дорогой товарищ.

– То есть?

– То и есть, что слышали, гражданин! Со своим заявлением вы должны обратиться в отдел милиции Московского района. Сейчас подскажу адрес… А еще лучше – сразу в РУВД!

– Но почему! Почему? – никак не врубался глупый артистишко, и дежурный вежливо пояснил:

– Потому что совершено тяжкое преступление, а в РУВД – районном управлении внутренних дел – дежурит целая бригада, может быть, даже с кинологом.

– Но я сам минуту назад видел здесь милиционера с собакой!

– Э-э, гражданин, наши собачки не на то заточены. Наркотики! Взрывчатка! – и дежурный русским языком объяснил ему, что линейный отдел внутренних дел несет ответственность только за преступления, совершенные в аэропорту, но отнюдь не за его пределами. – Соображать надо!

Но гражданин артист соображать отказывался. Более того, он грозил жаловаться, совершенно не понимая, дурашка, что жалоба меньше испортит статистику отдела, чем «глухарь». А разбойное нападение на автобус и не могло быть не чем иным, как «глухарем». Вот если бы своевременно был введен в действие оперативный план «Перехват», да действительно прибыла на место происшествия оперативно-следственная группа с экспертами и собакой, вот тогда…

Сжалившись, дежурный обещал потерпевшему доставить того в райотдел милиции Московского района служебным транспортом линейного отдела, но тут ситуация осложнилась.

На помощь руководителю труппы прибыло подкрепление – еще полдюжины артистов, а вместе с ними и «Газель» с простреленными скатами – ее дотащил некстати подвернувшийся на шоссе КамАЗ.

Дежурный схватился сначала за голову, а потом за телефон. Артистическая братия – за авторучки и бумагу, сочиняя жалобы, заявления и предложения на имя министра внутренних дел…

– Такая, брат, история, – завершил назидательное повествование охранявший «Газель» сержант. – С полчасика назад прикатили наконец опера из Московского. Опрашивают «терпил»… А еще у вас такая вкусная сигарета – есть?

Как Вадим и предполагал, опера из Московского РУВД и солидарные с ними сотрудники линейного отдела внутренних дел аэропорта оказались не в восторге от его появления. Ни одна силовая структура не любит, когда другая силовая структура сует нос в ее дела. Исключение составляет прокуратура, которую любят все (шутка).

Поэтому в кинолекционном зале, выделенном для работы оперативно-следственной группы, Токмакова ждал прием, соответствующий погоде за окном. То есть весьма прохладный, с пронзительным ветерком недоверия: если тебя, уважаемый гм… коллега, что-либо интересует в данном деле, порядок знаешь – отправь запрос от имени своей конторы, получишь ответ от имени нашей.

– Лети с приветом, вернись с ответом, – подвел итог Вадим.

– Примерно так, – кивнул младший по возрасту и званию опер, еще способный к общению с людьми. – Видишь, сколько заявителей? За пару часов всех надо разгрести. Не ночевать же с ними… А твой в чем здесь интерес?

– Да приятеля моего старинного очень сильно обидели. В клинике сейчас. А я не люблю, когда моих друзей обижают. Вот и хотел посодействовать…

– А чем ты посодействуешь? – спросил опер, понизив голос и оглядываясь на сидевших по стульям у стеночки потерпевших. – «Перехват», как обычно, не сработает, с места происшествия «Газель» эти умники отбуксировали, так что эксперты-криминалисты отдыхают.

– У меня свои источники в криминальной среде.

– Среди барыг-то? – не поверил опер, но протянул руку с въевшейся под ногтями грязью. – Глеб Черных. Можно просто Глеб.

– Вадим. Держи мою визитку и не поленись звякнуть, если что раскопаете.

– Ну это вряд ли. Вот ведь чертовы лицедеи, всю статистику отделу испортили.

– Если ты вспомнишь – не они первые начали.

– А, ну да, бандюки… Вот я и говорю – «глухарь» в чистом виде, – опять затронул больное Глеб. – У меня с этим тоже задница – ни одного дела за месяц не возбудил. Опять статистика, а у отдела и так показатели херовые.

– Вот и размотай это – будет тебе слава и «палка».

– Разве что случайно как-нибудь выйдет. А так – нет, так мы не умеем!

– Кто-то умный сказал: случайность правит миром.

– Миром правят еврейские олигархи, – убежденно ответил Глеб. – Мировая закулиса, слыхал? В России тоже есть их пособники, пятая колонна… Ты пиво пьешь?

– Иногда.

– Тогда встретимся. Сейчас куда – домой двигаешь? Завидую…

– Зря завидуешь. Я в клинику, к потерпевшему. Дим Димычу Сулеве. Вот он и есть мой друган старинный.

– Которого по кумполу шарахнули? – проявил сообразительность Глеб. – По идее, нам бы его тоже опросить не мешало. Погоди, я сейчас, – только с начальством это дело перетру.

«Терки» с начальством не принесли Глебу успеха. Напротив, ему было предложено прекратить треп и заняться делом. Что же до увезенного «скорой» потерпевшего, так он заявления еще не писал, следовательно, не представляет опасности как потенциальный жалобщик. Сейчас надо работать с гражданами, подавшими заяву, чтобы после не было гнилого базара у прокурора.

Токмаков пожал плечами. В каждой избушке свои погремушки. Хорошо, не заикнулся мужикам об установке по сохранению генофонда. Они бы его просто засмеяли.

У двери Вадима перехватила женщина бальзаковского возраста, которая легко могла бы послужить моделью Рубенсу, будь тот жив:

– Я узнала… случайно услышала… вы едете сейчас к Дмитрию Никодимовичу?

Вадим не стал отрицать, что имеет такое намерение, и женщина выразила горячее желание навестить поверженного героя.

– А как же заявление… жалоба? Ведь вы – потерпевшая?

Женщина гордо расправила плечи:

– Я – Елизавета Заболоцкая! Пусть только кто-нибудь попробовал тронуть меня хоть пальцем, пока я этого не позволю!

Далее последовал краткий перечень заслуг, почетных званий и исполненных ролей в самых знаменитых операх мирового репертуара.

Отказать лучшему колоратурному сопрано в Восточной Европе Вадим, естественно, не мог. Тем более, дамочка была во вкусе Сулевы, а положительные эмоции способствуют скорейшему выздоровлению.

С Пулковского шоссе Вадим выехал на Московский проспект. По дороге выяснилось, что Заболоцкую действительно не успели обобрать до ниточки, как остальную артистическую братию. То ли просто руки не дошли, – она сидела в кабине отдельно от дружного коллектива, то ли этому помешал отчаянный поступок Дим Димыча, решившего отбиться от бандитов с помощью обыкновенного ножика.

Елизавета Заболоцкая была уверена во втором и не скрывала своего восхищения:

– Там было столько мужиков, и только он один, отважное сердце!.. Не зря они сразу убрались!

Вадим подумал, что это они могли убраться по другой причине, – потому что заполучили сумку с кассетами. Кому, все же, не повезло изначально? Артистам, случайно оказавшимся в одной «Газели» с Сулевой, или Дим Димычу, разрешившему добросить их до города?

Ответа на этот вопрос у Вадима пока не было.

Заболоцкая, сидевшая на заднем сиденье, тронула Вадима за плечо:

– Остановите машину. Мне надо купить фрукты.

В тихой улочке у парка Победы призывно светилось оконце ночного магазина, больше похожего на ларек. Токмаков затормозил, сдал назад, подъехал к «точке».

– Отвернитесь, – озадачили его новой командой.

За время короткого знакомства Вадим понял, – с колоратурным сопрано лучше не спорить. Тем более, он с успехом мог наблюдать за пассажиркой в панорамное зеркало заднего вида. Мало ли что в голове у этой певички? Какие тараканы?

В голове у сопрано оказались деньги. Точнее, в шляпе, похожей на цветочный горшок, – нехилая пачка валюты, тысяч на пять, если купюры были сотенными.

Вадим быстренько опустил глаза, мысленно присвистнув. Так вот в чем может быть причина налета! Певица и ее коллеги – прямиком с забугорных гастролей, где они всласть оттянулись на тучных нивах, щедрых долларами и «евриками».

– Сто евро на «деревянные» не поменяете? – спросила Заболоцкая, на этот раз припрятав деньги в более надежном месте – на просторах своей внушительной груди.

– Увы…

– Да ладно, они и такими возьмут. Я быстро.

В том, что они возьмут «такими», у Вадима не было ни малейшего сомнения. Приглядевшись, он заметил за стеклом ларька картонку с символом американской валюты и на версту заметным словом «золото».

На всякий пожарный не мешает запомнить это местечко. Вдруг приспичит поменять шило на мыло, часы на трусы.

Хотя почему-то Вадим подозревал, что у ларька нет лицензии Центробанка России на операции с иностранной валютой.

Заболоцкая вернулась с тяжелым пластиковым пакетом:

– Больному нужны фрукты и соки.

– Если вы о Дим Димыче, то он предпочитает колбасу и белое хлебное вино.

– Какое?

– Белое хлебное. Сиречь водку. Как потомок запоржских казаков.

– Приобщая людей к высокому искусству, я помогаю им избавиться от вредных привычек.

Заболоцкая загрузилась в машину, осевшую на рессорах. Вадим подумал, что Дим Димычу достанется редкий экземпляр, который достойно пополнит его коллекцию. Старый охальник неизменно фотографировал дамочек, попавших в его сети, и всегда голышом. Среди этих многочисленных «ню» Вадим однажды углядел свою хорошую знакомую, и всегда боялся увидеть Машу.

Морально-этические нормы Дим Димыча не волновали. В ответ на пуританские замечания Вадима он неизменно отвечал стишком, сочиненным журналистами военной газеты «На страже Родины», где когда-то работал фотокорреспондентом: «Из любви не делал я секрета, и о том, как женщин брал я в плен, знает член Военного совета [23] , а не только мой усталый член!»

– Ну, почему мы стоим, уважаемый? – подала голос с заднего сиденья грядущая фотомодель.

Вадим подумал, что Рубенс может отдыхать, – на фронте изобразительного искусства его заменит Дим Димыч Сулева!

4. Пиво как универсальное лекарство

Детский сад как учебно-воспитательное дошкольное учреждение запомнился Вадиму запахом пригоревшего комбижира и картинкой в затрепанной книжке. Картинка сопровождала душещипательный рассказ о кошке, которая оберегала выпавшего из гнезда птенца. Кошка, вероятно, впала в маразм, однако на глянцевой иллюстрации выглядела полной сил. И птенец казался довольным, балдел, тянулся к ней раскрытым клювом.

На заднем плане в воспитательных целях изображался отряд юннатов с топорами, пилами и другими колюще-режущими предметами. Под водительством пионервожатой они маршировали к лесу, чтобы вырубить его на скворечники.

Примерно такая же картина предстала перед глазами Вадима Токмакова, когда он заглянул в палату № 7, куда только что перевели Дмитрия Никодимовича Сулеву. Вот он как раз и выступал в образе птенчика, которого пытались кормить с ложечки. Маленький, с забинтованной головой. А на роль кошки с поехавшей от пережитого крышей, соответственно, претендовала Елизавета Заболоцкая. Впрочем, она ведь и была актрисой.

Пока Вадим общался с дежурным врачом, выясняя, как скоро поверженный герой сможет подняться с одра, Заболоцкая превратила палату в уголок тропиков. Желтыми биллиардными шарами раскатились по столу апельсины, соседствуя с бананами и грейпфрутами. Зеленели замшевой кожурой киви. Про яблоки и говорить нечего – они были трех сортов и двух цветов – зеленые и красные.

Фруктовую оргию венчала шишка ананаса, перекликаясь с картиной на стене – неплохой копией Ван-Гога. Именно этот плод держала в руках таитянка, чьи острые синие груди смахивали, вдобавок, на баклажаны.

«Виповскую» палату оплатил Лева Кизим. Он хотя и не заехал, но отдал соответствующее распоряжение по телефону. Маша здесь тоже пока не появлялась.

Вадим подумал, что для полного счастья не хватает только шампанского. Вероятно, эта же мысль не давала покоя Дим Димычу, которого в данный момент пыталась накормить йогуртом.

А что бы ты хотел, птенчик? Попался в лапы кошки – не чирикай!

Чтобы не пачкать дорогой ковер, и без того служивший отличным пылесборником, Вадим оставил обувь в предбаннике и бесшумно подкрался к сладкой парочке.

Оператор поднял глаза, и лицо его немного просветлело:

– Надеюсь, ты знаешь, с чем приходят к раненому бойцу?

– Я-то знаю, но врач сказал, что не раньше, чем денька через три. Зато уже завтра ты сможешь выпить пива.

– Что вы такое говорите, молодой человек? – величественным жестом повернула голову Заболоцкая. У нее были крупные, но приятные черты лица. Без теплого пальто на меху и шапки-сейфа она не казалась столь монументальной. Просто женщина в теле. – Какое пиво?!

– Раньше он пил «Охоту» и «Балтику № 7», а с утра поправлялся «Клинским», – подробно ответил Вадим на поставленный вопрос. – Но за границей, наверное, избаловался.

– За неимением гербовой пишут на простой, – не стал капризничать больной. – Возьми того и другого по парочке бутылок.

– Прежде поговорим. Мне Маша рассказала про Коряпышева…

– Какая Маша? – опять подало голос колоратурное сопрано, но Дим Димыч только махнул рукой:

– Не лезь в мужские разговоры, Лизавета! Маша – сотрудница, и Вадим тоже. Секретный разговор, государственные интересы… И вот что, сходила бы ты лучше за пивком. Тут через дорогу, у Финляндского вокзала, ларьки круглосуточные.

– Но врач же сказал – завтра!

– Так сейчас уже и есть завтра! Посмотри на часы, – начало первого. Ну, давай быстренько, а себе возьми шампусика, у нас с тобой вся ночь впереди!

К величайшему удивлению Токмакова, колоратурное сопрано даже не пискнуло в ответ. Вадим помог женщине облачиться в тяжелое пальто на меху, передав в утешение слова ординатора о ячменном напитке:

– Пиво содержит много меди. А ионы меди заживляют раны.

Заболоцкая оживилась:

– Да-да, я знаю, у нас альтист Данилов носил медный браслет от воспаления суставов. Помогло, и потом еще несколько человек заказало такие же – со скрипичным ключом и нотными знаками, я тоже хотела, но ювелир уехал в Югославию, работает сейчас там, вот жду, когда…

– Видишь, значит, доктор правильный рецепт прописал! – оживился Сулева. – Пиво вообще универсальное лекарство, это тебе хоть кто скажет. Правда, Вадим?

– Кто бы сомневался! – искренне поддержал Вадим друга. – Его даже Путин пьет!

Последний довод убедил Заболоцкую.

– А браслет мы тебе здесь за милую душу сбацаем, – в качестве поощрения обещал Сулева. – В Питере спецов много. Хоть браслет, хоть пояс верности – я в Нюрнберге такой в музее видел.

– Хорошая идея, – задумчиво сказал Вадим, когда за певицей закрылась дверь палаты, – но в моем случае немного запоздалая.

– Если ты о Машутке, – незамедлительно отреагировал Сулева, – то – зря! Она мне в Германии всю плешь проела трогательными историями, как ты блюдешь интересы отечества, и вообще – ниндзя без страха и упрека. Честно!

– Тогда где же она сейчас?

– У тебя спросить надо. Потому что из аэропорта сразу как наскипедаренная рванула по направлению одной известной мне квартиры на Измайловском проспекте…

– Она хотела рассказать о Коряпышеве.

– Вадим, хоть ты и опер, а я женщин знаю лучше. Ей повод был нужен. Ведь и ты прекрасно понимаешь, что если по-чесноку, то об установке этой долбаной надо эфэсбэшникам в первую очередь заявить. Не к тебе бежать, а на Литейный, в Большой дом.

– Светозар Коряпышев был моим учителем.

Сулева присвистнул:

– Ни хрена себе! Мир действительно тесен. Стоп… Она же этого не знала!

– А я до сих пор не знаю, что с той кассетой, – спохватился Вадим, глядя на осунувшееся лицо старого приятеля. – Рассказывай все по порядку. Если можешь. Или лучше я завтра приду?

– Кассета накрылась медным тазом, – выдал Дим Димыч главную новость, при этом его лицо впервые страдальчески сморщилось. – И теперь ты действительно наша последняя надежда, потому что в Большом доме сидят серьезные люди, которые нам просто не поверят.

– Я, по-твоему, несерьезный?

Сулева покрутил коконом забинтованной головы:

– Нет, но ты, извиняюсь, с приветом. Такой же сумасшедший, как вся эта история.

Если история с установкой для сохранения генофонда нации действительно припахивала научно-фантастической чертовщинкой в духе Франкенштейна, то подробности налета на автобус выдавали почерк профессионалов. Вся операция по освобождению певцов-балерунов от иностранной валюты прошла как по нотам. Машина с «мигалкой», черные маски.

И даже на непредвиденное осложнение в лице Дим Димыча налетчики среагировали грамотно. Они предпочли не оставлять за собой «мокруху», что автоматически влечет более тщательное расследование с подключением прокуратуры. Просто грамотно вырубили фраера, полезшего с «пером» на стволы. Возможно, его же клинком и продырявили после баллоны «Газели».

Когда Вадим высказал это предположение, Сулева вздохнул:

– Эх, не уберег! Мне его Коряпышев дал, а то залипла обертка кассеты, не снять было. Ну а потом я его как-то автоматически в карман сунул. Нож действительно классный, венгры толк в оружии знают. Бриться можно, я им несколько раз порезался.

– Пожелаем того же нынешнему владельцу. А еще какую-то зацепку дашь?

– Ты пойми, это все быстро происходило. Как будто ускоренная перемотка, вжик – и готово. Лежу мордой в асфальт и только одна мысль: лишь бы моей головой в футбол не поиграли.

– Тебе повезло, что это были не «зенитовские» фаны. А то пробили бы штрафной, – пошутил Токмаков. Но ему было невесело.

– Лучше бы они и впрямь меня попинали, но не трогали кассету! Найди ее Вадим, найди, и я сам приведу к тебе Машутку за ручку!

В палату вошла Елизавета Заболоцкая, позвякивая бутылками, точно заправский алкоголик. Вадим понял, что он – третий лишний.

От дверей Вадим обернулся. Сулева смотрел ему вслед с немым вопросом. Примерно так же, как сам Токмаков поглядывал на колоратурное сопрано, единственное среди коллег – басов, сопрано и теноров – сохранившее нажитые «за бугром» денежки.

Вадим взял этот факт на заметку. Подозревать в чем-либо Заболоцкую у него не было ни малейших оснований. Просто так, на всякий случай.

Черная «Волга» ГАЗ-21 по имени «Росита» резво взяла с места и растаяла в мороси февральской ночи.

Глава пятая Универсальный агент

1. Под псевдонимом «Токарев»

«Когда долго бьют по лицу – потом уже небольно», – пробормотал Вадим Токмаков, выходя под вечер следующего дня из Управления на 2-й Советской. Под мышкой вместо пистолета у него была теперь папка с бумагами. Если должность замнача отдела сделает его канцелярской крысой, то зачем она сдалась? Но процесс уже пошел, и нельзя сказать, чтобы этот процесс его сильно радовал.

Этот первый день в новой должности оказался муторным и хлопотным. Токмаков поднимался и спускался по лестницам, шел по длинным коридорам, дожидался в генеральских приемных и по полной схеме озадачивался в кабинетах начальников рангом ниже, но с такой же мертвой хваткой.

Хотя Портовый отдел оперативной службы «А» только создавался, на его сотрудников – пока не существующих, а только числившихся по штату на бумаге, – уже возлагались задачи: «оперативными мерами предупреждать преступность на линии внешнеэкономических связей, не допускать утечки радиоактивных и стратегических материалов на подконтрольной территории, активно насаждать агентурные источники на обеспечиваемых объектах…»

Слова были общие, а вот отчетные показатели нарезаны вполне конкретные – по предупреждению, профилактике, и даже раскрываемости еще не зарегистрированных преступлений (а в том, что эти преступления уже совершены, у руководства сомнений не было).

Отчитываться за оперов-призраков в конце квартала предстояло Токмакову. Предвидя, во что это выльется, он уже сейчас, как заклинание, повторял: «Когда долго бьют по лицу потом уже небольно».

Оптимистическая эта сентенция принадлежала полковнику Селезневу, в молодости увлекавшемуся боксом. Сейчас Михаил Юрьевич возглавлял Организационно-инспекторский отдел, что придавало его афоризму зловещий колорит. «Оргинспекторский» занимался справками, отчетами, проверкой исполнения месячных, квартальных, полугодовых, тематических, межрегиональных и прочих планов, им самим же в муках рождаемых. А еще – жалобами граждан и сотней не менее нудных и кляузных дел, пользуясь среди личного состава такой же любовью, как и служба безопасности и борьбы с коррупцией, ласково именуемая «гестапо».

Если в ближайшее время Токмаков не хотел испытать афоризм Селезнева на себе, требовалось срочно возбудить и тут же раскрыть парочку уголовных дел. С этой мыслью Вадим забрался в свою верную «Волгу» и поехал в отдел, – а куда ему еще было ехать в шесть часов вечера, когда все нормальные люди уже завершают работу.

Помещение для нового отдела оперслужбы «А» предоставила в безвозмездную аренду администрация морского порта, поэтому ехать пришлось на Двинскую улицу. Ехать – это было громко сказано. В одной бесконечной пробке, закупорившей Лиговский проспект, «Росита» волоклась так же, как тянулся весь этот пасмурный февральский день – в час по чайной ложке.

На площади Восстания, у метро, послушники секты саентологов усердно впаривали прохожим квитки с приглашением на бесплатное тестирование. Странно, но после стольких лет реформ еще находились люди, не соображавшие, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Токмаков сравнивал саентологов с крысами, которые в средневековье заслужили почетный титул комнатных собачек мерзопакостного Люцифера. Питерские силовики уже застукивали саентологов на «горячем», даже арестовывали имущество. Но – выкрутились, перерегистрировали свою контору, что, несомненно, указывало на ее дьявольское происхождение, а в большей степени – на бездарность российских законодателей, не способных оградить народ от хитроумных последователей писателя-фантаста Рона Хаббарда.

Пробираясь в потоке машин, Токмаков вспомнил, что за последние десять лет убыль россиян составила 13 миллионов. Если так пойдет и дальше, Дальний Восток заселят китайцы, а Москву и Питер азербайджанцы и чечены, у которых с рождаемостью все тип-топ. А тут еще, понимаешь, установки по сохранению генофонда за рубеж увозят…

Интересно, что такое это может быть? Представилось нечто вроде нового оружия, проходящего сейчас обкатку в Чечне, и уже ласково прозванного «семи…» …ну, допустим, «семичлен» в переводе с «омоновского». Это ручной гранатомет с барабаном на семь гранат вроде тех, что используются в «подствольниках». Эффект применения «семичлена» в контртеррористической операции просто потрясающий.

Вдруг установка СГН сконструирована по тому же принципу?

Ну а если серьезно… Если серьезно, то каким-то же образом эта штуковина была вывезена из России, и даже конкретнее – из Питера. Путей всего три – морем, воздухом или по земле.

Второй, воздушный, исключаем сразу. После эпохального теракта в Нью-Йорке досмотр грузов в аэропорту самый тщательный. Таким образом, из трех стихий остаются только две – земля и море. Пятьдесят на пятьдесят. Учитывая новое назначение Токмакова, и помня, что судьба не делает случайных ходов, с водной стихии и следует начинать. Тем более, так он сможет легко объяснить руководству, чего ради взялся топтать чужую, по первичной информации, «эфэсбэшную» поляну. Впрочем, не привыкать. Тут налицо угроза экономической безопасности государства, а это среди всего прочего вчистую тема оперативной службы «А».

Токмаков любовно пристукнул кулаком по потрескавшейся баранке своей «Роситы». Годы работы в оперслужбе не пропали зря. Это был нормальный ход: обернуть свое, во имя дружбы начатое расследование на благо статистике отдела. Теперь он пройдет известным проторенным путем: первичная информация-подборка материалов-дело оперативной проверки… Дорастет ли дело до уголовного – вопрос, но то, что оно обрастет огромным количеством бумаг, ответов на запросы, справок, докладов – факт. В ходе работы наверняка придет какая-то интересная информация…

Да и потом, тот же Коряпышев не уставал повторять, что отрицательный результат – тоже результат. Закрыв одно направление, проще будет перейти к другому.

Главное, чтобы процесс пошел. Главное, чтобы выбраться теперь из «пробки».

И словно в ответ на заклинания – теперь уже не просто опера, но целого заместителя начальника отдела, правда, и. о. – затор на Литейном проспекте прорвало. Оголтелое стадо машин ринулось в сумеречную морось, прошитую огнями фар. Спустя двадцать минут в лобовом стекле выплыли купола церкви Богоявления на Гутуевском острове. Здание морской администрации порта, где на третьем этаже размещался «портовый» отдел, было как раз напротив.

«Чтобы Бога не забывали», – говорил начальник отдела подполковник Игорь Слащев.

Токмаков доложился шефу и открыл свой кабинет – пустой, холодный, еще не обжитой. Снял куртку, положил на стол папку с бумагами. Закурил, и, пока был запал, написал справку о встрече с агентом Токаревым.

Не беда, что такого агента в натуре не существовало. Он исправно получал премиальные за важную информацию, компенсацию за особые мероприятия, а со временем стал держателем конспиративной квартиры, что еще больше укрепило его материальное положение.

Но дело было не в деньгах, хотя… и в них тоже; чем брать взятки, лучше позаимствовать средства на оперативные расходы у родного государства, которое от этого не обеднеет, Главное же, этого агента с его ценнейшей информацией было невозможно вычислить, а, следовательно, сдать, подвести под монастырь, и вообще как либо навредить, что иногда случалось с настоящими живыми агентами.

Это был универсальный агент, кочевавший вместе с Токмаковым из отдела в отдел, осведомленный обо всем, что происходило в городе, или, во всяком случае, вокруг Токмакова.

И сейчас Вадим доверил никогда не подводившему Токареву информацию Маши Груздевой и Дим Димыча Сулевы об установке СГН. Это был первый шаг к подборке материалов, которая станет потом делом оперативного учета, которое перерастет потом в дело уголовное.

В разгар этой работы в кабинет заглянул всегда невозмутимый Пиккель:

– Вадим, к тебе пришли.

– Сегодня я вроде никого не вызывал, – сказал Токмаков, машинально переворачивая листок с откровениями агента Токарева.

– А я никогда и не жду приглашения, – услышал Токмаков смутно знакомый голос. В проеме двери появилась крепкая фигура, и в следующую секунду новоиспеченный замначальника отдела понял, что в Федеральной пограничной службе информация поставлена лучше, чем в его доблестной конторе.

Токмаков должен был первым вычислить этого визитера. Некоторым извинением могло послужить лишь то, что теперь Вадим – канцелярская крыса, воюющая в основном авторучкой на бумаге.

Как показывает практика, иногда это оружие посильнее пистолета. И даже двадцатимиллиметрового «семичлена», проходящего обкатку в Чечне.

Но самое эффективное оружие в наше время – телевидение. Поднимаясь навстречу незваному гостю, Токмаков вспомнил о пропавшей кассете.

О Маше он вообще не забывал. Особенно теперь, когда она была в одном с ним городе, близко, рядом…

Такая доступная. Такая недосягаемая…

2. Генералы вышли на «гоп-стоп»?

В то же самое предвечернее время Маша Груздева входила в палату Дим Димыча с пластиковым мешком разнообразных даров – природы и директора телеканала Левы Кизима. Среди даров последнего особенное оживление болящего вызвала бутылка виски «Джеймессон».

– Между прочим, виски мне велено передать твоему лечащему врачу. А тебе пламенный привет и все остальное.

– А если с точностью до наоборот? Как мы всегда поступаем с ценными указаниями любимого папика.

Маша думала недолго.

– Разве я могу тебе в чем-нибудь отказать, мой добрый старый друг? Тем более, сейчас. Приказывай, я повинуюсь.

Дим Димыч сделал страшные глаза и приложил палец к губам. Но Маша не поняла и продолжала:

– Может быть, послать кого-нибудь за пивом?

Вдруг из-за ширмы, стоявшей в углу, раздался грозный клекот и выдвинулся могучий бюст. Маша успела подумать, что в древности такие прелести украшали форштевни боевых кораблей. В следующую секунду появился и весь корпус, габаритами бывший под стать носовому украшению, и «фрегат» дал залп всем бортом:

– Ах, ты, прошмандовка! Тебе с молодняком сопли жевать и Земфиру слушать, а ты к солидным людям набиваешься! Ну-ка, брысь отсюда, чтобы ноги твоей не было, исполнительница желаний!

От нормальных людей профессионального журналиста отличает одна особенность. Он слышит не то, что ему говорят, а то, что хотел бы услышать. Маша не являлась исключением, уловив главное, – эта агрессивная медсестричка считает ее молодой соплюшкой! Не ахти какой комплимент, но если тебе под тридцать, а твой любимый парень не захотел тебя после стольких долгих месяцев врозь…

Короче, Маша не осадила странную особу, как полагалось бы:

– Этот солидный человек тоже любит слушать Земфиру.

– Все это в прошлом. Ясно? Теперь он будет слушать исключительно меня!

– В смысле? – недобро усмехнулась Маша, начиная заводится.

– В прямом! В самом прямом смысле, – на тон ниже сказала медсестра, ибо кто еще в белом халатике мог оказаться здесь?

Но действительность всегда богаче выдумки и любого предположения. Женщина сильной рукой подхватила стул, поставила посреди палаты, картинно опершись, и вдруг – запела.

Парень девушку любил,

Колечушко подарил.

Колечушко, сердечушко, —

Золоченый перстене-е-е-е-е-е-к!

Пораженная Маша ретировалась к дверям палаты и оттуда, из безопасного далека, спросила Сулеву:

– Что это – хирургическое отделение, или сумасшедший дом?

– Это – колоратурное сопрано, – начал Дим Димыч, но был прерван самым бесцеремонным образом:

– Лучшее! Лучшее колоратурное сопрано стран СНГ и Прибалтики Елизавета Заболоцкая исполняет «Колечушко, сердечушко» из «Пушкинского венка» Георгия Свиридова!

Колечушко, сердечушко,

Далеко милой живе-е-е-е-т!

Маша и сама любила такую неожиданную сумасшедшинку в людях, в их отношениях. Когда, наконец, выяснилось «ху есть ху», все трое мирно приземлились за столом, причем паразит Дим Димыч отведал таки эликсира из зеленой бутылки. Маша последовала его примеру, а Заболоцкая воздержалась – берегла голос.

Но все равно обстановка стала теплее. Дим Димыч вновь в подробностях рассказал о нападении, сопрано глядело на него восторженными глазами.

Наблюдая сладкую парочку, Маша вспомнила Токмакова и налила себе еще.

Верный оператор, влет читавший ее мысли, перехватил руку напарницы по журналистскому промыслу:

– Не спеши, тебе еще с Вадимом сегодня встречаться.

– Мне? Зачем… – устало уронила Маша.

– Вчера он просил меня припомнить какие-то детали. Зацепку, словом, дать. И ночью я вспомнил…

– Что? – в один голос спросили обе женщины.

– Ботинки. Один из тех уродов был в полуботинках, которые генералам выдают. На резинках, а вместо шнурков полоски кожи вставлены. Одним словом, показуха, как все в армии.

– Как ты это все ухитрился рассмотреть? – спросила Маша.

– Глазами! – усмехнулся Сулева. – Я ж упал, когда меня по кумполу угостили. Так что мы с этими «корочками» лицом к лицу встретились.

– И что теперь?

– Теперь ты расскажешь об этом Вадиму. Пусть думает, что за генералы вышли на гоп-стоп. Звони, договаривайся о встрече.

– Не могу, – Маша опустила голову.

– Ты мне эти интеллигентские штучки брось! – сказал Дим Димыч, пристукнув по столу пустым стаканом. – Ну, провела ты вечер с работодателем, подумаешь, важность какая! Допустим, докладывала о проделанной работе, кадры демонстрировала…

Вспомнив, какие кадры она демонстрировала прошлой ночью работодателю Леве Кизиму, Маша тряхнула головой, занавесилась волосами. Сначала это было на кухне, потом в спальне, потом в роскошном бассейне…

А что бы вы хотели, черт возьми?! Девушка устала без мужского внимания, и то, что было предназначено Вадиму, досталось Леве…

– Ну, хочешь, я договорюсь о вашей встрече?

– Или я, – промурлыкало колоратурное сопрано, отбирая у Дим Димыча стакан, непонятно как наполнившийся. – Мы вчера познакомились, очень достойный молодой человек.

– Не надо, – сказала Маша, – я сама. Только завтра утром.

– Опять с Левой куролесишь? – без осуждения спросил Дим Димыч, мягко пытаясь вновь завладеть наполненной янтарной влагой емкостью.

– Нет, но не лучше. Сегодня десять лет газете «Невский берег». Приглашали, а я там когда-то заметки первые печатала. Надо быть.

– Бедная, – вздохнул оператор.

– Кто? – подозрительно спросила Маша.

– Да газета эта дурацкая. Потеряла такого репортера, как ты!

– Еще не известно, кому повезло, – отрезала Маша, ловко выдернув из пальцев оператора возвращенный им таки стакан. Одним глотком опрокинула содержимое.

Все равно вечер пропал. Может быть, не только вечер.

– Не затягивай со звонком Вадиму, – сказал ей вслед Дим Димыч. – От этих шнурочков фальшивых, может быть зависит и наша кассета!

Хлопнула, закрываясь, дверь.

– Ну, мой зайчик, какую песенку споет тебе твоя киска?

– «Славное море, священный Байкал», – вздохнул Сулева.

3. История собаки-людоеда со счастливым концом

Момент, когда дружеское объятие перешло в удушающий прием, Токмаков уловил не сразу. Но все же успел бросить подбородок к груди, напружинить шею, и только приготовился к серии ударов в корпус противника, как хват ослаб.

– Хорэ, Тумаков, кое-что еще могешь, – произнес его неожиданный гость и спарринг-партнер, отступая на шаг.

Это был подполковник в форме Федеральной пограничной службы с устрашающим количеством двуглавых орлов, нашивок и разнообразных значков, блестевших под распахнутой курткой. Большинство из этих побрякушек ни о чем Вадиму не говорили. И только белый эмалевый ромб с пятиконечной звездой – свидетельство об окончании Краснознаменного Военного института – порадовал глаз и согрел сердце.

В стенах элитного по прежним временам учебного заведения и встретились Вадим Токмаков и Олег Байкалов. Олег заканчивал институт, а Вадим только поступил, но пять лет разницы не сказывались на отношениях. Они познакомились, а затем и подружились, на татами – оба входили в сборную института по карате. И вот теперь судьба разбросала их по разным ведомствам, хотя готовились к службе в одном – Комитете государственной безопасности при Совете Министров СССР.

По незыблемым законам конторы встречу следовало отметить. Вадим в темпе убрал бумаги со стола:

– Садись, Олег, я в темпе вальса. Соображу чего-то накатить.

– Не суетись, салага! Я только поздороваться и поздравить тебя с назначением.

– Тем более!

– Разве что на ход ноги? – задумчиво, будто с кем-то советуясь, спросил Байкалов. Внутренний голос подполковника подтвердил, что это здравая идея. – Ладушки, насыпай по десять капель. Учитывая метеоусловия и то, куда я собрался.

– И куда же ты собрался? – спросил Токмаков, успевший перемолвиться волшебным словечком с личным составом отдела, в результате чего на столе появилась бутылка «Кэтти Сарк».

Байкалов задержался с ответом, одобрительно щелкнув по квадратной бутылке с летящим по волнам парусником на этикетке: «Выбор одобряю. Главное, учитывает портовую специфику», после второй вопрос как-то потерял актуальность – однокашникам столько надо было рассказать друг другу, – и только вслед за третьей подполковник озабоченно посмотрел на часы:

– Пора двигать, неудобно опаздывать, весь питерский бомонд будет.

– Да и черт с ним. Мы с этой публикой говорим на разных языках.

– Вот поэтому ты и поедешь со мной. С закуской там тоже получше будет.

– Меня не приглашали, – для проформы сказал Токмаков.

Олег Байкалов весело рассмеялся:

– Ладно уж, не прибедняйся. Или ты хочешь сказать…

– Что я хочу сказать?

– Будто есть в нашем городе такие местечки, куда с радостью приглашают гавриков из твоей конторы? Подскажи адресок, и мы организуем экскурсии. Поглазеть на такое диво барыги приедут со всей России…

Токмаков наскоро убрал со стола, опечатал сейф, закрыл форточку, которой стучал влажный ветер. Это был ветер с моря, чуть солоноватый, с горечью дымка, с привкусом солярки. Это был рабочий ветер Балтики, и Токмаков несмело улыбнулся ему: «Привет, бродяга! Теперь мы будем чаще встречаться. И, может быть, когда-нибудь подружимся».

По дороге – Олег рассекал на новом «Опеле» черного цвета – рассказал Токмакову, каким образом он, Байкалов, скромный заместитель командира Отдельного отряда пограничного контроля, вдруг удостоился приглашения на великосветскую тусовку.

История уходила корнями в светлое лейтенантское прошлое Олега, когда он служил на одной из застав Северо-Западного пограничного округа. Поздним зимним вечером его вызвали к командиру. Тот дымил купленным по талонам «Беломорканалом», – шли последние годы «перестройки», отмеченные тотальным дефицитом, – озадаченно вглядываясь в карту района ответственности. Значительную его часть занимал Финский залив, по которому проходила морская граница. И вот сейчас к ней, если верить данным радиолокационного наблюдения, приближался от берега неопознанный объект.

Летом такое бывало не раз – рыбацкие моторки сбивались с курса. Но сейчас, когда залив скован торосистым льдом…

Может, лось решил эмигрировать в Финляндию? Но тогда за ним явно гналась еще и стая волков, потому что объект постоянно держал скорость около сорока километров в час.

– Бери тревожную группу – и в вертолет! – приказал командир Байкалову. – Разберись на месте. Нарушитель не должен уйти за кордон! Только, чур, оружие не применять, а то нас дерьмократы с дерьмом же и смешают как сатрапов КПСС.

– А собаку применять можно? – уточнил молодой лейтенант.

– Это, смотря какую.

– В тревожной группе служебная собака Клюква.

– Тогда можно, – явно отлегло от сердца у начальника заставы. – Но тоже лишь в пределах необходимой обороны!

По штату Клюква числилась овчаркой. На самом деле тайна ее породы и рождения были окутаны мраком неизвестности. Щенка нашли на болоте пограничники, собиравшие клюкву. Отсюда и кличка.

Клюква была первой там, где пахло колбасой и тушенкой, но не слишком усердствовала на полосе препятствий, а кусать и задерживать «халатников» вообще считала ниже своего достоинства. Зато, когда кому-нибудь из пограничников приходила посылка, она так умильно смотрела в глаза, что кусок застревал в горле, и лучше было добровольно поделиться с четвероногим другом. А то ведь Клюква знала, как применить нерастраченные на полосе силы и способности.

Вертолет с тревожной группой стартовал, взметнув на площадке снежные протуберанцы. Клюква зловеще выла, забившись под скамейку правого борта, где как раз и сидел Байкалов. Под брюхом Клюквы и, соответственно, винтокрылой машины, проносились заструги на поверхности льда.

В свете луны вертолет отбрасывал тень. Она бежала за ним по правому борту.

Но не только пограничный вертолет вторгся в царство Снежной королевы. Когда вышли в район поиска, Байкалов заметил внизу косой белый парус.

Пошли на пересечку нарушителю государственной границы. Тревожная группа высадилась на лед из зависшей машины. Клюква открыла боевой счет, тяпнув за руку борттехника, который с большим трудом отодрал собаку от дюралевого пола кабины, где и уцепиться-то было не за что.

Сапоги пограничников разъезжались на льду залива. Зато нарушитель передвигался легко и быстро. Он передвигался – Байкалов не поверил своим глазам – на велосипеде, оснащенном косым парусом, и не собирался поднимать лапки кверху в ответ на грозный оклик тревожной группы.

Но тут ветер чуть переменил направление. На скорости нарушителя это почти не отразилось. Перекинув свой парус, он стал уходить косым галсом, по-прежнему держа курс на Финляндию. Зато что-то случилось с Клюквой. Как бешеная она рванулась с места. Байкалов уцепился за конец поводка и на животе помчался вслед подлому ворогу.

Даже с лейтенантом на буксире Клюква быстро сокращала расстояние. Байкалов отпустил поводок. Гигантским прыжком, который сделал бы честь собаке Баскервилей, Клюква настигла велосипедиста, и тот вместе со своей диковинной машиной рухнул за ближайший торос.

Подбегая, Байкалов слышал крики, плач и стоны. Но все заглушало отчетливое чавканье, лязг собачьих челюстей, жадно вгрызавшихся во что-то мягкое…

Байкалов похолодел (что было в общем-то нетрудно на льду залива), представив газетные заголовки: «Клевреты КГБ травят людей собаками-людоедами!», «Съеденный заживо за стремление к свободе», «Пограничных псов кормят человечиной»…

Да если Клюква сейчас кого-то кусанет, самого Байкалова заживо сожрут в политотделе!

Еще несколько шагов, – и в лунном свете глазам лейтенанта предстала незабываемая картина. Жалобно стеная, нарушитель прижимал к сердцу рюкзак. Клюква же, не обращая внимания на робкое сопротивление, выгрызала из рюкзака низку дефицитных сарделек, припасенных нарушителем в дальний путь. Невообразимо аппетитный запах сарделек, донесенный порывом ветра до чуткого собачьего носа, и подвиг Клюкву на ратный подвиг.

Помимо сарделек в вещевом мешке задержанного оказался переписанный мелким почерком «Архипелаг ГУЛАГ» досточтимого Солженицына и дневник самого гражданина Элькина Бориса Семеновича. Записи в нем неопровержимо свидетельствовали об изменнических намерениях задержанного.

В ходе следствия несостоявшийся нарушитель пытался закосить под шизоида. Эту же версию отрабатывали адвокаты, ссылаясь на переписанный от руки фолиант ГУЛАГа, – к тому времени Солженицын уже издавался в Союзе в полный рост. Но четкие показания Байкалова и бережно сохраненный им вещдок в виде оригинальной конструкции велосипеда на шипованых шинах, не позволили Элькину уйти от ответственности.

За покушение к переходу государственной границы СССР гражданин Элькин получил свои пару лет, отбыть которые не успел по случаю победы демократии в 1991 году. Но это не помешало ему оказаться в сладкой категории репрессированных КГБ и на этой волне взлететь достаточно высоко, чтобы начисто изничтожить какого-то там Байкалова вместе с жадной до чужих сарделек дворняжкой.

Возможно, настоящий шизик так и поступил бы. Но господин Элькин, не забывший, естественно, Байкалова, был умным человеком. В многочисленных интервью он называл его своим «дважды спасителем» – как от челюстей прикормленной человечиной овчарки, так и от попыток следствия упрятать его в спецбольницу КГБ, как якобы психически неполноценного человека.

Первое из таких интервью под заголовком «И в КГБ служили честные люди» было опубликовано в газете «Невский берег», одним из «отцов-основателей» которой являлся сам Борис Семенович.

– Вот такая, понимаешь, история, – закончил свой поучительный рассказ из новейшей истории Государства Российского подполковник Олег Байкалов. – А сегодня, как ты знаешь, все прогрессивное человечество отмечает первый юбилей столпа демократии – газеты «Невский берег». Куда мы с тобой благополучно и прибыли…

Действительно, за время рассказа они подъехали к Дому журналистов, где проходило торжество.

– Пойдем, поручкаемся с Борис Семенычем, оне специально по такому случаю из Москвы прибыли-с!..

– Как-то не жажду.

– Зря. Он теперь в Министерстве по налогам и сборам трудится. Большая шишка. Непотопляемый.

– Понятно, раз уж в Финском заливе не утонул.

– Не только он. Наш дорогой Владимир Ильич, который дедушка Ленин, тоже не утонул при подобном переходе. А не тонет, как мы знаем…

– Воздержусь от комментариев, – сказал Токмаков, выходя из «Опеля», остановившегося на Невском проспекте. – Скажи лучше, что стало дальше с Клюквой.

– Пришлось мне из-за нее квартиру менять. «Хрущевка» была, так Клюква в дверь уже не проходила. Спасибо Элькину, – посодействовал. Он в то время депутатом в Думе капусту рубил и помог вписать Клюкву в число квартиросъемщиков, а потом и жилплощадь получить.

– Вспомнил, значит, диссидент, собаку-людоеда! – констатировал Токмаков, потянув на себя тяжелую дверь Дома журналистов.

Глава шестая «Ненавижу и люблю!»

1. Что такое КГБ сегодня

При входе гостям вручали шампанское. Правда, бокалы были пластмассовыми. Токмаков не огорчался по этому поводу, как остальные. Тем более, шампанским его обошли. Зато никто и не подумал спросить у него пригласительный.

Токмаков спокойно миновал стоявших у дверей охранников и вслед за Байкаловым двинулся в Синюю гостиную.

– Ну вот, а ты комплексовал, – сказал однокашник. – Наверное, за своего приняли.

– Нет, они меня просто не увидели. Помнишь уроки сэнсэя? Надо почувствовать себя тенью, тогда люди перестанут тебя замечать.

– Очко в твою пользу. Поищу-ка я свой старый конспект, да наведаюсь в ближайший банк.

– Главное – не конспект, а чистота помыслов, – сказал Токмаков. – Если я сюда попал, значит, это было для чего-то нужно.

И тут он увидел Машу. Среди декольтированного бомонда она выделялась строгостью наряда – черная юбка и тонкий белый свитерок – и независимым видом. Головы других представительниц второй древнейшей профессии, как злые языки окрестили журналистику, словно подсолнечники за солнцем поворачивались вслед губернатору. За ним шел начальник пресс-службы Смольного Александр Афанасьев – бородатый, насмешливый, чем-то напоминавший сатира.

Узнав Машу, Афанасьев кивнул. Маша ответила.

Токмаков чертыхнулся: нигде нет прохода от этой женщины! Женщины, которую он еще не забыл.

В Синей гостиной начался концерт, перемежаемый поздравлениями. Выдержать это действо больше четверти часа нормальный человек был не в состоянии, и Токмаков с Байкаловым ретировались в фойе. Раздобыв по стаканчику красного вина, вспомнили однокашников. Ребята служили кто где, и в целом достойно.

– Юрка вот скурвился, жалко.

– Наш каратист?

– Нет, у которого папаша был главпуровский [24] генерал. Когда мы Новороссийский порт зачищали, я его там встретил. Рожа шире фуражки, а джипяра такой, что и рожа и фуражка, и ротвейлер, и тройка телок легко помещаются. В таможне служит. И дает «добро» нужным людям.

– Ну и?

– Поприжали мы там всех, порядок навели. Надолго ли? Лично у меня таможне веры нет, – допил вино Байкалов. – Поэтому мы опыт новороссийский у себя внедряем.

– То есть?

– Ну параллельно с таможенниками ведем учет всего, что пересекает границу. Заполняем карточки, отправляем в налоговую инспекцию: какой груз, какая фирма. Канитель большая, но раз надо, то надо.

Рука Токмакова с недопитым стаканом вина застыла в воздухе.

– И давно?

– Второй год. Чего глазенки-то загорелись, а, Токмаков, человек-тень?

– Того и загорелись, что хотят взглянуть на твои учеты.

– Я разве против? Появится оперативная информация, – бери пузырь и заходи в любое время.

– Завтра утром ты не занят?

– Что? Уже? – не поверил Байкалов. – Ведь ты, по моей информации, всего второй день в должности! Когда успел?

Из Синей гостиной в фойе выплеснулась еще одна группа пресытившихся поздравлениями и эстрадными номерами.

– Наша оперативная служба – это КГБ сегодня, – вместо ответа сказал Токмаков. – контора глубинного бурения. Слушай, я отойду на минутку. Лады?

Проследив взглядом, к кому подошел Вадим, Байкалов понял, что минуткой дело не ограничится, и вернулся в Синюю гостиную. Там дуэт известных комиков исполнял куплеты:

«Невский берег» я люблю,

И пою об этом.

Хоть и маленький тираж —

Все-таки газета!

2. Подозрения Груздевой

Наградой Токмакова за чистые помыслы стал вечер с Машей Груздевой. Все вышло как-то само собой. Не успел он сказать ей несколько слов и выпить пару рюмок за длинным фуршетным столом, как почему-то оказался в микроавтобусе, мчавшемся по Невскому. «Роситу» пришлось оставить у Дома журналистов.

Плюсом было то, что Маша сидела у него на коленях. Минусом – помимо них в «Фольксваген-транспортер» набилась еще куча непонятного народа, да и ехали они неизвестно куда.

Как всегда, знакомые у Маши были подозрительные. Она их словно специально коллекционировала – чудаков и маразматиков, демократов и сторонников нового русского порядка, физиков и лириков, не состоявшихся писателей и никогда не бывших художниками «митьков».

Экспедицией заправлял малый с костлявым лицом, наколкой в виде паука на кисти руки и лошадиным хвостом, пропущенным над ремешком кожаной кепки-бейсболки.

По праву старого друга и коллеги он называл Машу «княжна Мэри», кажется, имея на «княжну» виды. Сам он отзывался на кличку Гек.

Скопище придурков, в которое случайно затусовалась Маша и вместе с ней Вадим, покинуло Дом журналиста в знак протеста. Против кого или чего был направлен протест, Токмаков не въехал, но подозревал: своим уходом эти ребята оказали большущую услугу организаторам праздника. Подтверждением догадки служила плетеная корзинка с выпивкой-закуской и цифрой 10, занимавшая в автобусе почетное место и наверняка оказавшаяся здесь не по воле хозяев праздника.

– Мне нужно что-то сказать тебе по секрету, – шепнула Маша ему на ухо. – Очень важное.

– Говори.

– Я была в клинике у Дим Димыча, и он просил тебе передать…

Маша перехватила взгляд костлявого Гека. Лет семь-восемь назад он занимался в «Невском береге» криминальными расследованиями и любил совать нос не в свои дела. Еще он, кажется, был влюблен в Машу, но это не имело отношения к делу.

– Не здесь, – перебил Токмаков. – Потом.

– Думаю, лучшего случая посекретничать у нас не будет.

– Предоставь это мне.

Автобус остановился на Кутузовской набережной. У парадной, в которую с радостным гомоном саранчи ринулись пассажиры «Фольксвагена», белела мемориальная доска. Токмаков не рассмотрел, что там было выбито. Словно в тумане он шел за Машей.

В многокомнатной загаженной квартире этот туман не рассеялся. Напротив, ударил в голову покрепче коньяка, и Токмаков не отходил от журналистки, обнимал ее в танце. Короче, вел себя как последний идиот, все забывший и простивший.

И Маша воспринимала это как должное, словно не пробежала между ними черная кошка в облике Левы Кизима. Юбилей «Невского берега» перекинул мостик через разделившую их пропасть. Маша решила попробовать его на прочность. Выдержит мостик, или…

– Пойдем, Вадим, пошепчемся.

Токмаков кивнул, краем глаза подметив инстинктивное движение Гека: рука того сжалась в кулак.

В коридоре было не продохнуть от табачного дыма. Хрящеватый нос Токмакова уловил специфический запах «леди Хэмми» [25] . «Золотая молодежь» оттягивалась во всю, заполонив, естественно, и кухню.

Нет, квартирка была явно нехорошая! Пора было им выбираться отсюда, и чем скорее, тем лучше! Но Маша уже подтащила Токмакова к какой-то облупленной двери, и, озорно подмигнув, потянула за собой.

Токмаков шагнул в темноту. Вспыхнул свет.

Маша удовлетворенно усмехнулась. Сколько лет прошло, а выключатель остался на прежнем месте. Насколько она помнила, единственным закутком в этом гадюшнике, где можно было посекретничать или просто спокойно поговорить, всегда была ванная комната. Достаточно просторная, по-своему уютная, и главное, есть куда стряхивать пепел.

Но когда щелкнула за ними старинная медная задвижка, говорить Маше вдруг расхотелось. Она была сыта по горло интеллигентской болтовней!

Ей хотелось совсем другого.

После школьных вечеринок, со времени которых прошла уйма лет, Маша не часто резвилась в антисанитарных условиях. А ванна, как ни странно, вполне отвечала этому определению – почерневшая, с отбитым фаянсом, вываркой с кучей грязного белья в углу и жуткими темно-синими стенами. С потолка, покрытого пылью веков, свисали клочья паутины.

Но, как и в «школьные годы чудесные», Маше было на это сейчас наплевать. Она захотела Вадима. И она его получит. Только не надо больше слов, дурацких объяснений. Путь к достижению цели – действие.

Маша через голову стащила свой целомудренный свитерок, ловко накинула на шею Токмакова, притянула к себе. Вадим подумал, что за сегодняшний вечер к нему уже второй раз применяют удушающий прием. Это был явный перебор, и он не смог дать достойный отпор. Губы обожгли поцелуи.

Щеку Маши оцарапала жесткая рыжеватая щетина. К вечеру Токмаков всегда зарастал, и это ее заводило тоже. Время дорого, и она не хотела тратить его попусту. Повернулась спиной, уверенная, что Вадим сам разберется с колготками.

Она не ошиблась в своих предположениях. Человек, подобно Токмакову проведший несколько не худших лет младости, надевая и снимая общевойсковой защитный комплект по командам «Газы!» или «Атом! Вспышка справа!», без труда справится с какими-то колготками. Колготки – это все же не резиновые чулки ОЗК с тяжелыми сапогами, и Токмаков явно перевыполнил норматив.

А трусики слетают в одно мгновение. А юбку можно вообще не снимать.

На полпути к блаженству Маша мимолетно подумала, что надо окончательно переходить на чулки. Чулки намного эротичнее. Потом она не думала вообще ни о чем, шепча с закрытыми глазами: «Вадик, Вадинька…», а когда вернулась на грешную землю, то первым делом увидела ботинки.

Да, те самые, генеральские, о которых Дим Димыч велел рассказать Токмакову: черные остроносые ботинки на резинках, где вместо шнурков были приспособлены декоративные полоски кожи.

Она не сразу поняла, что эти нелепые туфли принадлежат именно Вадиму. А когда въехала, ее охватили смятение и неловкость. Она стояла, упираясь локтями в пожелтевший от времени умывальник, тяжело дыша, и рядом со своими босыми ногами видела подозрительные ботинки Токмакова.

«Стоп! – приказала она себе, – не пори горячку! Что за ерунда, мало ли уродливых опорок клепает очнувшаяся от спячки отечественная промышленность?!»

На что рассудительный внутренний голос, к мнению которого она так редко прислушивалась, возразил: «Да, мало! Иначе бы Дим Димыч их не запомнил, и это явно форменная обувь, – кто купит такой страх за свои деньги?»

«Ну и ладно, что из этого?».

«А ты сама, голубушка, подумай!»

И Маша вспомнила, что перед отлетом бросила Вадиму письмо электронной почтой, где, на всякий пожарный, называла рейс и время прибытия. Еще Маша вспомнила, как при малейшем намеке о Леве Кизиме на скулах Токмакова играли желваки.

Как известно, все правоохранительные и силовые структуры – узаконенный государственный рэкет. По логике, один шаг до просто рэкета. И, похоже, Вадим его сделал. Маша добиралась от аэропорта до Измайловского проспекта несколько часов. За это время решительный человек с машиной легко успеет не только автобус обчистить, но и банк, и примчаться в свой двор и обеспечить себе алиби, снимая кошку с дерева, – такие подробности надолго запоминаются.

Точно, так оно и было!

Вернув на подобающее место задранную юбку, Маша села на край ванны и включила воду. Ловила холодную струйку воды узкой ладонью. Ее красивые соболиные брови сошлись к переносице.

– Что-нибудь не так? – спросил Вадим, помнивший, что сошедшиеся брови – грозный признак.

– Все не так, – сказала Маша колючим, как ершик для чистки посуды, голосом. Таким голосом можно было бы отчистить от многовековой грязи всю ванную. – Иди, уже поздно, а ты ведь ходишь на работу к девяти.

– А что ты мне хотела шепнуть по секрету?

– Ничего, – криво усмехнулась Маша. – Это была, как ты любишь выражаться, оперативная комбинация.

– Рад, что научил тебя чему-то.

Маша кивнула:

– Дай сигарету.

– У меня «Капитан Блэк».

– Все равно.

Щелкнула зажигалка, выметнув хищный узкий язычок.

– Я пошел?

– Иди, – сказала Маша, подумав: «Ненавижу и люблю».

Закрывая за Вадимом медную задвижку, она надеялась на четверть часа одиночества. Но все обернулось по-другому.

3. Меморандум Токмакова

«Капитан Блэк» оказался сродни капитану Токмакову – кружил голову и продирал до селезенок. После нескольких затяжек собственные выводы относительно рэкетирской сущности Вадима уже не казались Маше столь бесспорными. Ведь он не знал о кассете, за которую Дим Димыч хотел получить в «Рейтере» не меньше ста тысяч кусков. И уж тем более Токмаков не мог предположить, что в автобусе поедут артисты, вернувшиеся с зарубежных гастролей. Следовательно…

И тут раздался стук в дверь. Стук был вкрадчивый, похожий на условный:

– Ты помнишь, Мэри, что нам обещала?

Маша узнала голос Гека:

– На пятилетней годовщине «Бережка»? После того, как всех нас выгнала твоя подружка.

Она не ответила. Вспомнил бы еще, урод, что было до девяносто первого года. А редактриса, хотя и не была в действительности Машиной подружкой, выперла Гека и пару-тройку его забулдыжных приятелей совершенно правильно – нечего тащить в газету «заказуху». Причем, нередко, бандосовскую!

Так она и объяснит сейчас этим обдолбаным наркошам!

Но Машу опередил вкрадчивый голос за дверью:

– Здесь, в этой самой вот квартире, ты поклялась… Припоминаешь? Ты поклялась, что дашь нам всем, если хоть раз переступишь порог гадского листка!

Маша вздрогнула. Что-то было такое. Какая-то чушь, смешная бравада в духе Дарьи Асламовой в поддержку журналистского братства. Тогда она ничем не рисковала, потому что уходила на телевидение. А теперь…

– Ты пришла на юбилей. Значит, переступила порог. За базар надо отвечать, княжна Мэри!

– Да пошел ты в задницу, урод! – не выдержала Маша.

– Приглашаешь? – заржали сразу несколько голосов, и сильный рывок чуть не выдернул язычок задвижки из пробоя.

Дверь открывалась наружу. Маша успела просунуть в ручку палку из выварки, но это задержало Гека ненадолго. Медная задвижка полетела в сторону, палка треснула и сломалась.

Маша схватила грязный тазик, собираясь обороняться решительно и стойко, но таз не понадобился.

В рядах желающих полакомиться журналистским телом вдруг обнаружилось смятение. Смятение имело имя и специальное звание – капитан. Расшвыривая поддатых борцов за независимую прессу, Токмаков в несколько секунд добрался до зачинщика всего этого безобразия.

Гек выхватил из кармана шприц, сорвал с иглы защитный наконечник:

– Ну иди, иди, сука, за своей порцией СПИДа!

…В славные годы развитого социализма крупные предприятия имели план по выпуску товаров широкого народного потребления. Эти самые товары были нужны машиностроительным, авиационным, оборонным заводам как рыбке зонтик. Но не выполнишь – рухнут показатели социалистического соревнования, а вместе с ними премия, ордена за доблестный труд, еще на пятилетку затормозится очередь на легковые автомобили.

Поэтому русская смекалка включалась на полную мощность, чтобы и рыбку съесть – выполнить задание по ширпотребу, и на зонтик не сесть. Скажем, план по выпуску кастрюль спускался заводу в общем литраже. В результате на прилавках появлялись кастрюли, предназначенные не для простых советских граждан, но скорее для великанов – людоедов – ведь одну десятилитровую кастрюлю отштамповать проще, чем десять литровых.

Этот принцип четко соблюдался и по другой номенклатуре. Поэтому зеленый эмалированный таз доперестроечного происхождения, который Маша опустила на дурную голову Гека, обладал весом, отвечающим габаритам.

Банг!

Гек хрюкнул, повалился вперед, Токмаков успел жестко заблокировать руку со шприцем:

– Ну и знакомые у вас, госпожа Груздева! Прямо сливки общества. Или пенки… Снять и выкинуть.

– Не знаю, что бы я без тебя делала, Вадим!

– Кайф бы ловила, дура! – неосторожно прокомментировал один из пришедших в чувство парней. – Еще пожалеешь…

– Таких ребят надо учить рублем, – пробормотал Токмаков под нос. – Иначе не понимают.

– Не надо, Вадим! – воскликнула Маша, в которой с новой силой вспыхнули подозрения о рэкетирских замашках Вадима. – Не забирай у него деньги!

– Я и не собирался, – через секунду сказал Вадим, внимательно рассматривая сбитые костяшки пальцев. – Пусть его папаша раскошелится на металлокерамику, а клиника «Меди» заплатит налоги со вставленных зубов. Все какая-то польза будет. Попытку изнасилования будем оформлять?

Маша отрицательно покачала головой. Сказала, обращаясь к очухавшемуся Геку:

– Торжественно клянусь страшной журналистской клятвой, что если моя нога еще хоть раз переступит порог этого притона, то я всем вам дам… По зубам, башкам и задницам!

– А я добавлю, если мало покажется, – сказал Токмаков.

Поскольку комментариев не последовало, он понял, что к меморандуму Токмакова заинтересованные лица отнеслись серьезно.

На набережной к Маше и Вадиму третьим не лишним присоседился ветер. Ветер выдувал из головы хмель, из легких – табачный перегар, и Токмаков был рад ему. Это был тот же самый ветер, что дул в порту.

– Слушай, какая блоха тебя укусила, что ты меня так резко вдруг прогнала?

– Не блоха, – прижалась к нему Маша, стараясь спрятаться от ветра. – Ботинки. Я была сегодня у Дим Димыча, и он велел тебе передать примету одного из бандитов.

– Ну, и?

– Он был в ботинках.

– Ясно, что не в лаптях.

– В таких же точно, как у тебя, ботинках. Сулева мне их подробно описал. Сказал, что раньше такие выдавали генералам.

Вадим присвистнул:

– А теперь – сотрудникам нашего ведомства. Не скажу, чтобы все мои коллеги в них ходили, но… Здесь есть над чем подумать. След!

– Пойдем куда-нибудь, где можно выпить кофе. Тебе-то хорошо, а мне снизу без колготок поддувает!

Токмаков почувствовал, что еще более сроднился с балтийским ветром. И чтобы не уступать ему, подхватил Машу на руки, надеясь, что в радиусе сотни метров найдется забегаловка с кофеваркой.

Трудный сегодня выдался денек. Такой же тяжелый, как звезда эфира, которая свешивалась с рук, будто откормленная сибирская кошка. А до кафе, а тем более «Роситы», еще шагать и шагать!

Глава седьмая Как срубить «палку», и чем при этом шутит черт

1. Пиратский рейд

Рано утром Токмаков с рук на руки сдал Машу обрадованным родителям, которым та сказала, будто вот сейчас, еще тепленькая, прилетела из Будапешта, а багаж остался в аэропорту.

Папаня, всю жизнь валявший дурака в каком-то НИИ, а теперь вдруг пошедший в гору, неожиданно возглавив фирму, которая прихватизировала все разработки прежнего НИИ, скушал все, не моргнув глазом. И заключил блудную дочь в отеческие объятия. Но мать, еще в советские времена ставшая заслуженным деятелем культуры, что требовало незаурядных оперативных способностей (кого нужно – заложить, кому нужно – проставиться, а главное – не спутать первых со вторыми) с оправданным подозрением взирала на голые ноги непутевого чада, на метр с четвертью торчавшими из-под короткой дубленки.

Ноги были красивые, стройные. Правда, чуть сизые от морозца, потому что со вчерашнего вечера колготками Маша так и не обзавелась. Времени не было. Да, честно говоря, и необходимости, как и в трусиках, утраченных в суматохе прошлой ночи в нехорошей квартире на Кутузовской набережной.

Вадиму очень хотелось послушать, как Маша замотивирует отсутствие колготок. Однако он вовремя ощутил тяжелый взгляд Груздевой-старшей, и понял, что крайним окажется он, какую бы небылицу ни сочинила Маша. Поэтому вовремя ретировался, оставив в прихожей мокрые следы своих форменных ботинок и свое же сердце, вновь взятое на абордаж красивой журналисткой. Которая безраздельно хозяйничала там, как пират на захваченном корабле.

Вслед за ним, и как показалось Токмакову, с излишней поспешностью, покинул квартиру и Константин Ириньевич Груздев. Видимо, не хотел, чтобы ему перепало за воспитание – или не-воспитание – дочери. К Токмакову он относился сочувственно, и даже предложил подбросить на своей машине.

– Лучше я вас, – ответил Токмаков. – Вашей машины еще не было, когда мы подъехали. А мой броневик всегда под парами.

– Миша никогда не опаздывает. Просто я сегодня немного пораньше. Пусть женщины поговорят спокойно.

Миша действительно был пунктуален. У подъезда отсвечивал черным глянцем девятитысячный «Сааб» – дорогущая шведская тачка. Водителя в кабине не было, – он обнаружился рядом с «Волгой» Токмакова. Юркий субъект в лисьей же шапке с вожделением поглядывал на серебристого оленя, украшавшего капот.

Он сразу узнал в Токмакове хозяина:

– Слушай, мужик, отстегиваю за олешка полташку «бакинских». Соглашайся, у тебя все равно помойка. А у меня такая же, но – раритет!

– А вот по шее за «помойку»? – весело предложил Токмаков.

– Миша, сейчас же извинись, этот господин из… контролирующих органов!

Токмаков с грустью подумал, что гипотетический тесть, начав заниматься бизнесом, значительно потеплел к нему, хотя и не знал, где конкретно служит Вадим. Но это не помешает ему обратиться с какой-нибудь просьбой, если припрет. Вадим вздохнул, но не горько, ведь в памяти еще жила и обещала продолжение сегодняшняя ночь!

Мотор «помойки», в который Вадим вбухал кучу денег, добиваясь полного соответствия историческому прототипу, завелся без капризов: видимо, «Росита» оскорбилась на бесцеремонного Мишу. Серебряный олень гордо рассекал морозный воздух.

К себе в отдел на Дивенскую Токмаков опоздал на час с четвертью, но теперь ему не нужно было объяснять, где он шляется по утрам и зачем. Шефа, Игоря Слащева, он вчера предупредил, а больше в радиусе пятнадцати километров над ним начальства не было.

Но не успел Вадим насладиться своим новым положением, как позвонил тот же Слащев, вызванный с утра в Управление, и поставил задачу:

– Сегодня кровь из носу нам нужно возбудить дело, а то показатели хромают. Собери личный состав, посоветуйтесь – и вперед! Я Попову уже обещал…

В половине одиннадцатого капитан Токмаков открыл свое первое служебное совещание в роли руководителя, а без четверти бесславно его закончил. Личный состав в лице потомственного прибалтийского барона и бывшего советского танкиста Пиккеля и пока сохранившего оптимизм Куцобина не горел желанием выдавать свои «домашние заготовки». Опера прекрасно знали, что такая же история повторится и завтра, и через два дня.

Для спасения чести отдела пришлось напрячься самому и. о. замначу. Предложив Куцобину на скорую руку провести разведку объекта, которому предстояло в ближайшие часы подвергнуться как минимум административному взысканию, он решил заглянуть к подполковнику Байкалову. Пока жив в памяти того вчерашний разговор.

Штаб отдельного отряда пограничной охраны «проживал» на территории порта, за проходной. Отыскав Байкалова в темноватой комнатухе с одним компьютером и двумя обогревателями, Токмаков без предисловий поведал печальную историю установки по сохранению генофонда нации.

– Сейчас отрабатываю версию, что эта «музыка» ушла морским путем. Знаю страну назначения – Венгерская республика, город Дорог, улица, по-моему Бечи… Думаю, что отправителем выступала какая-нибудь левая контора…

– Что и говорить, исчерпывающие данные! Под каким хоть названием груз отправляли?

Токмаков пожал плечами:

– Да уж, наверное, не как установку по сохранению генофонда! Придумали что-нибудь…

– Не обязательно. Ты же знаешь, в каком случае барыги напрягают извилины? Правильно, когда за это платят дополнительно. Недавно смотрю последние ГТД и, чувствую, фуражка на волосах поднимается…

– Хорошо, когда есть чему подниматься, – с грустью произнес Токмаков, проводя рукой по остаткам шевелюры. К вечеру щетина на подбородке почти сравнивалась с ежиком на голове, и голова Токмакова производила впечатление колючего шарика «перекати-поле».

– Прибедняешься! Судя по тому, как ты вчера гарцевал вокруг звезды телеэкрана, у тебя есть, чему подниматься, – усмехнулся Байкалов. – А вот меня чуть кондратий не хватил, когда прочитал в декларации: «Ракетный комплекс тактический с ядерной боеголовкой на автомобиле КрАЗ. И, главное, все печати чин чинарем, даже наши девчонки свои штампики бухнули. Ну я их на ковер… Выяснилось, один чудак в Латвии боевую технику собирает со всего света. Вот некая контора «Рашн армз» и отправила пустой корпус без начинки, но прописать все толково поленились.

– В нашем случае человека убрать не поленились, – сказал Токмаков, и ему показалось, что за окном, в неверном свете февральского утра, мелькнуло лицо подполковника Коряпышева. Что же, в этом не было ничего необычного, ведь Светозар начинал в ВДВ, и теперь его душа наслаждается свободным полетом.

– Лады, проверю все документы за последние полгода.

– Сам? – ужаснулся Токмаков, представив, во что это ему выльется в жидком эквиваленте.

– Зачем? Девчат напрягу. А сам, как положено руководству, проконтролирую. Доволен?

– В нашей альма-матер учили судить по конечным результатам. Когда тебе позвонить?

– После четырнадцати.

– Яволь, товарищ подполковник!

Рейд, который задумал Токмаков, чтобы срубить «палку», был, по сути своей, пиратским. Во-первых, он замышлялся на «земле» Московского райотдела. Во-вторых, и тема была явно не Портового, а Банковского отдела. Все это являлось определенным нарушением этических норм. Оправданием мог быть только результат: за победу победителей не судят. Просто им все припомнится, когда будут судить за что-нибудь другое.

Токмаков оставил свою верную «Роситу» во дворе морской администрации рядом с катком «Дунапак». Возле него кругами ходил парень в замасленной робе, изредка пиная огромные катки, как если бы это были обычные колеса.

– Думаешь, не накачал? – спросил Токмаков, забираясь в свой аппарат.

– Ну да! – парень осклабился. – Вчера «гибон» остановил и на червончик наказал. «Запаски», говорит, нет… Будь, кстати, человеком. Одолжи на пиво, а я завтра отдам, бля буду!

– Держи. Только скорость не превышай, у тебя ж колеса «лысые»!

Токмаков поехал на Московский проспект. Там, немного в стороне от магистрали, на одной из тихих улочек, обрамлявших Парк Победы, затаился магазинчик «24 часа». Позапрошлой ночью колоратурное сопрано со звучным именем Елизавета Заболоцкая покупало здесь фрукты. При этом имел место незаконный оборот иностранной валюты.

Предстоящая задача выглядела не слишком сложной: сделать контрольную закупку, задокументировать нарушение, оформить протокол. А генералы пусть потом решают, на сколько МРОТ наказать «валютчиков».

Куцобин не отзванивает, значит, «точка» открыта и продавец на месте. А больше ничего и не требуется.

Токмаков стоял в «пробке» у светофора, когда его мобильник ожил. Это был Куцобин, около часа наблюдавший за насыщенной жизнью валютного ларька.

– Все нормально? – спросил Токмаков. – Принимают «зеленые»?

– Еще как. В полный рост. И не только «зелень» берут, но и «рыжевье».

– Так это ж скупка краденого! Нормальный ход педалей!

– Не очень, если учесть, какие тут рожи отираются! Без физзащиты я бы не совался. Но ты командир, ты и принимай решение.

Последний раз командиром называл Токмакова водитель такси, который вез их вчера с Машей домой, на Измайловский…

Красный свет светофора мигнул и погас, сменившись желтым. Минутные сомнения ушли. Сказал в трубку:

– Нет, ничего отменять не станем. Дверь там не железная? Ну тогда прорвемся. А ты больше не отсвечивай, снимайся по-тихому и двигай к метро. Там и встретимся минут через десять-пятнадцать.

Токмаков с места врубил вторую скорость. Потому что первая у него просто не включалась.

2. «Доллар вернули, а Толика – нет!»

Валютный ларек находился на пересечении улиц Бассейной и Победы. Чтобы не испытывать судьбу, Токмаков оставил «Роситу» за углом. Хотя в тот раз была ночь, но фонари горели, а машина приметная – могли запомнить. Тем более, ночью-то у менял самая работа – легальные обменные пункты в основном закрыты.

Оперативники встретились в подземном переходе у метро «Парк Победы». Куцобин еще раз доложил обстановку.

Токмаков сдвинул на глаза суконную кепку и почесал затылок. Азарт проснулся, бродил в крови, подсказывая вместе с опытом: здесь пустышки не будет. Незатейливая, на первый взгляд, проверочка может потянуть не просто на «административку», но даже на уголовное дело.

Это значит, возможно противодействие. В таких случаях горячие головы хорошо остужает даже не прикосновение, – один вид вороненой стали.

Другой вопрос, где эту сталь взять. После того, как финансовой разведке строго указали изжить имидж «масок-шоу», приобретя благообразный облик интеллектуалов, получить пистолет на постоянное ношение стало не проще, чем ракету.

Поэтому новичку Куцобину ствол мог пока только сниться. У Токмакова как ветерана движения, а теперь еще и «лица начальствующего состава», личное оружие имелось. Однако проку с него не было никакого, ибо в данный момент пистолет мирно дремал в сейфе дежурной части Управления под несколькими замками. На руки его выдадут в том случае, если налицо окажется связь проверяемых Токмаковым фирм с организованными преступными группировками.

Доказывать связь ларька с ОПГ? Смешно.

Вызывать на помощь ГБР [26] ? Тоже проблематично. Ведь пока что никто не стучит им по голове монтировкой. Значит, нет оснований.

«Когда начнут, – подумал Токмаков, – вызывать надо будет уже «скорую», если вообще не фургон специального комбината бытового обслуживания. Почему в Латвии граждане могут коллекционировать оружие вплоть до ракет, а в России власть боится доверить ПМ даже офицерам?»

Риторический вопрос, беспомощно дрыгая ножками, повис в промозглом февральском воздухе. Токмаков подошел к ближайшему табачному киоску за сигаретами, и здесь вместе с пачкой «Капитана Блэка» неожиданно нашел решение беспокоившей его проблемы.

Но все же для страховки он сделал один телефонный звонок.

Через пять минут Токмаков вразвалку приблизился к объекту. Он был все так же в надвинутой на глаза кепке. А его крепкой рыжеватой щетине на подбородке мог бы позавидовать и сам продавец – лицо кавказской национальности, – появившийся в амбразуре ларька.

Токмаков протянул купюру. Она была необычной – достоинством в два доллара. Величайшую эту редкость подарил Токмакову, уезжая в Москву в аппарат полпреда Президента по Центральному округу, Виктор Кононов.

– Братан, махни на деревянные.

Меняла взял купюру.

– Пасюшай, ты что мне впарить хочешь?

– Разуй глаза, там все написано!

Заросшая черной щетиной физиономия исчезла, чтобы через полминуты появиться вновь. Токмаков убедился: в импровизированном обменнике еще как минимум один человек. Да и пара ребятишек приблатненного вида, курсирующих поблизости, тоже явно из этой команды.

– Извини, дарагой, первый раз такой доллар видел. Держи, пажалуста, свои деревянные!

– А справочку не дашь?

– Смиешься, да?

– Нет. Это был контрольный обмен. Финансовая разведка. Открывайте!

Много раз Токмаков видел, как застывали лица людей при имени его неласковой конторы. Иногда ему было жалко их – ничего не соображающих подставных директоров, бухгалтеров липовых контор, вечно пьяных работяг подпольных водочных заводиков, едва не падающих в ванны, где они бодяжат свою отраву. Он способен был с уважением отнестись к бизнесменам, которые пускались во все тяжкие, чтобы сохранить дело, но только если это было реальное дело.

Но вот кого он не терпел, так это граждан чужой страны, которые вели себя как хозяева. К ним как раз и относился гражданин Толгат Мамедов из солнечного Азербайджана, мгновенно забывший русский язык, и поэтому не сумевший объяснить, с какой радости он занимается скупкой валюты. То есть осуществляет банковские операции, требующие лицензирования.

Не дал внятного объяснения и второй оказавшийся в помещении человек. Даже не поднявшись с ящика возле «козла», – раскаленной трамвайной печки – он предъявил «корочки», где замысловатая подпись и печать свидетельствовали: предъявитель сего Владимир Петров является глухонемым от рождения.

При этом глаза глухонемого так и впились в лица оперативников.

Под прилавком Токмаков помимо своих «неразменных» двух долларов обнаружил еще триста пятьдесят. Причем «полтинник» оказался фальшивым: к «пятерке» без лишних затей подмалевали нолик.

Куцобин взялся за протокол и акт изъятия. Глухонемой и пораженный внезапной амнезией [27] Толгат Мамедов вели себя на удивление спокойно. Токмаков еще раз внимательно оглядел магазин.

Помещение было довольно просторным, позволявшим хранить стеклотару. Ассортимент привычный – пиво, сигареты, жевательная резинка, шоколадки. В дальнем углу Токмаков заметил бутылку водки. По виду она была явно «паленой», но оказалась единственной, не стоило из-за этого огород городить.

Так, что же еще? Почему менялы без возражений подмахнули все составленные Куцобиным документы?

И тут спел песенку мобильный телефон. Мобильный телефон в кармане глухонемого. Тот дернулся, но перехватил радостный взгляд Токмакова:

– Интересно бы узнать, дорогой товарищ, как вы общаетесь со своей «трубой»? Знаками? Новая услуга? И, кстати, не поленитесь встать, что там за ящичек под вашим седалищем?

Последняя фраза оперативника сработала как запал. Ситуация взорвалась, уходя из-под контроля. «Глухонемой» мгновенно выхватил телефон, и, не отвечая на звонок, нажал несколько кнопок:

– Пацанов на точку, живо! У меня гости!

– Куцобин, быстро ГБР!

Токмаков не сомневался, кто успеет вперед. Предусмотрительно сграбастав с прилавка папку с подписанными документами, запихал под куртку и застегнул молнию. При этом пришлось слегка вывихнуть тянувшуюся к папке руку продавца, гарантированно исключив того из боевого расчета дней на пятнадцать. А что при этом гражданин Азербайджана приземлился пятой точкой на пышущего жаром российского «козла», то и здесь никакой прокурор не прискрипается: схватка в ограниченном пространстве имеет элемент непредсказуемости.

И только успела сложиться в голове Токмакова эта чеканная формулировка, как в дверь вломилось подкрепление.

Их было двое: квадратные плечи, квадратные кулаки. И головы в черных вязаных шапках с прорезями для глаз тоже казались двумя квадратными кувалдами, как у рыбы-молота.

Это были «Маски-шоу», только на этот раз в бандитском исполнении. К слову сказать, Куцобин только сейчас отыскал в книжке номер дежурной части, ну а объяснить – объяснить ничего не успел. Одна из заплывших в ларек «рыб-молотов» боднула его столь качественно, что лейтенант улетел на груду пустых ящиков в углу.

Токмаков не стал дожидаться «морского» привета. Главное – перехватить инициативу:

– А ну к стене! Эй, ты, брось палку! Замочу, и скажу, что так и было!

Момент был решающий. Мамедов зализывал раны, причем, используя служебное положение, лил на дымившуюся задницу «Тульское арсенальное» из полуторалитровой бутыли. Куцобин вяло барахтался под грудой ящиков. «Бойцы», устремившиеся к Токмакову, переглянулись.

В полусумраке отсвечивал никелем нацеленный на них пистолет устрашающих габаритов. Слишком большой, чтобы быть настоящим. Первым это сообразил «глухонемой», но было поздно.

В схватке нельзя долго думать. Замешкался – пропал, что и случилось с квадратноголовыми. Уже в следующую секунду в дверь павильончика со страшным грохотом, мешая другу другу, вломились милицейский опер Глеб Черных и два сержанта в бронежилетах с автоматами.

Бандитский спецназ оказался под перекрестным прицелом. В жуткой теснотище ни одна пуля не пропала бы даром. В результате поле битвы осталось за правоохранительными органами. Обе «рыбы-молоты» отправились в «синеглазку» для последующей транспортировки в «аквариум» отдела милиции, где Глеб Черных трудился в почетной должности младшего оперуполномоченного уголовного розыска.

Азербайджанца и «глухонемого» Глеб сковал вместе потертыми от частого употребления воронеными наручниками и оставил за дверью под присмотром сержантов. После этого, с чувством выполненного долга откупорив первую из попавшихся под руку бутылок пива, сказал Токмакову:

– А покурить хочу такие, какими ты меня в аэропорту угощал.

Токмаков протянул ему пачку:

– Бери всю, вовремя поспел. Теперь я твой должник.

– Надо было раньше позвонить, а то пока собирались… Сигареты свои спрячь, реквизируем у «черного». Да и ребят угостить надо. Чтобы не скучали.

Тут же в дверь просунулась голова в каске:

– Лейтенант, тут к тебе базар есть.

Токмаков понял, что передача мыслей на расстояние в милиции налажена четко. Стараясь не прислушиваться к звону бутылок за спиной, он решил исследовать ящик, на котором сидел «глухонемой». Как и предполагал Токмаков, его крышка легко откинулась, а под ней…

… не толстые пачки аккуратно перевязанных купюр – всего в ларьке оказалось двести тысяч рублей и около пятнадцати тысяч долларов.

…не стреляющие по углам грязной халупы фиолетовыми высверками драгоценные камни – часть была выворочена из оправ, другие красовались в серьгах, перстнях, брошах.

…нет, глаза Токмакова в первую очередь выхватили браслет с выгравированными скрипичным ключом и несколькими нотами. Именно такие браслеты украшали запястья коллег Елизаветы Заболоцкой по зарубежному турне, на свою беду подвернувшихся питерским бандитам.

– Мать моя женщина! – ахнул за его спиной Куцобин. – Это уже не «административка»…

Токмаков обернулся:

– Зови Глеба и отлови где-нибудь понятых. Здесь вещички из ограбленного автобуса.

– Какого автобуса?

– Черных знает, – сказал Токмаков, возвращаясь к мысли, не дававшей покоя все это время: что было главным мотивом «гоп-стопа» – валюта артистов, или видеокассета с записью последнего интервью контрразведчика Коряпышева.

Мнимый глухонемой, парень с мобильником, мог это знать. И когда в павильончик вернулся Глеб Черных, Токмаков сказал:

– Пригласи сюда «глухонемого». Пусть-ка объяснит нам, откуда вещички.

– Не понял. Какой немой? – вопросом на вопрос ответил Глеб, тоже не сдержавшись при виде денег и драгоценностей: – Ну ни хрена себе! «Бриллиантовая рука»! Нога!

Токмаков нетерпеливо дернул щекой:

– Скорее задница. Веди сюда задержанных. Первым – парня в кожаной куртке. Он-то как раз и сидел на этом самом ящике, как наседка в курятнике.

– Да? – после долгой паузы и что-то слишком вяло поинтересовался Глеб. – Мало ли, может, устал человек.

– Не понял. Что значит – устал? Грабить, что ли? Где этот тип! – воскликнул Токмаков с нехорошим предчувствием, выбегая из ларька.

Возле уазика двое сержантов мирно дымили реквизированными по законам переходного периода сигаретами. Рядом с ними приплясывал на морозе азербайджанец с обожженной задницей. На нем все еще были наручники. Только сейчас ко второму кольцу был пристегнут не «глухонемой». Второе кольцо было прицеплено к дверце «синеглазки». Рядом стоял неподъемный пластиковый пакет со всемозможной снедью из ларька.

Токмаков обернулся к Глебу. Видимо, его лицо в этот момент было достаточно выразительным, потому что Черных отступил на шаг и оттуда зачастил быстрым полушепотом:

– Погоди, не писай кипятком, я тебе все объясню, только между нами, исключительно конспиративно. Этот парень, он, понимаешь, внедренный в банду опер. Поэтому и не сказал ничего сразу, чтобы не засветиться. А когда я подошел, он мне все объяснил и аккуратненько показал ксиву.

– Глухонемого? – усмехнулся Токмаков.

– Не, ты чего! Нашу, ментовскую, комар носа не подточит.

Токмаков молча вернулся в павильон. Устало рухнул на тот же ящик, где недавно сидел «глухонемой», да еще, как выяснилось, «мент». Закурил, и только после этого нашел в себе силы спокойно спросить:

– А ты Глеб, вообще-то, сколько в милиции служишь?

– Да уже почти полгода! – с гордостью ответил Черных. – Закончил «Политех», работы не нашел, ведь не инженером же вкалывать?

– Почему не инженером? Инженер в переводе с французского – изобретательный человек. И парень с этого ящика, – Токмаков похлопал по неструганым доскам, – он точно из этого роду-племени. Изобретательный.

– Это почему?

– Да очень просто. Ты пойми, родное сердце, что будь он внедренным опером, то удостоверение свое заныкал бы так далеко, как только мог. Вор это был. Крупняк.

…Когда приглашенные понятые исполнили свой гражданский долг, безропотно подписав все, что им дали подписать, Глеб Черных спросил:

– Вадим, тебе «азер» еще нужен?

Токмаков покачал головой.

– Тебе он нужнее – твоя последняя ниточка.

– Тогда возьму его к нам. Он у меня запоет. По нотам, которые на браслете.

– Постарайся, чтобы там был куплет про сумку с видеокассетами, – попросил Токмаков, глядя на часы. Начало третьего. В самый раз, чтобы вовремя успеть обратно в порт, где его ждет Олег Байкалов.

Талгат Мамедов, тревожно прислушиваясь к этому разговору, заканючил:

– Началник, бери еще сигарет, бери весь пива, меня отпускай.

– Хорошая мысль, – кивнул Глеб. – В этой свалке и подымить не дали. Вадим, огонек есть? Э, ты чего, осторожно! Со стволом не шутят …

– А где ты видишь ствол? – спросил Токмаков, нажимая спусковой крючок никелированной зажигалки в виде пистолета, которую он купил вместе с пачкой сигарет, и ведь выручила же! – На срезе ствола затрепетал синий огонек. – Просто зажигалка. Сделано в Гонконге.

Затягиваясь, Глеб сказал:

– Вовремя я подъехал. С таким стволом… Дали бы тебе прикурить!

Мамедов осторожно кашлянул:

– Так я пойду? Сними браслет, началник…

Черных недоуменно вопросил Токмакова:

– Ты слышал этого злостного валютчика? Что мы ответим на его притязания?

Несколько секунд Токмаков напряженно вспоминал. Потом его лицо озарила улыбка.

Внимательный Толик доллар нашел,

С долларом этим в «Березку» пошел…

Долго папаша ходил в Комитет:

Доллар вернули, а Толика – нет.

Опера невесело посмеялись, глядя на солнце, краешком выглянувшее из-за облаков, и тут же снова в них нырнувшее.

Глеб Черных сказал:

– А гадского «немого» я из-под земли достану. Только сначала все же «пробью» – вдруг, чем черт не шутит, он действительно наш кадр. Ты не думай, что я вовсе лох – даже номер его «ксивы» записал. Кстати, у него и личный жетон был, все чин чинарем.

Глеб вытащил из кармана потертый блокнот. На последней страничке было выведено корявым почерком: «Водопьянов Евгений Евгеньевич, оперуполномоченный…»

Дальше Токмаков не читал. Он сразу вспомнил эту фамилию и это имя. Так звали опера, которого выловили в Неве без головы, и, кстати, без жетона. У кого эксперт-криминалист снимал «перчатку смерти».

Так вот, значит, как пошутил черт напоследок!

Из парка тянуло сыростью и тревогой. Там сгущались предвечерние тени, мелькали неясные в морозной дымке фигуры. Пора было ехать. И хотя табачный дымок не радовал больше сердце, все же надо было докурить сигарету.

3. Скотч, Паук, муравьиный лев

Когда Скотч закуривал на ветру сигарету, его руки не дрожали.

А ведь могли бы! Любой нормальный фартовый на месте Скотча уже давно бы сделал ноги. Уканал куда подальше и залег на дно, раз выпала такая счастливая карта: уклейстерить зеленого оперка, обманув того ментовской ксивой. Ксивой, которую Скотчу много раз советовали заныкать в пятый угол его тертые подельники.

Нет, сегодня он еще раз убедился, что задвинуть подальше нужно именно их, лагерных отморозков. Милицейское удостоверение с идеально подогнанной фотографией выручало его не раз. Больше того, позволяло носить, спокойно возить в машине оружие. Вот и сейчас Скотч, потирая саднящие от наручников запястья, шел к своей «Хонде-легенда». Под капотом этой «японки» дремало в ожидании хозяина 280 «лошадок», а под крышкой багажника – оружие, которое могло быть названо универсальным.

Опытный в своем деле человек, Скотч понимал, что оружием, причем безопасно носимым в любой обстановке и при любых ситуациях, надо запасаться в хозяйственном магазине. На первом месте по эффективности применения стоят пилы. Взяв в каждую руку по ножовке, можно легко отмахаться от толпы в десяток лбов. Отвертка с узким жалом – тот же стилет, по-воровски – заточка. Ну а кухонный нож, тот и вообще наиболее распространенное оружие, которым совершается три четверти всех убийств, однако же продается без всякой лицензии.

Но Скотч не мог побороть своей страсти к оружию огнестрельному. Дома на совершенно законном основании, как добродпорядочный индивидуальный предприниматель, он хранил разрешенные пять охотничьих ружей – от классики советского времени ИЖ-54 до супер-винтовки фирмы «Хейм» SR-21. Эта игрушка с двумя сменными стволами под наиболее мощные патроны 308 «Винчестер» и 9,3×62 позволяла намертво валить лося на дистанции триста метров первым же выстрелом, и Скотч часто жалел, что у него не было такой винтовки в Чечне.

Конечно, там были бесшумные снайперские винтовки «Вал» [28] – тоже калибром девять миллиметров и с прекрасной оптикой. Но поступили они сначала противнику. Поэтому первый такой «винт» Скотч увидел, когда они взяли снайпершу, завалившую трех человек и одного прапора из сводной роты внутренних войск, где Скотч, тогда младший сержант Сазанов, тоже числился снайпером.

С первого его выстрела из этой винтовки все и началось. А может быть, закончилось…

«Хонда» была припаркована во дворе большого «сталинского» дома. Скотч выгнал машину на Бассейную улицу, примыкающую к парку Победы. Аккуратно притер к бровке тротуара, надел поверх куртки просторный нейлоновый дождевик и, наконец, открыл багажник. Нет, там был, конечно же, не «Вал», но тоже неплохая в городских условиях «стрелялка», смешно именуемая ОФ – оружие фермера.

Скотч давно и успешно пользовался ОФ для работы, изготовив диоптрический прицел и самодельный глушитель. Он легко навинчивался на ствол однозарядного ружья 12-го калибра, похожего на большую ракетницу с проволочным прикладом, который Скотч сделал складным.

Тренировки на стрельбище помогли Скотчу так наловчиться в перезаряжании, что он легко делал из этой штуки 5–6 прицельных выстрелов в минуту, поражая цель на расстоянии 50 метров. А что еще нужно вольному стрелку, учитывая опять-таки положительный момент в применении гладкоствольных дробовиков – картечь и даже пулю не идентифицировать, не привязать к конкретному стволу.

К тому же никто еще не запретил возить в багажнике охотничьи ружья.

Вот носить под мышкой в ременной петельке по культурному парку – другое дело. Но Скотч надеялся управиться меньше чем в минуту. В карман он положил четыре патрона. Два с картечью – «по мясу», два пулевых с изготовленными по его спецзаказу жаканами, – для техники, шьют навылет даже легкую броню. Ну, это на крайний случай.

Улыбнувшись молодой мамаше, катившей коляску в том же направлении, куда шел и он, Скотч быстро зашагал по расчищенной от снега аллее. Надо же, кто-то еще рожает уродов на свою голову. Себе на шею! Впрочем, в отношении этой мамаши у Скотча появились определенные планы. Нужно только не терять ее из виду, что просто – расчищены только несколько аллеей. По ним она и будет таскаться взад-вперед.

Как и предполгал Скотч, менты все еще кучковались у ларька Мамедова. Куда же им деться от богатой поживы? Двое в брониках с автоматами мирно сосали пиво у своей «синеглазки», к которой наручником был пристегнут Талгат Мамедов, и Скотч порадовался последнему обстоятельству. Когда ему придется отходить с позиции, беспечные гаврилы не сумеют быстро отстегнуть задержанного, чтобы организовать преследование на машине.

Прислонившись к холодному стволу клена, Скотч закурил. Когда-то он и сам был таким – молодым, глупым, беспечным. Теперь это время прошло. Он вспоминал об этом без сожаления, как об утраченной девственности. Теперь наступило время Паука – так его тоже иногда называли. Но только за глаза, зная, что он предпочитает иное прозвище – Скотч.

Хотя и в погоняле Паук не было ничего обидного. Скорее, наоборот – паук самое талантливое членистоногое. Какую замечательную, многофункциональную паутину он выпускает из своего брюшка, какие узоры из нее выплетает! Как крепко держит добычу, – не вырвется!

Есть пауки, которые обходятся без паутины. Скотч, в свободное от работы время любивший читать, а не пьянствовать, восхищался муравьиным львом. Как солдат на войне, он роет себе блиндаж. Занимая боевую позицию, обкладывает норку по периметру кварцевыми камешками. Кварц отменно передает звук, и муравьиный лев различает эти звуки – напев ветра, шум дождя. Но стоит лапке муравья коснуться камешка – других насекомых этот паук не трогает – как муравьиный лев делает стремительный бросок, и жертва оказывается в его нежных объятиях.

Один в один как та украинская снайперша Оксана, чьи черты он безуспешно ищет в каждой встречной женщине.

Оглянувшись, Скотч поманил девчонку-подростка, тащившуюся, судя по безрадостному выражению лица, из школы.

– Сгоняй для дяди вон в тот магазинчик, купи пивца – «Балтику», «трешку». А на сдачу – себе шоколадку, – сказал Скотч, протягивая ей тысячную – меньше в кармане не нашлось.

– Себе я лучше джин-тоник возьму, – просияла девица. – Можем вместе поколбаситься. А если мне всю сдачу оставишь, то…

– Бери что хочешь, – перебил Скотч лазутчицу. – Только вали быстрее, времени нет с тобой бакланить!

Через пять минут девчонка вернулась без пива и тоника, зато с ценной информацией: менты магазин шмонать закончили, опечатывают.

– …но возле метро таких точек вагон, я мигом обернусь!

– Не спеши, а то споткнешься, – остерег Скотч юное создание, хотя было понятно, что она уже давно идет по кривой дорожке.

Бог ей судья! И ему, Скотчу, тоже…

Глядя, как из распахнувшейся двери магазина вышли двое оперов – молодой и постарше, Скотч расстегнул дождевик, отточенным движением выхватил ОФ и прицелился. Два выстрела, бывших не громче выстрелов из пневматического ружья, – глушитель не подвел – почти слились в один. Первый уложил Талгата Мамедова: тот слишком много знал о нем. Второй, – «бритого кадета», молодого оперка. Ничего личного, как принято говорить в американских боевиках, просто тот мог запомнить фамилию в милицейском удостоверении Скотча, что было нежелательно.

Второго опера, лысого, не стал убивать, потому что сам запомнил его фамилию, когда тот представлялся, дурашка: Толмаков или Толмачев.

Найти будет несложно. А найдя – вдумчиво расспросить, кто дал наколку на эту проверенную точку. Не то, чтобы Скотчу так уж жалко было денег и побрякушек, хотя и это тоже. Но – чтобы понять, можно ли впредь иметь дело с теми ребятами, которые дали ему наколку на саратовских артистов. Вот что было действительно важно.

Обо всем этом Скотч думал уже на ходу. Уже уходя – спокойно и с достоинством – в глубину парка под ручку с молодой мамашей, катившей коляску и словно заледеневшей под холодным, немигающим взглядом Скотча.

…Через пять минут на то место, где стоял Скотч, прибежала девчонка-тинейджер. Она прибежала с бутылкой пива и банкой шипучки, но никого не застала. Поэтому все пришлось выпить одной.

Появившаяся в парке полтора часа спустя служебно-розыскная собака Гром обнюхала банку джин-тоника и привела оперативников к подростковому клубу «Пламя».

Дальше след терялся.

Глава восьмая Скованные одной цепью

1. Поцелуй без кода ТНВД

Если служишь в силовых ведомствах, нельзя зацикливаться на мысли о смерти. Все служивые люди под Богом ходят, он их первый и последний куратор, и в конце пути подобьет бабки на итоговом совещании. Младшему оперуполномоченному Глебу Черных ввиду малого срока службы отчитываться будет проще.

А здесь, на грешной земле, за него пока остается капитан Токмаков. Он и спросит с того, кто разгуливает с удостоверением сотрудника милиции Водопьянова, и кто сегодня стрелял в Глеба и азербайджанца, на свою голову приехавшего в Северную столицу.

По почерку было видно мастера. Все произошло так быстро, что Вадим даже не успел испугаться, не успел понять, откуда стреляют.

Один из «черепашек-ниндзя», скинув с плеча короткоствольный АКСУ-74, целился в сторону парка. Вадим выхватил у него оружие: «За мной!», перебежал улицу под визг тормозов и мат водителей и заметался по парку, немноголюдному в этот час.

Конечно, стрелка и след простыл. Почему-то Вадим был уверен, что стрелял «глухонемой». Он не оставил ни гильз, ни следов на дорожках, аккуратно расчищенных от снега посланцами солнечного Таджикистана. Только по центральной аллее мирно катила коляску семейная пара.

Облом.

«Черепашка-ниндзя», догнав Вадима, отобрал автомат, буркнув: «Так и по кумполу недолго получить. Свой надо ствол иметь!»

«Извини, брат, башку снесло!»

А ствол у Токмакова был, «левый» ствол, но – в машине, надежно запрятан под сиденьем. Теперь, когда дело пошло всерьез, Вадим переложил маленький, казавшийся игрушечным пистолет в задний карман джинсов. Там он будет ждать встречи с «глухонемым», а когда та случится, Токмаков не станет тратить патрон на предупредительный выстрел. Хотя бы потому, что патроны к «Чешской зброевке» трудно доставать.

Но для «глухонемого» не пожалеет всей обоймы! Такое обещание капитан Токмаков дал лейтенанту Черных, коснувшись на прощание его руки. Спи спокойно, боевой товарищ!

Оставив Куцобина дожидаться следователя прокуратуры, Токмаков спрятал в папку несколько сшитых степлером листочков – протокол о привлечении к административной ответственности за незаконный оборот валюты. Хотя привлекать стало теперь некого – покойники штрафов не платят – материал все равно улучшит статистику Портового отдела за первый квартал: документы оформлены, доказательства изъяты по всей форме (за понятых сошли два бухарика, одаренных ящиком пива), а там хоть трава не расти!

Если хотите угробить спецслужбу – введите «палочную» систему, и результат не заставит долго ждать!

Как бы там ни было, теперь Токмаков мог заняться настоящим делом – установкой по сохранению генофонда нации. До дела оперативного учета было еще далеко, но про себя он уже окрестил эту подборку «Сперматозавр». А что, прикольно, Глебу Черных понравилось бы…

Вадим посмотрел в сторону парка, откуда практически дуплетом ударили два негромких выстрела. Сначала все подумали – молодняк балует или покрышка лопнула. И только потом дошло, что стреляли из охотничьего ружья, скорее всего из обреза, картечью «девяткой». Каждый такой свинцовый шарик имеет калибр пули от «макаровского» патрона. А в патроне охотничьем таких «пулек» – девять…

Одна из них, кстати, пробила козырек суконной кепки Токмакова. Опять потрава… Никаких денег не хватит, ведь кепка была фирменной, о чем свидетельствовал зловещий рыбий скелет на лейбле.

Токмаков сел в застывшую машину и включил двигатель и печку – экзотический по нынешним временам «девайс». На колонке руля мелко подрагивал рычаг переключения скоростей. И вдруг эта дрожь передалась Вадиму, хотя он еще не взялся за рычаг. Сантиметр левее, полсантиметра ниже – и картечина угодила бы прямо в висок…

Да, ничего себе выдалась прогулочка! Называется, срубили «палку» по-легкому!

А пока, скорее в порт – к Олегу Байкалову и свежему ветру с моря, который чем-то полюбился Токмакову.

Телефонный звонок Олега настиг его уже в районе Лиговского проспекта.

– Алло, ты где?

– Лечу в порт на всех парусах.

– Обстановка изменилась. Держи курс на Васильевский остров. Морской вокзал знаешь? Там меня отыщешь.

– А твои девчата – они отыскали? Отыскали, что я просил?

– Отыскали, – голос Олега казался озабоченным, – на твою и мою голову. Только не знаю, чья полетит первой.

– Наверное, твоя, – ответил Вадим. – Мою сегодня уже пытались продырявить, на один день хватит.

– Шутишь?

– Если бы!

– Ладно, потом расскажешь. А теперь крепче держись за руль. По всему выходит, что штуковину, которую мы ищем, отправила в Венгрию… ФСО!

– Что? Федеральная служба охраны Президента? Шутишь! – Токмаков затормозил так резко, что в него едва не впилилась черная БМВ, разразившаяся серией негодующих сигналов. – Не может быть!

– Может быть – все! А компьютер врать не станет. Приезжай на Морвокзал, вместе будем разбираться, – сказал Байкалов. – Ох, и втравил ты меня в историю. Почище собаки-людоеда!

– Да, такие у нас с тобой шуточки веселые, – резюмировал Токмаков, погрозив кулаком нервному человеку в БМВ, который на этот раз почему-то не стал возмущаться. Возможно, потому, что вдобавок к кулаку Токмаков высунул в опущенное стекло свою физиономию, увенчанную надвинутой на глаза кепкой с простреленным козырьком.

Владельца БМВ было можно понять. Пробит был не только козырек. Пробитым на голову казался и сам мужик с красными от бессонной ночи глазами и рыжей щетиной на квадратном подбородке…

Наверное, он был и таким, – пробитым на всю голову!

Через пробки, по февральской грязи Токмаков гнал на Васильевский остров. Если в деле замешана всесильная ФСО, история получалась действительно интересная. Но зачем гадать? Уже сегодня это будет ясно.

Над Васильевским небо всегда было чище, чем в других районах города, и дожди здесь шли реже. Жаль, не увенчалась успехом идея Петра сделать город Северной Венецией. Вот только ездить на чем? На гондолах?

Токмаков представил Машу на борту гондолы. Вот наклоняется зачерпнуть воды узкой сильной ладонью.

Он представил ее такой, какой она была вчера в его небогатой вещами и квадратными метрами комнате на Измайловском, – веселой, с чертенятами в карих глазах.

Они договорились созвониться ближе к вечеру.

Морской вокзал подпирал небо восьмидесятиметровым титановым шпилем, по недосмотру мафии металлистов еще не сданным в палатку по приему лома за ближайшим углом.

Байкалов ждал перед входом, вышагивая на ветру в куцей курточке на рыбьем меху.

– У меня такое ощущение, будто со вчерашнего дня мы скованы одной цепью, – мрачно сказал сокурсник.

– Гляди, накаркаешь, скует нас ФСО одними наручниками.

– Тьфу на тебя, – Байкалов сплюнул через левое плечо.

За его плечом с двумя большими звездами открывался горизонт, – та самая воображаемая линия, где встречаются море и небо. Чем настойчивее к нему плывешь, тем дальше отодвигается. Токмаков явственно ощутил аналогию со своей работой: всю ее никогда не переделаешь.

Ледокольный буксир выводил на фарватер какое-то судно под иностранным флагом.

– Отсюда начинаются паромные линии до Киля, Роттердама, Оксельзунда, – сказал Байкалов, перехватив его взгляд. – Наша установка ушла на пароме в Роттердам.

– Ага, уже «наша»! Еще утром говорил, помнится, – «твоя».

– На лавры не претендую. Но моя догадка была правильной: в документах эта штука черным по белому записана как установка по сохранению генофонда нации.

– Если там и в самом деле ФСО замазана, они могли вывезти под своим флагом хоть ядерный реактор!

– Мы бы не пропустили!

– Свежо предание…

– Напротив, это предание старой закалки, – возразил Байкалов, увлекая Токмакова в здание вокзала. – У нас в Федеральной пограничной службе дури, конечно, хватает, маразма чисто армейского. Но! Но зато и дисциплина кой-какая сохранилась, принципы сохранились, поэтому и доверие к нам тоже пока наличествует. Взять хоть наш отряд. Вся охрана государственной границы по морской линии от Питера до Выборга. Отдел пограничного контроля. А теперь вот и проверка грузоотправлений. Сейчас познакомлю тебя с одной отличницей боевой и политической подготовки. Через нее установочка шла…

Друзья прошли в Отдел пограничного контроля, где был свободный кабинет.

– Разрешите?.. Товарищ подполковник, прапорщик Сорокина по вашему приказанию прибыла!

Байкалов кивнул, и в дверь вошла рослая девица комсомольского возраста. Давно Токмаков не встречал людей, так соответствующих своей фамилии. Валентина Сорокина была брюнеткой, расчесанные на пробор темные пряди лежали волосок к волоску, и даже белая рубашка в вырезе аккуратного кителя напоминала грудку птицы.

Когда Сорокина заговорила, сходство еще более усилилось. Токмаков не понял, как это у нее получалось, только каждое слово прапорщика пограничной службы сопровождалось движением бедер, будто сорока хвостом подрагивала.

Учитывая, что слова с ее острого язычка срывались со скоростью ста в секунду, то выглядела Сорокина даже слишком эротично для прапорщика погранслужбы.

Она сразу вспомнила это грузоотправление, хотя прошло уже несколько месяцев.

– Интересно все же было, что за установка такая – нацию сохранять. Ведь на наших-то мужичков надежда слабая: им лучше пиво в руке, чем девушка вдалеке. Вот они и лакают это пойло. А кто не пьет, тот у жены под каблуком, и на сторону – ни шагу! А в семье больше одного ребенка теперь не бывает разве что у богатеньких. Вот я и подумала, вдруг там что-нибудь вроде мужика с вибратором, ведь баб-то резиновых понаделали…

– Это язык у тебя как вибратор! И еще… гм… кое-что!

– Я и не отрицаю, – несколько раз призывно вильнула бедрами прапорщик Сорокина. – А ваш товарищ, он, случайно, не холостой?

– Отставить, – сказал Байкалов. – С моим товарищем шутки плохи, он из… В общем… оттуда! Расследует дело государственной важности. Так что вы можете нам сказать о том грузоотправлении?

Девушка впервые за время разговора замялась:

– Размером с холодильник, может, чуть больше. Или меньше. Я сейчас посмотрю, в компьютере габариты должны быть. Распечатать? Укупорка просто фирменная…

– Ладно про укупорку. По сути, Сорокина, по сути. Что находилось внутри.

– Я уже сказала. Шкаф типа холодильника.

– Ну а в нем?

Нижняя часть кузова прапорщика, обтянутая форменной юбкой, выразительно вильнула в сторону Токмакова: мол, выручай, за мной не заржавеет! Вадим понял, что на этом везение кончилось: в тот чертов шкаф Сорокина не заглянула. А если старый друг начнет терзучить прапорщицу, еще какая-то ниточка может оборваться.

– Погоди, Олег, то есть товарищ подполковник! Давай сначала документы на эту музыку посмотрим. Что там у вас – карточки, копии ГТД? [29]

– Документы никуда не денутся.

– Поверь моему опыту, как раз они-то исчезают в первую очередь. Особенно, если тут есть хвостик ФСО.

– Сорокина, принеси! – согласился Байкалов, и когда дверь захлопнулась, добавил: – Хороший работник, безотказный, только о мужиках слишком много думает.

– Это заметно невооруженным глазом!

Через несколько минут Токмаков убедился, что и первая часть характеристики прапорщика Сорокиной была объективной. В толстенном скоросшивателе все документы были подшиты столь же аккуратно, листок к листку, как волосы в ее прическе.

Токмаков впился в них глазами. За его правым плечом, заменяя ангела-хранителя, сопел подполковник Байкалов. К левому плечу, обычному месту демона-искусителя, как бы невзначай прижалась прапорщик Сорокина. Но ее тугое бедро волновало сейчас полицейского в последнюю очередь. В графе «грузоотправитель» черным по белому было отпечатано: ООО «ФСО», Санкт-Петербург, проспект Большевиков, 147.

Токмакову показалось, что за его спиной проткнули покрышку «КамАза»: таким глубоким был вздох облегчения подполковника:

– В главном компьютере не было этих чертовых ООО, вот я и подумал на «старшего брата». ФСО – Федеральная служба охраны!

– Вот и я! – тут же подхватилась Сорокина, демонстрируя отменную приспособляемость. – Я тоже так подумала, поэтому, честно признаюсь, не стала в тот дурацкий ящик заглядывать. Вдруг секретно!

– Тем более должна была заглянуть, – сказал подобревший Байкалов. У него явно отлегло от сердца. – Ладно, на первый раз… А сейчас быстренько ксерни все документы по этому грузу. Вадим, когда доберешься до этой ФСО, – врежь им по самое не хочу за переживания моей тонкой души!

– И за мои тоже, – сказала ему на ухо Сорокина, привычно сопровождая слова вращательным движением бедер, в результате чего Токмаков оказался в углу кабинета. – Я вам кое-что шепну по секрету от подполковника, только вы меня не выдавайте, ладно?

– Честное полицейское!

– Я в тот холодильник не заглянула, потому что он был опечатан. И на бирке всякие подписи и предупреждения, будто драгоценная их техника посыплется, если внутрь попадет свет. Я и плюнула. Это, конечно, против инструкции, но с коммерсантами связываться, только геморрой наживать.

– Знаю. Но связываюсь. И мне бы очень помогло, если бы я знал, что было в этом холодильнике.

– А это второй вопрос. Вы будете знать. Без кода ТНВД что-нибудь хитрое или оборонное за границу вывезти невозможно. Его присваивает торгово-промышленная палата. Или «ПетроэкспертЪ» – есть такая контора, вроде как государственное унитарное предприятие, за свой твердый знак держатся, упаси бог пропустить!

– Подозреваю, что в нашем случае это окажется именно «ПетроэкспертЪ»…

– В папочку с другими документами я положу все адреса и телефоны, – прочирикала Сорокина.

Подполковник Байкалов обернулся на звук сочного поцелуя. Прапорщик Сорокина провиляла мимо него с независимым видом. Капитан Токмаков выбирался из угла с глуповатым выражением лица.

– Ну и что это было? – строго спросил Байкалов.

– Неучтенный поцелуй без кода ТНВД.

2. Закон британской драматургии: негодяй должен быть небритым

Токмаков вышел из здания Морского вокзала в четверть шестого. Синие февральские сумерки задели в душе полицейского лирическую струнку. Хотя, возможно, это были не сумерки, а упругие бедра прапорщика Сорокиной, продолжавшие свой волнующий танец перед мысленным взглядом Токмакова. Как бы то ни было, он позвонил Маше – сначала домой.

На удивление, его пассия действительно оказалась там, куда он завез ее утром. Вчерашняя прогулка по набережной не прошла для Маши даром – она застудилась. И на предложение вместе провести вечер ответила сварливым тоном, что такая встреча никому не доставит радости.

Она просто не может. Не имеет физической возможности. Несколько дней им придется подождать, а там как врач скажет.

– Ты же знаешь, для меня это не главное, – слегка покривил душой Токмаков.

– Расскажи кому-нибудь другому. Вчера мы даже поболтать толком не успели.

– Ну ты же знаешь, я всегда честно выполняю свой долг перед партнером, – притворно вздохнул Токмаков.

– Ах паразит! Так это было чувство долга, когда ты… – Маша осеклась, чутко уловив, что параллельный телефон взяла мать, – когда ты… всю дорогу читал мне стихи!

Токмаков имел не менее изощренный слух, а уж возможности телефонной техники знал гораздо лучше Маши. Поэтому он тут же ей подыграл:

– Естественно, ведь главное в наших отношениях – духовная составляющая. Всего остального мне хватает на работе.

– То есть как это на работе? У вас же там одни мужики! – взвилась Маша, забыв об аудиоконтроле со стороны старшего поколения.

– А что может быть выше мужской дружбы, мужской верности! – с пафосом ответил Токмаков, напротив, никогда не забывавший о возможности контроля, даже в том случае, если звонил любимой девушке.

Деликатную тему верности – мужской, женской, и даже лебединой – Маша предпочитала не поднимать. Поэтому перешла в наступление:

– Вот уж никогда бы не заподозрила тебя в нетрадиционной ориентации!

– А кто меня убеждал, что традиции в наше время – такая же условность, как все остальное? Это когда я говорил, что не хотел бы тебя видеть в юбке размером с носовой платок, – подпустил шпильку Токмаков. Он подзабыл, что Машу невозможно переспорить.

– Вчера ты хотел меня видеть вообще без юбки!

– Э-э, послушай… прислушайся, – старался Токмаков намекнуть, что Груздевой-старшей такие подробности ни к чему. Да и вообще, по собственной же легенде, вчера Маша была еще в Будапеште.

Но Маша была увлекающейся натурой. Плюнув на конспирацию, она взялась за перечисление:

– И без колготок!

– Маша!

– И без панталон! – мстительно сообщила дама его сердца, хотя Токмаков и сам отлично помнил это. Только не рискнул бы назвать панталонами те несколько тесемочек с треугольником кружев, с которыми она без сожаления рассталась на набережной Кутузова.

Итог шутливого поначалу разговора оказался для Токмакова неожиданным.

– Поэтому теперь я сижу дома, а ты развлекаешься неизвестно с кем! – сказала Маша и повесила трубку.

Но даже это не испортило настроение Токмакова. Ближе к вечеру он звякнет ей на мобильный, а то и подъедет с цветами и тортом. Ведь не зря дробина просвистела у виска – это стоило отметить.

А пока… Просматривая в машине документы, аккуратно подшитые Сорокиной, Вадим заметил, что «ПетроэкспертЪ» находится недалеко от морвокзала – на Весельной улице. Обнаружилась и фамилия специалиста, присвоившего установке по сохранению генофонда нации код ТНВД – Сытенький В. П.

Выезжая на Наличную улицу, Токмаков бросил взгляд на часы. Половина шестого, а в государственных предприятиях, каковым являлся «ПетроэкспертЪ», свято чтут распорядок дня.

Ничего. По крайней мере он хоть понюхает, чем пахнет воздух в этой конторе.

Судя по количеству иномарок на стоянке и солидной бронзовой доске на свежеоштукатуренном фасаде, «ПетроэкспертЪ» не бедствовал.

На вахте Токмаков спросил, в каком кабинете отправляет свою должность ведущий специалист Сытенький.

– Второй этаж, в конец по коридору, напротив туалета.

– А?..

– Не ошибетесь, он там один сидит, – ответил охранник, прежде чем Токмаков спросил. Или охранник был просто супер, или Сытенький – местной знаменитостью.

– А почему – один?

Парень в синей форменке ухмыльнулся и пожал плечами:

– Да так, соседи с ним не уживаются.

Толстый импортный линолеум скрадывал шаги. В двери с соответствующей табличкой торчал ключ. Токмаков вытащил ключ с казенной биркой и положил в карман. Машинально, в соответствии с укоренившимся за многие годы правилом: ключ от служебного кабинета должен быть либо в специальном тубусе, либо на кольце оперработника вместе с печатью и жетоном с личным номером.

Токмаков задержался у приоткрытой двери. В кабинете находились три стола. Два из них зияли нежилой чистотой, за третьим некто в бархатном пиджачке и пестром галстуке полировал ногти, поглядывая на часы в простенке. Это было солидное сооружение под старину, с маятником и медным циферблатом.

Табличка на столе подтверждала: за ним восседает именно В. П. Сытенький. Чем же он таким отличается, что никто не хочет делить с ним кабинет?

На вид парню было лет двадцать пять. Для ведущего специалиста молодой и какой-то …не такой. Возможно, дело было в галстуке немыслимой расцветки, возможно, и в прическе – длинные волосы плохо вязались с обстановкой казенного кабинета.

Решив не делать поспешных выводов, Токмаков постучал и вошел. До конца рабочего дня оставалось целых семь минут. Задумчивое выражение на лице Сытенького мгновенно сменилось важно-значительным. Но каким бы он ни был крутым, ему никуда не спрятать по-детски пухлые щеки, оставлявшие слишком мало жизненного пространства для маленького носика. Видимо, поэтому нос постоянно морщился, словно от резкого запаха.

А вот глаза были хорошие – большие, голубые, но и они предательски вильнули, когда Токмаков объяснил цель позднего визита.

– Направьте нам официальный запрос, и я посмотрю, что можно сделать.

– Я подскажу это прямо сейчас: отыщите в компьютере необходимый файл, или папочку, не знаю, и дайте мне взглянуть одним глазом. А запрос, конечно, будет.

– А вдруг у вас нет допуска к служебной информации?

– У меня есть допуски, какие вам и не снились, – ответил Токмаков, прикидывая, стоит ли переходить на «ты». Нет, еще рано, но зацепить его на этот вечер было бы неплохо: парень явно помнил об установке по генофонду. Блин, да что же это, интересно, такое?!

Но Сытенький не спешил посвящать неожиданного визитера в секреты своей конторы:

– Не могу… инструкция… строгий приказ руководства… начальника отдела…

Токмаков хотел похвастаться, что он и сам в некотором роде руководство, но тут в углу, сжалившись над Сытеньким, пробили часы.

Ведущего специалиста будто спрыснули живой водой. С лица сразу пропала скука:

– К тому же время… Меня ждут в одном месте. Пишите запрос!

– Выйдем вместе, тут у вас такие закоулки, боюсь заплутать, – соврал Томаков.

Сытенький не обратил внимания на неприкрытую ложь, – он искал ключи от кабинета.

Когда часы отбили четверть седьмого, он все еще продолжал это занятие, выдвинув все ящики стола, заглянув даже в мусорную корзину. Замочную скважину он обследовал несколько раз, и после третьей попытки без сил рухнул в кресло.

– Мне кажется, ключ лежит в стаканчике с карандашами, – сказал, наконец, Токмаков, молча наблюдавший за усилиями Сытенького.

– Не может быть. Я там уже смотрел.

– Значит, смотрел невнимательно, – сказал Токмаков, незаметно подложивший ключ минуту назад.

Сытенький перевернул стаканчик:

– Ну слава богу! Вы спасли меня от этих держиморд.

– В смысле?

– Да от этого вахтера! Мне, конечно, все они по барабану, но это был бы, кажется, третий ключ на моей совести. Большое… нет, просто огромное вам спасибо.

– Не за что, – вежливо сказал Токмаков, постаравшись не испугать собеседника своей улыбкой. Обычно он применял ее, чтобы получить у клиента чистосердечное признание. Однако на Сытенького улыбка произвела необычное действие.

– У вас всегда такой имидж?

– В смысле?

– Ну, под мачо. Эта небритость…

– Нет, утром я выгляжу немного лучше.

– Вы и сейчас выглядите прекрасно, – сказал он, неожиданно покраснев. – В своем роде, конечно. Знаете, в английской драматургии еще недавно существовало правило – негодяй должен быть небритым.

Токмаков исподлобья поглядел на пухлого красавца. Хочешь мачо – будет тебе мачо, желание клиента – закон для нашей конторы.

А конторе в лице Токмакова очень желательно было найти к собеседнику ключик, как только что тот искал ключ от кабинета. На худой конец – подобрать отмычку, чтобы, пошарив по закоулкам его памяти, выудить все, что касалось грузоотправления в маленький венгерский городок Надькерёш.

– Даже в Голливуде придерживались этого принципа, – продолжил тему Сытенький. – Годов где-то до тридцатых…

– Так я, по-вашему, негодяй? – спросил Токмаков, подумав: «Интересно, откуда этот тип выкопал такое залежалое словечко?»

Все объяснилось достаточно просто. Сытенький недавно окончил филфак университета. А в государственное предприятие «ПетроэкспертЪ» его определил папаша, считавший, что ребенок должен вначале понять, как работают винтики государственной машины, а уже потом включаться в семейный бизнес.

Судя по тому, как Сытенький мариновал Токмакова, не спеша с ответом по простейшему делу, было видно, что он успешно осваивает методику работы госструктуры.

Но куда правдоподобнее казалось другое объяснение: ему перепало в клюв от экспортеров, что тоже было фирменным стилем госчиновников экономической эпохи «РОЗ» – «распил, откат, занос».

Некий мыслительный процесс в это же время осуществлялся в напомаженной головенке Сытенького.

– Наверное, вы пьете текилу? – неожиданно спросил он Токмакова.

– Пью, поскольку грызть ее нельзя, – интерпретировал Вадим старый армейский анекдот. – А что, есть предложение?

Сытенький в армии, естественно, не служил, – от этой госструктуры папаша его отмазал, – и в знак одобрения пошлепал пухлыми ладошками-ластами.

– Очень остроумно, очень! Сегодня же я выдам этот прикол моим друзьям. Или… Да, вы сами его и расскажите! Я знаю одно уютное местечко… Будет очень интересно, если только вы… Впрочем, ерунда!

Токмаков понял, что правильным оказалось второе предположение: Сытенький взял на лапу, и в кабаке предложит поделиться.

– Поехали, – согласился Токмаков. – Я на колесах. Кстати, меня зовут Вадим.

– Да, как глупо, мы еще не познакомились… Вова!

– Брось, Вова, мы не то что познакомились, а уже почти что подружились!

– Я бы этого очень, очень хотел…

От стоянки «Петроэксперта» в романтический синий вечер стартовали одна за другой две машины. Первой была маленькая красная БМВ, на каких обычно гоняют продвинутые бизнесвумен. Второй шла солидная черная «Волга», поблескивая акульим оскалом решетки.

Даже в кошмарных снах Токмаков не мог представить, что ждет его в ближайшие несколько часов.

Глава девятая История любви и смерти

1. «О чем задумался, коханый»?

Проститутки с площади Восстания не отличаются красотой или, там, грацией. На их стороне теория больших чисел. Работают рядом с Московским вокзалом, где всегда полно мужиков. И среди них всегда найдется кто-то, кому в лом просто так дожидаться отправления поезда, или кто, напротив, только прибыл в Петербург и мечтает быстрее подхватить гонорею. Поэтому отличительная особенность проституток с Московского вокзала – готовность предоставить любые услуги за умеренную плату в кратчайшие сроки.

Но изредка попадаются среди них особи, при взгляде на которых мысль о кожно-венерологическом диспансере не сразу приходит в голову. Одна из таких и окликнула Скотча, покупавшего сигареты:

– Мужчина, не хотите расслабиться?

Расслабляться Скотчу было рано. Ему предстоял визит к человеку, который вывел на него саратовского делового и был отчасти в курсе операции. Прежде чем браться за лысого цветного [30] , который по всем признакам представлялся крепким орешком. следовало поколоть того, чья скорлупка не была защищена служебной ксивой и стволом.

Несколько часов ушло, чтобы пробить адрес урода. Теперь можно было ехать в Озерки. И вот эта девица с неоригинальным предложением…

Скотч уже хотел отпустить ее с миром – день был достаточно напряженным – но та вдруг произнесла:

– О чем задумался, коханый? Я девочка чистая, неприятностей не будет.

Скотч вздрогнул. «Коханый»…

– Ладно, идем.

– На время или на ночь?

«До смерти», – чуть было не произнес Скотч. Вместо этого он сказал:

– Как понравится. Сейчас поедем к моему другу.

– Ой нет, я в групповуху не играю!

– Не бойся, я тебя никому не уступлю.

Скотчу везло сегодня на парки. Улица имени никому неведомого академика Байкова упиралась в Сосновский лесопарк. Он остановил БМВ у девятиэтажной «точки», и послал Кристину – так замысловато нарекли родители простую украинскую девушку – в магазин за согревающим и подкрепляющим. Сам же поднялся на лифте на седьмой этаж и позвонил в квартиру 28.

Хозяина не было дума. Что ж, еще лучше.

С замком пришлось повозиться – попался качественный. Но в походном наборе Скотча было все необходимое, чтобы управиться до возвращения Кристины. Он даже успел заменить в замке личинку, так что хозяин будет удивлен.

Но еще сильнее он будет поражен, когда дверь квартиры откроется.

Этот парень – по паспорту Криволапов, по кликухе Синтез – неплохо устроился. Квартирка была небольшой, двухкомнатной (у Скотча была «трешка» с видом на Мойку), но уютной. Спальня с необъятным «сексодромом», подобие гостиной и просторная кухня, где не столько готовили пищу, сколько сочиняли рецепты «дури» – Синтез тоже не зря получил свое погоняло. На своей делянке он был не последним. Поэтому Скотч и взялся за предложенное Синтезом дело, не пытаясь въехать, откуда взялись те залетные, залетные и явно не блатные, которых тот привел.

В прихожей тренькнул звонок. Скотч взялся за рукоятку тяжелого вороненого кинжала с резиновой ручкой. В Чечне такие называли окопными. Пока тревога оказалась учебной – это пришла с покупками Кристина.

– А где же приятель? – насторожилась она, никого не обнаружив в квартире.

– Позвонил, что задержался, а ключи… – усмехнулся Скотч, – я у соседки взял.

– Раздеваться? – тихо спросила Кристина.

– Ишь, деловая! Накрывай на стол, выпьем сначала. Где что найдешь – все в дело, бери и пользуйся. А я тут с дверью. Скрипит, зараза!

Дверь ничего не скрипела. Просто надо было приладить к створкам немудрящий сторожевичок, чтобы предупредил, когда хозяин начнет дергать за ручку.

Они закончили работу одновременно.

– Проходите, – церемонно пригласила его Кристина. – Я и свечи зажгла. Для настроения.

Скотч усмехнулся и прошел в чужую гостиную, как в свою собственную. Кристина подождала, пока он сядет за стол, и только потом примостилась напротив. Только сейчас Скотч разглядел ее по-настоящему. Это была рослая девушка, темнобровая брюнетка с крупными чертами лица, размалеванная, но не до степени ритуальной маски.

– Пойди вымойся, – велел он, разливая водку в рюмки, подозрительно напоминавшие химические колбочки.

Она послушно выскользнула из-за стола. Скотч поморщился: «Не боевая». Опять ничего не выйдет.

Первая рюмка проложила огненную дорожку к сердцу, омыла душу от пороховой гари дневных выстрелов, очистила для новых испытаний. Накатил вторую, прислушиваясь к шуму воды в ванной.

Девчонка его неправильно поняла. Он хотел, чтобы она просто смыла грим…

Потому что любой грим напоминал ему женщину из далекого уже прошлого. Снайпера по имени Оксана.

2. Наши жены – пушки заряжены…

… Лицо снайперши было размалевано по всем правилам боевого камуфляжа, волосы коротко острижены, за высоким шнурованным ботинком – узкий стилет с противорефлекторным покрытием. Это не считая девятимиллиметровой винтовки и малокалиберного пистолета «Марго» в маленькой замшевой кобуре прямо на голое тело (пистолет заметили только когда начали сдирать одежду, и она прострелила из него плечо командиру роты – тот был первым).

Одним словом, крутая боевичка, прямо тебе «Солдат Джейн», а попухла на прокладках. На прокладках с крылышками, которыми так задолбал «ящик». Когда прочесывали лесистый склон, откуда за несколько дней снайпер убрал двоих из роты, а третьего ранил, то прапорщик Коржик заметил под деревом такую прокладку. Ну, все ясно! Про литовских и украинских снайперш все верно журналюги писали за исключением белых колготок.

Устроив засаду на путях отхода, взяли ее, тепленькую. Большие деньги сулила, но кто ж за своих ребят погибших деньги возьмет? Взяли – натурой, всю ночь насиловали, а утром пришла очередь самого младшего – «срочника», младшего сержанта Сазанова по кличке Сазан.

…Ее звали Оксана.

– Не торопи любовь, коханый, – произнесла тогда снайперша разбитыми губами. – Дай вымоюсь, тебе ж приятней будет.

Сазанов вопросительно посмотрел на прапорщика Коржа, которого уважал, боялся и ненавидел одновременно. Уважал за храбрость, боялся за бешенство, часто мерцавшее в цыганских глазах, ненавидел за презрительную жалость по отношению к себе – городскому чистенькому мальчику, угодившему в грязь, ложь, кровь и предательство первой чеченской войны.

И в тот раз Корж снисходительно кивнул:

– Отведи в уборную заразу. Не свалит. Куда она денется, такая…

Растрепанная, голая, с кровоподтеками по всему телу, куда, она, действительно могла убежать из казармы на окраине Серенч-юрта?

– Винт ее возьми на всякий случай и дверь держи открытой.

Они двинулись по длинному темному коридору. Оксана впереди, Сазанов за ней. В полусумраке белело крупное тело, женщина прихрамывала, и в сердце Сазанова поднималась жалость. Пять минут назад он вовсе не хотел ее, просто нельзя было осрамиться перед пацанами. А вот теперь он хотел… Он не знал, чего хотел точно, когда в его власти оказалась эта голая женщина.

Но знал, что теперь не уступит ее другим.

Наглый прапор Корж, чьи тяжелые шаги забухали в коридоре, заорал на всю казарму:

– Посторонись, пацан, еще раз загорелось. А после делай с ней что хочешь!

В первый раз младший сержант Сазанов не подчинился:

– Отвали, и так хорош!

– Заткни хайло, Сазан! А то заставлю языком толчки драить, пока я буду телку трахать.

На пороге солдатского гальюна столкнулись три судьбы. По жизненной арифметике выходило, что Сазанов опять уступит, и будет дальше уступать всю жизнь, но в уравнение затесалось одно неизвестное – украинка. Черт знает, как одним взглядом удалось ей сказать Сазанову, все, что о нем думает, но – удалось. И когда Корж танком попер на него, младший сержант врезал ему табуреткой – добротной, еще советской, таких теперь больше не делают.

Не успел Корж упасть, как украинка оказалась на нем верхом, вырвала из его ножен кинжал разведчика – и волна крови из распахнутого горла выплеснулась на грязный бетонный пол.

Сазанов вскинул винтовку. Снайперша отбросила кинжал:

– Не стреляй, сначала я сделаю тебя мужчиной.

Как она угадала – теперь уже не скажет никто, но Сазанов и точно не спал еще с женщиной. Рохля был, раззява. Потому и в армию загремел, единственный из всего класса.

– Отвернись, я приведу себя в порядок. А ты дверь закрой на табуретку.

Он просунул ножку табуретки в ручку двери. Потом слушал плеск воды, уткнувшись лбом в холодную стенку и каждую секунду ожидая, что острый нож рассадит ему горло, как минуту назад случилось с Коржиком. Но произошло другое.

Это была старая советская казарма, которую занимали потом боевики, а затем снова федералы, и вся мыслимая и немыслимая похабщина на русском и прочих языках Страны Советов украшала стены вместе с наскальной графикой соответствующей тематики. Единственным светлым уголком в этом не располагающем к романтике местечке было разбитое оконце. Оттуда тянуло весенним свежим ветерком, и открывался вид на предгорье, зеленевшее в лучах утреннего солнца.

К нему украинка и потянула Сазанова:

– Вперед, коханый! У нас теперь одна тропинка. Чечены платят хорошо, я за тебя шепну словечко!

Сазанов оглянулся на труп прапорщика. Голова была запрокинута, кровь уже начала темнеть, густея. И почему-то он был босой. А его кроссовки – на Оксане.

Женщина прильнула к нему крепко, как пластырь пристает, вжавшись всем телом – грудью, животом, каждой ложбинкой:

– Я так кохать умею, что кроме меня тебе никто не нужен будет. Ни одна женщина до самой смерти.

Черные брови вразлет, а под ними – зеленые глаза. И неважно, что они уже заплывали кровоподтеками, глаза эти светились колдовским огнем, прокладывая путь прямо в сердце. И не только в сердце. Он уже хотел ее, плевать на все, прямо здесь, рядом с трупом и загаженными очками.

– Не торопи любовь, – опять сказала она. – Там, на траве, нам будет лучше.

– Не могу… У меня мать одна в Питере…

– Ну и черт с тобой, салага! – рявкнула снайперша, словно позаимствовала у убитого прапора не только кроссовки «Найк», но и голос.

Так, в одних кроссовках, она и выбралась из окна.

И в этот момент в дверь гальюна замолотили кулаки, а потом и приклады. Раздался треск дерева…

Дверь солдатского гальюна держалась недолго, но за это время снайперша успела отбежать метров на сто. Она бежала по раскисшей весенней земле, смешно выбрасывая ноги в стороны, как делают все женщины.

Младший сержант Сазанов бежал за ней, чуть отстав, а когда начали по ним стрелять, – ответил. Крыша съехала. Он не мог допустить мысли, что она станет смеяться над ним вместе с бородатыми «чехами», с которыми делит эту войну и наверняка делит койку.

Винтовка по-дружески толкнула его в плечо.

Сержант Сазанов кончился на этом раскисшем поле. Вместо него дальше побежал за украинкой, за ее ногами, задницей, за ее телом уже другой человек.

Скотч.

Наши жены – пушки заряжены…

3. Передоз – тяжелый случай

…Скрипнула дверь.

Скотчу, еще толком не очнувшемуся от воспоминаний, в лице Кристины почудились знакомые черточки. Она стояла на пороге раздетая и, кажется, смущенная, прикрываясь руками. Ничего себе проститутка!

– Вы так хотели?

Скотч смотрел на нее тяжелым взглядом. Так он не хотел. Он вообще ничего не хотел. Как обычно.

– Проваливай! Больше ничего не надо. Денег дам, как за всю ночь.

Ему показалось, или так было на самом деле, – тень огорчения скользнула по лицу Кристины. Не сказав ни слова, она повернулась, и Скотч заметил на ее бедре кровоподтек. Синяк был старый, налившийся желтизной, некрасиво выделялся на белой коже, но Скотч вдруг кинулся к девушке, прильнул к синяку губами, чувствуя, как возвращается что-то безвозвратно потерянное.

Подхватил Кристину на руки, и в этот момент прихожую наполнили звуки рождественской мелодии. Это подал голос сторожевик, сигнальный элемент которого он взял от звуковой открытки…

Скотч глухо выматерился, отшвырнул девушку, ногой выбил дверь навстречу некстати вернувшемуся Синтезу. Все повторялось. Все опять повторялось…

Оглушенного створкой двери хозяина квартиры Скотч затащил на кухню – там пол кафельный, проще кровь отмывать, если что. Наручниками пристегнул к батарее и достал из сумки рулончик клейкой ленты.

Собственно говоря, кличка Скотча шла не от пристрастья к импортному напитку из ячменя, а по особенностям его рабочего почерка. Он не жалел денег на расходные материалы, запеленывая человека в кокон из скотча. После этого любые деловые переговоры шли значительно успешнее.

Вот и сейчас неуловимым движением он воткнул под вздох Синтезу три пальца, сложенных щепоткой как для крещения. Этого оказалось достаточно, чтобы Синтез полностью вырубился на несколько минут. Когда же очнулся, то первым ощущением оказалась не боль в солнечном сплетении, а – ужас. Настоящий животный ужас. Он понял, что ощущает муха, не по своей воле попавшая на свиданье к пауку.

– Теперь побеседуем, – сказал Скотч. – Кто те люди из Саратова, которых ты ко мне привел?

– Я… я не понимаю! Ведь все прошло тип-топ, чего ты на меня баллоны катишь?

Скотч обмотал пленника еще несколькими витками клейкой ленты:

– Когда я заклею тебе рот, ты больше ничего не сумеешь сказать. Даже если захочешь.

– Послушай, мне голову оторвут, если я скажу.

– Сначала я тебе ее отрежу, – пообещал Скотч. – Ты же мой почерк знаешь.

– Это… Это долго… Я…

– Нам спешить некуда, – недобро усмехнулся Скотч. – Вся ночь впереди. Глотни вот, чтобы легче пошло.

После влитой в горло мензурки водки Синтезу действительно чуть полегчало. Забрезжила надежда, что и в этот раз он сумеет выскользнуть из западни. Их много уже было на его пути. Вот и пару лет назад в Саратове попух конкретно – с партией синтетического наркотика «Желтый карлик», который привез на пробу тамошним паханам – Ноздре и Чую.

Замели его прямо на вокзале. Но повез опер не в ментовку, а на хату. Наркоту просто внагляк заныкал, а потом еще отобрал у Синтеза подписку о сотрудничестве. С такой малявой не побежишь жаловаться к блатным на ментовский беспредел.

На этом вроде и затихло. Синтез думать забыл о подписке, хотя не раз после этого снова наведывался в Саратов – центр сбыта наркотиков в Поволжском регионе. И вот пару недель назад тот опер отзвонил. Передал привет от Ноздри и Чуя и сказал, что ему нужны в Питере надежные люди для веселого дела. Лаве гарантировал. И тогда Синтез вспомнил о Скотче.

– Вот и все, Скотч, мамой клянусь! Не было от меня никакой подставы, вот те крест истинный!

Скотч некоторое время молчал:

– Как зовут того опера?

– Мне он сказал – Виктор Васильевич. Фамилию не называл. Ди зачем мне, подумай сам, его фамилия!

– Выглядит как? Приметы?

– Высокий, усатый, особых примет не заметил.

– А связываешься ты с ним как?

– О чем ты, Скотч! Никак я с ним не связываюсь, я ж не крыса, не стукач на самом деле. Всего-то раз он мне и позвонил!

– И ты, сука, сразу встал по стойке «смирно»! Привел ко мне мента. А мент – хуже сволочи…

Скотч отошел от замотанного в клейкую ленту человека. Ментов он всегда мочил и мочить будет. Стал ему понятен и сюжет с наездом на магазин. У каждого из цветных свой интерес, но когда светит срубить бабки, они объединяются. После дела – а стопорнули автобус с комедиантами лихо – мент из Саратова навел на Скотча здешних лысого. Теперь вместе делят слам, который взят был в магазине.

Но хорошо смеется тот, кто смеется последним. Скотч давно хотел побывать в Саратове, как-никак, один из красивейших городов на Волге.

Теперь оставалось решить, что делать с Синтезом. Ясно, что ему нечего больше топтать землю. Сколько уже народу отправил на тот свет своей отравой.

– Живи, черт с тобой, – вернулся Скотч в угол, где елозил по кафельному полу Синтез. – Но прежде тайничок свой сдай.

– Какой тайничок?

– С рыжевьем, баксами. А главное с отравой. Не тяни, а то меня ведь знаешь.

…Тайник был не супер, так, для лохов – вделанный в стену небольшой сейф. Скотч, не глядя, побросал его содержимое в неразлучный кожаный планшет. Пожалуй, это компенсирует потерянное в ларьке, а значит время потрачено не напрасно.

Пакетик с белым порошком Скотч принес на кухню и высыпал в глотку Синтезу, – все, до последней крупинки, замотав рот клейкой лентой, чтобы не выл.

– Передоз – тяжелый случай, – покачал Скотч головой.

Завершив таким образом трудовой день – за окнами качалась, пуржила, глухая февральская ночь, – бандит прошел в спальню. Закутавшись в одеяло, Кристина забилась в угол огромной кровати – настоящего сексодрома.

Скотч нащупал в кармане острый нож «кершау» и, не раздеваясь, прилег рядом:

– Скажи мне еще раз «коханый»…

Открываясь, мягко щелкнул нож. По-другому Скотч не мог. Его любовь означала смерть.

Глава десятая По всем параметрам ада

1. Разговор по душам в «Голубых джунглях»

Перед входом в клуб «Голубые джунгли» Вова Сытенький тронул Токмакова за рукав:

– Вадим, я бы очень попросил… Сделайте мне одно одолжение – забудьте, что вы из. Этой вашей организации.

Предложение не подкупало оригинальностью. С подобным к Токмакову обращались не раз. Отвечал он примерно одно и то же.

– На водопое лев кроликов не трогает! – и в этот раз произнес Токмаков, имея в виду, что закроет глаза на мелкие нарушения, которыми грешит любой кабак. Действительно, зачем льву кролики, если он охотится за антилопой. – Закон джунглей!

Голубые глаза Вовы Сытенького замигали как испортившийся светофор:

– Так ты уже здесь был!

Токмаков пожал плечами, еще раз внимательно оглядывая массивный фасад здания, у которого они с трудом припарковали свои машины. Это был один из «очагов культуры» времен первых советских пятилеток, которые сейчас живут, сдавая в аренду свои помещения. Нет, кажется, сюда его не заносило.

– Так был, или нет? – с непонятной настойчивостью допытывался Сытенький, пытаясь заглянуть в глаза Токмакову.

– Какая разница?

– Огромная! Ведь мы назвали наш клуб «Джунгли». И раз ты вспомнил о законах джунглей, то был! Я сердцем чувствую. Вот послушай, как оно, бедное, колотится, – и Вова Сытенький, с неожиданным проворством завладев рукой Токмакова, приложил ее к своей груди.

Ощущение было такое, словно прикоснулся к старой бородавчатой жабе.

– Аритмия, – констатировал Токмаков. – Но пару лет еще протянешь.

Сытенький изменился в лице:

– Почему? Какая аритмия? Ты что-то знаешь?

За пару минут клиент ухитрился достать Токмакова. Но мнительность – это хорошо. Мнительный человек легко внушаем.

– Да пошутил я, пошутил!

– Противный! Больше так не делай, – Сытенький вздернул подбородочек, откинул светлые лохмы – при этом в правом ухе блеснула сережка с камешком – и подхватил Токмакова под руку.

Обуреваемый самыми дурными предчувствиями, как писали авторы «готических» романов, он двинулся со своим спутником к входу в Дом культуры. И только тут ужасная истина открылась ему во всей своей неприглядности.

Вероятно, так чувствует себя нормальный человек на сборище каких-нибудь тухлых вампиров. В очереди за билетами Токмакова окружали томные юноши в толстом слое макияжа, молодящиеся мужики под полтинник с бегающими глазками, вообще непонятные личности со странными ужимками, имя которым было одно – голубые! В большинстве своем они знали друг друга, перемигивались, целовались, и вдруг Токмаков услышал одобрительные замечания в свой адрес:

– Ого! Ты глянь, какого мачо отхватил себе Вован!

– Скорее, это мачо, натурально, отхватил себе Вована!

– Ну уж не надо! Вова тоже крутой, он был среди первых…

– Какая разница, друзья, если им хорошо вдвоем!

От таких разговоров ежик на затылке Токмакова поднимался дыбом, кулаки сжимались, и единственное желание все сильнее овладевало им: схватить Вована за ноги и, действуя им как нунчаками, гнать педрил из бывшего очага культуры!

Но вдруг откуда-то сверху – или рядом – негромко прошелестел голос подполковника Коряпышева, напомнив: курочка по зернышку клюет, в том числе отыскивая эти зернышки в навозе. А генофонд нации, разбазариваемый, кстати, и этой шайкой гнусных пидоров, стоил того, чтобы не бояться запачкать руки.

Руки, которыми он выжмет, вытрясет, выдавит из «голубца» по фамилии Сытенький все, что тот знает.

А тот, кстати, и вовсе распоясался, как микроб в питательной среде, прижимаясь, шепча на ухо:

– Нам повезло, сегодня будет шоу трансвеститов! Говорят, даже сам Педулаев приехал из Москвы со своей съемочной группой… Здорово, правда?

Так начался для Токмакова вечер в «Голубых джунглях». Он понял ощущения ангелов, отправленных в Содом и Гоморру со спецзаданием. Понял и позавидовал: ракетно-ядерный удар, нанесенный по результатам добытых ангелами разведданных, радикально способствовал оздоровлению древнего мира.

Но и Токмаков работал не в артели «Тихий труд». Сегодня функции небесного грома и молний успешно выполняет финансовая разведка. И он поклялся еще раз навестить «Голубые джунгли», но – в приятной компании сотрудников налоговой инспекции и своего отдела.

«Административок» здесь можно было нарубить целую рощу. Голубые вовсе оборзели – ни контрольно-кассовых машин, ни билетов при входе. Кстати, даже вывески не было, что тоже является нарушением правил торговли. А в данном случае и прав личности – людей с нормальной сексуальной ориентацией. Как бы чувствовала себя здесь, например, Маша?

Увы! – после секундного колебания Токмаков понял, что Маша была бы здесь как рыба в воде. Впрочем, он тут же нашел для нее оправдательные причины: журналист обязан изучать и осмысливать даже самые уродливые язвы общества.

Словно вызванные этими мыслями, мимо протопали со своим громоздким снаряжением – камерой, светом, микрофоном на «удочке» – телевизионщики. Присмотревшись, он заметил на их нежно-голубых бейсболках фирменный «лейбл»: «Студия «П».

– Смотри, смотри, ведь это Педулаев! – радостно взвизгнул Сытенький, указывая на тщедушного субъекта в темно-синем смокинге, который возглавлял эту процессию. – О-о-о!

Токмаков понял, что если не выпьет прямо сейчас, то все же использует Вована в качестве нунчак.

Бар находился на втором этаже. Чтобы попасть в него, пришлось пройти через компьютерный зал, обеспечивающий и выход во всемирную помойку – интернет. Сытенький зацепился языком с какими-то уродами. Судя по всему, он был здесь «в законе», чуть ли не одним из отцов-основателей.

Токмаков прочитал на экране монитора свободного компьютера: «Обворожительный транс-ведущий по имени Джульетта предлагает тебе окунуться в великолепный мир геев и трансвеститов, а также полюбоваться на откровенный мужской стриптиз. Если при этом тебе захочется с кем-нибудь уединиться, то Лабиринт страсти к твоим услугам!».

К стойке бара Токмаков подошел огромными шагами. Здесь его ждал первый приятный сюрприз за этот вечер: девушка! Хотя в ней не было ничего особенного, обычная серенькая мышка, он был готов расцеловать ее. Просто по факту принадлежности к противоположному полу.

Вероятно, это желание было написано у него на лице. Барменша без слов хлопнула о стойку толстостенный стакан.

Токмаков скользнул глазами по длинному ряду разноцветных бутылок.

Текилу он отмел сразу из чувства противоречия.

Водка? Нет, водка хороша только на охоте, на рыбалке, под соленые грибочки, жареную кровь, шашлык из форели.

Коньяк – напиток сытых, умиротворяющий, под кофе.

Джин? Да, есть в нем свежесть можжевеловой горчинки, но стоит вспомнить джин с тоником в жестяных банках – пойло тинейджеров – как сразу пропадает охота. Отказать!

И тут его взгляд остановился на широкоплечей бутылке рома. Ром приятнее и мягче водки, не пахнет елкой, как джин, не отдает сибаритством коньяка, а по крепости даст фору и хваленой текиле.

– Ром, – сказал Токмаков.

– Со льдом? – прогнулась в пояснице барменша.

– С вашим поцелуем.

– Не могу. Меня сразу уволят.

– Да и черт с ним! В таком местечке работать…

– Есть свои плюсы. Никто не пристает.

– А не противно?

– Скорее, забавно. Эти голубые, они, знаете, как морские свинки: гладенькие, сытенькие, лезут друг на друга…

– Свинок-то зачем обижать?

Барменша вдруг с беспокойством оглянулась по сторонам:

– Ой, только никому не говорите, что я о них так… Они же тут все крутые, геи, одним словом.

– На мой взгляд обыкновенные, извиняюсь, педрилы! Вот, кстати, один такой по мою душу, – сказал Токмаков, заметив почти вбежавшего в бар Сытенького. – Слушайте, помогите, а? Не знаю, что лакает этот тип, но если он быстро дойдет до кондиции, я в долгу не останусь.

– Какой именно должна быть кондиция? – уточнила барменша, ловко пряча полтинник баксов, которым Токмаков сопроводил свою просьбу. Из возвращенного Дим Димычем долга осталась еще сотня.

– По душам надо с «голубцом» поговорить. Чтоб не темнил…

– Постараюсь. И поцелуй с меня на сдачу. Во внерабочее время.

Приятная девчушка… А у меня, в который раз подумал Токмаков, внерабочего времени просто не существует. Вот и сейчас вместо того, чтобы ласково переругиваться с Машей…

Сытенький наконец заметил Токмакова, подбежал рысью, и смачно шлепнувшись на высокий табурет рядом с Токмаковым, заказал себе коктейль «Ночь страсти». Таким образом, задача барменши упрощалась. Кто пьет болтушку, всегда рискует нарваться.

Так и случилось. После первого бокала глаза педераста подернулись поволокой, после второго он развязал галстук, а после третьего – язык.

Токмаков пил ром, сразу заплатив за всю бутылку. Не раз, не два, и даже не сто два вел он разговоры «по душам» в прокуренных барах, занюханных пивнушках и роскошных ресторанах. Его собеседниками были разные люди, но алгоритм сохранялся. Вначале от собеседника удавалось услышать полунамеки и полуправду. Затем человек заигрывался, хотел показать свою значимость и осведомленность, а то и поиграть в Штирлица. Что же, Токмаков соглашался на роль папаши Мюллера, чтобы, наконец, в той самой куче навоза, о которой напоминал его первый учитель Коряпышев, проглянуло зернышко оперативнозначимой информации.

И на сей раз Токмаков мог поздравить себя с успехом. Пожеманившись, как красна девица, Сытенький, будь он неладен, рассказал, что представляла собой установка по сохранению генофонда нации. Сбылись худшие предположения Токмакова: он не получит от ФСБ медаль за выдающиеся заслуги. Все это время он ловил в черной комнате черную кошку, которой там не было в помине. Пресловутая установка по сохранению генофонда нации действительно была просто старым холодильником. Внутри холодильника находился дополнительный аккумулятор для поддержания температуры при отключении от сети и штативы с пробирками – как будто бы для спермы.

Информация требовала осмысления, но первая мысль Вадима Токмакова была такой: «И ради этого погиб Коряпышев?! Чтобы очередные воры смогли провернуть какую-то хитрую тему? Нет, ребята, не мечтайте. Вы – трутни, я – шершень, посмотрим, кто кого!»

2. Аврал в стрип-баре

Назвавшись груздем, то есть шершнем (после всех этих трансвеститов – пидарасов согласишься лучше быть даже шотландским пони, которые годами ходили по кругу в глубоких шахтах. А когда жалостливые люди поднимали их на поверхность, лошаденки все так же шли по кругу, как привыкли годами). Токмаков решил перейти в атаку по всему фронту.

Тем более, «клиент» уже дошел до кондиции.

– Слушай, Вова, а что это за контора – ФСО? – спросил Токмаков, пресекая очередную попытку Сытенького перебраться к нему на колени.

Тот не стал притворяться, будто ему не знакомо общество с ограниченной ответственностью ФСО, отправившее установку в Венгрию:

– Интеллигентные люди… Нашего круга, не какое-нибудь быдло… Исключительно научные сотрудники! Младшие, старшие, оч-чень секретные… Ведь ФСО – это что? Это Фонд содействия обронной промышленности!

– Оборонной, – машинально поправил Токмаков.

– Обронной, – упрямо повторил Сытенький. – Государство обронило, а они ее подняли… Себе в карман.

– Но тогда контора должна называться ФСОП, – составил аббревиатуру Токмаков. – Куда же они потеряли букву «П»?

– Они продали ее господину Педулаеву! – зашелся мелким смешком его собеседник, вдруг обнаружив чувство юмора. – Эти ребята, они такие – загонят что угодно!

– А, например? – продолжал любопытствовать Токмаков. – Что они еще загнали, кому и куда?

Все это время Токмаков удерживал сползающего с высокого табурета Сытенького. С каждым из вопросов Сытенький склонялся все ниже и ниже, словно под невыносимым бременем. Чтобы он не врезался носиком в стойку, Токмаков обнял его за плечи. Со стороны они напоминали сейчас нежно воркующую парочку педиков.

Токмаков почувствовал обращенный на него взгляд. Как выяснилось через секунду, это был не просто взгляд. Это был взгляд через видоискатель камеры: в баре работала съемочная бригада студии «П», снимая жанровые сцены.

Нет, из этого местечка пора было уносить ноги, а заодно и вырвать Сытенького из привычной среды. Заняться перевоспитанием педераста. А то пропадает, понимаешь, человек!

Токмаков мигнул барменше:

– Обратный процесс. Черный кофе. Чтобы стоял на ногах.

После этого он подошел к оператору, как раз менявшему отснятую кассету. Это был тщедушный персонаж неопределенного возраста в стиле «вестерн»: сапожки, джинсы, кожаная безрукавка с бахромой. В наряд не вписывалась голубая бейсболка.

– Разве бывают голубые ковбои? – спросил Токмаков.

– Не лезь ко мне, – отскочил оператор. – Я не голубой!

– Но ты им станешь, если мы с моим… гм… другом появимся на экране хоть на секунду. Ты понял?

Токмаков вообще выглядел очень убедительно. А после бутылки рома особенно:

– Ну, и почему я не слышу ответа?

– Ладно… Обещаю…

– Главное, сдержи свое обещание. Иначе нам придется снова встретиться.

Ковбой нехотя кивнул. А в голове Токмакова вдруг мелькнула мысль, как сделать, чтобы следующие встречи с Вовой Сытеньким проходили в менее экзотических местах, чем «Голубые джунгли». Закурив крепчайшую сигарету «Капитан Блэк», Токмаков пошел к стойке, где расплывался силуэт Вована…

В эту февральскую ночь в Петербурге неожиданно похолодало, и стрип-бар «Тутси» мирно вмерзал в лед у Адмиралтейской набережной. От других подобного рода заведений он отличался двумя изюминками. Первая была очевидна: бар располагался в специально переоборудованном теплоходике. Вторую изюминку могли по – достоинству оценить только знатоки. Это были сногсшибательные, потрясающие, великолепные туфли танцовщиц, специально привезенные владельцем бара из Америки.

Поскольку именно туфли в конечном итоге оставались на девушках, ради этого стоило постараться.

Около полуночи на набережной у борта «Тутси» раздался скрип тормозов. Из черной «Волги» ГАЗ-21, еще сохранившей фамильное сходство с «эмками» сталинской эпохи, вышли двое. Точнее говоря, один, в кожаной куртке, обратно же напоминающей регланы офицеров НКВД, выволок другого – толстенького, в светлом верблюжьем пальтишке. Через несколько минут они появились в зале и сели за столик.

Токмаков выбрал этот бар, руководствуясь не чувствами, но суровой необходимостью и железной логикой. Вот они, эти безукоризненные постулаты. Он выпил сегодня бутылку рома. Ром пьют моряки, что закреплено даже в детском фольклоре: «Двенадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо, и бутылка рома!». Бар «Тутси», безусловно, может быть причислен к корабельному составу. Следовательно, место моряка с бутылкой рома на борту – здесь!

К тому же Токмаков был не каким-нибудь одноногим пиратом, а исполняющим обязанности заместителя начальника Портового отдела оперативной службы «А»! Он не знал, к какому порту приписана «Тутси», тем не менее представился администратору, обратившись с просьбой, которую тот обещал незамедлительно исполнить. Ведь дело шло о спасении заблудшей души…

Вова Сытенький медленно приходил в себя после трех убойных коктейлей. Видимо, он еще воображал, что находится в милых его сердцу «Голубых джунглях» среди братьев-педерастов. А крутившаяся у шеста как белка в колесе невысокая чернявая девчонка – звезда шоу трансвеститов. Поэтому одобрительно кивал тяжелой головой, и даже пытался хлопать пухлыми ладошками.

Девушка ловко и без сожаления рассталась с тем немногим, что было на ней надето, и направилась прямиком к Сытенькому, сверкая мелкими зубками и еще кое-чем, аккуратно подбритым.

Глаза Вована полезли на лоб. Он просто не мог им поверить. Но когда девушка подошла вплотную, грациозно поставив ножку на стол, сомневаться мог бы только слепой.

Сытенький судорожно схватил Токмакова за руку.

– Это женщина! Измена! В уставе нашего клуба…

Вадим сунул в его потную ладонь несколько сложенных купюр.

– Видишь подвязку? Не заставляй девушку ждать, сейчас будет выступать следующая.

– Но я не хочу!

– Среди своих педрил вонючих ты просто не видел настоящих красоток. Наслаждайся, вот они!

Следующей выступала сухопарая блондинка с неулыбчивым арийским лицом. Ей бы очень пошла черная фуражка с черепом и скрещенными костями на околыше. Отсутствие головного убора, а также иных деталей туалета, от которых она деловито избавилась, женщина компенсировала стальным взглядом.

Токмаков подумал, что это, пожалуй, не лучшая кандидатура для воспитания у Сытенького интереса к женскому полу.

Когда она приблизилась к Вовану, гипнотизируя взглядом, тот сжался словно кролик перед змеей и покорно извлек толстый бумажник. Купюры там были только крупные. «Арийка» унесла за подвязкой пару сотенных. Это подзадорило остальных танцовщиц. Теперь уже не только настоятельная просьба администратора вела их от шеста прямиком к столику Токмакова и Сытенького.

Перевоспитание голубого продолжалось. Отчетливо постукивая высокими каблуками фирменных туфелек, профессионально работая бедрами (Токмаков вспомнил прапорщика Сорокину: вот бы кто показал всем класс!), улыбаясь и поблескивая глазками, они кружили, приседали, почти взбирались на их стол. Здесь были «пышки» и худышки, блондинки и брюнетки, задорные и строгие, – весь спектр женских прелестей развернулся перед несчастным педерастом словно волшебный веер.

Напоследок Токмаков уговорил девчонок всех вместе сфотографироваться с Вованом. Окончательно протрезвевший, тот в ужасе закрыл лицо руками:

– В клубе мне этого не простят! Соратники…

– Твой соратник теперь я, Вован! Но если ты не хочешь, чтобы эти пе…, то есть лица нетрадиционной ориентации, узнали, что ты стал на путь исправления, я не покажу им эти фотографии.

– Кто вы?! – воскликнул Сытенький, словно видел Токмакова впервые.

– Я уже представлялся. Но повторю еще раз: я офицер разведки. Финансовой. А ты теперь мне будешь помогать, раз уж мы так хорошо подружились. В неформальной обстановке, можно сказать, обстановке, без галстуков…

– Как без галстуков? – вдруг спохватился Сытенький. Скосил глаза, и действительно не обнаружив галстука на месте, загрустил по настоящему: – Он же стоил двести баксов!

Галстук Вована, из которого одна из танцовщиц-баловниц смастерила себе эротичные трусики, последний раз мелькнул пестрым кончиком за кожаной портьерой. Настало время черного кофе и трезвого разговора.

Водрузив на нос манерные очки в черепаховой оправе, Сытенький окончательно вернулся в сей грешный мир. Теперь он искал не только выход, но и выгоду из создавшегося положения:

– А правда, что вы платите большие деньги тем… ну… которые…

– Кто сообщил о совершенном или готовящемся преступлении? – помог своему новому источнику преодолеть определенную грань Токмаков. – Закон не исключает такой возможности. Но обычно нам помогают из патриотических побуждений.

– Из патриотических? – переспросил Сытенький. – А зачем тогда фотография с этими… непристойными девицами?

– Ты же не думаешь, чтобы я, офицер, опустился до примитивного шантажа? Просто предлагаю сотрудничество. Жизнь сейчас непростая, будем помогать друг другу решать свои проблемы. А фото… Фото только на память!

Сытенький тяжело вздохнул:

– Завтра ФСО снова гонит за границу партию приборов… Ничего секретного, я сам проверял!

– Ну, еще бы! Через какую таможню?

– Через пункт таможенного пропуска Главпочтамта. Посылки авиапочтой.

Токмаков присвистнул:

– Посылки почтой… Можно сказать, ноу-хау! А… как я определю твоих старых, а моих будущих друзей?

– Они всегда приезжают к двенадцати. По выстрелу пушки – примета у них такая счастливая. Разъездная машина – «Фольксваген», микроавтобус. А представительская – «Сааб» девятитысячный. У каждой по три семерки в номере, только буквы разные. Но скорее всего, это будет «Фольксваген».

Токмаков едва не облыбызал опухшую от выпитого физиономию Сытенького, но вовремя вспомнил, с кем имеет дело. Поэтому рассудительно заметил:

– Пижонство до добра не доводит! Ну еще по маленькой за наши дружбу и сотрудничество, – и поехали!

– Куда еще? – с неподдельным ужасом спросил бедный пидор.

– Ко мне домой, – таинственным шепотом ответил Токмаков. – Не пожалеешь! А пока – пей до дна… Ведь раньше двенадцати тебе завтра просыпаться нельзя!

В машине Сытенький заснул вмертвую, и, затаскивая его на четвертый этаж, Токмаков окончательно протрезвел. Свалив тяжелую тушу на продавленный диван, который Вадим давно планировал вышвырнуть на помойку, Токмаков поставил рядом бутылку пива, чтобы несколько скрасить своему новому источнику позднее пробуждение в незнакомой квартире и с трещавшей головой.

Токмаков долго мылся под горячим душем, потом залпом выпил водку, – то, что осталось от бутылки, которой они с Машей поминали Коряпышева. Продезинфицировав таким образом организм снаружи и внутри, он устроился в кресле. Стрелки будильника на журнальном столике показывали без четверти четыре.

Он знал, что поработал сегодня настолько хорошо, что теперь не будет спать спокойно много ночей. Но эти несколько часов до семи – они его!

Беспокоило еще одно – где-то недавно он видел номер с тремя «сестрами», то есть, семерками. Но отогнал эту мысль – будет день, будет пища!

Засыпая, Токмаков еще успел подумать, что вербовка на патриотической основе – беспроигрышная штука.

Ведь должен Вова Сытенький любить новую демократическую Россию, которая позволила ему быть педерастом!

3. Пока остывал чай

Конкурентным преимуществом оперативной службы «А» было то, что здесь собрались под одним флагом выходцы из разных спецслужб и правоохранительных органов, которые в разное время ликвидировало родное государство. Не потому, что те плохо работали. Напротив, именно потому, что опера этих спецслужб и подразделений накопили опыт и работали слишком эффективно. Настолько действенно и эффективно, что доставляли беспокойство, а иной раз и неприятности, ворам и христопродавцам, плотно внедрившимся в структуры правительства, оккупировавшим мягкие кресла в тех самых законодательных органах, которые и принимали эти законы.

Первыми под нож пошли сотрудники региональных управлений по борьбе с организованной преступностью. Ниточки преступлений, которые они расследовали, зачастую тянулись во властные кабинеты. Поэтому было проще упразднить эту службу целиком, чем всякий раз решать вопросы на местах и по отдельности.

Еще больше проблем приносила налоговая полиция. Эти полицейские настолько оборзели, что совали свой нос в офшоры, в банки, где как раз и реализуются схемы не только по сокрытию прибыли от налогообложения, но и по прямому хищению бюджетных средств в промышленных объемах, равных бюджетам среднего европейского государства.

Указ о ликвидации Федеральной службы налоговой полиции готовили втайне даже от президента, подсунули на подпись под предлогом создания Госнаркоконтроля. А что, комар носа не подточит, – наркотики национальная угроза, и с ними надо бороться организованно.

Однако бывшие «руоповцы» и налоговые полицейские советовали коллегам наркополицейским не слишком-то наращивать обороты, – ведь и многомиллиардный рынок наркотиков в стране контролируют непростые люди.

Оперативную службу «А» возглавлял тоже серьезный человек. Генерал-майор Попов служил еще в прежней великой конторе (хотя и не уберегшей страну от развала) – Комитете государственной безопасности при Совете министров СССР. Ловил шпионов, занимался контрразведывательным обеспечением стратегических объектов. Потом была как раз налоговая полиция, где он возглавлял службу собственной безопасности. Ну а теперь имел в подчинении несколько сотен следователей и оперативных сотрудников, всегда готовых втравить своего начальника в крупные неприятности.

Одним из них был капитан Вадим Токмаков, маячивший сейчас на пороге кабинета с тощей папкой в руках. Не худший, и не лучший. Просто надежный и не продажный.

Когда Токмаков доложил о своих вчерашних подвигах на милицейской поляне, Игорь Константинович поморщился:

– Ну, а подстрелил бы тебя тот «глухонемой»? Кто бы от этого выиграл, а? На тебя уже столько средств угроблено, чтобы хоть что-то соображал, а все туда же – пострелять ему охота! Детство в заднице играет?

– При чем тут детство? Ясно, что в магазинчике этом не только паленой водкой торговали, да золотишком баловались. Раз опера застрелили, значит, основания для этого были веские, серьезные были основания. И я действовал правильно – старался задержать преступника!

– Хорошо, хорошо… – не стал сбивать правоохранительный пыл подчиненного генерал Попов. – Но стрелять при этом – зачем? Твое дело не стрелять, а выстроить такую комбинацию, чтобы этот «глухонемой» сам к тебе в сети пришел.

Перехватив жадный взгляд подчиненного на стакан с остывающим чаем, Попов попросил секретаря принести еще один и кивнул Токмакову:

– Садись. Хорошо еще, что не завалил ты ненароком своего «глухонемого», то-то нам пришлось бы отписываться! Подследственность – не наша, сотрудник – только назначенный почти целый начальник отдела…

– Я за должность не держусь, мне…

– Знаю, знаю! Тебе за державу обидно, – сказал Попов. – Ну, что там у тебя в папке, не по ларьку, надеюсь, материалы?

Материалы в папке капитана Вадима Токмакова были по установке сохранения генофонда нации, оказавшейся на самом деле пустым холодильником. Выслушав все подробности этого дела, посмеявшись над приключениями Вадима в клубе «Голубые джунгли» и похвалив за приобретение конфиденциального источника в среде геев, генерал Попов сделал несколько телефонных звонков.

Первым делом старинному приятелю в Москву, в Министерство по налогам и сборам. Потом – бывшему подчиненному в таможню. И, наконец, в департамент экономической безопасности ФСБ России.

Токмаков понял, что ему довелось стать свидетелем того, как серьезные люди решают проблему. В данном случае его, Токмакова, проблему. Несколько реплик, ссылки на старых знакомых, обмен информацией…

Наконец генерал отложил трубку и улыбнулся своей фирменной улыбочкой Чеширского кота:

– Да, подзабыли мы кое-что, надо вспоминать… Старая схема, но очень эффективная! Ты вышел на продавцов воздуха, Токмаков, и уж постарайся их прищучить.

…Над законами думают тысячи человек, над тем, как их обойти, – десятки тысяч. Но есть и третья категория граждан, проявляющая внимание к российскому законодательству. Это те, кто пишет законы под себя. На них работают депутаты и экономисты, юристы, программисты и прочие «сты» из породы «яйцеголовых», во всех деталях разрабатывающие очередную «тему».

Самая выигрышная из них – незаконный возврат НДС. В свое время для развития экономики, стимуляции внешнеэкономических связей на Олимпе государственной власти было принято решение: организации и предприятия, которые отправляют свою продукцию на экспорт, имеют право на последующее возмещение НДС из госбюджета.

Налог этот вроде эстафетной палочки, которая передается от фирмы к фирме. Но за границей эту палочку передать уже некому. Поэтому она повисает в воздухе на то время, пока товар проходит оформление на экспорт, а после экспортер передает эстафетную палочку государству вместе с пакетом всех необходимых документов. И получает взамен из бюджета сумму НДС, около 20 процентов от сделки.

Эта процедура подробно изложена в «Налоговом кодексе», многочисленных инструкциях налоговым органам, которым поручено оформлять возврат НДС. В точном соответствии с криво прописанной буквой закона и действуют граждане, избравшие возврат НДС посредством ложного экспорта основным родом «коммерческой» деятельности.

Для этого нужно только открыть за границей подставную контору и продать себе же самому товар подороже. Лучше всего для этой цели подходят электронные и оптические приборы с мудреными названиями, стоимость которых не очевидна, а потому можно вписать в документы цену в сотни тысяч долларов, обозвав при этом простой холодильник загадочной «Установкой для сохранения генофонда нации»…

Токмаков слушал генерала, забыв о чае. Голова болела, перед глазами плыли круги, и в этих кругах мелькали размалеванные рожи педерастов, трансвестита с широченными плечами докера, и где-то там, уже на границе реального и виртуального мира – бравая пограничница с виляющими бедрами. Все они, как у новогодней елки, кружились вокруг холодильника с распахнутой дверцей. Внутри холодильника находился дополнительный аккумулятор для поддержания температуры при отключении от сети и штативы с пробирками – будто бы для спермы, как предположил, рассказывая вчера об этом Вова Сытенький.

Это на скорую руку слепленное устройство и было якобы установкой по сохранению генофонда нации, проданной как будто бы за немереные бабки в неведомый город Дорог. Видимо, там у трутней, ворующих у бюджета деньги учителей и военных, была своя подставная фирма.

Все в этой сделке было фальшивым от начала до конца. Настоящими были только деньги, которые воры получили из госбюджета.

Чтобы не взвыть от бессильной злости, Токмаков отхлебнул из своего стакана крепкий чай. Возврат НДС по ложному экспорту был тем камешком, о который до него уже споткнулись некоторые сотрудники их неласковой конторы. Двое-трое даже благополучно сломали себе на этом шею. «Камешек» же при деятельном и небескорыстном участии арбитражных судов преобразился в настоящую «черную дыру» российского бюджета.

Токмаков злился еще и на себя. Ведь это он должен был понять и объяснять, как работает схема, а не генерал! Но схема схемой, а еще предстояло добыть доказательства, найти организаторов, связать все звенья цепочки, тянувшейся за рубеж.

У Токмакова уже был план оперативных мероприятий по этому делу, которые Игорь Константинович и утвердил размашистой подписью:

– «Палку» за раскрытие запишем на двоих.

Генерал отложил «монблан» – любил фирменные авторучки – и побарабанил пальцами по столу.

Несмотря на что, что медведь еще в детстве наступил ему на ухо, Токманов узнал похоронный марш.

– Слушай, а у того парня, опера милицейского, как его…

– Глеб Черных, – напомнил Вадим.

– …дети были?

– Не знаю. Вряд ли. Молодой еще был.

– Был… И уже никогда не будет, – тихо сказал генерал. – Ты вот что, Токманов, не выпускай это дело из вида. Помогай коллегам, подключайся ели надо.

– Товарищ генерал, – мстительно напомнил Вадим, – а что вы мне только что говорили про последственность? Наша, не наша? Так вот, убийство сотрудника правоохранительных органов в чистую подследственность прокуратуры.

Попов шутливо поднял руки:

– Все сдаюсь! Но, что касается подследственности… В добрые старые времена взымался налог на убийство. Так вот, я поручаю тебе его взыскать.

– С кого? – уточнил Токманов, не слишком удивленый. Если существовал налог борьбу, то почему не быть налогу на убийство?

– Да вот с этого самого ФСО. С организованной преступности, которая стоит к ним. Ну и с «глухо немого» конкретно… Слушай, а чай-то твой совсем остыл.

– Оно того стоило, товарищ генерал! Пока остывал чай, вы все тут размотали без меня.

– Ну нет, размечтался! Пока у тебя в руках только первое звено. А цепочка будет длинной, с заходом в зарубежные палестины. Так что готовься!

– Я родился готовым! – бодро ответил Вадим, хотя голова раскалывалась.

Выйдя на лестничную клетку, Токмаков посмотрел на часы. Десять без четверти. Как раз хватит времени, чтобы подготовиться к первому акту операции под кодовым названием «Древоточцы».

…«Черные дыры», как открыл недавно астрофизик из Мичигана доктор Джек ван Импе, по всем параметрам подходят под определение ада. Не исключено, что придуманная в России схема возврата НДС имеет то же происхождение.

Глава одиннадцатая …И кое-что об оперных антрепризах

1. Питер – городок маленький

Стрелки круглых часов на приборной доске «Волги» ГАЗ-21 с гордым именем «Росита» дернулись и слились в одну. От Петропавловской крепости до Главпочтамта донеслось эхо выстрела полуденной пушки, приглушенное смогом, туманом и февральской стылой сыростью.

– Ну и где твои злоумышленники, тати, воры и расхитители бюджета? – зевнув, спросил Токмакова его друг и постоянный критик майор Непейвода.

Они уже двадцать минут сидели в черной «Волге» Токмакова, щелкая зубами и греясь дымком сигарет. Стекла машины предательски запотевали, ибо накануне Токмаков немало принял на грудь, и сейчас слегка завидовал своему новому «дружбану» Вовану, который без задних ног дрых на его продавленном диване, – его все равно выкидывать на свалку.

Диван, а не дружбана, который может еще пригодиться, – работает на оперативно-значимом участке. То есть дружбан работает, а не диван…

Так, у кого-то малость крыша съехала.

Токмаков опустил боковое стекло и с наслаждением втянул в прокуренные легкие сырой воздух, напоенный ароматом выхлопных газов. Как ни странно, это помогло. Мозги несколько прочистились, и он ответил напарнику:

– Ничего, объявятся!

Юридический адрес ФСО не совпадал, разумеется, с реальным местонахождением офиса. Поэтому экипажи наружного наблюдения должны были подхватить «Фольксваген» или «Сааб» на ближних подступах к району, сесть на хвост и привести в настоящий адрес. Это было самое простое.

– Свяжись с «наружкой», возможно, их уже подхватили в районе, – попросил Вадим.

– Ты – инициатор, ты рулишь этой операцией. Наконец, ты целый и. о. начальника отдела, – возразил Непейвода.

– Витя, не валяй дурака!

– Наконец, рация не у меня, а в кармане твоей куртки!

Вот это была действительно веская причина. Токмаков достал транковую радиостанцию и включил канал. Около минуты слушал голос, прорывавшийся сквозь треск и хрипы эфира, потом с видом фокусника, доставшего из своего цилиндра кролика, ткнул в зеркало заднего вида своей «Роситы»:

– Вот и они, голуби. Тик в тик. А ты сомневался.

– Я не сомневался, я беспокоился, – заметил Непейвода, глядя сквозь тонированное стекло «Волги» на серый «Фольксваген» с тремя семерками в номере.

– Вот чему-чему, а пунктуальности у этих господ поучиться можно.

– Если бы каждая посылочка приносила мне в клюве по «лимончику», я бы тоже не опаздывал, – плотоядно потер руки Непейвода. – Или на сколько они там возмещают НДС с одного отправления?

– Да вот сейчас и узнаем! За холодильник с пробирками получили пять. На нем они обкатывали схему, адреса, финансовые потоки… Пять миллионов – та сумма, по которой решение принимает налоговая инспекция. Они с ними жестко работали: малейшая заминка с возмещением, сразу суд…

– … а российский суд – самый гуманный суд в мире, – со знанием дела вставил Непейвода, в свое время работавший в ОБХСС по взяткам.

– Именно. Суд принимал решение, судебные приставы описывали имущество налоговиков, которые пытались утверждать, что экспорт – ложный.

– Да, все по-взрослому. А кто за этим стоит? Успел пробить?

Токмаков помрачнел. Своими вопросами Непейвода всегда попадал в болевые точки. Пробив с утра по базе, кто числится гендиректором таинственной ФСО, Вадим чуть тут же не упал со стула. Это был Константин Ириньевич Груздев – отец Маши. Редкое отчество исключало возможность ошибки, да и адрес домашний совпадал.

Так вот, значит, на чем поднялся бывший старший научный сотрудник!

По неписаным законам спецслужб Токмаков должен был тут же отказаться от участия как минимум в реализации, а то и вообще передать материал другому. Тому же Непейводе, который славился своей цепкостью и умением довести дело до логического завершения. Или Игорю Слащеву.

Но Токмаков не в силах был выпустить ситуацию из-под своего контроля. Слишком дорогой ценой достался ему этот материал. Единственным его оправданием был цейтнот. Пока бы он стал объяснять что к чему… К тому же маловероятно, чтобы сам директор потащился на Главпочтамт сдавать посылки.

Впрочем, Токмаков отлично понимал, что доводы эти достаточно хилые. Единственным оправданием для него может стать успешно проведенная операция. А поскольку она уже началась, нельзя показывать сомнений даже другу. И он едва ли не впервые соврал ему:

– Какая разница, кто там числится в директорах… Ну, очередной «фукс», а кто «папик» всей конторы, я еще не знаю. Главное в другом – всего сейчас по городу ФСО и ее «дочки» предъявили к возмещению НДС на 100 с хвостиком миллионов. И получили на руки уже двадцать пять.

– И вот идут еще как минимум пятнадцать, – кивнул Непейвода на парней, выходящих из «Фольксвагена» с тремя «сестрами» в номере. Первый нес два холщовых мешка, другой – один, но побольше. – Вперед?

Парни выглядели серьезно. Токмаков нащупал под курткой кобуру. – Больше он не хотел стоять под пулями дурак дураком.

– Вперед!

Физзащиту, естественно, не привлекали. Токмаков и Непейвода с удовольствием выбрались из «Волги», промерзшей от багажника до кончика рогов серебристого оленя на капоте. Пошли вслед за экспедиторами. К ним в кильватер пристроились еще двое оперативников из другой машины. В зале почтовых отправлений барражировал Куцобин. «Фольксваген» контролировала бригада наружного наблюдения.

Подморозило, и экономный городской снежок пытался даже скрипеть под ногами. Хрум-хрум. Хрум-хрум. Токмаков пошел легче. Да молчите же, молчите, проклятые струны! Не спугните экспедиторов, уже вошедших в здание Почтамта.

Токмаков последовал за ними. Но в тот момент, когда открывал тяжелую дверь, ощутил спиной взгляд. Будто сквознячком прохватило застарелый радикулит. Учтиво пропустив вперед Непейводу, он незаметно оглянулся.

И тут же его пресловутые форменные ботинки, внесшие в историю столько непоняток, будто пристали к асфальту. Прямо на него смотрел водитель серого «Фольксвагена». Вышел поразмяться, чтоб ему…

Конечно, они узнали друг друга. Это был наглый парень, предлагавший Токмакову полтинник «баксов» за оленя с капота «Волги». Водитель отца Маши Груздевой, которого тот припугнул финансовой разведкой. Оказывается, не зря!

Да, Питер маленький городок!

Непейвода, прошедший вперед, быстро вернулся:

– Вадим, шевели костями! Они уже подходят к стойке отправлений!

Не спуская глаз с Токмакова, водила проворно сунул руку в карман. Но достал не пистолет, как всей душой почему-то надеялся Токмаков, а мобильный телефон.

Дальше план операции стал рушиться, как падают от одного прикосновения костяшки домино. Экспедиторы, предупрежденные глазастым водилой по телефону, слиняли через служебный выход быстрее, чем Куцобин, поджидавший их в зале почтовых отправлений, понял, что произошло. Грозные «челюсти» операции «Древоточцы» лязгнули, захватив только воздух.

Токмаков по рации отдал команду «наружке» сесть ребятам на хвост, подавив желание вернуться к «Фольксвагену» и вытрясти из водилы все, что тот знает. Оставалась надежда, что тот подберет экспедиторов в условленном месте и вместе с ними вернется на базу, то есть в офис ФСО.

Но водила не зря носил лисью шапку. Нахально сделав ручкой, он медленно отъехал от Главпочтамта и спокойно покатил на Лиговский проспект. Там, у дома 28, где как раз и был юридический адрес ФСО, припарковал машину, демонстративно выпил бутылку пива и завалился спать в микроавтобусе.

«Наружка» тоже лоханулась – был выделен всего один экипаж, и он выбрал объектом злосчастный «Фольксваген». Воспользовавшись этим, экспедиторы растворились как соль в воде. Мало ли в городе частников, готовых за копейку малую добросить кого угодно куда хочешь.

И эта ниточка оборвалась.

Первый тайм команда финансовой разведки проиграла вчистую.

2. Измеритель «кривизны» российского бизнеса

– И что мы завтра скажем прокурору? – произнес Виктор Непейвода свою коронную присказку. Однако на сей раз в его голосе не слышалось привычного оптимизма. Может быть, потому, что прокуратура была совсем рядом, на улице Якубовича, и леденящее дыхание этого учреждения замораживало все вокруг в радиусе полукилометра.

– То и скажем, что капитан Токмаков… – начал Вадим, да так и бросил фразу на полуслове, махнув рукой. И так все было ясно.

Друзья опять сидели в «Волге» Токмакова с включенным двигателем. Тепла в салоне это не прибавляло. Зато создавалась иллюзия движения вперед, хотя на самом деле их черный рыдван стоял на месте, отравляя окружающую среду углекислым газом.

Примерно в таком же интересном положении находилось расследование по делу ФСО. Шустрила «наружка», с упоением гоняя машины взад-вперед; гудели мощные кулеры компьютеров региональной службы информационно-технологического обеспечения, из коих аналитики пытались выдоить связи ФСО; с грозным стуком занимали свои места в ячейках шашки, – это в ожидании выезда гоняли в нарды боевики группы быстрого реагирования службы физической защиты.

И хотя все колеса сложного механизма финансовой разведки пришли в действие, реальное движение дела вперед зависело сейчас от замерзших до состояния пломбира оперов, сидевших в машине. А точнее, даже от одного из них, – костистого, почти уже лысого, сжимавшего руль машины, неподвижно глядя перед собой глазами в цвет некогда грозного василькового околыша фуражки НКВД.

Ну что, Токмаков, вот и пришел тот поганый час, когда строка из служебной характеристики «интересы службы ставит выше личных» испытывается на соответствие. Лопухнулся с водилой дражайшего Константина Ириньевича Груздева, теперь думай, как исправить положение. Хотя и думать тут особо нечего. Все уже придумано. Надо только взять в руки мобильный телефон – никогда еще он не казался ему таким неподъемно тяжелым, – и набрать сто лет знакомый номер.

– Алло, Маша, это ты?

– А кого бы ты еще хотел услышать по моему мобильнику? Перезвони, я дома у родителей.

Выяснилось, что Маша не спит, не принимает ванну и даже не переругивается с матерью. Она была наедине с крылатым конем по кличке Пегас, то есть сочиняла детективные рассказы. Даже не сочиняла, а записывала истории соседки из 26-й квартиры, художницы-домохозяйки. А то, что они были с непонятной чертовщинкой, так ведь и вся жизнь – непонятная штука. Возможно, затеянный кем-то следственный эксперимент с заранее известным фатальным финалом.

Голос дамы сердца был не слишком любезным. Ничего, придется потерпеть. Придется смиренно выслушать непонятные упреки и покаяться в несовершенных (пока, а если бы она знала, зачем он звонит!) грехах, обещать не только прочитать, но и порекомендовать издательству сочиненные ею мини-детективы, и все лишь для того, чтобы, словно невзначай, задать один-единственный вопрос:

– Слушай, подскажи-ка мне рабочий телефончик Константина Ириньевича.

– Что, он уже так накомандовал, что попался вам на крючок? – не в бровь, а в глаз попала Маша.

– Да вот хочу к нему подъехать, – ухитрился не соврать Токмаков.

– Лучше подъезжай ко мне. Мама сейчас уже уходит…

– После Константина Ириньевича, – сказал Токмаков, хотя не был уверен в теплом приеме после визита в офис ФСО. Скорее даже наоборот.

– Опять соврешь, – прозвучал, слабея, голос Маши – то ли аккумулятор мобильника садился, то ли решила вмешаться судьба, чтобы сохранить непрочный союз телезвезды и опера.

– Номер, – закричал Токмаков. – Номер!

– Записывай, лучше б я тебя никогда не встречала!..

На последней цифре аккумулятор сдох окончательно, и в дежурную часть, чтобы привязать номер к адресу, пришлось звонить уже по телефону Виктора Непейводы.

…В небесных скрижалях этот день был отмечен, как время встреч с прошлым. Из недавнего прошлого, как черт из табакерки, вынырнул водитель в шапке с лисьим хвостом, сорвав операцию. А из прошлого давности уже незапамятной, – этот угловой дом по Сестрорецкой улице, к которому Токмаков и Непейвода подходили сейчас, оставив засвеченную «Волгу» и «десятку» с Куцобиным и Пиккелем за полквартала.

В этом самом доме, больше того, в тех же помещениях, где когда-то размещался авиамодельный кружок Приморского дома творчества юных, и квартировал пресловутый Фонд содействия оборонной промышленности. Токмаков давно привык к подобным гримасам фатума, к самым невероятным совпадениям, поэтому сейчас испытывал не удивление, а только легкую грусть. Здесь прошли не самые плохие годы его сопливого детства. Здесь он мастерил кордовые самолетики, которые одерживали победы на городских и республиканских соревнованиях.

Вот и знакомая дверь, – правда, теперь уже стальная и с кодовым замком, – наглухо закрытая, перечеркнутая небрежной надписью «Ремонт», без всяких признаков звонка, – а раньше он был.

Ремонт ремонтом, но за окнами с тройным стеклопакетом – свет, во дворике – «Сааб» директора с теми же неизменными тремя «сестрами» в номере. Все сошлось – и масть, и карта. А это значит, что свидание – состоится!

Знала бы Маша, куда приведут поиски кассеты с записью Коряпышева и проверка его информации!

– Стучать будем? – спросил Непейвода.

– Написано же, что ремонт, – возразил Токмаков.

– А как входить будем?

– Легко, – сказал Токмаков, набирая номер, – судя по сильно затертым цифрам, посетителей здесь хватало.

Замок щелкнул и открылся с первой попытки. За железной дверью бывшего авиамодельного кружка оказалось все, что было нужно операм для полного счастья. Здесь были бухгалтерские учеты по всем фирмам, промышлявшим воровством из бюджета с помощью ложного экспорта, здесь были и приборы, которые не ушли сегодня за границу с Главпочтамта, хотя документы на отправку оказались уже проштемпелеваны. Сколотые скрепками, аккуратненько лежали поверх упакованных приборов с мудреными названиями: «Измеритель кривизны земной поверхности», «Измеритель мощности блуждающих и постоянных токов», «Измеритель глубинной подвижки грунтов».

Приборы Токмаков нашел в «тещиной комнате» – маленькой кладовой, дверь которой была замаскирована ложной панелью. Другой мог ее не заметить, но только не Вадим – в этой кладовой они с другом Борей Гикаловым держали отлакированные модели, пока те не просохнут.

Тонкая ручная работа… И даже верстачок сохранился, который они использовали много лет назад. Сейчас на нем красовался кое-как спаянный из бракованных плат очередной «измеритель».

Токмаков рассматривал его, когда дверь кладовки скрипнула и в сопровождении – пока еще не под конвоем – вошел Константин Ириньевич Груздев:

– Вадим Евгеньевич, поговорим по душам? Можно сказать, почти по-родственному, а?

Смахнув со стола незаконченный прибор, Груздев водрузил вместо него принесенную под полой бутылку «Хеннесси», стаканы, бросил плитку шоколада.

Токмаков подхватил незаконченное изделие на лету:

– Со штучкой, которая стоит 70 тысяч долларов, стоит обращаться повежливее.

Михаил Ириньевич, крупный мужчина с подобающим возрасту брюшком и лысинкой, в дорогом, но мятом костюме, разлил коньяк по три четверти стакана:

– Ничего он не стоит, сами прекрасно знаете. Бракованные платы, кое-как спаянные полупьяным монтажником.

– Я-то знаю, но в офисе десятки документов, которые утверждают обратное. И под каждым – ваша подпись.

Залпом хлопнув свой стакан, Груздев-старший криво усмехнулся:

– Каждая подпись открывает дверь в казенный дом на два миллиметра… Ведь как оно со мной вышло? Некоторые из этих приборов я сам в «Физтехе» еще разрабатывал, искренне думал, что мы наладим экспорт, поднимем отечественную марку… Вот и согласился возглавить фирму. Тем более, мы занимаемся благотворительностью! Помогаем ветеранам, блокадникам…

– Из украденных у них же денег, Константин Ириньевич, – вздохнул Токмаков. – Я-то понимаю, что не вы запустили эту схему, но суду это трудно будет доказать.

Константин Ириньевич рухнул на закапанную припоем табуретку:

– Суду? Вы отправите под суд меня, отца своей невесты?! Будущего свекра?! Можно сказать, деда своего сына!

Токмаков сказал, и сказал с неподдельной грустью:

– Боюсь, до этого еще очень далеко. А ваши проблемы начинаются сразу за порогом. Эти посылочки – гарантированная 199-я, причем часть вторая.

– Что значит – «вторая»?

– До семи лет, – коротко ответил Токмаков. – У вас нет государственных наград?

– Нет.

– Плохо, ни под какую амнистию, значит, не попадете. Но, как вы понимаете, я не хочу, чтобы вы протирали шконку. Давайте вместе подумаем, что здесь можно сделать.

– Сначала выпьем…

– В виде исключения. Как с вероятным свекром.

– Или будущим зэком.

– Если вы будете со мной откровенны, то…

Заглянувший в кладовку Непейвода увидел идиллическую картину. Токмаков, обняв за плечи главного подозреваемого в совершении тяжкого преступления, утирал ему пот и сопли своим платком не первой свежести.

Но при этом все же выкроил минуту, чтобы показать Виктору из-за спины кулак.

Непейвода ретировался с тайной надеждой, что к концу их разговора в бутылке что-нибудь да останется. Забегая вперед, надо сказать, что надежды оказались беспочвенными.

Вскоре Груздев и Токмаков сменили кладовку на кабинет генерального директора. Токмаков вышел оттуда через несколько минут со своим потертым кожаным портфелем, который стал толще еще на одну папку с документами. Но со стороны этого не было заметно.

На пороге грустный Константин Ириньевич задержал его вопросом:

– Маше-то что передать?

«Что благодаря ей информация подполковника Коряпышева успешно реализована, и его дух теперь успокоился», – подумал Токмаков, но вслух сказал другое:

– Учитывая, что вы ей все расскажете… Я просто буду ждать звонка.

Но тут опять вклинился внутренний голос, не позволявший Токмакову смотреть на мир сквозь розовые очки: «Учитывая, какую „бомбу“ ты уносишь в портфеле, этот звонок не прозвенит никогда!»

Однако тут за окнами офиса пошел снег, скрывая под непрочным покровом грязь, колдобины на дорогах и прочие изъяны сущего мира. Погода была не весенняя, а просто новогодняя, и в омытой коньяком душе Токмакова – хорошо легло на старые дрожжи – расправила крылышки, смешно затрепыхала ими надежда на лучшее.

3. «Ноги» за третьим столиком

Неудачи сплачивают не меньше победы. А чем была проведенная на Сестрорецкой улице операция – неудачей или все-таки победой – это еще предстояло выяснить. Несколько служебных совещаний не поставили точки в этом деле. И, чтобы закрыть вопрос, Вадим Токмаков и Виктор Непейвода отправились вечером в Дом журналистов.

Кроме того, была у Токмакова еще одна мыслишка, или надежда. Ведь Маша – журналистка, вдруг зайдет, а там… Как кривая вывезет.

Сели. Заказали. Выпили.

– Что ты крутишь все время башкой? – после третьей спросил Непейвода, успешно оправдывавший свою фамилию. – Свою Машу высматриваешь?

– Хороша Маша, да не наша… ответил Токмаков, откупоривая очередную бутылку «Невского». За последние дни он начисто забыл вкус пива. Язык был шершавым от несметного количества выкуренных сигарет, скулы сводило от кофе. Когда улыбается оперативная удача, надо оседлать волну.

Значит, все-таки удача?

– Опять у тебя с Машей проблемы? – догадался Непейвода. – Недавно видел ее по «ящику» на какой-то тусовке. Кстати, этот Груздев из ФСО – он, случайно, не…?

– Случайно, да. Отец, – коротко ответил Токмаков. Обсуждать эту тему он не хотел.

– Тогда у матросов нет вопросов.

– Вот и наливай, хватит ежиков пасти! За успех нашего безнадежного дела!

– Не знаю, как насчет ежиков, а нас, по-моему, точно «пасут», – шепнул Непейвода, сумевший, в отличие от Вадима, хорошенько выспаться, а потому свеженький и с незамыленным глазом. – Справа третий столик. Двое – мужчина и женщина.

– Пойду взгляну на «топтунов» поближе, – сказал Токмаков, не оборачиваясь. – У нас к тому же пиву пришел кердык. Возьму еще пару бутылок.

Токмаков встал и пошел к буфетной стойке. Кто пустил за ними «ноги»? Да кто угодно это мог быть, начиная с любимого «гестапо» – службы безопасности и борьбы с коррупцией их же родной «конторы».

Но в первую очередь Токмаков грешил на ФСО. Творчески работали пацаны, с размахом. Разрабатывая эту лавочку последние несколько дней, Токмаков убедился: дражайший Константин Ириньевич Груздев был там действительно лишь пешкой, выдаваемой за короля.

А кто был королем реально, Токмаков не установил. По части конспирации пресловутый Фонд содействия оборонной промышленности, где службу безопасности возглавляли бывшие сотрудники ФСБ, обладал не меньшими способностями, чем организация, аббревиатурой которой он прикрылся – Федеральная служба охраны.

Идея вообще была плодотворной. Дураков много, и логотип с буквами ФСО изначально усыплял бдительность налоговых инспекторов, без которых эта контора, специализировавшаяся на хищении средств из госбюджета в архикрупных размерах, не заработала бы ни копейки.

Для тех же, кого эти буковки не впечатляли, ФСО имел другие способы убеждения – от коллекции зеленых бумажек с портретами президентов Соединенных Штатов Америки и массажных салонов с длинноногими блондинками, до неожиданно вылетающей из-за угла автомашины без номерных знаков с наркоманом за рулем.

Вспомнив это, Токмаков незаметно потрогал локтем кобуру скрытого ношения. На сегодняшний день, – нет, уже вечер, хмурый, февральский, заряженный снегопадами и недоверием, – его голова стоила минимум 10 миллионов долларов.

10 миллионов для российской казны. То есть, выходит, принадлежала не только ему, и даже, учитывая сумму, совсем не ему, являясь как бы казенным имуществом вроде компьютера или служебной машины. А казенное имущество, как вбивали Токмакову в голову с младых ногтей, следовало правильно использовать и рачительно сохранять, – будь то портянки, саперная лопатка или комбинированная фляга-котелок.

Посему и голову сейчас надлежало беречь.

Приготовивишись таким образом ко всяким неожиданностям, Токмаков мерной поступью входящего в салун ковбоя двинулся по проходу. Увы, его ждало разочарование. Столик, за которым предположительно располагались «мышки-наружки», опустел.

Токмаков завертел головой. Непейвода взглядом указал направление поиска. Вадим начал преследование и очень быстро напал на след. Подглядывавшими оказались его старые знакомые: бессменный оператор Маши Груздевой – Дим Димыч Сулева и его новая пассия – колоратурное сопрано Елизавета Заболоцкая.

Со времени последней встречи с ней в клинике хирургии Военно-медицинской академии певица заметно укрепила свои позиции. Она что-то втолковывала Сулеве, а тот слушал, смешно наклонив голову к плечу, и напоминая воробушка, с которым решила поиграть кошка.

Произнесенный звучным голосом певицы, до Токмакова долетел обрывок загадочной фразы:

– Оперные антрепризы в Саратове существовали еще с 1875 года…

– …но это не значит, что спустя столетие с четвертью оперные певицы не должны узнавать своих преданных поклонников, – подхватил Токмаков, настигая сладкую парочку.

Обернувшись, Заболоцкая чуть кивнула ему с каменным лицом. А Дим Димыч, тот и вовсе повел себя неадекватно: вильнув глазами, попытался скрыться за внушительной фигурой своей пассии.

– Э-э, господа, вы почему-то мне не рады, – не смутился Токмаков. – Что происходит, а?

Вперед шагнула Заболоцкая. Теперь каменным выглядело не только лицо, но и вся певица словно бы превратилась в гранитный монумент самой себе. И эта статуя отчеканила:

– Среди наших знакомых нет, и быть не может лиц нетрадиционной ориентации!

– Не понял…

– «Голубых»! – безжалостно уточнила певица, брезгливо поджав губки.

Токмаков огляделся по сторонам. Бар Дома журналистов жил своей жизнью. Люди творческих профессий расслаблялись за рюмкой водки, бокалом пива. Но вот лиц нетрадиционной ориентации поблизости не наблюдалось, и Токмаков внезапно понял, что это его имела в виду Заболоцкая!

Он протянул руку и выудил из-за ее спины Дим Димыча:

– Давай-ка отойдем в сторонку. А теперь выкладывай, что это за фокусы. Быстрее колись, половой гангстер, не то оприходую прямо здесь! Ведь я же теперь «голубой»!

Под неусыпным контролем колоратурного сопрано Дим Димыч начал свой печальный рассказ. Виной всему был гнусный Педулаев. Точнее, его оператор, снимавший сюжет в гей-клубе «Голубые джунгли», где Токмаков пребывал по служебной необходимости с целью приобретения конфиденциального источника. Несмотря на убедительную просьбу Токмакова, не подкрепленную, к сожалению, конфискацией кассеты, оператор вставил кадры с его физиономией в документальный фильм «Бескорыстная мужская любовь».

Для монтажа педулаевцы арендовали оборудование студии «Независимых телекоммуникаций», в Питере цены на порядок ниже московских. По закону подлости в монтажку заглянул Лева Кизим, узнал Токмакова, и тут же закупил бессмертное творение на корню. Первыми зрителями оказались Маша и Сулева…

– И вы решили, что я пидор?! – Вадим тряхнул Сулеву так, что тот едва не выпустил бутылку со своим любимым напитком.

– Нет, ты пойми, старик, что мы еще могли подумать? – все еще с недоверием говорил Дим Димыч. – Ведь ты сидел в этом гадюшнике в обнимку с натуральными педрилами! И рожа, извини, была довольная!

– А какой еще бывает рожа после бутылки рома? – сказал Токмаков, записывая еще один должок – свой, личный, за «голубого» – на счет ФСО.

– Кубинского или ямайского? – деловито уточнил Сулева.

– Ямайского.

– Тогда без вопросов, – мечтательно облизнулся Дим Димыч.

– Ну, а Маша? Ведь Маша-то меня знает…

– Не поверишь, она плакала настоящими слезами! А тут еще Левка сказал, что бисексуалы и есть самые первые распространители СПИДа…

При этих словах Заболоцкая выдвинула свой внушительный бюст на передовые позиции, оттесняя Токмакова:

– Вот именно! И, пожалуйста, больше не преследуйте Дмитрия Никодимовича своими противоестественными домогательствами!

– Да кто его преследует?

– Вы со своим подозрительным приятелем! Иначе, спрашивается, почему вы оказались здесь?!

– Почему? – переспросил Токмаков, едва не брякнув, что и сегодня в этот бар, и неделей раньше в гей-клуб его привели, в частности, поиски кассеты дражайшего Дим Димыча.

С нее все началось, и конца этой истории пока не видно, как не понятно, куда пропала и сама кассета. Только прежде чем рассказать продолжение этой истории, ему следовало получить с гражданки Заболоцкой расписку о неразглашении совершенно секретных сведений, потому что именно так грифуется все, связанное с оперативно-розыскной деятельностью.

– Впрочем, – неожиданно подобрела Заболоцкая, – я могу понять мелкие шалости… В артистическом мире, знаете ли, это почти норма.

– Ладно, хватит, – перебил Токмаков. – Как там ваши коллеги ограбленные? Что милиция говорит?

– Что она может сказать? Порекомендовали возвращаться домой и там ждать…

– …у моря погоды, – закончил Сулева.

– В Саратове нет моря. В Саратове есть Волга, а это лучше любого моря! – показала себя патриоткой родного города Заболоцкая.

– А еще в Саратове оперные антрепризы существовали еще с 1875 года… – проявил осведомленность Токмаков.

– Откуда вы знаете? – с подозрением посмотрела на него Заболоцкая.

– Вы сами об сказали пять минут назад, – оправдался Токмаков, еще раз отметив занятные гримасы судьбы. Всего неделю назад его мало волновал этот поволжский город, знаменитый пивом и самолетами, и еще, оказывается, оперными певицами.

Сейчас там, в этом городе, вдруг сошлось все – разгадка тайны банковских операций ФСО, ключ к бандитскому налету на автобус с артистами Саратовского оперного театра, хороший шанс расквитаться за подполковника Коряпышева. И хотя говорят, что месть не приносит дивидендов, в данном конкретном случае она должна была их принести – 10 миллионов долларов в тощий российский бюджет.

Сулева дернул Токмакова за рукав:

– Не грусти, старик. Все еще не так плохо. Завтра мы с Машей улетаем в Берлин. Все забудется, перемелется. Время лечит.

– Воспользуюсь случаем и я, чтобы проститься, – церемонно сказала Заболоцкая. – Я тоже завтра улетаю. Пока в Саратов.

В ответ Токмаков церемонно наклонил голову, сказав: «Я тоже лечу в Саратов».

Но сказал он это про себя.

– Ну и где пиво? – встретил Токмакова вопросом Непейвода, когда Вадим вернулся за столик.

– Пиво будем пить в Саратове, – ответил Токмаков и заодно проверил эрудицию коллеги контрольным вопросом: – Ты знаешь, что такое оперные антрепризы?

– Сдурел?!

– А вот в Саратове они существовали с 1875 года…

Часть вторая Бригада Глава первая На земле и в небе

1. Пиво, «ксивы», два ствола

– Слушай, Вадим, а вот еще фишка к пиву: у этих ребят, которые члены нашего правительства, ксивы из шкуры козла! Только не простого, а африканского!

– Российские козлы в африканской шкуре? Неслабо! А ты откуда знаешь?

– Мой человек рассказал. Он как раз эти шкуры для удостоверений и поставляет.

– Лучше бы он поставлял не шкуры, а самих членов. Вот это был бы источник, так источник!

Развить увлекательную тему помешал третий голос, вклинившийся в диалог:

– Пассажиров, вылетающих рейсом 772 «Санкт-Петербург – Саратов», просьба пройти для регистрации к стойке номер четыре…

Сообщение «железной леди» заставило встрепенуться собеседников, стоически употреблявших в буфете пиво, хотя погода была далеко не летней. Не летней и не летной: за стеклянными стенами мела февральская поземка, а в далеком поволжском городе она, судя по всему, и вовсе беспредельничала. Из-за этого оперативно-следственная бригада Петербургского управления финансовой разведки на целый час задержалась в Пулково, ожидая, пока в аэропорту назначения расчистят взлетно-посадочную полосу.

Задержка была кстати, потому что в наличии имелась пока лишь одна составляющая этой бригады – оперативная. Именно ее достойно представляли в буфете капитан Вадим Токмаков и майор Виктор Непейвода. Перед ними стоял уже частокол пустых бутылок. Под пиво оперативники перемывали нежные косточки второй составляющей бригады – следственной. Оба были ветеранами оперативной службы «А», прошли вместе много разного, и было как-то не по себе, что девчонка, без году неделя в Управлении, будет ими командовать: в оперативно-следственных бригадах старшим назначается следователь.

Но без него, а в конкретном случае – нее, Токмаков и Непейвода утрачивали гордое право именоваться оперативно-следственной бригадой.

– Откуда только эта Милицина свалилась на нашу голову? – спросил Токмаков, поднимаясь с места.

– Откуда может свалиться девушка с фамилией Милицина? – спросил Непейвода и сам же себе ответил: – Только из милиции. Окончила университет МВД. Перевелась к нам.

– Ну и как она тебе? Страшненькая? Синий чулок?

– Какая тебе разница? – пожал плечами Непейвода. – Она сотрудник, товарищ по работе.

– Товарищ! – хмыкнул Токмаков. – Женщина не может быть товарищем.

– Зато она может быть нашим начальником! – вернулся к наболевшему Непейвода, после двух разводов ставший женоненавистником.

Настала очередь Токмакову пожать плечами. Следователя Милицину представил им вчера как старшую оперативно-следственной бригады, вылетавший в Саратов, генерал Попов.

Более того, он же приказал капитану Токмакову и майору Непейводе неукоснительно следовать ее указаниям, а еще всячески оберегать от возможных эксцессов:

– Глядите мне там, любители пострелять! Нам не нужны подстреленные сотрудники, нам нужны межрегиональные дела!

Таким было напутствие. Первые же слова генерал-майора Попова на вчерашнем совещании прозвучали не столь эпически:

– Тема суперважная, коллеги, – ложный экспорт. Знаете сами, сколько раз мы на этом обжигались! Правда, на сей раз Токмаков клянется, что пустышку не потянем. Докладывай, Токмаков!

Вадим Токмаков достал свою папку, стараясь не обращать внимания на скептические ухмылки коллег. Всем собравшимся в кабинете уже была известна тема. Поэтому сообщение Токмакова об экспортированной в Венгрию «Установке для сохранения генофонда нации», каковую роль выполнял заурядный холодильник, не произвело должного впечатления. Некоторое оживление внес отчет о только что проведенной операции. Ложный экспорт с помощью авиапочты – это было действительно «новое слово»

Но у Вадима на руках были козыри и постарше.

– По сообщению одного из руководителей так называемого Фонда содействия оборонной промышленности, которое подтверждается учетами Отдельного отряда пограничного контроля, – зачитал он, – три месяца назад ФСО проведена еще одна – масштабная акция. С причалов военно-морской базы в Кронштадте на специально зафрахтованном судне в адрес того же венгерского получателя отправлен груз алюминия будто бы особой чистоты марки А6N. Семь тонн по семь миллионов долларов за тонну. Нетрудно подсчитать, что сумма НДС, которую предъявят к возмещению, составит около десяти миллионов долларов.

– Тянет на экономическую диверсию, – заметил генерал Попов, – оцените масштаб!

– Это тоже еще не все, – продолжил Токмаков. – Обычно мы имеем дело с одной-двумя «лавками», правильно? А теперь я вышел на целый куст, где возврат НДС поставлен на поток. ФСО в массовом порядке загоняет на свои заграничные фирмы, в основном венгерские, разную туфту. Семь тонн алюминия якобы высшей очистки – самая крупная сделка. Но здесь у меня подобных операций еще с полдюжины. Вот, пожалуйста, – Токмаков отыскал в деле необходимую выписку, – дискеты с моделями женской одежде зимнего сезона – 150 тысяч долларов, а вот рентгеновские зеркала за 250… Зеркала отправлены в Замбию, а все прочее – недалеко, в Венгрию.

– Это чем-то объясняется? – с дотошностью старого следователя уточнил заместитель начальника Управления Логиновский. – Ну, такое пристрастие к Венгрии.

– Не иначе в этом ФСО кто-то западает на мадьярок, – пошутил полковник Андрей Смирнов.

Токмаков бросил на бывшего шефа угрюмый взгляд:

– Насчет мадьярок ничего пояснить не могу. Зато мне удалось установить, что контракт на поставку алюминия, хотя и заключен в долларах США, но оплата будет в венгерских форинтах. Форинт – валюта «мягкая», на нашем рынке почти не востребована. Поэтому, как правило, через валютные биржи не продается, а значит и факт продажи валюты отследить будет трудно.

– Не зацикливайся на деталях, – шепнул сидевший рядом начальник Портового отдела Игорь Слащев.

Токмаков ненадолго запнулся. Перед ним как в калейдоскопе промелькнули последние дни, посвященные поискам как раз тех деталей, на которых не стоило зацикливаться. Он продолжил:

– Сделки по ложному экспорту осуществляются разными фирмами. Но при этом на бухгалтерском обслуживании все они в Фонде содействия оборонной промышленности. И расчетные счета так же дружно открыли в Саратовском акционерном коммерческом Стена-банке. Через него же пойдет проплата по контракту за алюминий.

– Не могли найти подходящий банчок в Питере? – опять подал голос Смирнов. – На крайний случай сами бы учредили. Ведь эта схема, она банковская по определению, нужно только прогнать документы по большому кругу…

– Не только документы, но и деньги, – возразил Токмаков. – Ведь эти 50 миллионов долларов реально должны придти из-за границы на счета фирм ФСО в Стена-банке. Если валюта не пройдет, то никакого возмещения не будет.

Смирнов не успел возразить, как его опередил Логиновский:

– Поэтому они и выбрали поволжский банк! Хоть начальство нас поругивает, однако всем известно, что мы у нас научилась «грохать» средства на счетах подставных фирм.

– Можете не объяснять, – кивнул генерал Попов. – Хорошо, у кого какие предложения по данному конкретному делу?

– Пусть Токмаков летит в Саратов. Докручивает дело там, куда идут финансовые потоки, – сказал Смирнов.

– Да, и тормозну на счету деньги, когда они придут из-за кордона, – не удержался Токмаков. – Выписываю командировку?

– Действительно, отдельным поручением к местным коллегам здесь не обойтись, – поддержал Логиновский. – Предлагаю создать оперативно-следственную группу. Дело большое, судебная перспектива есть, главное теперь грамотно и законно получить все доказательства. Возглавит следователь Милицина. У нас она недавно служит, но зарекомендовала себя хорошо. Очень серьезная девушка! К тому же специально изучала эту тему.

– Я бы лучше с Пушкиным поработал, – невольно поморщился Токмаков, любивший девушек в любом образе, кроме сослуживиц. – С Александром Сергеевичем.

– Мы же не будем спорить с заместителем начальника Управления? – возразил Смирнов. – Только включим еще одного сотрудника из «банковского» отдела. Майор Непейвода будет работать по легальной версии – сейчас мы проверяем счета контор, которые посылали из Петербурга деньги на обналичку в Поволжский регион.

– Согласен, – подвел итог Игорь Константинович Попов. – Токмаков сможет этой проверкой прикрыться, но работает самостоятельно. Надо выяснить схему прохождения средств, номера счетов, и когда деньги придут… Все ясно? Еще одно – по рапорту и личной просьбе я освободил капитана Токмакова от должности исполняющего начальника отдела и назначил в тот же отдел старшим оперуполномоченным по особо важным делам!

Молчаливо сидевший в уголке седоватый плотный мужчина сказал:

– В Питере мы Токмакова и его группу от неожиданных грубостей со стороны «клиентов» прикроем. Но в Саратове пусть рассчитывает на себя. А с должностью «важняка» – поздравляю, это лучшая должность для опера…

На такой оптимистической ноте закончилось вчерашнее совещание, и теперь Токмаков лихорадочно соображал: зал ожидания аэропорта Пулково все еще территория страховки, или уже зона самостоятельного полета?

Придя к выводу, что, скорее всего, находится на своеобразной нейтральной полосе, Токмаков решил даже в крайнем случае не прибегать к огнестрельному оружию, с которым, кстати, еще предстояли заморочки.

Токмаков запил грустные мысли остатками пива «Невское» и огляделся. Следователь Милицина в зале аэропорта Пулково не просматривалась:

– Двое одного не ждут. Ключ на старт, майор!

На контроле перед магнитным контуром Непейвода и Токмаков предъявили свои удостоверения, пистолеты и командировочные предписания, куда эти пистолеты были вписаны с соблюдением всех необходимых формальностей.

Милицейский сержант звонком вызвал напарника. Задачей того было передать стволы командиру экипажа борта, улетавшего в Саратов. А уже там летчик вернет оружие операм.

Глядя на бугристо-багровую физиономию сержанта, Токмаков подумал, что, несмотря на все строгости, за «полташку» баксов легко пронес бы хоть гранатомет.

Равным образом сержант был невысокого мнения о представших перед ним операх. Разглядывая удостоверения черной кожи с металлическими жетонами на обложке, он скривился:

– Финансовая разведка… Во, блин, за четыре года третий раз «ксивы» меняют. Вам что, деньги некуда девать? Или вообще делать нечего?

Токмаков адресовал сержанта с его вопросами к московскому начальству. Но тот продолжал бубнить себе под нос:

– Зачем вообще вам стволы…

– Так мы ж в Саратов летим. На родину, можно сказать, отечественного пива, – с кротким выражением лица пояснил Вадим Токмаков.

– Ну и что, что родина пива? – удивился сержант. – При чем тут ствол, а, капитан?

– Бутылки чем-то открывать надо? – все так же терпеливо объяснял Токмаков, одновременно вытаскивая обойму из рукоятки ПМ. На столике с документами он уже давно приметил нераспечатанную бутылку боржоми.

Остальное было делом техники. Щелкнув, затвор пистолета встал на затворную задержку. Обнажившийся ствол и выступ рамки и образовали пробочный ключ, которым отдельные недисциплинированные сотрудники силовых ведомств откупоривают пивные бутылки. [31] Как раз этот специальный прием и собирался продемонстрировать Вадим Токмаков на безобидной бутылке минеральной воды.

Но – не успел! Под его локтем проскользнула тонкая рука, блокируя пистолет, а под ухом прозвучал скрипучий, будто суровая нитка, голос:

– Открытая демонстрация табельного оружия без убедительных причин, равно как его использование не по назначению, противоречат пунктам двадцать второму, пятьдесят девятому и девяносто восьмому, подраздел «б» «Всеобщей инструкции о правах и правилах…»

Токмаков резко обернулся. Так и есть! Это была та самая белобрысая очкастая змея, которая пару месяцев назад принимала присягу и уже тогда вместо знакомства пристала к нему с какой-то ерундой.

Бугристо-багровый сержант рявкнул на белобрысую:

– А ну – геть! Не видишь, сотрудники делятся передовым опытом! Капитан, покажи еще разок – по разделениям!

Но сбить девушку с позиций не удалось. Холодно блеснув очками, она наповал сразила сержанта пунктами еще одной казенной бумаги – то ли инструкции, а может быть, приказа:

– Лица начальствующего и рядового состава органов внутренних дел, находясь при исполнении служебных обязанностей, должны неукоснительно…

Подошел Непейвода, наблюдавший за перепалкой со стороны, и с дрожью в голосе шепнул Вадиму:

– Вот это и есть наш следак. Жанна Феликсовна Милицина.

Причину опоздания опера сочли уважительной: такса следовательницы принесла целый выводок щенков. А ведь и опера, по терминологии уголовного мира, не что иное, как «псы».

В салоне Ту-154 следственно-оперативная бригада разместилась в одном ряду. У Токмакова было лучшее место – рядом с иллюминатором. Скрепя сердце он предложил его очкастой кобре и получил суровую отповедь:

– В салоне воздушного судна пассажиры размещаются согласно имеющимся билетам, чтобы не нарушать центровку летательного аппарата.

Токмаков, хотевший было поинтересоваться, почему суровая поборница инструкций и правил явилась в последнюю минуту, плюнул на это дело, замкнувшись в себе. Пиво же (три или четыре бутылки «Невского»), напротив, активно просилось наружу, и Вадим понял, что самыми счастливыми для него минутами полета станут те, когда борт займет свой воздушный эшелон.

Потому что до этого благословенного момента дверь туалета останется на замке как государственная граница.

2. Стальная рапсодия Гермека

«Боинг-707», так называемый «Юмбо-джет», с американским флажком на фюзеляже шел над облаками в лучах заходящего солнца. Поборов искушение, на сей раз принявшее образ стюарда с мини-баром на буксире, Карел Бредли в очередной раз поблагодарил свою небесную заступницу – Матку Боску Ченстоховску. В ближайшую неделю ему нужна ясная голова. Расслабиться можно только на обратном пути.

«Боинг» чуть заметно качнуло, и Карел принял это как знак одобрения высших сил, до которых здесь было рукой подать. Не то чтобы он был набожным человеком, или предполагал в скором времени встретиться с ними. Напротив, крутился волчком, петлял как заяц, дабы оттянуть неизбежное свидание. И в этом ему не первый десяток лет помогала небесная покровительница – спасибо за долготерпение!

Карел Бредли незаметно потрогал образок под рубашкой. Хотя его занятия и стиль жизни сильно расходились с христианскими догматами, он был лучшим прихожанином католического костела в Ривер-дейл, респектабельном пригороде Нью-Йорка. Отец Грациано давно отпустил ему все грехи, в том числе грех смертоубийства. Вот если бы к его мнению прислушалась еще российская военная контрразведка! Два раза Карел сталкивался с этими непростыми ребятами, и оба – еле унес ноги. Зато одному из них очень сильно не повезло. Это было в 1968-м – ужас, как давно, в другой исторической эпохе, которая теперь именовалась «Пражская весна».

Мерно, почти не слышно, гудели мощные двигатели «боинга».

Карел откинулся на спинку кресла. Интересно, жив ли сегодня талантливый оружейник Гермек, сочинявший свои стальные рапсодии в КБ знаменитого завода «Чешска зброевка»? Однажды ему приказали разработать оснастку для производства советских «калашниковых» в цехах «Зброевки». Вместо этого Гермек создал автомат, хотя и похожий на калашниковский прототип, но только внешне. А так каждая деталь носила неповторимый авторский почерк – от качающихся личинок запирающего устройства до складного плечевого упора.

«Старший брат» – Советский Союз – допустил послабление, разрешив Чехословакии иметь на вооружении «образец 58-П».

После этого на «Чешске зброевке» пошли дальше – создали так называемое УРЗ – универсальное ручное оружие. Единый стреляющий блок мог использоваться как легкий или станковый пулемет, а при оснащении оптикой – в качестве снайперской винтовки повышенной мощности. Однако УРЗ не пролезло в узкое игольное ушко программы унификации вооружения стран-участниц Варшавского Договора и произведено было лишь 115 образцов. Один из них попал в руки Карелу – с этого все и началось.

Много лет прошло с 68-го, давным-давно миновали все сроки давности. Да и было ли тогда действительно возбуждено уголовное дело? Военная прокуратура зашилась бы в таких делах…

Влиятельный человек из американских спецслужб уверял, что да, было такое дело, демонстрируя в подтверждение какие-то материалы. Но Бредли не зря контактировал с Робертом столько лет, отлично понимая теперь: верить таким людям нельзя ни на крону. Сотрудничать на взаимовыгодной основе – другое дело.

Что как раз имело место. Поэтому Карел Бредли и летел в Россию. Летел спецрейсом, с комфортом и почетом – в составе представительной делегации под эгидой Конгресса, прикрытый от всяких неожиданностей статусом главного советника. Летел вместе с личным секретарем, каковую роль выполняла его дочь Гертруда.

Сейчас она беспокойно ворочалась в соседнем кресле, пытаясь заснуть, разноцветная шевелюра выделялась на белом подголовнике как головка репейника. И по характеру Герди была такая же: прицепится – не отвяжешься. Увидела на столе отца документы Второй конференции по международному антинаркотическому сотрудничеству и вдруг загорелась поехать с ним в Россию.

По печальному опыту шестнадцатилетнего общения с дочерью Бредли знал, что выполнять ее желания надо как армейские приказы: беспрекословно, точно и в срок. Иначе выйдет себе дороже. Но кто же забронирует место на борту спецрейса Конгресса для сопливки в драных джинсах и с разноцветными волосами?

Этим волшебником оказался снова добрый дядюшка Роберт, с первой встречи на фильтрационном пункте в 1968 году олицетворявший для Карела дядю Сэма.

– Прекрасно, пусть малышка Герди летит с вами. Она будет представлять на симпозиуме юность Америки, прогрессивную модель воспитания и поведения.

Бредли подумал, что если кого и может представлять эта засранка, так ривердейлскую шпану. Правда, в последние месяцы у нее появился дружок посерьезнее, в очках и на приличной машине, единственно, с подозрительно оливковым цветом физиономии. А ведь не зря говорят – с кем поведешься…

Но вслух об этом Карел говорить не стал. Роберт же был увлечен своей идеей относительно Герди – плохое качество для офицеров спецслужб, призванных сомневаться во всем и всегда:

– О кей, пусть малышка Герди всюду будет с вами, смягчая облик жесткого делового человека. Но вместе с тем общается с молодежью, устанавливает контакты… Фирма оплатит ее стажировку…

«Боинг» свалился на крыло, доворачивая на нужный курс. Настильные лучи закатного зимнего солнца, слепящие на высоте трех с половиной тысяч футов, ударили по глазам. Карел опустил светофильтр иллюминатора и откинул экран ноутбука. Выйти на сайт туристической компании, указанной Робертом, было делом нескольких минут. Здесь были установочные данные города, к которому он сейчас приближался со скоростью восьмисот миль в час.

«Саратов – крупный промышленный и политический центр на Волге. Столица Приволжского федерального округа. Основан в 1602 году как укрепленный пункт на юго-восточных границах России. Население 856 тысяч жителей. Порт, железнодорожный узел, промышленность…»

Ничего интересного для себя здесь Карел не обнаружил. Но для него была оставлена специальная ссылочка с постоянно обновляемой в режиме реального среднеевропейского времени информацией. Введя пароль, Бредли перешел к испанскому городу Сан-Томе-де Компостелла, приблизительно схожему по статистическим параметрам с российским приволжским городком, где должна была состояться конференция.

Роберт намекнул, что молодые сотрудники посчитали такую шифровку излишней предосторожностью, однако он настоял. Старая школа, он привык иметь дело еще с КГБ, а не новыми российскими спецслужбами. Карел тоже, и ему было приятно, что шеф заботится о его старой заднице.

Люди Роберта знали свое дело. На сайте городок Сан-Томе-де Компостелла удивительным образом преобразился в тот же самый Саратов, и вот там-то уже было все, что могло пригодиться Карелу при выполнении его чертовой миссии – от характеристик политической элиты (Карел с удовлетворением обнаружил там «Юрая») до схем маршрутов, которые можно было использовать как проверочные, трогательно обозначенные на карте города как «рекомендованные пешеходные прогулки».

Позднее их надо будет распечатать. Но Карел надеялся, что ему не придется играть в кошки-мышки. Такие игры не по чину и не по возрасту респектабельному американскому бизнесмену, советнику делегации под эгидой Конгресса. В этом паршивом приволжском городишке от него требуется не так уж много. И если не будет осечки – убереги от этого, Матка Боска Ченстоховска! – он воткнет свой штык в землю, потому что надо же и в свое удовольствие пожить. Подальше от Нью-Йорка с его небоскребами-мишенями, от черных и латиносов, желтых и арабов. А в первую очередь – от Асланбека Чилаева, который, хотя и был деловым партнером добрый десяток лет, но при этом всегда оставался чеченцем!

Операция в Саратове обеспечит такую возможность.

Но если все так просто, отчего подрагивают твои холеные пальцы? Почему живописные слайды волжских берегов, перемежающие установочные данные на политическую элиту, вызывают такое отвращение… к воде?

Карел призывно махнул рукой стюарду:

– Двойной скотч! Безо льда, без содовой!

Двигатели фирмы «Роллс-Ройс» чуть слышно вели свою партию, совершенно не мешая пассажирам «боинга» ни отдыхать, ни работать. Но Карелу вдруг почудился в них отзвук далекого. Так гудели за горой советские танки, приближавшиеся к его родным Домажелицам… Черт бы побрал эти стальные рапсодии!

– И лучше сразу повтори, чтобы лишний раз не возвращаться! – сказал Карел стюарду.

Он надеялся, что Матка Боска Ченстоховска вместе с отцом Грациано простят ему и этот маленький грех.

3. Национальные символы племени бамбара

В Саратов оперативно-следственная прилетела поздней ночью. Напоследок стюардесса честно предупредила, что температура за бортом минус двадцать градусов и что до здания аэровокзала уважаемым дамам и господам придется совершить маленькую пешеходную прогулку, ибо автобусы из-за несогласованности в работе наземных служб стоят на приколе.

Когда смолк гул турбин и борттехник отдраил дверь, стало слышно, как снаружи сурово потрескивает морозец, готовясь заключить уважаемых господ, и особенно дам, в обжигающие объятия. Токмаков заранее сжался в своей кожанке на тощем синтепоне. Непейвода опустил уши суконной кепочки. Лишь Жанна Феликсовна, их юный вождь, оказалась во всеоружии, натягивая розовый пуховичок с капюшоном:

– В следующий раз, товарищи офицеры, я буду информировать вас о метеоусловиях в районе командировки. Хотя вы и сами могли узнать долгосрочный прогноз по интернету.

– Извините, не догадались, – буркнул Токмаков.

– Плохо, – с осуждением в голосе выговорила предводительница. – Если вы заболеете, придется привлекать местные силы. А это, как вы знаете, не входит в мои планы.

– В наши, – не слишком уверенно поправил Непейвода, получив в ответ предложение не обсуждать служебные проблемы в общественном месте.

Непейвода и Токмаков обреченно переглянулись. Перед выходом командир экипажа отдал им пистолеты:

– Ни пуха ни пера, мужики!

– К черту! – ответил Токмаков за обоих и шагнул через порожек люка.

Последний раз он прыгал с парашютом много лет назад, но ощущения не забылись, и сейчас испытал нечто похожее. Дух захватило от мороза и неба над головой. Небо было глубокого темно-синего цвета, мерцало и переливалось звездами разной яркости и величины. Горожанам редко приходится видеть такое небо. Ночное небо и звезды напоминают о вечности.

Токмаков подумал, что его клиентам стоило бы почаще задирать голову. Ведь сколько всего ни нахапаешь, туда с собой не заберешь ни полушки.

Стюардесса, преобразившаяся на земле в сварливую мегеру, неласковым голосом напомнила о земном:

– Проходите, гражданин, не задерживайте выход из воздушного судна.

Бортпроводницу поддержала незабвенная Жанна Феликсовна:

– Товарищ капитан, вы действительно не умеете вести себя в общественных местах, – свистящим на морозе голосом прошипела она Вадиму в спину. – Второй раз мне приходится за вас краснеть.

– Бог троицу любит, – обнадежил Токмаков суровую предводительницу. – Опять же блондинкам румянец к лицу.

Следователь Милицина задохнулась – от негодования или мороза, история об этом умалчивает.

На фронтоне аэровокзала, обращенном к летному полю, споря со звездами, тоже что-то светилось. Это приветственно подмигивал мертвенно-зеленым светом неоновый транспарант. Часть трубок перегорела, причем эта напасть коснулась в основном гласных букв. Поэтому в небе светом путеводного маяка горело нечто вроде: «Дбр пжлвт в стлцу Повлжя!».

Чуть ниже сияла подобная же надпись на английском языке, но в отличие от русского варианта, все буквы были на месте.

Внезапно к мерцанию транспарантов добавились тревожные высверки проблескового маячка какой-то спецмашины. Она вылетела на летное поле, пошла юзом, но, не сбросив скорости, рванула прямиком через взлетно-посадочную полосу к пассажирам питерского рейса, медленно превращавшимся в мороженое разных сортов. Кто в благородный сливочный пломбир, кто в легкомысленное эскимо на палочке.

У сотрудников опербригады появился шанс избежать этой печальной участи. Поставив кейс на промерзшую землю, Непейвода вернул в надлежащее положение отвороты суконной кепки:

– Насчет погоды мы узнать не догадались, но встретить – попросили.

Джип с мигалкой затормозил, лихо вспахав неубранный за кромкой ВПП снег. Из снежного облака вынырнул черноусый, без шапки, в меховой куртке:

– Иван Гайворонский, замначальника Второго отдела оперслужбы, ваш гид и ангел-хранитель на Саратовской земле. У нас морозы привалили, в гостинице тулупчики вас ждут, а пока – карета подана.

– Привет, Иван, это я тебе звонил, – шагнул вперед Токмаков. – А в Пулково нам по «матюгальнику» задвигали, будто у вас здесь метель офигенная. Поэтому и рейс больше чем на час задержали.

Гайворонский усмехнулся:

– Это была не метель. Это наши местные шишкари пургу гнали.

– Зачем?

– Чтобы ваша «тушка», упаси бог, не помешала заходу на посадку американского «боинга», – с готовностью пояснил Гайворонский. – Вон стоит эта корова. Сотня штатовских придурков неделю будет нас учить, как бороться с наркоманией и наркомафией… А вы к нам как, надолго?

– Примерно в тех же границах, что и штатовские придурки, – слегка напрягся Токмаков, не любивший от посторонних конкретных вопросов о своей работе. Хотя какой Гайворонский посторонний? Он же свой, опер, что и подтвердил следующим своим предложением:

– Может, насчет сапог для тебя еще подсуетиться? В казенных туфлях подошвы тонкие.

– Я одни уже сносил, а в этих стельки меховые.

– А я, – сказал Гайворонский, – свои брату отдал, двоюродному. Он в варьете кордебалет чечетке учит. И так у девиц при этом все играет, что просто полный отпад. Сегодня с дороги не стоит, а завтра обязательно заглянем.

– Да, при такой работе не только подошва сотрется, – прикинул Токмаков, но развить свою мысль не решился, перехватив полный презрения взгляд Жанны Феликсовны.

Видимо, сегодня у Вадима Токмакова был не лучший день для общения с представительницами слабой, условно говоря, половины. Среди прилетевших Токмаков высмотрел певицу Елизавету Заболоцкую – недавно приобретенную пассию своего друга Сулевы – и предложил подбросить до города.

– Хватит! – отрезала та. – В Петербурге меня уже подвозили, и это закончилось очень печально! С меня довольно! Я этого так не оставлю!

Иван Гайворонский смерил певицу фирменным полицейским взглядом, и та замолчала, как по мановению волшебной палочки.

– Ты ее знаешь?

– Кто же ее в городе не знает, – пожал плечами Гайворонский. – Известная склочница, так что не обращай внимания, поехали.

– Склочниц у нас и без нее хватит, – кивнул Токмаков, забираясь в машину.

И действительно, всю дорогу до гостиницы «Саратов» Милицина выступала в знакомом репертуаре, бормоча насчет неправомерности использования спецсигнала без оперативной необходимости и перерасходе бензина и моторесурса.

Иван Гайворонский, с небрежной лихостью гнавший машину по запорошенным снегом улицам Саратова, отвечал, что пока в его груди бьется сердце, а в баках «Мицубиси» есть хоть капля бензина, очаровательная петербурженка пешком ходить не будет.

В ответ очаровательная петербурженка подарила Ивана взглядом столь холодным, как будто линзы ее очков были выточены изо льда. Да она и по жизни была отмороженной, товарищ следователь оперативной бригады. Оставшиеся комплименты замерзли на губах Гайворонского, и в дальнейшем он предпочитал обращаться к Непейводе и Токмакову, без промедления вводя в оперативную обстановку.

Местный Стена-банк, бывший объектом интереса питерских оперов, начал подниматься около двух лет назад. До этого устойчиво «лежал на боку», обслуживая в основном предприятия оборонного комплекса, составлявшие большую часть промышленности Саратова. «Оборонка» была должна банку, банк бюджету, и, скованные одной цепью, они падали в финансовую пропасть.

Все изменил счастливый случай в лице вождя центральноафриканского племени бамбара. В свое время вождь, бывший тогда лишь сыном и наследником вождя-отца, учился в Московском университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы. Как все «лумумбовцы», вождь-сын оставил в сердце самые теплые воспоминания о больших белых русских женщинах. Особенно же ему нравилось в них умение готовить огненные борщи, согревающие душу и тело в любые морозы.

Вернувшись на родину, вождь-сын повесил советский диплом в рамочке на стене в одной из комнат своего дворца. Вооружив воинов племени передовой марксистско-ленинской идеологией и гуманитарной помощью в виде автоматов Калашникова, выпускник Университета Лумумбы начал бороться против колониального ига в лице соседнего племени зимбара.

В боях и походах летели бесснежные африканские зимы. Вождь-сын стал вождем-отцом. Передовая теория победила, и теперь побежденное племя зимбара входит в состав демократического государства Бамбара. Герб сей независимой страны включает автомат Калашникова на фоне горы, увенчанной снежной шапкой.

Все было как бы хорошо. Но по утрам, глядя на эту гору с веранды беломраморного дворца, вождь вспоминал вкус борща. Ни местные повара, ни выписанный из Парижа кулинар не оправдали возлагавшихся на них надежд и от огорчения были съедены. Вдобавок к этому постоянно портило аппетит жившее за горой племя кумбара. Проявляя свой неоколониалистский характер, кумбаринцы злонамеренно не желали присоединять свои территории к первому на африканской земле независимому государству Бамбара.

Настало время собираться в Россию…

– Вы не поверите, – продолжал свой увлекательный рассказ Иван Гайворонский, выезжая на набережную Волги, – но эта черная обезьяна три дня каталась по ресторанам, пробуя борщи, но так и не выбрала себе повара. Я бы на его месте…

– Вы бы лучше смотрели за дорогой на своем месте, – охладила пыл рассказчика Жанна Феликсовна. – Какое отношение эта басня имеет к Стена-банку?

Гайворонский ухмыльнулся в густые черные усы:

– Самое прямое. Только мы уже подъехали. В «нумерах» дорасскажу.

4. «Аннушка»: «этажерка» и повариха

Два люкса на седьмом этаже гостиницы «Саратов» действительно заслуживали титула «нумеров» с их безвкусной современной мягкой мебелью и огромными картинами в золотом багете. Одна, изображавшая ряд унылых кирпичных зданий, именовалась эпически: «Вид с Волги на абразивный завод имени XVII съезда ВЛКСМ». Другая являлась иллюстрацией к застольному хиту всех времен и народов: «…и за борт ее бросает в набежавшую волну».

Бросаемая за борт княжна, не смотря на дородность и легкомысленное прозрачное одеяние, напомнила Вадиму Токмакову следователя Милицину. Наверное, суровым выражением лица и вертикальной складочкой на лбу. Княжна будто готовилась заранее предъявить гражданину Стеньке Разину обвинение по статье за преднамеренное убийство.

Вода за бортом ладьи, захваченной организованной преступной группировкой Стеньки, поразительным образом напоминала пиво, – янтарное, вскипавшее пузырьками, которые восхитительно лопаются на языке, оставляя вкус…

Да что тут говорить! Он прекрасно знаком несметному числу страждущих. В числе которых были и трое питерцев, оставшихся в номере.

Четвертый – Жанна Феликсовна – в штыки воспринял трезвую идею выпить с дорожки чайку. Уходя в свой номер, Милицина назначила подъем на семь часов утра и с силой захлопнула дверь.

Гайворонский сказал:

– Тяжелый случай, а? По пивку с устатку и по соточке за знакомство?

Токмаков и Непейвода хором ответили сразу на оба вопроса:

– Да!

Холодильник оказался затарен с таким расчетом, чтобы сутки не выходить из номера.

Разверстав по третьей, Иван Гайворонский вернулся к прерванному рассказу о русском борще и вожде государства Бамбара, он же президент одноименного племени. Или наоборот. Принципиальное значение имело лишь то, что в перерыве между дегустацией борщей вождь-президент знакомился с образцами боевой техники Саратовского авиационного научно-производственного объединения. На полигоне за Волгой был разбит шатер, установлены приборы наблюдения, и сверхсовременные самолеты принялись на атомы разносить мишени.

Зрелище было впечатляющим и без всякой оптики. Со рвущим сердце грохотом ракетоносцы обрушивали с неба смертоносный груз. Их сменяли боевые вертолеты, исполосовавшие небо над полигоном дымными следами НУРСов. Горизонт кипел от разрывов. Казалось, там одновременно зарождается песчаная буря, смерч, гроза и ураган.

Маленький жирный уродец срывал с головы леопардовую ермолку и отборным русским матом выражал свое восхищение. Возле него приплясывали генералы в фуражках с высоченными латиноамериканскими тульями. Однако вождь-президент не спешил заключать контракт. Морщил лобик и шевелил толстыми, как улитки, губами.

Уже продемонстрировали летно-тактические возможности МиГ-31 и Су-29, вертолеты Ми-28 и рекламно-знаменитая «Черная акула». А выпускнику Университета дружбы народов имени Патриса Лумумбы все было не в масть. Как объяснял он позднее в доверительной беседе, пара звеньев истребителей-бомбардировщиков за два вылета уничтожила бы все жившее за горой племя кумбара. А кто тогда, спрашивается, будет вкалывать в изумрудных копях?

И все же последняя сделка века состоялась. В перерыве между вылетами боевых самолетов над полигоном протарахтела на бреющем сугубо мирная «Аннушка». Биплан Ан-2 – самолет сельскохозяйственной авиации. Вождь-президент схватил за рукав ближайшего генерала:

– Пулеметы установить можно?

– Куда? – спросил генерал. – На «аннушку»?

Ошалело подтянул штаны с голубыми лампасами и… ответил утвердительно.

– А бомбы прицепить?

– В принципе возможно.

– А пехотный взвод в кабину?

– Только отделение, – уперся генерал, последний раз летавший на Ан-2 лет тридцать назад и не ведавший о его тактико-технических данных. Хотя о каких ТТД можно вести речь применительно к биплану со звенящими растяжками между верхним и нижним крылом?

– Два отделения с огнеметами для выполнения гуманитарной миссии после бомбового удара, – твердо стоял на своем негритос. – А пулеметы пусть будут системы Калашникова. Ведь это наше, бамбарийцев, национальное оружие.

Узнав, что речь идет о контракте на несколько эскадрилий, генерал мигом спрятал все возражения в карман лампасоносных брюк.

Повариха военторговской столовой, по странному совпадению, как и самолет, звавшаяся Аннушкой, появилась у шатра с бачком и замерла по стойке «смирно».

Вывернутые ноздри старого людоеда с вожделением втягивали аромат солдатского борща. Красные глазенки смотрели вслед серебристой «этажерке», распылявшей над куцыми фермерскими участками какую-то дрянь. Вождь-президент уже предвкушал то осеннее мартовское утро, когда десяток таких самолетиков перелетят через гору Тянимуму, чтобы привить племени кумбара понятие теперь уже не коммунистических, а демократических идеалов.

Вождь-людоед, простите, президент, подумывал в случае успеха поместить самолет Ан-2 в национальный герб рядом с автоматом Калашникова.

– И вот благодаря этой спрыгнувшей с дерева макаке, – завершал Иван Гайворонский свой увлекательный рассказ, – Саратовское авиационное НПО сейчас загружено работой, а финансирование контракта идет через Стена-банк.

За вождя, приложившего свою черную руку к экономическому подъему российского Поволжья, стоило выпить.

В промежутке между этим и очередным тостом – не оставлять же бутылку открытой – Токмаков подошел к окну и открыл форточку. Вместе с клубами свежего морозного воздуха в номер ворвался характерный звук вертолетных двигателей. Вадим отдернул штору.

Окна номера выходили на Волгу, запрятанную под лед и скучавшую там в одиночном заключении. Вдали, где черный лед сливался с черным небом и только по звездам можно было отличить одно от другого, чертил огненные круги вертолет. Точнее, его несущий винт с огнями в законцовках лопастей.

Токмакову как-то расхотелось пить. Грустную историю рассказал черноусый красавец Иван Гайворонский. Иван еще не знал, хотя без труда мог догадаться, что продолжение истории будет еще печальнее, во всяком случае, для банка. Для того и прибыла из Питера оперативно-следственная группа.

Вадим Токмаков смял в кулаке пустую сигаретную пачку. Над рекой стих грохот вертолетных движков и пропали его навигационные огни. Вертолет поглотила ночь.

Глава вторая Полицейские и воры

1. Милость «отца народов»

– Это и есть бункер Сталина? – спросил Вадим Токмаков, когда за стеклами «Мицубиси» промелькнуло двухэтажное здание казарменного вида, но вместе с тем имевшее портик с колоннадой.

Шел десятый час пребывания питерской оперативно-следственной бригады в Саратове, и гости уже знали, что в 1941 году этот город, носивший тогда имя одного из рано умерших партийный деятелей, претендовал на титул временной столицы СССР. 7 ноября здесь, как в и Москве, проходил военный парад, который принимал маршал Ворошилов. Здесь же был построен бункер, готовый принять Сталина, если бы немецкое наступление под Москвой не захлебнулось.

– Бункер Сталина? – переспросил сидевший за рулем Иван Гайворонский. Свежий и подтянутый, будто не уехал накануне из гостиницы в четыре утра, он ленивым поворотом головы проводил здание, мелькнувшее за окном.

– Нет, бункер Сталина на площади Чапаева. А это Академический театр оперы и балета. Там сейчас варьете выступает. Вечером можно заглянуть.

– До вечера еще нужно дожить, – пробормотал Токмаков. Не то чтобы ему было совсем уж худо после вчерашнего, или, допустим, сильно опасался местной мафии. Нет, подобные мысли в стриженой едва не под ноль голове оперативника не возникали: он умел справляться и с головной болью, и с отморозками, не в меру прыткими. Но с такой угрозой мирной жизни как Жанна Феликсовна Милицина, помещавшаяся сейчас рядом с ним на заднем сиденье, Токмаков еще не сталкивался…

За несколько утренних часов она основательно всех достала. Уже в семь часов, полная сил и энергии, она яростно стучала в номер оперативников. Когда же Токмаков буркнул: «Входите, открыто!», на его голову был обрушен поток упреков в халатном отношении к сбережению личного оружия (в незапертую дверь могли проникнуть ночью торговцы анашой, которых полно в гостинице) и склонности к употреблению спиртных напитков (пустая бутылка предательски светилась на столе).

Непейвода, как разведенный и, следовательно, более опытный, переждал грозу, не высовывая носа из-под одеяла.

Однако молний у тайфуна по имени Жанна было хоть отбавляй. Следующий заряд достался подъехавшему с копченым жерехом Ивану Гайворонскому: зачем, он думает, прибыла сюда из Петербурга оперативно-следственная бригада? С утра закусывать копченой рыбкой?

Бешеная энергия очковой змеи сделала свое черное дело. Копченый жерех остался ждать своей участи в холодильние. В девять утра питерцы отметились в Управлении финансовой разведки по Саратовской области, взяли трех сотрудников службы физзащиты и теперь ехали в Стена-банк по Центральной улице города – Малой Садовой.

Слева по курсу католический костел пытался достать до неба парочкой своих звонниц и дюжиной башенок нецелевого назначения. И это ему, наверное, удалось. Как ни поджимало небо подбрюшье серых ватных облаков, острые, словно кинжалы, шпили проткнули его в нескольких местах.

И теперь в Саратове шел снег, снег… Вокруг все было белым-бело, будто в операционной – ни мусора, ни просевших тротуаров. Даже потрескавшиеся стены домов вроде как заштриховал снежок.

Токмаков давно не видел таких снежинок – легкие, воздушные, они медленно скользили с неба, как по ниточке. Даже подозрительная от рождения Жанна Феликсовна слегка расслабилась, неожиданно заявив, что на предновогодних утренниках в школе она всегда танцевала Снежинку.

Оперативно-следственная бригада встретила чистосердечное признание гробовым молчанием, стараясь к тому же, по возможности, не дышать. Но стекла машины все равно предательски запотевали под их могучим выхлопом.

Вадим Токмаков подумал, что оптимальной ролью для следователя Милициной оказалась бы роль Бабы-яги. И в следующие пять секунд она это блистательно подтвердила. Вперив в Гайворонского взгляд, который тот ощутил даже затылком, Жанна Феликсовна произнесла:

– Тут отдельные личности вспоминали о Сталине. И должна отметить, что вспоминали без должного уважения, хотя именно при Сталине нас начали уважать во всем мире. Впрочем, это очевидно, поэтому буду короче. Вот вы, Гайворонский, из лучших, полагаю, побуждений привезли нам в гостиницу одиннадцать новых и вполне приличных дубленок…

– Десять, – вжался в кресло Иван Гайворонский. – Десять разного размера тулупчиков. Я же не знал, кто какого роста, поэтому и…

– Одиннадцать, – тоном не следователя, но без пяти минут прокурора сказала Милицина. – Я считала, и спорить со мной бесполезно.

– Это я уже понял, – рискнул заметить Гайворонский. – Ну, виноват! Батыр просчитался, я не проверил. Зато…

– А генералиссимус в схожей ситуации поступил по-другому! В конце войны ему понадобился новый мундир. Портной, чтобы не отрывать от дел государственного человека, обошелся без второй примерки. Просто сшил не один, а десять мундиров с напуском в несколько миллиметров каждый, чтобы вождь выбрал тот, который удобнее… И как, вы думаете, поступил Иосиф Виссарионович?

– Расстрелял портного? – робко предположил Гайворонский.

Жанна Феликсовна сделала ужасное лицо:

– Вы что, учили историю по бесплатному учебнику Сороса, который тот втюхивал в наши школы? Вы, может быть, тогда согласны, что переломным событием Второй мировой войны был морской бой у атолла Мидуэй, где американцам кое-как удалось потопить четыре японских корабля?

Гайворонский оправдывался, что насчет «вышки» для портного он предположил без злого умысла, и вообще всецело одобряет национальную политику Иосифа Виссарионовича, растасовавшего чернозадых по Казахстану и Сибири. Что же касается учебников, то последние лет десять он вообще их в руках не держал.

– Это вас тоже не красит, – строго заметила Жанна Феликсовна.

В кабине «мицубиси» воцарилась тишина. Токмаков даже ухитрился немного подремать. Ему было уютно в овчинном тулупчике, пахнувшем свежевыделанной кожей. Гораздо уютнее и теплее, чем товарищу Милициной в тощем голубом пуховичке.

Кажется, Вадим даже тихонечко всхрапнул, за что немедленно был вознагражден ударом острого локотка в подреберье.

– Своим поведением вы позорите нашу бригаду! – услышал он над ухом свистящий шепот очковой змеи и открыл глаза.

Джип стоял у высоченного здания на берегу Волги, у самой излучины. Снег прекратился. Сказка кончилась. Но Токмаков еще не знал ее конца.

– Жанна… э-э… Феликсовна, так что же реально произошло с портным Сталина? Если не расстреляли, то, наверное, впарили десять лет без права переписки? – подзадорил Вадим отмороженную спутницу, на сей момент бывшую его начальницей. В оперативно-следственных бригадах старшими всегда назначаются следователи.

– Сталин взял первый попавшийся китель, а портной должен был оплатить остальные. Впрочем, – заторопилась Милицина, – узнавшие об этом случае военачальники разобрали мундиры… Истинное величие души, – заключила она, – проявляется во всем. Так же как и склонность к низменым и пошлым развлечениям тоже не удается скрыть!

– Где вы только раскопали эту змею? – вполголоса спросил Гайворонский, когда выходили из машины. – Ну, прямо кобра, в натуре!

Токмаков произнес свою любимую фразу:

– Никто и не говорил, что будет легко. Но за понимание – спасибо.

– Друзья познаются в биде! – жизнерадостно хохотнул Иван Гайворонский, захлопывая дверцу «Мицубиси».

– Кстати, о птичках. Ты откуда столько полушубков наволок?

– Не бери в голову. Вчера склад арестовали у одного черного. Попользуетесь, обратно закину. Товар не фирменный, в Акмоле такие шьют, и все равно за бесценок уйдет в счет недоимки.

– Гляди, чтобы претензий не было.

Гайворонский стал серьезен:

– Да если бы и были, что с того? Плевать я хотел на претензии всех барыг Москвы, Питера и родного Саратова, вместе взятых, если вижу, что наши сотрудники мерзнут.

Токмаков потопал ногами:

– Сотрудники должны стойко переносить лишения и тяготы службы.

– А барыги должны честно платить налог на правоохранительные органы! К тому же, о чем спич? Какие могут возникнуть у Батыра претензии? Я его, подлеца, еще по прежней службе знаю, когда с наркотой боролся. Внаглую анашой торговал, у нас же с Казахстаном граница… Между прочим, в этой конторе, – Гайворонский кивнул на облицованный керамической плиткой фасад здания, – у Батыровых «шестерок» тоже клиентов дополна.

– Курят или колются? – спросил Токмаков, знавший необъяснимое пристрастие «новых русских» к наркоте.

– И то и другое, – махнул рукой Гайворонский, – и на «черном» сидят, и на «белом». У нас здесь выбор богатый – перевалочный пункт, прямой транзит из Чуйской долины. Впрочем, я от этих дел теперь отошел. Ну что, вперед?

– Вперед, – согласился Токмаков.

– Вперед! – скомандовал и невысокий коренастый офицер службы физзащиты двум другим «физикам» в камуфляже и с автоматами.

И они пошли вперед, к облицованной керамикой башне, выглядевшей будто после обстрела из крупнокалиберного пулемета: от мороза, ветров и старости часть плиток обвалилась. Но и теперь фасад смотрелся достаточно внушительно – уходящая в небо светло-желтая стена.

Стена-банк, – подумал Токмаков. – Вот ты какой…»

Да, он был такой! Не похожий ни на один из банков, посещавшихся Токмаковым прежде. Более того, Вадим предполагал, что и впоследствии едва ли еще увидит банк, первый этаж которого был бы отдан под торговую зону, а на двух последних – проектировали двигатели к космическим ракетопланам. Собственно банку была отдана середина этого слоеного пирога. Кроме того, на этажах, как изюминки в тесте, попадались экзотические организации, преимущественно военные: поволжский филиал Центрального научно-исследовательского института экипировки и военной формы, радиомастерские, даже цех картографической фабрики.

Секрет «разносортицы» объяснялся просто. Стена-банк арендовал помещения, и за подозрительно низкую арендную плату, у конструкторского бюро аэрокосмического двигателестроения. Причем, собственно двигателестроителям, как водится, даже из этих крох не перепадало ничего, – все уходило в Минобороны на счета ГКТУ – главного комплексно-технического управления.

Об этом питерцам на ходу рассказал Иван Гайворонский. Что же касается других секретов Стена-банка, – ключи к ним предстояло подобрать оперативно-следственной бригаде. А для начала – просто войти в Стена-банк, что оказалось весьма непростым делом. Охраняли эту волжскую цитадель не сотрудники службы собственной безопасности банка, и даже не милиция, а бойцы натурального армейского спецназа в зеленых коконах пуленепробиваемых жилетов.

Поэтому первоначальный этап операции, за который отвечал Иван Гайворонский, растянулся минут на сорок.

Иван оправдывался трагическим шепотом:

– Не пускать же против них физзащиту? Да и вообще я хотел предупредить, чтобы мы были деликатнее.

– То есть? – нахмурила под очками светлые бровки Жанна Феликсовна. – Такого понятия нет в законе.

– Про то, чтобы электричество военным отключать и «оборонке» выплаты задерживать, тоже нигде не написано, – возразил Гайворонский. – А банк – он многие наши заводы кредитует, не только авиационный. Можно сказать, эта «Стена» экономику всей области подпирает.

Токмаков подумал, что в доводах местного опера присутствует железная логика. Нетрудно было догадаться, что и здешнему руководству правоохранителей в поддержке не отказывает. Председатель правления наверняка лично знаком с генералом, небось и с главой администрации области вместе ездят на охоту.

Снежинки перестали сыпаться с неба. Ветер, ощутимый здесь, на высоком волжском берегу, раздвинул облака. Неожиданный луч солнца ударил в двенадцатиэтажную башню, и желтые облицовочные плитки вспыхнули так, словно были отлиты из чистого золота.

2. «Бешеная крыса» в ковбойских сапогах

На седьмом этаже «Волжской твердыни», как в Саратове называли Стена-банк за его неохоту выдавать кредиты, лучи солнца осветили кабинет председателя правления.

Обстановка просторного кабинета свидетельствовала о причастности банка к финансированию авиационных программ. На стеллаже в углу красовались модели боевых самолетов и вертолетов, простенок занимала картина маслом: биплан многоцелевого назначения Ан-2 доставил гуманитарную помощь в африканский поселок. И даже Т-образный стол председателя правления, в доброй канцелярской манере выстланный зеленым сукном, напоминал средних размеров аэродром.

Вдоль этого стола метался человек среднего же роста, возраста и способностей – Юрий Германович Безверхий. В данную минуту он никак не выглядел хозяином солидного кабинета в «Волжской твердыне». С заложенными за спину руками, суетливым взглядом, он, скорее, напоминал терпящий бедствие самолет, который хотел бы, но не может приземлиться на взлетно-посадочную полосу родного аэродрома.

… Вопреки завистливым предположениям о сладкой жизни жирующих банкиров, утро в банке начинается рано. К девяти часам начальники ведущих управлений и департаментов – финансового, ценных бумаг, кредитного, валютного и корреспондентских отношений – уже должны получить текущую информацию по своим линиям, чтобы на пятиминутке доложить ее председателю правления.

В эти пятнадцать минут определяется тактика предстоящего дня, поэтому Юрий Германович Безверхий чрезвычайно ответственно подходил к утреннему совещанию. «В банке нет бесплатных денег, – любил повторять он. – Наша задача оставить по минимуму денег на сегодняшний день. Каждый наличный рубль должен крутиться как белка в колесе».

Он и сам крутился как эта белка. Или бешеная крыса, стремящаяся обогнать других в крысиных бегах, любой ценой урвать свое. Когда пару лет назад добрые люди предложили ему Схему, Стена-банк лежал в руинах, имея несколько десятков миллиардов задолженности перед бюджетом. Теперь долги банка погашены, личный счет Безверхого в швейцарском банке округлился, как и его животик.

«Вся наша жизнь – крысиные бега», – это выражение Юрий Германович привез из Соединенных Штатов вместе с остроносыми ковбойскими сапогами и дипломом бакалавра университета, полученным в результате двух месяцев приятных развлечений. И в сапогах, которые он надевал при выездах на заволжские пикники с коллективом родного банка, и в циничной американской фразе была истинная крутость. Не говоря уже о дипломе с американским орланом, взлетевшим неизмеримо выше, чем двуглавый российский орел.

Однако крутой характер не купишь, на прокат не возьмешь. Это тебе не ковбойские сапоги – взял и надел. После звонка из Петербурга на мобильный телефон, номер которого только для таких экстренных ситуаций использовался, Юрий Германович не спал всю ночь. В банк он приехал злым, раздраженным, опоздав на четверть часа. И – случай небывалый – первым делом пригласил в кабинет начальника службы безопасности. Того самого Костомарова, которого по жизни недолюбливал, ибо он, Петр Трофимович, как раз-таки обладал металлом в голосе и характере.

«Казначей» – начальник финансового управления, отвечающий за святая святых – координацию активов и пассивов, и «кредитник» недоуменно переглянулись. Главный бухгалтер – солидный мужчина под шестьдесят, перешедший в Стена-банк из рассыпавшегося Стройбанка – уселся в приемной со свежим номером «Коммерсанта».

Начальник департамента коротношений, решительная дама бальзаковского возраста, стройная и подтянутая, со звучной фамилией Кайеркан закурила, нервно стряхивая пепел прямо на серебристый ковролин. Из всех собравшихся на пятиминутку она, единственная, знала, чем реально грозит банку предстоящий визит питерских оперативников, о котором их своевременно предупредили. Добро бы были местные – со своими всегда можно найти общий язык, городок-то маленький, линии пересечения жизненных интересов всегда найдутся. Так нет же – едут из Питера. А это уже чревато. Грозит Юрику серьезными проблемами.

Юриком Лидия Кайеркан называла председателя правления. Их «служебный роман», начавшийся два года назад, шел на убыль одновременно с подъемом банка, что Лидию отнюдь не устраивало. Она надеялась, что проверка отвлечет Юрика от безмозглой телки, на которой тот сдуру женился пару месяцев назад. Вернет в объятия женщины, одинаково хорошо понимающей как в сексе, так и в кредитно-финансовых операциях.

Надежды питают не только юношей. Надежды питают стареющих женщин, поезд которых вот-вот уйдет с последнего полустанка любви.

Невеселые думы Лидии Кайеркан прервал голос молоденькой секретутки:

– Юрий Германович приглашает…

3. Гонка с препятствиями

В это утро пятиминутка не затянулась. Ни одна из четырех позиций доклада – текущая информация о наличии денег на корсчетах, уровень ставок, тенденции курсов валют, цены на бумаги – не вызвала адекватной реакции председателя правления банка. Юрий Германович уныло смотрел в одну точку – на пепельницу из золоченой бронзы, выполненную в виде соблазнительно раскинувшейся Наяды.

Кайеркан последней задержалась в кабинете после совещания:

– Юра, ты не раскисай только. Держись увереннее. Хочешь, я им сейчас наговорю с три бочки арестантов?

Вздрогнув, Безверхий хмуро посмотрел на поднадоевшую любовницу:

– Арестанты? Какие, к черту, арестанты! С тобой дошутишься…

– Со мной как раз не пропадешь.

Да. Он это знал. Не раз Лидочка Кайеркан, посвященная во все подробности функционирования Схемы, давала Безверхому хорошие советы.

– Ладно, не храбрись. Тебя они тоже прессовать станут. Все клиенты по твоему департаменту. В том числе и…

Кайеркан вдруг подозрительно огляделась по углам кабинета и приложила к дрожащим губам председателя правления свою узкую гладкую ладонь:

– Тссс…

Безверхий машинально поцеловал эту пахнущую духами ладонь. Что-то всколыхнулось. Но порыв тут же угас. Не до того.

– Если ты боишься микрофонов, то напрасно, – успокоил он женщину. – Служба безопасности сегодня проверяла. Бояться нам нужно другого. Корсчета ФСО, вот что…

Лидия Кайеркан взъерошила редкие волосы Безверхого:

– Платежки на корсчета растасованы по операционным дням, замучаются искать. Я и дополнительно кое-что подзатенила. Ты же знаешь: на меня где влезешь, там и слезешь.

От начальника департамента коротношений зависело сейчас многое, и Безверхий поощрительно сжал коленку Кайеркан, пошутив:

– С тебя, Лидок, слезать не хочется… Кстати, если в интересах дела потребуется, ты уж не отказывай господам из Петербурга в мелких шалостях, ладно?

Женщина вцепилась в легкие волосики на макушке председателя правления банка:

– Об этом попроси свою Людмилу! А меня уволь. Она тебе еще спасибо скажет. Этой девке только дай перед мужиками хвостом повертеть.

– Во-первых, Стерлигова не столько моя, столько твоя. Твоя прямая подчиненная, – повторил Юрий Германович, одновременно подумав, что Кайеркан, наверное, подслушала его разговор с начальником службы безопасности. Эта тема тоже вскользь затрагивалась – среди других возможностей контролировать незваных гостей из Петербурга. А что такого? Прием надежный, испытанный еще во времена его, Безверхого, комсомольской юности.

Безверхий закурил, глядя на напольные часы фирмы «Шенхаузер». Уже сорок пять минут питерские оперативники в здании. Мужественно преодолевает все препятствия, словно в популярной французской игре «Форт Баярд».

За этапами этой «гонки с препятствиями докладывал» по интерфону начальник службы безопасности Петр Трофимович Костомаров, полчаса назад вышедший из кабинета Безверхого. На мониторы центрального пункта охраны транслировали изображение четыре наружные и восемь внутренних видеокамер. Начальник СБ, бывший отставным офицером милиции, с двойственным чувством следил за тем, как опера объясняются с армейскими спецназовцами на входе, вежливо предъявляют свои полномочия юристу банка, терпеливо следуют не прямо к Безверхому, но сначала к его заместителю. Когда это было, чтобы офицеры спецслужб гнули шею перед разными барыгами?

С другой стороны, начальник службы безопасности взирал на мытарства бывших коллег с чувством человека, сделавшего правильный выбор. Нет смысла вкалывать на государство, обрекающее служивых людей на униженное и полунищенское существование.

И вместе с тем…

Да, вдали от детектора лжи и наблюдательных глаз своих же заместителей, начальник СБ мог себе признаться: душой он был за этих мужиков, расшибающих лоб, чтобы доказать свою правоту. При определенном стечении обстоятельств и вообще мог бы оказаться на их месте.

В эту минуту объектив видеокамеры приблизил мужественное усатое лицо Ивана Гайворонского. Начальник службы безопасности Стена-банка ухмыльнулся, почесав затылок, и подумал, что лучше останется на своем месте.

А Юрий Германович Безверхий в эти минуты, пожалуй, уступил бы свое кресло председателя правления другому камикадзе. Переключив все телефоны на секретаря, он зачем-то старался загодя уловить шум лифта (в его просторной кабине как раз и поднималась в эти минуты на седьмой этаж оперативно-следственная бригада из Петербурга), звук шагов в коридоре.

Но все было тихо. Шаги, если и проходил кто-либо по коридору мимо толстой дубовой двери приемной, глохли в ковролине.

Все было тихо, как всегда и требовал того председатель правления банка, не терпевший внешних источников шума. Однако некий внутренний метроном, запущенный после вчерашнего телефонного разговора с Петербургом, продолжал мягко постукивать в голове как счетчик. Счетчик, отсчитывающий то ли секунды, то ли деньги, а может быть, и шаги.

Шаги, оставшиеся до края финансовой пропасти, куда легко мог теперь обрушиться Стена-банк. Юрий Германович даже вцепился в подлокотники кресла, настолько явственной – до ужаса, перехватившего дыхание – представилась эта картина: двенадцатиэтажное здание медленно заваливается с обрыва.

Безверхий нажал клавишу и осипшим голосом попросил секретаря срочно подать чашку кофе. Не прошло и минуты, как дверь открылась. Однако на пороге появились не та, кого вызывал Юрий Германович, а те, которые всегда являются без приглашения.

Игра в «Форт Баярд» кончилась. Начиналась другая – в «Полицейские и воры».

Глава третья Пустые хлопоты в казенном доме

1. Тост за тормозные башмаки

Оперативно-следственная бригада финансовой разведки уже несколько часов работала в Поволжском Стена-банке. За это время Вадим Токмаков не раз вспомнил любимый тост Олега Киселева, исполняемый автором с редкостным артистизмом и вдохновением.

Олег поднимался из-за стола с бокалом (неважно, что иногда эту роль выполнял обыкновенный стакан) и произносил оду в честь банков. Они, говорил он о банках, трудятся день и ночь, чтобы быстрее оборачивались оборотные средства, чтобы животворные финансовые потоки пронизывали всю страну, подобно стальным магистралям железных дорог, объединяя в единый организм. «Так выпьем же за нас, – с пафосом продолжал Олег, – тормозные башмаки на этих путях!»

Тост был шуточный. Правда, избранные представители кредитно-финансовых учреждений, которым повезло услышать тост в авторском исполнении, почему-то особого веселья не испытывали. Хотя, конечно, улыбались, но было видно, что не от души. Видимо, с чувством юмора у банкиров было туговато, – слишком дословно воспринимали они слова насчет тормозных башмаков.

Вадим Токмаков не раз вспоминал легендарный тост, потому что в Стена-банке ситуация повторялась с точностью до наоборот. Тормозные башмаки здесь ставили под колеса оперативно-следственной бригаде. И больше других в этом преуспела начальник департамента коротношений Лидия Васильевна Кайеркан. Платежные документы питерских клиентов банка проходили конкретно по ее ведомству. По ним Токмаков намеревался отследить движение денежных потоков по внешнеэкономическим контрактам.

Не представить документы Кайеркан не могла в принципе. Равно как и уничтожить платежки, чего опасалась Милицина, – в этом случае грохнется вся учетность банка. Но поволынить с предоставлением документов старалась изо всех сил, ссылаясь на инструкции Центробанка и внутрибанковские приказы, на одномоментно вышедшие из строя компьютеры и внезапно скошенных болезнями сотрудников своего департамента.

– И что же с ними, бедными тружениками, приключилось? – без сочувствия в голосе спросил Токмаков. В эти минуты он активно завидовал Непейводе, который вместе с Милициной опрашивал председателя правления банка.

– Глаголева и Панкина гриппуют, у Симоновой ребенок заболел, Бергхольц зуб удаляет, Черевач аборт делает, а Криволапов с Пенкиной…

– …вместе поскользнулись на тонком льду и оказались в травмопункте, – предположил Токмаков.

– Примерно так оно и было, – подтвердила Кайеркан, обворожительно улыбнувшись. – Живых душ в департаменте только две осталось. Я и Людмила Стерлигова, вот, прошу любить и жаловать.

Людмилой Стерлиговой была крупнотелая светловолосая особа, вызывающая непреодолимое желание обернуться вслед. Однако ни ее, ни начальницу Департамента коротношений Вадим Токмаков ни любить, ни жаловать не хотел. Вместо этого он бездушно сослался на указ о мерах по повышению собираемости налогов и других обязательных платежей, пункт седьмой:

– В трехдневный срок вы обязаны представить сведения о движении по счетам. Сегодня пятница. В понедельник все распечатки должны быть как из пушки! А пока я поработаю в архиве с подшивками операционных дней.

Непреклонный, как статуя командора, Вадим Токмаков пошел к дверям. Задержавшись на пороге, сказал для усиления эффекта:

– Отсчет начался! До понедельника, милые дамы.

Вадим не знал, что с одной из этих дам судьба сведет его гораздо раньше и намного ближе, чем он мог себе предположить, но услышал прозвучавший за спиной шепот госпожи Кайеркан:

– Наши жены – пушки заряжены… Какие мы гордые, однако! А рост подходящий, хороший мужской рост…

2. Секс-бомба замедленного действия

Под потолком архива жужжала муха. Она забралась в плафон люминесцентных ламп и беспредельничала там, отвлекая мысли Вадима Токмакова от борьбы с преступностью.

Муха жужжала, навевая тоску. Нет, чтобы мирно зашхериться на зиму вместе с остальными из отряда двукрылых. Видимо, она не заплатила налоги, почему и не могла спать спокойно.

А вообще-то она достала, эта поздняя муха-шатун! Будь Токмаков суперменом – застрелил бы, к чертовой матери, из пистолета, мирно дремлющего в кобуре скрытого ношения. И это оказалось бы не намного сложнее, чем кропотливо, страницу за страницей, листать документы в папках-архиваторах. Хотя интересовала его всего одна фирма, пока что рано было явно засвечивать объект своего внимания. Пришлось затребовать документы по нескольким конторам.

Существовал и другой путь решения проблемы. Близкий и до боли родной.

Напрягаешь личный состав банка на поиски коробок, укладываешь туда скопом все папки, потом – заклеить, опечатать, отвезти в Управление. А уж там, в спокойной обстановке…

Однако очковая змея по фамилии Милицина пришла в ужас от наработанного способа получения документов, на который только намекнул Токмаков.

– Нет, это противоречит новой инструкции! И так наша оперативно-следственная бригада работать не будет! – безапелляционным тоном наставляла она Токмакова, перетаскавшего в коробках тонны документов и ничего плохого в том не видевшего. Тогда как заносить в реестр каждый изъятый листок бумаги, – замучаешься сам и парализуешь работу проверяемой конторы.

– А вы изымайте выборочно, работайте культурно, – сменив тон, благожелательно советовала Жанна Феликсовна, будто действительно пришла из института благородных девиц. – В этом и проявляется ваш профессионализм, чтобы отсеять зерна от плевел!

Сказано было сильно, особенно насчет плевел. И Токмаков в сопровождении Гайворонского спустился на четвертый этаж в архив, где и перебирал сейчас эти самые, как их, плевлы. Или плевелы, черт бы их побрал, с мрачной добросовестностью листая папку за папкой.

Честно говоря, Вадим рассчитывал, что Гайворонский ему поможет. Но у того была железная отмазка – встреча с одним полезным человечком, которую уже нельзя перенести.

Зато у него появился другой непрошеный помощничек – шустрый востроносенький прапорщик с характерной фамилией Фефелов, числившийся в службе физической защиты. Тот скорее мешал, чем помогал, отвлекая Токмакова вопросами, или же соблазняя заманчивыми предложениями типа выйти покурить, а то и дернуть кофейку с ликером в буфете на девятом этаже.

И то и другое, а лучше в комплексе, Вадим Токмаков воспринял бы с Божьим благодарением. А востроносенький продолжал искушать:

– И видок из буфета классный открывается. Там одна стена стеклянная, городишко – будто с птичьего полета. Летом с биноклем надо приходить, телок на диком пляже разглядывать. Нудистками эти бесстыдницы называются… Кстати, видишь вон ту, белобрысую, за дальним столом? Ох, и буфера у нее, братан, доложу тебе!

Должно быть, восхищение некогда увиденным было столь велико, что последнюю фразу Фефелов едва не выкрикнул. Реакция архивных крыс оказалась столь же непосредственной. Двое прыснули в кулачок, третья сказала: «Дурак!», четвертая – вполголоса, но с вызовом: «У меня не хуже!».

Ну а та, на кого неумеренное восхищение прапорщика и было собственно обращено, даже бровью не повела.

Вадим пробормотал:

– Кажется, я где-то с ней встречался.

Естественно, это была она, Людмила Стерлигова, достойная сотрудница Департамента коротношений! Вадим не заметил, когда Стерлигова появилась в архиве, не знал, что она здесь делает, устроившись за одним из столов эдакой тихой мышкой.

Или секс-бомбой замедленного действия, уже оказавшей пагубное влияние на моральный облик одного из сотрудников.

Повернувшись к Фефелову, Вадим свистящим шепотом предложил очарованному прапорщику либо заткнуть фонтан, либо проваливать на тот самый дикий пляж, слепив там снежную бабу, чтобы несколько охолонуть. Благо снега нападало достаточно, и таять он не собирался. Саратов – не гнилой Питер, который здешние аборигены дружно называли Ленинградом.

Фефелов обиделся, но совету Вадима не последовал. Продолжал сидеть рядом, примостив на коленях счетную машинку для окончательных расчетов – пистолет-пулемет «Кедр».

Пролистывая документы из папки с платежными поручениями, Токмаков постоянно ощущал его испытующий взгляд. Более того: выудив из кармана «разгрузки» затрепанный блокнот, Фефелов что-то в него записывал. Создавалось ощущение, что прапорщик не столько Вадима охраняет – по сути эта функция была чистой формальностью – сколько за ним присматривает.

Назревал интересный поворот сюжета. Не слишком неожиданный, кстати говоря. Вадим прекрасно понимал: для Саратовских коллег, под носом которых Стена-банк раскручивал крайне выгодную «тему», появление питерской оперативно-следственной бригады – не подарок. Когда чернокожий князек открыл кредитную линию, Стена-банк стал для местного бюджета курицей, несущей золотые яйца.

Отсюда, вероятно, проистекают неумеренная любознательность этого Фефелова и его же заманчивые предложения.

Настропалили паренька слегка подагентурить? Раз так, флаг ему в руки! Если только старается он в пользу родной конторы, а не Стена-банка. Ведь и такое нельзя исключать. Что-то больно хорошо осведомлен «физик» о размерах бюста здешних сотрудниц.

Но тогда получается возврат к испытанному советскому принципу: что охраняешь, то и имеешь. А что же охраняет его родная контора? По большому счету – экономическую безопасность страны. Если каждый отщипнет себе по кусочку, то жалкие остатки этой самой безопасности легко раздербанить в ударно-короткие сроки.

Воровать-то в России есть кому. Можно сказать, что Россию и саму украли в девятьсот семнадцатом комиссары в остроконечных шлемах, треснутых пенсне и американских кожаных куртках…

Так, за работой и в сомнениях, летело время. Крамольные мысли не мешали Вадиму Токмакову листать папки с платежными поручениями клиентов банка, сортировать документы, и тихим нежным словом вспоминая Жанну Феликсовну, заносить в реестр отобранные.

Искать что-либо так, втупую, неблагодарное и почти бессмысленное занятие. Но оперативными позициями в Стена-банке, наверняка у него имевшимися, Иван Гайворонский не поделился, как в свою очередь Токмаков не посвятил его в конкретику предстоящей работы. Как говорится, ничего личного, – такое решение было принято еще в Питере. Об истинных целях проверки Стена-банка знал в Саратове только один человек – начальник Главного управления финансовой разведки в Поволжском регионе, да и то в общих чертах…

Незаметно световой день за окном пошел на убыль. Вадим Токмаков понял: если срочно не отравить организм порцией кофеина вместе с дозой никотина, убивающей лошадь, то организм просто тихо угаснет. Заснет прямо на папках с документами, либо на выдающейся – в прямом смысле слова – груди Людмилы Стерлиговой.

Токмаков повернул голову к Фефелову. Помаленьку разомлев в зимнем камуфляже, «физик» дремал с полузакрытыми глазами. Такому фокусу Вадим не научился даже после пяти лет учебы в военном институте. А возможности предоставлялись исключительно благоприятные: лекции, семинары, самоподготовка.

Испытав не красящее офицера чувство зависти, Токмаков не стал его сдерживать, а ткнул своего защитника локтем в бок:

– Из твоего хваленого кафе на девятом этаже бункер Сталина виден?

– А как же! – мгновенно пробудился тот к жизни. Не Сталин, у которого бы нашелся широкий фронт работ в современной России, а прапорщик Фефелов, не представлявший угрозы для общественного порядка. Проснулся и мгновенно нацелил острый носик и блеклые голубые глазки на предмет своего обожания – Людмилу Стерлигову, работавшую теперь почему-то уже за соседним столом.

На этот раз она не осталась безучастной:

– Не верьте ему. Во-первых, площадь Чапаева видна не из кафе, а только с последнего этажа здания. Во-вторых, командные пункты на поверхности не располагают.

Лицо девушки не отличалось оригинальностью дизайна: круглое, широкоскуленькое, с мягким подбородком. К этому лицу подошли бы льняные косички, а не короткая стрижка под «солдата Джейн». Также не красили Людмилу и глубокие синие тени под глазами.

Вероятно, она нечто подобное подозревала. И дабы компенсировать эти темные круги, надела «ювелирные украшения головы, парные». Так среди ювелиров называются серьги.

Серьги девушки с выдающимся бюстом вспыхивали белыми, фиолетовыми, розовыми огоньками. Недавно Токмаков работал по алмазам на внешнеэкономической линии и не хуже любого геммолога [32] мог бы отличить алмаз от муассанита, имеющего такой же блеск и аналогичную твердость и используемого для подделок высшего уровня. И теперь наметанный глаз его не обманывал: Людмилу Стерлигову украшали настоящие бриллианты. В каждом своем милом розовом ушке она носила по автомобилю «Форд» последней модели.

А голос у девушки был приятный: низкий, грудной.

Токмаков хотел предложить ей маленькую экскурсию в бункер Сталина. Но не успел. В архив заглянул Виктор Непейвода. По мрачному лицу коллеги Вадим понял, что возникли осложнения. Во время допроса председатель правления Стена-банка Юрий Германович Безверхий внезапно почувствовал себя плохо, и по «скорой» был госпитализирован в лучшую из городских клиник. Жанна Милицина вцепилась было в него мертвой хваткой, но диагноз гласил: предынфарктное состояние, и следователь вынуждена была отступить.

Осмотр служебного кабинета Безверхого не прибавил к материалам дела ничего, кроме десятка эротических журналов.

– Прихватим понятых и поедем к этому ковбою домой, – негромко сказал Непейвода. – Может, там что обнаружим. Ну а ты?

Токмаков не успел ответить. Вместо него это сделал Фефелов:

– Нам тоже пора. Правда, Вадим Евгеньевич?

Токмаков не помнил, чтобы называл прапорщику свое отчество. Но дело было даже не в этом – отчество легко узнать из командировочного предписания, да мало ли где. Буквально на глазах, за несколько мгновений, Фефелов преобразился из туповатого служаки в серьезного человека, от которого нельзя отмахнуться, как от надоедливой мухи. Но вот можно ли ему верить и доверять?

– Да, – кивнул головой Токмаков, и добавил: – Встречаемся вечером в кабинете Гайворонского. Напомни об этом Жанне Феликсовне.

Непейвода вздрогнул:

– Смеешься? Она ничего не забывает.

Вадим Токмаков покидал архив Стена-банка с ощущением прерванного свидания. Возможно, прерванного на самом интересном месте. Уходя, он чувствовал взгляд Людмилы Стерлиговой.

3. Генеральская «кукушка»

На стоянке перед банком скучала неприметная серая «девятка» с таким же не бросающимся в глаза госномером и тонированными стеклами.

Фефелов распахнул перед Вадимом переднюю дверцу:

– Прошу!

– И куда мы едем, позволь узнать?

– Туда, где нас ждут.

– Ладно, – согласился Вадим, – только на переднее сиденье садись ты. Ведь старший машины – не пассажир! А я немного хочу побыть пассажиром.

На самом деле Токмаков не хотел, чтобы за спиной сидел человек с автоматом. Мало ли что взбредет ему в голову. Мало ли какая блажь.

Фефелов усмехнулся, но в спор не полез. «Девятка» рванула с места так, что вжало в кресло. За окном стремительно разворачивалась панорама города – мирного, провинциального тихого болотца. Но Токмаков уже знал, что черти в нем водятся крупного калибра. А водитель гнал так, будто они уже гнались за ними.

Четверть часа бешеной езды, пеший марш-бросок на пятый этаж блочной «хрущевки» почти в центре города, тройной, через паузы, звонок, – и стальная дверь распахнулась перед Токмаковым.

На пороге стоял невысокий плотный человек в хорошем костюме и дорогом, аккуратно повязанном галстуке. Он представился первым:

– Виктор Тихонович! Проходите, поговорим за чайком о делах наших скорбных!

От сердца отлегло. Токмаков узнал генерал-лейтенанта Калужного – начальника Главного управления финансовой разведки в Поволжском регионе. Они прошли в гостиную.

– Вот уж не думал, что с капитаном своей же системы буду встречаться на «кукушке» [33] как…, – Калужный не договорил, махнул рукой. – Ладно, раз уж пошла такая пьянка… Андрей, сообрази там в холодильничке по маленькой выпить-закусить. А вы пока рассказывайте, Вадим Евгеньевич, ШТ [34] относительно вашей миссии я получил, но всегда лучше еще разок своими ушами…

Токмаков откашлялся и спросил, выразительно скосив глаза на приоткрытую дверь в кухню, откуда доносилось позвякивание посуды:

– Разрешите начать, товарищ генерал?

Калужный кивнул:

– Валяйте, у меня от Андрея секретов нет. Мой фактический помощник. Вдобавок и приемный сын, отца его в Чечне снайперша хохляцкая подловила еще в первую кампанию.

Под вдохновляющий аккомпанемент собираемого на скорую руку конспиративно-холостяцкого застолья Вадим Токмаков начал свой доклад по делу «Древоточцы». Такая обстановка была для него в самый раз. Потому что в казенных стенах официальной резиденции начальника Главного управления в Поволжье предыстория этого дела прозвучала бы, по меньшей мере, странно. Да и последующая фабула тоже, учитывая обилие пикантных подробностей, в том числе нетрадиционную ориентацию недавно приобретенного Токмаковым конфиденциального источника «Лазоревый», который первым сообщил подробности о деятельности ФСО.

Хотя нет. «Лазоревый» – это уже потом. Реально первой ласточкой была невероятная история, рассказанная Машей Груздевой, которая работала корреспондентом «Независимой телекомпании» в Европе. В Будапеште, на фиесте воздушных шаров, она записала на видеокассету рассказ бывшего военного контрразведчика подполковника Коряпышева о вывезенной в Венгрию из России секретной «Установке по сохранению генофонда нации». Судя по тому, что буквально через несколько минут на Коряпышева было совершено покушение, информация имела особую важность.

– Покушение… удалось? – спросил Калужный, и, угадав ответ еще до утвердительного кивка Токмакова, задал вопрос потруднее: – Откуда, вы думаете, подполковник мог получить эту информацию?

– В девяностые годы Светозар Коряпышев служил в отделе военной контрразведки Южной группы советских войск в Венгрии. Помните, было такое нашумевшее дело по фирме «Антей»? Военную технику за кордон гнали.

– Еще бы, блин горелый! Мне из-за этого «Антея» звание задержали на полгода! А такая была перспективная разработка! Те движки авиационные, которые они за кордон отправляли, как раз Саратовское авиационное объединение клепало. Но… За «Антеем» большие шишки стояли – элита «капээсэс» и жирные генералы… Дали по рукам.

Калужный вскочил со скрипучего стула и несколько раз промерил комнату быстрыми шагами:

– Вот и Коряпышеву тоже дали, догнали и еще раз дали. Вылетел из Венгрии как пробка. В Южной группе войск строже наказания не было. Но, думаю, источники в Будапеште у него остались. Коряпышев агентурист от Бога был, телеграфный столб мог привлечь к сотрудничеству.

– Вы были с ним знакомы?

– Да. Коряпышев, после того, как его из контрразведки поперли, преподавал на курсах внешней разведки. Там как раз и проходил подготовку первый набор нашей службы «А». Можно сказать, он был моим учителем, – кивнул Токмаков коротко остриженной головой и глаза его, имевшие, по определению все той же Маши, цвет «натрия под керосином», чуть потеплели. Возможно, еще одной причиной этого стало появление прапорщика Фефелова с двумя большими тарелками бутербродов и начатой бутылкой «Хеннесси» под мышкой.

– Тогда у вас есть личные мотивы это дело докрутить до победного конца, – сказал генерал Калужный, разливая дорогой коньяк по бокалам с золотым ободком – для генеральской «кукушки» хозяйственники расстарались с посудой и выпивкой.

– Так точно, товарищ генерал, – поскучнел вдруг Токмаков. – Есть личные мотивы, и не только из-за Коряпышева. Понимаете, такая нескладуха вдруг поперла, что отец Маши Груздевой оказался директором той самой конторы, которая…

Калужный остановил его, плеснув коньяком в бокале:

– Первую поднимем, не чокаясь – за подполковника Коряпышева. У каждого из нас есть шанс так же, как он… И перестань меня называть генералом, мы же с тобой из одной шинели вышли, – Феликса Эдмундовича…

Токмаков понял, что Калужный запросил его личное дело, а еще проще – переговорил с Седовым по спецсвязи о его скромной персоне. Равным образом и Токмаков навел предварительно справки о Калужном – мужике крутом, но справедливом. Своих не сдававшим, в корыстолюбии не замеченном.

– Итак, за подполковника Коряпышева! – генерал одним духом опорожнил рюмку. – Кассета с его записью у тебя?

Токмаков покачал головой. Кассеты не было, и не известно, у кого она теперь. Прилетев в Санкт-Петербург, Маша сразу на такси поехала к Токмакову, а кассета осталась у оператора Дмитрия Никодимовича Сулевы. Из аэропорта Пулково он отправился на студию «Независимых телекоммуникаций», но, увы, не доехал: по пути телевизионный микроавтобус тормознули стопорилы. Кассета пропала вместе с сумкой, в которой была дорогущая цифровая камера, а Сулева с сотрясением мозга угодил в госпиталь.

Узнав о разбойном налете, Токмаков сразу рванул в аэропорт. Там как раз заканчивали опрашивать потерпевших, которые вместе с Сулевой напросились поехать в город.

– Кроме оператора были и другие «терпилы»? – уточнил Калужный, делавший пометки в кожаном блокноте с тиснением.

– Притом ваши земляки, Виктор Тихонович: артисты Саратовского академического театра оперы и балета. Возвращались с зарубежных гастролей. Ну и подчистую, конечно, все что было – валюта, драгоценности. Только вашей примадонне повезло. Она сидела не в салоне «Газели», а в кабине, и у нее ничего не взяли.

– А, Лизонька Заболоцкая, – глаза генерала неожиданно маслянисто заблестели, – как же, гордость Поволжья! Тут я не удивляюсь, ей всегда везет, уж такая она у нас колоратурное сопрано!

Токмаков не стал уточнять, что повезло Заболоцкой не случайно: за нее заступился кинооператор Сулева, позднее сполна воспользовавшийся плодами своей хмельной отваги.

– Когда это случилось? – продолжал расспросы генерал.

– Дней десять назад.

– Тогда спрашивать о результатах расследования бесполезно, – сказал генерал Калужный, откладывая темно-синий «паркер» с золотым пером. – Да и потом тоже. Как везде, где за дело берутся наши славные органы внутренних дел.

– Вообще какие-то зацепки были, – сказал Токмаков, закусывая – нечестивец! – французский коньяк черным хлебом с розовато-белым ломтем сала.

Да, зацепка была, и еще какая! Спустя несколько дней после ограбления Токмаков, дабы улучшить отчетные показатели, проверял один левый магазинишко, в котором не просто торговали пивом и сигаретами, но скупали золотишко и меняли валюту. В этом-то «филиале Центробанка» по одной приметной безделице – браслету с нотными знаками – Вадим узнал вещи с «гоп-стопа».

Услыхав об этом, генерал Калужный не удивился, только еще раз пристальнее посмотрел на Токмакова. Калужному было знакомо понятие «оперативная удача», и он знал, что абы кому она в руки не дается. Ведь удача не просто слово женского рода, она и по характеру капризуля вроде «птицы цвета ультрамарин», о которой часто поют на «Волне Поволжья». Отловить эту птицу на шермачка браконьерскими сетками не очень-то получается. Зато щедро дарит свои перышки тем, кто честно пашет на своей делянке.

Не смутило генерала и печальное завершение ларечной проверки. Один из задержанных застрелил другого («Понятно, убирал свидетелей», – кивнул Калужный), после чего благополучно смылся. Такой финал подтверждал еще одну непреложную истину: хочешь добиться успеха, – все делай сам. А Токмаков положился на молодого оперка из милицейских. Правда, и по закону должен был его привлечь, ведь разбойное нападение подследственность милицейская. А парень из ментовки не только облажался по полной схеме, но и получил «маслину» в лоб…

– Не все так просто было, Виктор Тихонович, – встал на защиту Токмаков. – Задержанный показал Глебу милицейское удостоверение, убедил, что якобы внедрен в банду. А Глеб-то в органах всего полгода был…

– Достаточно, чтобы поддельную ксиву суметь различить, – поморщился генерал. – Что ж они, блин, пацанов-то набирают!

– А что ж они… – Токмаков пустым бокалом указал куда-то вверх, на потолок, кстати, потрескавшийся, что, было вовсе неприлично для генеральской «кукушки». – Что ж они сотрудникам платят, как уборщице в метро? Поэтому есть то, что есть. А Глеб Черных не из последних был, светлый мальчуган, привык верить казенным бумажкам. Удостоверение-то ему бандит настоящее показал, на фамилию Водопьянова Евгения. Был такой сотрудник уголовного розыска в Приморском РУВД. Был, да сплыл – по реке Неве, без головы, спеленутый скотчем, как муха паутиной. Почерк такой у этого бандита: прежде чем убить, заматывает скотчем с ног до головы. И ведь главное – в руках у меня был, сидел в этом ларьке с валютой вот так, как вы сейчас…

Прежде чем ответить, генерал секунду помедлил, а его ответ показал, что он не зря служил в КГБ:

– По первому пункту, о соотношении зарплаты уборщицы метро и нашего сотрудника, мне ответить сложно, потому что в Саратове… нет метро! А что касается погибших при исполнении товарищей, – то и второй тост нам придется поднять, не чокаясь…

Прапорщик Фефелов, чертов жмот, опять плеснул в бокалы по чайной ложке, так что благородный генеральский напиток не дошел до голодного токмаковского желудка – рассосался по дороге. Деликатно закусив столь же экономным бутербродом с рыбкой, Вадим Токмаков пообещал генералу Калужному:

– Извините, Виктор Тихонович, боюсь, это еще не все. Боюсь, что и в третий раз нам не услышать, как звенят эти замечательные бокалы.

– Однако вы меня заинтриговали, Вадим Евгеньевич! Что же это за монстр, что же это за контора такая?

– Название у нее тоже мама не горюй – ФСО!

Для человека родом из спецслужб эта аббревиатура могла означать только одно – Федеральная служба охраны. Причем каждый еще мысленно добавлял «президента», представляя кавалькаду черных джипов «Мерседес», и зная, что ребятам из этих машин дано право без предупреждения открывать огонь по любой подозрительной цели.

Вероятно, эти мысли промелькнули и в седой голове генерала Калужного. Выдержка изменила старому служаке, и подцепленный им на вилку маленький кальмарчик плюхнулся обратно в плошку с консервированными собратьями.

Токмаков подумал: или Калужный не патриот великой реки Волги и ее даров, или же икра и белорыбица ему просто обрыдли!

Глава четвертая Личные мотивы

1. Аутодафе на льду

Морозный ветер выжимал слезы из глаз, и спрятаться от него было некуда. Карел Бредли вместе с другими почетными гостями стоял на трибуне, сооруженной прямо на льду Волги, и смотрел, как пожарные обкладывают вязанками дров высокий столб. Им помогали молодые люди в черных куртках с одинаковой надписью: «Идущие рядом». На лед с отлогого берега съехали несколько закрытых машин. Из них санитары вытолкали десятка полтора-два наркоманов и наркоманок. «Идущие рядом» погнали их к костру.

Теперь все было готово к показательному аутодафе. Так в средние века казнили ведьм, чтобы огнем очистить души. Ждали губернатора, который и должен был поднести заготовленный факел к вязанкам дров…

Подходил к концу первый день Второй конференции по международному антинаркотическому сотрудничеству. А начинался он привычно скучно – с доклада заместителя Директора Федеральной службы РФ по контролю за оборотом наркотиков – молодой, набирающей силы спецслужбы. Из оного Карел узнал, что средний возраст начинающих наркоманов в этой стране снизился до 14 лет. Героин становится главным героем молодняка не только в больших городах, но и в глухих поселках, где до «перестройки» не видели даже марихуаны. И это было неудивительно, если учесть, что в незаконном обороте наркотиков в России занято два с половиной миллиона человек, а емкость наркорынка оценивается в 25–30 миллиардов рублей.

Рецепты борьбы с наркозмием предлагались разные. Патлатые либералы в неопрятных бороденках с пеной у рта требовали узаконить «травку» и раздавать наркоманам чистые шприцы. Суровые мужчины в штатском, напротив, считали смертную казнь предпочтительнее чистого шприца и рекомендовали производить оную публично, дабы другим неповадно было. По реакции зала чувствовалось, что такой же точки зрения придерживается большинство собравшихся в конференц-холле гостиницы «Сартов».

По трезвому размышлению и Карел Бредли поддерживал эту здравую идею. Только так – ствол в брюхо, и пламенный привет! Ведь у него росла дочь. И эта засранка Герди уже призналась ему, что пробовала марихуану, а на вечеринках в их колледже открыто угощают таблетками «экстези».

Что же после этого требовать с американской молодежи? Интеллект на нуле, ломятся на бесовские фильмы вроде «Гарри Поттера», верят в летающие тарелки и ведьм.

Карел Бредли высмотрел в толпе дочь. Она была неподалеку, сильные челюсти методично жевали резинку, маленькие глазки-бусинки так и шныряют по сторонам. Почувствовала его взгляд, протолкалась поближе.

– Послушай, отец, их сожгут всех сразу, или по отдельности, – кивнула она в сторону костра.

Карел решил на полную катушку использовать воспитательный эффект мероприятия:

– А как бы решила ты?

Герди впала в задумчивость, а Карел понял, что задавать вопросы другим куда легче, чем себе самому. И если на старости лет решил заделаться таким моралистом, борцом с наркотиками и почтенным родителем, то надо бы вспомнить, сколько жизней унесло оружие, которым ты торговал. Вспомнить и покаяться, а не просто поставить дюжину свечек, пожертвовать пару-тройку тысяч и получить отпущение грехов у отца Грациано.

И отец Грациано, и другой «крестный отец» из спецслужб Роберт, – они, конечно, скажут, что ты боролся с коммунизмом, поставляя вооружение эритрейским сепаратистам в Эфиопию, боевикам Руговы на Балканах…

Ну а как тогда быть с кавказскими боевиками-ваххабитами, признаваемыми за пособников Бен Ладена? Соответственно, исчадий ада, чье место действительно там, на льду, в огне!

На мгновение представилось, что на костре – Асланбек Чилаев, его старинный приятель еще по Будапешту. Видение было настолько жизненным, что Карел даже вздрогнул. Асланбек корчился в языках огня и дыма. Возможно, это неумолимый адский пламень вырвался наружу, – на плечах компаньона горело по большой огненной звезде: Чилаев был майором советской армии, а позднее – бригадным генералом чеченской. В чеченской он отвечал за вооружение. И Карел передал, точнее, продал Чилаеву чертежи и экземпляр единого стреляющего блока Гермека, в чем-то послужившего основой чеченского автомата «Борз», хотя внешне похожего на «Узи».

Неудивительно, кстати, что русские так долго не могли совладать с маленькой Чечней, – ведь военные кадры для мятежной республики они в свое время подготовили сами. Первый чеченский президент Джохар Дудаев был командиром дивизии ВВС, второй, Аслан Масхадов, – начальником штаба полка связи в Южной группе советских войск в Венгрии. Чилаев служил там же, хотя был сошкой помельче, – интендант, заместитель командира по тылу.

Так связался их первый совместный проект: Руслан продавал военное снаряжение, Карел его покупал и перепродавал. В то время Будапешт стал местом, где собирались торговцы оружием. Естественно, тогда у них не было своих офисов, собирались в уютном ресторанчике на улице Йожки Этвеша. Офис каждого помещался в ноутбуке, где, зашифрованные, были номенклатура предлагаемого товара и маршруты доставки в любую точку земного шара. А главное – номера счетов в проверенных банках, куда покупатели скидывали предоплату: 60 процентов от контракта.

На самом деле это и была реальная сумма сделки с учетом всех накладных расходов и заложенной 30-процентной прибылью. Так что остальные 40 процентов были уже сверхприбылью, позволявшей скупать девок целыми улицами: в Будапеште это была улица Ваци.

Было что вспомнить. Точнее, было что забыть и не вспоминать больше никогда. Но первые настоящие деньги Карел заработал именно там.

Это был его маленький приварок на пятый кнедлик. Ведь Карел был не какой-нибудь словак, или, того хуже, чех. Карел был – морав, а в Моравии на тарелку кладут пять кнедликов вместо четырех, которыми угощают словаки, и трех жмотских чешских.

А на этот пятый кнедлик надо заработать, правильно? Вот Карел и организовал себе маленький «боковичок» помимо основной работы в первой советской внешнеэкономической фирме «Антей», также, кстати, торговавшей оружием. Как впоследствии оказалось – правильно он поступил. Когда военная контрразведка – тут он столкнулся с этими ребятами во второй раз, – чуть не схватила его за полы пиджака, очень пригодились средства от операций с оружием, чтобы унести ноги…

Тут Карел Бредли почувствовал, что его ноги в ботинках за пятьсот долларов просто закоченели – чертов мороз, окаянный ветер, проклятая страна! Когда же начнется это показательное аутодафе?

И словно услышав его мысли, на спуске к реке, наконец, показался черный бронированный «Мерседес» губернатора. За ним вилась легкая снежная взвесь, напоминавшая дымок. По толпе прокатился вздох облегчения, только наркоманы теснее сбились в кучку. А «идущие рядом» деловито привязывали к столбу чучело Смерти.

Карел Бредли заметил на лице Герди разочарование. Неужели она всерьез предполагала, что будут жечь людей? А если так, то какого же монстра он взрастил в своем роскошном особняке в Ривер-дейл – фешенебельном пригороде Нью-Йорка?

Чучело сгорело в считаные минуты, и тогда в костер закинули еще и паука, составленного из черных воздушных шариков. После этого гостей форума пригласили за трибуну, где уже был накрыт стол – черная икра, осетрина, блины, водка.

А перед глазами Карела все стояло лицо Асланбека Чилаева, подсвеченное языками адского пламени. С другой стороны земного шара он грозил Карелу Бредли скрюченным пальцем, напоминая, что его миссия в этом приволжском городе отнюдь не закончена. Он еще должен передать микрофиш в футлярчике из золотистого сверхпрочного пластика.

Встреча назначена на сегодняшний вечер. На первый взгляд – обычная моменталка в туалете одного из здешних стриптиз-баров. Но Карел достаточно проработал на спецслужбу и знал, что такие операции наиболее опасны. В любой момент тебя могут схватить за руку. Записать факт передачи на пленку. Да мало ли, тем более, он понятия не имеет, что на этом чертовом диске…

А еще Карел выставил бы на стол тарелку не с пятью, а с пятьюдесятью кнедликами, чтобы узнать: где познакомились его куратор Роберт и его компаньон Асланбек? Когда успели снюхаться? Потому что, когда двое таких ребят начинают дружить, они дружат против третьего.

2. Операция «Болдог уй эвет»

На конспиративной квартире генерала Калужного продолжалась встреча. Все, что Токмаков рассказал до этого, было присказкой. Сказка начиналась теперь. И сказка жутковатая, хотя среди ее персонажей не было ведьм, чертей и вурдалаков, если не считать таковыми досточтимых народных избранников, сиречь депутатов. Но это была уже нечисть иного порядка – порядка цифр, который и не снился заурядным провинциальным лешим…

Токмаков напомнил генералу и внимательно слушавшему прапорщику Фефелову, что в свое время для развития внешнеэкономических связей на Олимпе государственной власти было принято такое решение: организации и предприятия, которые отправляют продукцию на экспорт, имеют право на последующее возмещение НДС – налога на добавленную стоимость – из госбюджета.

В точном соответствии с криво прописанной для «своих» буквой закона и действуют «бизнесмены», избравшие возврат НДС посредством ложного экспорта основным родом «коммерческой» деятельности. Для этого нужно лишь открыть за границей подставную контору и продать себе же самому товар подороже. Лучше всего для этой цели подходят электронные и оптические приборы с мудреными названиями, стоимость которых не очевидна, а потому можно вписать в документы цену в сотни тысяч долларов, обозвав при этом простой холодильник «Установкой для сохранения генофонда нации». Около 20 процентов от суммы контракта – возмещение НДС – и есть чистая «прибыль» преступного бизнеса.

Всем этим и занимался Фонд содействия оборонной промышленности, сокращенно – ФСО.

– Опять торговцы воздухом! Так бы сразу и говорил, – поморщился генерал Калужный, внимательно слушавший Токмакова. Однако было видно, что у него отлегло от сердца, когда выяснилось, что ФСО – всего лишь очередная фирма, а не Федеральная служба охраны.

После двух тостов он перешел на «ты», что в силовых структурах является признаком доверия, особенно в провинции. А Токмаков и был сейчас, пожалуй, в столице провинциальных городов России, – с почти не расчищенными от снега улицами и широким волжским гостеприимством, с огромными портретами президента в служебных кабинетах и единодушным одобрением любых решений прибившейся к власти партии несгибаемых медведей-конъюнктурщиков.

– Ты думаешь, я в тему не въезжаю? – продолжил Калужный. – У нас здесь и своих ловчил хватает, кто на возмещении НДС себе по особняку отгрохал.

– И тоже по 50 миллионов долларов контракты заключают?

Калюжный снова поперхнулся кальмарчиком, которому, видно, судьба ворожила не быть сегодня съеденным:

– 50 миллионов «зеленых»? Да это же почти что бюджет всего нашего федерального округа! Да что себе эти барыганы позволяют! Дело тянет на экономическую диверсию!

– Но это еще не все. Обычно мы имеем дело с одной, двумя «конторами», правильно? А теперь я вышел в Питере на целый куст, где возврат НДС поставлен на поток. Сделки по ложному экспорту осуществляются разными фирмами. Но при этом на бухгалтерском обслуживании все они в Фонде содействия оборонной промышленности. И расчетные счета так же дружно открыли в Саратовском акционерном коммерческом Стена-банке.

– Не могли найти подходящий банчок в Питере? – пожал плечами генерал. – На крайний случай сами бы учредили. Ведь эта схема, она банковская по определению, нужно только прогнать документы по большому кругу…

– Не только документы, но и деньги, – заметил Токмаков. – Они должны поступить из-за границы на счета ФСО в Стена-банке. Если валюта не пройдет, никакого возмещения не будет. А нас хотя начальство и поругивает, однако всем известно, что питерская оперативная служба «А» научилась «грохать» средства на счетах фирм. В смысле – приостанавливать движение средств по счетам.

– Поэтому они и выбрали нашу «Стеночку»? – вклинился Фефелов. – А мы тут как тут. Ох, и оттянемся!

Токмаков не успел возразить, как его опередил Калужный:

– Разбежался! Ты хоть представляешь, кто за этим банком стоит? Ладно бы только губернатор, но и сам… Короче, если не будет железной доказательной базы, нас всех с дерьмом съедят.

Перспектива быть съеденным с дерьмом Токмакову не улыбалась – не для того он летел в Саратов:

– Базу получим. Только она будет не железная.

– А какая? Бумажная? Нет, здесь одними агентурными «сообщенками» не подкрепишься!

– Почему бумажная? Она будет алюминиевая! И поможет нам в этом САЗ – Саратовский алюминиевый завод. По сообщению моего КИ [35] из числа сотрудников так называемого Фонда содействия оборонной промышленности… Кстати, оно подтверждается учетами Отдельного отряда пограничного контроля…

– Ладно, не тяни кота за это самое!

– Уже, – пообещал Токмаков. – Три месяца назад ФСО проведена самая впечатляющая в масштабах России акция. С причалов военно-морской базы в Кронштадте на специально зафрахтованном судне в адрес венгерского получателя отправлен груз алюминия. Семь тонн по семь миллионов долларов за тонну. Если я не забыл арифметику, сумма НДС, которую предъявят к возмещению, составит около десяти миллионов долларов.

– Ага, это и есть тот самый контракт на 50 миллионов? – догадался Фефелов. – Но при чем здесь ложный экспорт, если они в натуре загнали за кордон этот чертов алюминий? – спросил Фефелов.

– Алюминий как будто бы особой чистоты – марки А6N. Только поэтому в контракте могла появиться цифра 50 миллионов. Обычный металл в сотни раз дешевле.

Подвижная физиономия прапорщика скривилась, будто вместо «Хеннесси» ему пришлось хлебнуть бодяжной водяры:

– Тьфу ты, пропасть! Как теперь это докажешь? Ну, что это алюминий, из которого ложки делают.

Генерал Калужный укоризненно посмотрел на своего подопечного:

– Андрюха, я сколько раз повторял: изучай, мать твою, документы! Теперь даже бандосы все наши инструкции назубок знают.

– Ну, вы и сравнили, товарищ генерал! Сколько они «бабок» рубят – и сколько я!

– Так, отставить, товарищ прапорщик! Не пропагандируй перед гостем из Ленинграда гнилой меркантилизм. А завтра чтобы законспектировал совместное письмо Министерства по налогам и сборам, Государственного таможенного комитета и оперативной службы «А» по пресечению ложного экспорта. Тогда и узнаешь, что в соответствии с этим письмом на таможне должен остаться образец алюминия из партии, которую отправляли за границу. Ведь так, Вадим Евгеньевич?

Токмаков кивнул:

– Именно так, товарищ генерал! Но вы совершенно правильно вспомнили о наших заклятых «друзьях», которые лучше нас самих знают все инструкции. Пробы действительно были отобраны, но…

– Потерялись во время какого-нибудь ремонта? – устало предположил Калужный.

– Хуже. Под Новый год сгорело несколько складских помещений, погиб сотрудник таможни. Как потом выяснилось, ему подарили настольную лампу – с часовым механизмом, фрагменты сохранились. Ну, в 12 часов лампа и сработала – вместо праздничного фейерверка, а бедняга так укушался, что…

– Кто доставил подарочек, выяснить, конечно, не удалось…

– Почему? – пожал плечами Токмаков. – Это были Дед Мороз и Снегурочка. И даже чудом сохранилась приложенная к подарку открытка. Там было написано «Болдог уй эвет!».

– Что означает…?

– С Новым годом. По-венгерски. А именно в Венгрию, как я уже говорил, отправили партию этого алюминия.

– Серьезно работают – и ведь с выдумкой! Я бы даже сказал – с элементами цинизма! И крови не боятся, – задумчиво сказал генерал. – Давай, Андрюха, наливай по третьей и последней…

Фефелов выполнил приказ и на сей раз не поскупился на янтарную влагу. Не удержался он и от комментария:

– Вот видите, товарищ генерал, когда серьезные люди берутся за дело, никакая инструкция не поможет. И еще я вот что вам скажу, – кто-то из них, наверное, западает на мадьярок. Иначе чем такое пристрастие к Венгрии объясняется?

– Бог с ними, с мадьярками, – генерал Калужный крутил в сильных пальцах пустой коньячный бокал, не рискуя больше связываться с неподдающимися кальмарами. – Какой у нас план оперативных мероприятий намечен? Наверняка же в Ленинграде прикидывали?

Токмаков кивнул:

– Было решено докручивать дело там, куда идут финансовые потоки, то есть в Саратове. По нашей информации деньги по алюминиевому контракту должны поступить на счет ФСО в Стена-банк в ближайшую неделю, где мы их «грохнем»… если все сложится.

– А что тут может не сложиться? – удивился Фефелов. – Ведь уголовное дело в отношении ФСО возбуждено, правильно? Когда деньги придут, сразу банкирам постановление в зубы – и вперед!

Токмаков невесело ухмыльнулся:

– Ключевое слово здесь «когда». Нам нужно знать с точностью до часа, когда деньги из «Виктории» – это банк на Науру – упадут на счет ФСО. Потому что в тот же день эти средства постараются перекинуть на расчетный счет другой конторы, абсолютно левой, на чужой паспорт оформленной. У кого-то в Стена-банке, скорее всего у самого Безверхого, уже заготовлен подписанный договор между ФСО и этой неизвестной нам фирмой, на оказание каких-нибудь услуг. И в отношении нее у нас уголовное дело не заведено, так что…

– …прощай, пятьдесят миллионов? – не слишком огорчился Фефелов. – А кто-то мне, помнится, говорил, будто банки – агенты валютного контроля, и сами должны сообщать…

– Агенты международного империализма эти долбаные банки! – в раздражении вставил Калужный, кивнув Токмакову: – Продолжай!

– Подводя итог, скажу, что у нас, конкретно – у меня как инициатора этой операции – в запасе несколько дней, чтобы установить схему похождения средств и в нужный момент предъявить банку санкцию на арест счетов. Если получится, то хорошо бы еще выяснить, кто истинный организатор схемы – председатель правления банка Безверхий, или все же господин Груздев, который возглавляет ФСО. Но, скорее всего, этого человека мы пока не видим – он, как водится, в тени, за кулисами…

– Ничего, увидим! А сначала, может быть, услышим, – я поставлю такую задачу оперативно-технической службе, – сказал Калужный. – Сегодня вы порядком пошумели в банке, волна пошла. И закулисный мистер Икс наверняка сейчас чешет затылок, чем бы ответить. Начнет дергать за ниточки, и тут-то мы его срисуем.

– А, может быть, ее? – вдруг заметил Токмаков, повинуясь неожиданному импульсу. – В банке этом вашем есть волевые женщины.

– А вот и посмотрим, то есть послушаем, – снова повторил Калужный.

– Гладко было на бумаге! – усомнился в планах начальства Андрей Фефелов. – Обратно же неясно, как быть с этим алюминием.

– Этим займется майор Виктор Непейвода, – сказал Токмаков. – Так сказать, ответный ход, операция «Болдог уй эвет»! Но надо, чтобы кто-то нам помог, – кто-то из стопроцентно надежных людей.

– Кажется, я знаю одного такого, – дисциплинированно поднял руку прапорщик Андрей Фефелов.

Кивнув, генерал встал из-за стола и подошел к окну. Глядя на горящие в синих сумерках фонари, он подумал, что тоже имеет личные мотивы докрутить это дело. Тем самым, пусть и много лет спустя, он возьмет реванш за «Антей»!

Тогда и на пенсию можно будет уходить – со щитом!

3. Опер оперу глаз не выклюет

Всего четырнадцать минут сорок восемь секунд спустя – хронограф Первого московского часового завода «Полет» никогда еще не подводил Токмакова – шустрая «девятка» Фефелова подлетела к штаб-квартире оперативной службы «А» по Саратову. Прощаясь на расчищенной от снега площадке перед входом, Токмаков задержал руку Андрея:

– Послушай, ты здесь всех знаешь…

– Как ты догадался? – белозубо усмехнулся Фефелов.

– Я без шуток. Что за человек Гайворонский?

– Да вроде нормальный мужик. Показатели дает. Отбрехаться может хоть от прокуратуры, хоть от ФСБ.

– А ФСБ тут при чем?

– Был недавно один случай. Проверяли нас ребята из этого ведомства – соблюдение режима секретности при работе с материалами. У него в компьютере обнаружился документик с грифом «Секретно». Фээсбэшники по позднему времени акт писать поленились, отложили на утро. А утром приходят, – нет в компьютере того файла. Гайворонский его просто стер. Говорит: «Да вам ребята вчера это просто приснилось. От переутомления на ответственной службе по защите государственной безопасности!».

– И чем дело кончилось? Неужто «старший брат» вот просто так утерся? – не поверил Токмаков.

– Нет, почему же. После этого комиссия все управление на уши поставила. Но многие считают Ивана героем, – чекистам нос натянул, чтобы не зазнавались. Ты ведь их знаешь, – наработают с воробьиный хер, а гонор-то орлиный!

Токмаков вспомнил эту фразу прапорщика в кабинете Ивана Гайворонского, где подводились первые итоги работы питерской оперативно-следственной бригады. Похвалиться тоже пока было нечем. Обыск в служебном кабинете Безверхого не прибавил к материалам дела ничего, кроме десятка эротических журналов. В пятикомнатной квартире председателя правления изъяли, правда, кучу дискет. Но с ними еще предстояло работать.

Следователь Милицина, миниатюрная, сухопарая, расположилась за столом Гайворонского и оттуда давала ценные указания, воинственно поблескивая стеклами очков. Непейвода устроился в кресле у компьютера. Токмакову досталось место у низкого журнального столика, но он об этом не скорбел. Стараниями гостеприимного хозяина журнальный столик быстро превращался в скатерть-самобранку.

На сей раз Гайворонский, бесплотной как бы тенью мелькавший по своему кабинету, ориентировался на прекрасную треть питерской бригады – следователя Милицину. Кекс, пирожные, несколько коробок с фирменными местными конфетами – от «Тайны» до «Аленького цветочка». Съел – и отправляйся лечиться от диабета.

– Вам чай или кофе, Жанна Феликсовна? – спросил Гайворонский. – Предлагаю чаек, на травах, ароматный! Да?

Жанна милостиво кивнула. По внешним параметрам – нормальная девчонка. Но кто же забил ее прелестную головку гремучей смесью из статей уголовного кодекса, морального кодекса строителей коммунизма и ведомственных инструкций?

Милицина, почувствовав взгляд Токмакова, холодно блеснула очками в его сторону:

– А что вы можете доложить, Вадим Евгеньевич?

Токмаков помедлил с ответом. В тишине было слышно, как напористо струйка кипятка из электросамовара наполняет подставленный Гайворонским стакан. Почему-то вдруг Вадиму расхотелось вдаваться в подробности.

– Что вы можете доложить по департаменту коротношений? – повторила вопрос Жанна.

– Помещение там хорошее, светлое, люди добрые и отзывчивые, встретили нас со всей душой…

Лицо следователя Милициной с правильными, мелкими чертами лица несколько испортили багровые пятна румянца, выступившие на щеках. Краем глаза Токмаков заметил также, что струйка кипятка из самовара уже переполнила стакан. Еще немного, и зальет красивый полированный столик.

Вадим протянул руку и успел перекрыть кран самовара.

Иван Гайворонский звучно хлопнул себя по лбу:

– Вот дьявол, становлюсь склеротиком! А столик-то с инкрустацией, сотни на три бакенов потянет, если в магазине покупать. С меня, брат, причитается!

– Ничего, это было нетрудно, – вежливо сказал Вадим. – У меня руки длинные, везде достаю.

– Значит, вечером сходим в одно местечко, где они могут тебе понадобиться, – наклонившись, шепнул Гайворонский. Предложение явно адресовалось ему одному.

– Что, ожидается большая махаловка? – полуутвердительно вполголоса спросил Токмаков.

Иван Гайворонский белозубо улыбнулся:

– Думаешь, мне в родном городе не с кем больше на стрелку съездить? Все обстоит намного приятнее, вот увидишь, Вадим! Опер оперу глаз не выклюет.

– Достойная поговорка.

– Получил по наследству от наставника и не держу в тайне. А что? Оперсостав друг за дружку действительно должен держаться. Кто нам еще поможет, кроме нас самих?

Жанна Феликсовна скрежетнула с руководящего места:

– Хватит шептаться! Будет чай или нет?

– А он уже готов. Заварился, свеженький! Долго будете вспоминать!

В этот вечер все как будто сговорились произносить многозначительные фразы.

Глава пятая Закаленная кровью

1. «Сие оружие острое, им врагов уязвляю.

Аще имею тупое, им девок веселити»

Местечко, где Вадиму Токмакову, по мнению Ивана Гайворонского, могли пригодиться его длинные руки, находилось на улице Куйбышева в историческом центре Саратова.

Сюда опера добрались к полуночи, посетив по дороге еще пару-тройку заведений. Поэтому оба сейчас разговаривали излишне громко, неумеренно курили, вспоминая истории – преимущественно Гайворонский, – которые нельзя было бы рекомендовать детям школьного возраста.

Хотя детишки, известно, бывают разные, и в странствиях по злачным местам полицейские видели и малолетних обкуренных проституток, и пацанов с не обсохшим на губах коньяком и барскими замашками. Тупо и невесело отрывалась «золотая молодежь» города Саратова, обдолбанная наркотой, оглушенная ревом музыки.

Токмаков вспомнил Питер. Две с половиной тысячи километров отделяли Вадима от дискотеки «Метрополитен», а показалось, что она – за углом в соседнем переулке. Тот же пряно-сладковатый запах анаши, проваленные бессмысленные глаза, те же всполохи неона…

– В «Клозете» будет веселее! – оптимистично пообещал Гайворонский.

– Спасибо, мне еще не хочется, – отклонил было предложение Вадим, и Гайворонский рассмеялся:

– Чудак, так ночной клуб называется, самая крутая тусовка в городе, стриптиз, американский биллиард. Все радости жизни.

– А нам-то с каких шишей от этих радостей должно обломиться? – усомнился Токмаков для порядка. Гайворонский был принимающей стороной, для встречи гостей ему родное Управление наскребло по сусекам материальную помощь.

Приедет Иван в Петербург, и Токмаков в свою очередь поведет его по «большому кругу». Это обычное правило не действует только в отношении столичных людей. Для москвичей приходится раскатывать скатерть-самобранку в обоих случаях: и когда они приезжают в командировку на места, и когда сотрудник территориального управления прибывает в командировку в Первопрестольную.

Никто и не говорил, что будет легко…

Припарковав джип с броской эмблемой у клуба, Иван Гайворонский доверительно объяснил, что платить за вход, за выпитое-съеденное не придется. Хозяин «Клозета» – Артур Николаевич – первый наставник Гайворонского, которому принадлежит авторство бессмертной фразы «Опер оперу глаз не выклюет». Соответственно, поглазеть, насколько ловко здешние девочки крутят попками, тоже можно будет в полное свое удовольствие.

– За погляд денег не берут, – хохотнул Гайворонский. – Но если твоим длинным рукам захочется кого-нибудь пощупать, то, брат, извини – придется раскошелиться. Девочки не по ведомству Артура Николаевича. У них, понимаешь, свой менеджер.

– То есть, сутенер, – внес ясность Токмаков.

– Какая разница! Мы же не из полиции нравов…

– Вот именно. Но проституция – разновидность индивидуально-трудовой деятельности, каковая по идее должна облагаться налогами.

Идея Гайворонскому понравилась. Только он склонялся к тому, что проституцию следует отнести к торгово-закупочному бизнесу.

Продолжая дискуссию, они спустились на три ступеньки вниз и попали в объятия двухметрового детины в резиновых сапогах и спецовке сантехника:

– Добро пожаловать в «Клозет», господа! Оружие и наркотики оставляем в ячейке сейфа. Фирма гарантирует… А, это вы Иван Владимирович?

– Артур Николаевич у себя? – вместо ответа спросил Гайворонский, которого хорошо знали здесь.

– Прошу, прошу. А ваш товарищ пушечку не сдаст?

У «сантехника» был наметанный глаз.

– Мы с ним из одной конторы.

– Тогда другое дело.

Вестибюль «Клозета» был декорирован в полном соответствии с названием заведения. По стенам красовались вантусы, фановые трубы, ершики для унитазов. Вместо номерков в гардеробе выдавали латунные гайки. Только высокий стальной шкаф выпадал из интерьера. Несколько оружейных ячеек были заперты, свидетельствуя, что среди посетителей «Клозета» есть серьезные люди. Хотя самые доверенные, как Токмаков с Гайворонским, вероятно, проходили без досмотра.

Кстати, вместе с оружием вежливенько предлагалось сдать и фотоаппараты.

– Ну прямо режимный объект, – заметил Вадим.

– Здесь у нас в районе, песнями богатом, девушки уж больно хороши! – отчаянно фальшивя, пропел Гайворонский. У него было отличное настроение: – Смущаются прелестницы, когда их фотографируют. Здесь часто любительницы выступают, вот и не хотят светиться.

Владелец «Клозета» «светиться» не боялся. Кабинет бывшего опера выпадал из общего унитазного стиля заведения. Выпадал в роскошь: антикварная мебель, тканые гобелены в простенках, английские напольные часы в дубовом футляре с бронзой. Но в первую очередь завораживали – на ковре за письменным столом – разнообразные и многочисленные клинки.

Вадим даже подумал, будто Артур Николаевич, толстячок-бодрячок в репродуктивном еще возрасте, самолично принимает у гостей на хранение холодное оружие. Однако в таком случае пришлось бы допустить, что среди посетителей «Клозета» находятся в данную минуту живописные личности. Сидит на толчке, заменявшем в данном заведении стулья, господин в рыцарских доспехах, чей длинный меч красовался в центре коллекции. Рядом с мечом был турецкий ятаган с бирюзой на рукояти, – и, соответственно, в зале должен был бы находиться его владелец, турецкий янычар. Причем этот последний, вероятно, представлял, будто попал в мусульманский рай, где воина, как известно, окружают обнаженные гурии…

Хозяин кабинета вышел из-за стола навстречу гостям.

– Вижу птицу по полету, – сказал он, крепко пожимая руку Вадиму. – Заинтересовала моя коллекция? Классные клиночки, один к одному. И, заметьте, это не те сувенирные изделия, которыми забиты все прилавки. Хотите взглянуть поближе?

Токмаков кивнул.

– Тогда смело снимайте со стены, и хоть в бой. У меня подделок из Испании нет, каждый клинок – рабочий.

Аура боевого оружия чувствовалась и на расстоянии. Недаром маги, колдуны и чародеи всех рангов непременно стараются заиметь старый рабочий клинок, отведавший крови, прошедший в ней вторую закалку.

Вадим снял с крюков короткую однолезвийную шпагу. Рука потянулась к ней непроизвольно, сама собой, и шпага как будто ответила на это движение. Ее пузатенькая рукоятка, обвитая металлической канителью, скользнула в ладонь, при этом внутри что-то коротко звякнуло.

Артур Николаевич также отрывисто хохотнул:

– Вижу, что свой, свой! Гляди Иван, он выбрал «Попрыгунью», а это – скромная жемчужина моей невеликой коллекции!

Вадим читал надпись на клинке: «Сие оружие острое, им врагов уязвляю. Аще имею тупое, им девок веселити». Прикольные ребята жили в восемнадцатом веке! Причем в прямом смысле слова.

– А почему – «Попрыгунья»? – спросил Вадим.

Взяв шпагу, Артур Николаевич упер острие в пол, согнул лезвие и отпустил оружие. Сверкнув в воздухе как выхваченная из реки серебристая рыбина шпага подпрыгнула метра на полтора и снова оказалась в руке хозяина:

– Еще вопросы, молодой человек?

– А в рукоятке у нее мощи какого-то святого?

– Нет, там инструменты хирурга: ланцет, зонд, игла. Очень удобно: кого-то насадил на вертел и сразу же заштопал. А рукоятка шпаги с круглым набалдашником могла использоваться для «раушинг-наркоза».

– Впервые о таком слышу, – признался Вадим. Он знал, что коллекционеры становятся профессорами не только в своей области, но и в смежных.

– А как, вы думаете, руки-ноги отчекрыживали до применения эфира? Путь был один: «раушинг-наркоз». То есть перед операцией вырубали пациента по кумполу чем-нибудь тяжелым… Так что моя «Попрыгунья» – универсальный инструмент, на все руки мастерица!

Гайворонский, наблюдавший за манипуляциями со шпагами, потягивая коньяк из каплевидного бокала, сказал:

– Николаич, хватит гостя баснями кормить. Нам пора девок веселити, аще имеем оружие тупое.

– И – это правильно! – согласился хозяин «Клозета». – Только, Иван, три ближних столика под америкосов пришлось отдать. Ну, ты знаешь, участники этой долбаной международной конференции плюс люди из городского правительства. Так что занимайте, ребята, мой «курятник», там еще и удобнее.

Задержавшись на пороге, Токмаков проводил глазами «Попрыгунью», возвращавшуюся на свое законное место. Чтобы собрать такую коллекцию, требовалось жизнь положить. Или иметь деньги. Большие деньги.

Универсальный инструмент XVIII века клинком и эфесом утонул в толстом пушистом ковре. «Попрыгунья», надо же…

2. По тонкому льду

В следующие час-полтора Токмаков и Гайворонский лицезрели попрыгуний иного рода. Стрип-шоу разворачивалось по всем канонам жанра, чем дальше, тем горячее, вызывая оскомину от профессионально выставляемых напоказ задов и грудей.

Иван Гайворонский зевал, прикрывая ладонью рот:

– Я этих подруг наперечет знаю, что вдоль, что поперек. Пора воспитывать новые кадры.

Шустрый официант, который обслуживал их столик, доверительно сообщил:

– Вторым отделением пойдет конкурс «Мисс бюст». Участвуют только любительницы. Приз – «Таврия».

– Ну и как они, Ленечка, на твой вкус? – оживился Гайворонский.

Ленечка пожал узкими плечами под робой сантехника, в которые был обряжен весь обслуживающий персонал «Клозета».

– Я ж говорю, любительницы, сам в первый раз увижу. Из зала желающих тоже будут приглашать.

– Сейчас оттянемся, – сказал Гайворонский Вадиму.

– Я – уже, – ответил Токмаков.

Стыдно сказать, но он просто устал. Когда-то дядя Леша, бывший опершофер гаража особого назначения КГБ, учил его в Подмосковье гонять машину по гололеду военного аэродрома. Поворачивая налево, надо тут же выкручивать баранку вправо, чтобы не занесло. Были и другие хитрости, которые Вадим постарался освоить.

Всю последнюю неделю в Петербурге ему тоже казалось, будто попал на матерый гололедище и где-то, может быть, не в ту сторону крутанул руль.

Во всяком случае его подруга Маша так считала, имея в виду посещение Вадимом гей-клуба «Голубые джунгли». Но и без того хватало острых впечатлений – задержание налетчиков в скромном магазинчике, торговавшем валютой, перестрелка. Не говоря об оперативных мероприятиях по установлению, что же такое Фонд содействия оборонной промышленности…

И вот теперь скользкий лед вынес его на волжские берега, где неприступным утесом вздымается Стена-банк, скрывая тайну корсчетов…

– Я уже оттянулся, – повторил Токмаков, отпивая из бокала большой глоток «Саратовского золотого». – Может быть, – с вещами на выход? Да и не люблю я, Иван, дилетантов, особенно в таком ответственном деле.

– Смеешься? А зря! Ты посмотри, какие в зале цыпочки! Отличные есть экземпляры. К тому же, заметь, именно дилетантам удается создавать настоящие шедевры. Посмотри в зал, говорю, или так в Питере наелся, что тебя ничем не удивить?

«Курятник» старого опера, предоставленный полицейским в неограниченное пользование, давал возможность беспрепятственно и незаметно наблюдать как за подиумом, так и залом. Вадим чуть раздвинул штору из бамбуковых висюлек. Лучшие «цыпочки», вероятно, забронированные вместе со столиками, гордо восседали рядом с участниками Второй конференции по международному антинаркотическому сотрудничеству. У потенциальных борцов с чумой XXI века были гладкие физиономиии и хорошие костюмы. Светились лысины ветеранов либеральных реформ, хищно поблескивали очки на крысиных мордочках молодых реформаторов. Сидевшие между ними валютные проститутки обеспечивали преемственность поколений.

Дальше все тонуло в полумраке и табачном дыму, только волнующе белели унитазы, заменявшие в «Клозете» стулья. И вдруг там, среди колеблющихся теней, рубиновых точек сигарет, напоминающих маркер лазерного прицела, Токмаков различил фиолетовый высверк, затем белый. Именно так сегодня в банке преломляли свет бриллиантовые серьги сотрудницы департамента коротношений Людмилы Стерлиговой. И как раз она сидела за столиком в глубине зала с какими-то хмырями.

Вадим подался вперед, по смешному уткнувшись носом в бамбуковую штору. Сонную оцепенелость как рукой сняло. Он предвидел, что произойдет в ближайшие минуты, когда ведущий стрип-шоу пригласит блеснуть мастерством непрофессионалок. Одного не мог понять: случайность ли все это?

– Кого ты там высмотрел? – мгновенно среагировал Иван Гайворонский. – Покажи, оценим вместе.

– Да вон, мужик седой за ближним столиком, – нашел мотивацию Вадим. – Здоровый такой. Мне кажется, я где-то с ним встречался.

3. Афродита Каллипига

Здоровый мужик за ближним к подиуму столиком, на которого Вадим Токмаков «от фонаря» указал Ивану Гайворонскому, был Карел Бредли. Отскучав полдня на пленарных заседаниях, намерзнувшись на показательном сожжении чучела Смерти, он хотел теперь отдохнуть от проблем наркотизации молодого поколения России. Которому не поможет ничего, кроме здоровенного ремня.

Но и в ресторане отдохнуть не получалось. Американского бизнесмена буквально атаковали представители местного военно-промышленного комплекса. Памятуя о великом черном вожде из далекой Африки, заказавшем парочку эскадрилий самолетов Ан-2, директора других оборонных заводов стремились втюхать американцу свою продукцию.

Приходилось слушать, раздавать и получать визитные карточки. Ведь Роберт советовал с особым вниманием относится к этой категории.

– Господин Бредли, – прозвучал над ухом заискивающий голос. Тихий, как шипение старого пороха, голос принадлежавший местному «оборонщику» со старозаветным именем Гавриил: – А еще в нашем НИИ разработан новый беспилотный разведчик «Бассет». Тактико-технические данные на порядок выше, чем у канадских «Джи-эль-89», американских «Пойнтеров», не говоря об израильских «Пионерах»…

– «Пионеры» были созданы еще в начале 80-х и прекрасно зарекомендовали себя во время боев с Сирией в долине Бекаа, – поддержал Бредли честь страны, первой разработавшей беспилотный разведывательный комплекс. Кураторы из разведслужбы позволили ему немного поторговать оружием, – отсюда и профессиональная эрудиция, отсюда и капитал, вложенный в развитие, ха-ха, и Поволжья. Недаром банк «Юрая» считается местной достопримечательностью и чуть ли не фундаментом всей экономики области.

А начинал Карел с продажи самолетных двигателей. Именно российских, к слову говоря. Нет, тогда они еще были советскими. Венгрия, 1991 год, кооператив «Антей», созданный при участии высших чинов КПСС. Тогда они неплохо порезвились в Будапеште, жалко встряла военная контрразведка Южной группы советских войск в Венгрии.

Бредли настороженно оглянулся, будто его мысли кто-то мог прочитать. Чертова контора Роберта, не к ночи будь она помянута, действительно обладала подобными возможностями. Но здесь, в России, такой аппаратуры нет, чтобы по движению зрачков, невольному дрожанию ресниц, еле заметному движению губ, с которых готовы были сорваться проклятия, угадать ход мыслей «объекта».

Впрочем, Карел не раз проходил проверку на «детекторе лжи», водил за нос могущественнейшую спецслужбу. Так что бояться нечего. И к Бредли вернулось спокойствие духа.

– У господина Бредли профессиональные познания. Но пусть он знает, что у нас расценочки ниже на порядок! – в третьем почему-то лице сказал о Кареле Бредли собеседник, являвшийся коммерческим директором военного НИИ космического и авиастроения. В прежние годы Бредли с его американским паспортом и на пушечный выстрел не подпустили бы не только к этому учреждению, но и вообще в Саратов, бывший для иностранцев закрытым городом. Правда, теперь Америка и Россия – союзники по антитеррористической коалиции…

Хотя… Карел Бредли вспомнил инструктаж перед отлетом. По большому счету это вряд ли можно было назвать инструктажем. Скорее просто дружеское напутствие за ланчем. Они были знакомы почти три десятка лет, за это время Роберт занял в своей конторе местечко, близкое к Олимпу, и его день был расписан по минутам. Да и Карел научился все понимать с полуслова.

Они встретились на Манхэттене, в китайском ресторанчике на 49-й улице в двух минутах от 5-й авеню. Роберт любил и знал китайскую кухню. Он заказал салат из морской капусты, китайские черные грибы с проращнной соей, кисло-острый суп, курицу в лимонном соусе – это были основные сочетания этой кухни.

– Политики могут говорить что угодно, а разведка будет делать свое дело, – уверенно сказал Роберт, атакуя салат. – И не только американская, но и русская. Иначе для чего же мы нужны?

– Боюсь, что не только разведка, но и контрразведка, – тут же заметил Карел. – Издыхающий медведь – я имею в виду империю – может еще клацнуть зубами.

В ответ Роберт блеснул своими собственными, хорошо ухоженными зубами:

– Для того и существует наше ведомство… Если бы только нас слушали белоручки на Капитолийском холме! Ведь еще два-три года назад были все предпосылки, чтобы преобразовать Россию в конгломерат независимых областей и вольных городов! Ну а теперь хотя бы надо не упустить возможность взять их ядерный потенциал под контроль международных миротворческих сил.

Карел Бредли подумал, что Роберт явно недооценивает силы «издыхающего медведя», но спорить не стал, понятливо кивнул седой головой:

– О да! Это был бы лучший вариант не только для нас, но и для самой России.

– Действительно. Вы, конечно, читали последнюю книгу Збигнева Бжезинского?

Карел книгу Бжезинского, конечно, не читал, но снова предпочел кивнуть, зная по опыту, что Роберт все сам перескажет.

И тот действительно процитировал с видимым удовольствием:

– Новый мировой порядок при гегемонии США создается… против России, за счет России и на обломках России [36] .

– После 11 сентября, после воздушной атаки «Боингов», можно сказать, что и на обломках небоскребов Нью-Йорка, – осторожно вставил Карел Бредли.

Роберт криво усмехнулся:

– Ну нет! Это совсем другое дело. Наша добрая старушка Америка заросла жирком, и липосакция [37] ей только на пользу пошла! Да и спецслужбам руки развязали. Теперь я могу прослушать любого без всякой волокиты. И на каждого, кто хоть что-то значит, имею досье. Ей богу, какие-то «близнецы» совсем небольшая цена за это!

Карел, которого уже трудно было чем-либо удивить, вытаращил глаза. И еще хорошо, что поперхнулся куском курицы – прокомментировать такое заявление офицера спецслужбы он бы не смог.

Роберт загадочно улыбнулся и поманил официантку.

– Спасибо, дорогая, еще чай, и к нему что-то сладкое… – сказал он, выуживая кубики ананаса из блюда с креветками, поданного миниатюрной китаянкой. – На чем мы остановились, дорогой друг?

– На Бжезинском, – усмехнулся про себя Бредли, знавший, что Роберт никогда не теряет нить разговора.

– Он всегда был немножко… как это называется? Ну хищная птица…

– Ястреб, – подсказал Карел, и они перешли на русский. Карел – чтобы язык вспомнить. Роберт – чтобы не забывать.

– Да, ястребом, – повторил вслед за ним Роберт. – Ястреб – правильная птица. Высоко летает, далеко видит. Вот и перед вами, Карел, стоит примерно такая же задача. Пролететь над гнездом издыхающих монстров военно-промышленного комплекса, заставить их отыскать в своем дерьме жемчужины и выложить перед нами. Не стесняйтесь, обещайте им лекции в американских университетах, гранты и оснащенные для них, и только для них лаборатории.

– Вы даете мне такие полномочия?

– Почему нет? – пожал Роберт плечами под синим пиджаком, делавшим его чуть похожим на офицера гражданской авиации. – Каждый американец – представитель нашего государства, а вы заслужили право быть американцем!

Как и положено в таких случаях, голос Роберта зазвучал с надлежащим пафосом. Карел не исключал, что этому способствовало и появление на столе белого чайника с красными драконами, рисовых лепешек и варенья из лепестков роз. Роберт был известным сладкоежкой, возможно таким образом отшибал вкус дерьма, которым была пропитана его работа.

– Ну, и, разумеется, – Роберт поднял указательный палец, тускло блеснуло на нем дорогое кольцо, – сканируйте настроения в высших эшелонах региональной власти. Вспомните американскую историю: вожди индейских племен за нитку бус и кремневое ружье отдавали свою землю… И как раз в Саратове эти самые вожди первыми в России начали распродажу земель.

– Бусами здесь не обойдется.

– Неважно. Все, что имеет настоящую цену, в России продается за доллары. Себестоимость же одной купюры всего 17 центов, так что это хороший бизнес! Ведь печатный станок в наших руках…

– В наших? – зачем-то уточнил Карел.

– В руках резервной федеральной системы, – тут же поправился Роберт, из чего Бредли заключил, что куратор, вероятно, записывает их разговор. Бюрократия везде одинакова, и Роберту надо отчитаться за произведенные траты: в Саратов Карел Бредли и его дочь Гертруда отправлялись за счет американских налогоплательщиков.

Теперь все принципиальные вопросы были решены. Осталось уладить ряд технических моментов. Поскольку оба были профессионалами, это не заняло много времени. В конце беседы они перешли на английский. Споласкивая руки розовой водой, Роберт посмотрел на свой «Роллекс», и вдруг застенчиво попросил:

– Наш московский резидент очень мне хвалил московские часы фирмы «Полет». По качеству не уступают швейцарским, а в дизайне есть что-то особое – сглаженный стиль «милитари», ностальгические имперские нотки. Если не сложно, возьмите мне их хронограф – такими в свое время пользовались советские штурманы…

«Что же, у каждого есть свои маленькие слабости», – подумал тогда Карел, позволив себе чуть обозначить улыбку. И тут же получил за эту вольность по полной схеме:

– И себе купите такие же, то ваша золотая игрушка опаздывает на целых три минуты!

Когда Бредли попытался защитить честь своих «Константин Вашерон», вышло еще хуже:

– Если часы ходят точно, то почему же вы опоздали ко мне на встречу? – резко сказал Роберт, но тут же по американской привычке оскалился во все тридцать два зуба: – Ладно, ладно, не оправдывайтесь. Лучше поспешите, ведь у вас еще одна встреча сегодня вечером, не правда ли?

Карел побагровел: чертов куратор был прав. Его ждала встреча с Асланбеком Чилаевым.

И эта вторая перед поездкой в Россию встреча прошла, как надо – мирно, дружески, без срывов. Под конец Бредли не удержался, спросил Чилаева, откуда он знает Роберта, и не будет ли Роберт помехой их маленькому – на парочку миллионов в год – бизнесу в России?

Асланбек – у Роберта, что ли, научился – улыбнулся белозубо и заверил, что, напротив, все под контролем. В завершение чеченец передал ему дискету в золотистом футляре…

Хлопок шампанского за соседним столиком вернул Карела Бредли к действительности. А именно в поволжский город, казавшийся с Манхэттена далеким и загадочным. Футляр с дискетой был на месте. Сегодня вечером, если Матка Боска Ченстоховска не отвернется от Карела, он благополучно ее передаст, и – все! Все…

Бредли оглянулся, отыскивая глазами дочь. Гертруда, кажется, держала слово не доставлять отцу хлопот. Чинная и важная, в мужской рубашке с галстуком, она сидела рядом с хлыщом из областного правительства, благосклонно внимая его речам.

Убедившись, что с этой стороны его не ожидают неприятности, Бредли переключился на соседа по столу, хотевшего продавать дистанционно управляемый самолетик для разведки наземных целей. Роберта это могло бы отчасти заинтересовать. Но продавец самолетов-разведчиков в настоящий момент сам находился на автопилоте, внезапно закосев от последнего фужера. Что было неудивительно, ибо отчаянный этот человек пил фужерами водку.

Теперь ничто не мешало Бредли насладиться разворачивавшимся на подиуме действом. Конкурс «Мисс бюст» вступал в решающую фазу. В финале должны были встретиться две участницы под псевдонимами Бантик и Сорвиголова.

Первой вышла вот эта последняя. С такими формами голова ей вовсе была ни к чему. Тем более, что присутствовала она на красивых покатых плечах чисто номинально. По размашистым движениям и не вполне уверенной походке самодеятельной стриптизерши легко определялась легкая степень алкогольного опьянения.

Со второй попытки Сорвиголова освободилась от темно-синего пиджачка, вслед за которым незамедлительно последовал и бюстгальтер внушительных размеров. Ну а под ним…

Вытаращив глаза, Карел Бредли сумел таки пораскинуть своим рациональным европейско-американским умишком и понял, что следующему номеру под псевдонимом Бантик ловить нечего. Приз достанется Сорвиголове. Ибо трудно представить, будто матушка-природа расщедрилась еще на парочку таких украшений, по сравнению с которыми пресловутые «ведерки для угля» английских «томми», сиречь каски, окажутся жалкими наперстками.

Бредли почувствовал сухость во рту. Зал разогрелся и полноценно разделял его чувства, аплодируя каждому движению женщины, в свою очередь тоже входящей во вкус. С видимым облегчением избавившись от синей, в тон пиджачку, юбки, Сорвиголова замерла в раздумье: что снимать дальше? Мнения зала разделились. Нетерпеливые указывали на колготки, другие, относительно трезвомыслящие, к которым принадлежал и Карел Бредли, справедливо подсказывали, что предварительно надо скинуть туфли.

Женщина тряхнула кудряшками светлых волос, при этом ее милые губки произнесли одно или несколько слов, расслышать которые Бредли не сумел из-за поднявшегося гвалта. Шум еще более усилился, когда Сорвиголова большими шагами скрылась за кожаной портьерой. Но гомон мгновенно утих, едва женщина снова явилась на свет Божий, и именно в том виде, в каком была на этот свет произведена.

Кроме бриллиантовых сережек, вспыхивавших в лучах разноцветных софитов, она ничего на себе не оставила. В полной тишине она со слоновьей грацией продефилировала по краю подиума, в какой-то момент оказавшись совсем рядом со столиком Бредли.

Очнувшийся от пьяного сна коммерческий директор авиационного объединения громко прошептал:

– О, господи! Вакханка юная! Да нет, Венера! Афродита Каллипига! [38]

Но Карел Бредли с ним не согласился. Какая, к черту, Венера! На него пахнуло запахом духов и пота, а еще – первобытной исконной силой, нерастраченной дремлющей мощью. От женщины веяло не только винно-табачным перегаром, но и бесшабашной молодецкой удалью, в ее глазах сверкала пожарами темно-синяя ночь. Та ночь, когда на стенах древних русских городов, осажденных монгольскими полчищами, рядом с мужиками бились бабы в холщовых рубахах. Та ночь, когда дебелых славянок, доставшихся в качестве ясака, степные разбойники перекидывали через луку седла, увозя в полон. Та ночь, когда широкобедрые и крепкогрудые, рожали они сыновей богатырских ста́тей, расширявших пределы Российской империи от царства Сибирского до царства Польского и княжества Финляндского…

По спине Карела Бредли побежали мурашки. В образе поддатой женщины, раздевшейся на потеху пьяным же уродам, бесшабашной, не сознающей своей силы, одинаково готовой грешить и молиться, предстала Карелу сама Россия – ограбленная, униженная, обманутая смутьянами всех мастей от коммунистов до либерастов, споенная и обленивленная, но еще способная на порыв. Способная с легкостью угробить в этом порыве весь подлунный мир своими ржавыми ракетами. Или спасти его наготой, добротой, смирением и полной открытостью.

Они на все были способны – и Россия, и эта женщина, в объятиях которой гражданин США Карел Бредли почему-то не желал бы очутиться…

Неловко поклонившись, новоявленная звезда стриптиза мирно пошлепала за кожаную портьеру, сверкая уже не бриллиантами, а босыми пятками. Бедра были по-мальчишески стройными, на пояснице играли ямочки.

«Господи, – подумал Бредли, – еще и ямочки! Ну, это уже слишком!».

В своей Америке он забыл, что Россия – щедрая страна.

А Токмакову, который тоже смотрел на подиум, затаив дыхание, эта гибкая в талии женщина вдруг напомнила шпагу. Стремительную, сверкающую шпагу «Попрыгунью», закаленную кровью.

Глава шестая Язык тела

1. Встреча старых «друзей»

С тех пор, как в его жизнь впервые вошла ОРД – оперативно-розыскная деятельность, у Токмакова выработалась привычка наблюдать жанровые сценки. Как люди знакомятся на улице, что делает женщина, сломавшая каблук, почему сантехники разрывают пачку «Беломора» не с того края, как другие курильщики?

По-английски это называется «боди лэнгвич» – язык тела. Вот и в ночном клубе с поэтическим названием «Клозет» Вадим Токмаков внимал не только всем понятному «языку тела» Людмилы Стерлиговой, являвшей щедрость души и всего остального под в псевдонимом Сорвиголова. Одновременно он поглядывал в зал, наблюдая за тщедушным субъектом в джинсах и кожаном жилете с бахромой, которому до уровня лихого парня с Дикого запада не хватало лишь «кольта» знаменитой модели 1872 года «Писмейкер».

Зато у ковбоя была шляпа! Настоящий «стетсон» с высокой тульей, бережно водруженный туда, где шляпам обычно не место: на стол, среди бокалов – бутылок – закусок.

Точнее, обычным шляпам не место. Вадим же достаточно поработал с «наружкой», чтобы знать: портативная видеокамера при умении монтируется почти в любой предмет – от книги до букета цветов. И чем дольше наблюдал Вадим за манипуляциями ковбоя со шляпой, тем яснее становилось, что тот работает со скрытой под «стетсоном» техникой.

В стриженой голове Вадима зрели планы мести – один прекраснее другого. Потому что он узнал ковбоя!

Помимо него за столиком сидели голенастая девица с хмурым выражением лица и томный субъект в персиковом пиджаке, также хорошо известный Токмакову. В ближайшие полчаса и ему предстояло тоже отправиться головой в сугроб. Но месть такое блюдо, которое нужно подавать к столу холодным, и Вадим не торопился.

Гайворонский с увлечением смотрел на подиум. Людмилу Стерлигову сменила участница под псевдонимом Бантик – девушка восточного типа с волосами, заплетенными во множество косичек. Помимо косичек, там тоже было на что посмотреть. Поэтому Вадим не стал отрывать коллегу, когда ковбой вдруг задергался, подхватил свою хитрую шляпу и пошел к выходу из зала, пригибаясь, словно под огнем.

Из «курятника» дверь вела прямо в коридор.

– Ты куда? – не оборачиваясь, спросил Гайворонский.

– В клозет, – ответил Вадим, нисколечко не покривив душой. Ибо где еще ковбой мог незаметно перезарядить камеру или устранить возникшую неисправность? Вот там они и поговорят по душам.

Кабинки в сияющем хромом и кафелем туалете оказались то, что надо. Их стенки не доходили до потолка. Всего «посадочных мест» было три. Токмаков занял боевой пост в центральном отсеке.

Ждать ему пришлось недолго. Ковбойские сапоги отбили чечетку по кафелю, и в кабинке справа раздались утробные звуки. Вадим подумал, что ковбой вызывает Ихтиандра, перепив фирменной водки «Сантехник», но оказалось, что так урчит вода в здешних унитазах.

Спустив воду, ковбой подозрительно затих. Встав на стульчак, Токмаков заглянул в соседнюю кабинку, и понял, что не ошибался. Шляпа была действительно макетом, и теперь оператор менял отснятую кассету на свежую.

Ощутив пристальный взгляд Токмакова, он резко поднял голову. Их глаза встретились, и по жуликоватым бегающим глазенкам ковбоя Вадим понял, что тот его узнал. Со времени вечера в «Голубых джунглях» прошло немногим больше недели.

– Стоять. Не двигаться, – негромко произнес Вадим, гипнотизируя ковбоя взглядом. Внешность у Токмакова была убедительная, и тот замер, словно примороженный: – Тебя в школе учили, что земля круглая? А это значит, что твоя подлянка к тебе же и вернется.

Оцепенение прошло, страх пробил ковбоя по́том:

– Я не виноват, это все Педулаев! Он приказал мне смонтировать те кадры… Вы там получились просто классно!

– Придется мне тебя убить, – не поддался на лесть Токмаков. – А пока давай отснятую кассету.

– Тогда меня убьет Педулаев. Точно. Он точно убьет меня за эту кассету. Там…

– Я знаю, что там, гнойный ты пидор! И сейчас засуну твою голову в горшок, спущу воду и буду держать, пока не задохнешься.

– Вы так не сделаете! За мной все ГЛТ-сообщество!

– Какое-какое?

– Сообщество геев – лесбиянок – транссексуалов, вот какое!

– Хорошо, я передам им твой труп, – очень спокойно и серьезно сказал Токмаков, и перегнувшись через стенку, воротником джинсовой рубашки сильно сдавил горло оператора. – Кассету!

Да, прав был Иван Гайворонский! Тысячу раз прав, указав на «Клозет» как местечко, где Вадиму Токмакову пригодятся его длинные руки! Через секунду в этих руках оказалась компактная видеокассета, и Вадим, ослабив хватку, спрашивал предметно:

– Что вы задумали на этот раз, уроды?

Чтобы разговор получился душевнее, Токмаков переместился в соседнюю кабину, закрыв дверь на задвижку, усадил клиента на стульчак, благо тот уже привык к подобному седалищу за вечер в «Клозете», и продолжил разведопрос.

Ковбой, что подтверждалось удостоверением, оказался Василием Маляринским-Алякринским, оператором студии «П». А скрытую съемку осуществлял для программы «Русский секс», продюсер и ведущий которой господин Педулаев сидит сейчас за столиком и, наверное, уже волнуется.

– Он заплатит вам за эту кассету много денег, – осмелел Вася Маляринский-Алякринский. – Я понимаю, что не должен был давать те кадры из «Голубых джунглей» в эфир, но что сделано – то сделано. Подумайте, ведь деньги не бывают лишними. Мы поделимся – пятьдесят на пятьдесят!

– Пятьдесят процентов от много, – это сколько же будет? – спросил Токмаков подбрасывая на руке легкую видеокассету: – Ну-ка, вставь в камеру и прокрути на воспроизведение.

– Есть! – по-военному четко доложил Вася.

На откидном мониторе-видеоискателе вновь раскручивался конкурс «Мисс бюст». Опять беззаботно дефилировала по краю подиума Людмила Стерлигова, но теперь, уменьшенная до размеров миниатюрной статуэтки, выглядела тем, чем и была на самом деле – истинным произведением искусства.

Это тело не требовало больше никаких слов. Но паршивец Маляринский-Алякринский, изогнувший шею невероятным образом, чтобы смотреть на экранчик, не удержался:

– Классная телка, с такими грудями ей на обложке «Плейбоя» место, а не в этом дохлом Мухосранске!

– Молчите, проклятые струны! – оборвал его Вадим, перенявший от недавней своей знакомой – оперной певицы склонность к классическому репертуару.

Одновременно в голове его прокручивалась нехитрая оперативная комбинация. Правда, он всегда считал вербовку на компромате не самым лучшим способом обзаведения агентурой. Со временем компрометирующие обстоятельства теряют остроту и актуальность. И оказываешься при своих интересах, даже если твой человек не переметнулся на другую сторону, а просто ушел в тень.

Впрочем, в данном случае Токмакову и не требовалась верность до гроба. Одна-две недели, и он покинет Саратов. Но вот как он его покинет – на щите, или со щитом, то есть с пятьюдесятью миллионами долларов для российской казны, – это во многом зависело от женщины, которая сейчас голышом шагала по откидному экранчику видеокамеры – гибкая, как шпага, малюсенькая, словно оловянный солдатик.

Токмаков остановил воспроизведение и достал кассету. Ну и дурак же он! На чем собирался столбить женщину, которую любой обормот может увидеть голой на диком пляже. Кассетка с видеозаписью? Ну и прекрасно, любуйтесь на здоровье, разрешите только мне переписать на память…

– Ну так что, мы с вами договорились, или как? – подал голос Маляринский-Алякринский, порываясь встать с унитаза.

– Или как. Договариваются с девушками на дискотеке, а твое дело – слушать и надеяться, что в целости унесешь отсюда свои почки, – сказал Токмаков, легко входя в роль сотрудника службы безопасности ночного клуба. – Ведь русским языком написано для вас, козлов, – фотографировать запрещается! Репутация заведения для нас святое! А то, хочешь, отведу тебя к хозяину? Артур Николаевич живо устроит тебе раушинг – наркоз своей «Попрыгуньей»!

Знакомиться с «Попрыгуньей» и «раушинг-наркозом» сникший ковбой не пожелал, рассудив, что свои почки ближе к телу.

Когда двое мужиков один за другим вышли из кабинки, заглянувшая в туалет уборщица укоризненно сказала по-латыни:

– O tempora, o mores! [39]

Токмаков, помнивший кое-что из латыни, удивленно обернулся на уборщицу. Их глаза встретились. До того, как устроиться на хлебное место в «Клозете», Альбина Павловна была доцентом кафедры иностранных языков Саратовского пединститута.

2. Первыми раздеваются дисциплинированные

Первое место в конкурсе «Мисс бюст», к удивлению Токмакова, заняла восточная красавица Бантик.

– Я так и знал, – прокомментировал Гайворонский решение независимого жюри. – Старик Николаич от ее косичек тащится, а теперь вручит ключи от машинёнки, и – вперед в койкоместо. По секрету тебе скажу, что и для этого все оборудовано. Вообще здесь целый комплекс с биллиардом, сауной и даже русской баней. В этом же здании, только вход с другой улицы… Желаешь, попаримся?

– В другой раз, – сказал Вадим. Видеокассета в кармане напоминала каталитическую грелку – есть такое адское устройство, чтобы согревать в мороз руки на зимней рыбалке. Кассета жгла сквозь подкладку пиджака, требуя немедленно собой распорядиться.

И тогда родился план номер два. Не примитивная вербовка на малосущественном, если не вовсе пустячном, компромате, а нечто с замахом на психологию. На тайники души человеческой или просто на авось, каковое, по мнению Вадима Токмакова, и составляло главную тайну русской души…

Сорвиголова, она же сотрудник Департамента коротношений Стена-банка Людмила Стерлигова, получила за участие в конкурсе поощрительный приз, выдержанный в духе заведения – миниатюрный унитаз с золотой крышкой.

Вадим Токмаков протиснулся сквозь толпу желающих поздравить со знаменательным событием:

– У меня тоже есть для вас подарок.

Людмила сразу узнала его:

– А это, случайно, не бланк налоговой декларации? Заранее заявляю, что награды за победы в спортивных соревнованиях налогами не облагаются. А чем был этот конкурс, как не разновидностью бодибилдинга?

– Вы плохо обо мне думаете.

– А как я еще должна думать о финансовой разведке?

При упоминании о налоговой декларации толпа поклонников Сорвиголовы поредела. Оставшиеся физические лица старались держаться от Вадима подальше, что сейчас было ему только на руку: он вплотную приблизился к новоявленной звезде стриптиза.

– Вот видите, – сказала она, с усмешкой тряхнув головой. Сверкнули глаза и камни в серьгах. Глаза были в тон синему костюму из мелкого вельвета и смотрели трезво. Трезво и безумно устало.

На мгновение Токмаков устыдился задуманного. Но быстро одолел недостойное опера чувство, постаравшись сообщить лицу выражение максимального благородства:

– Может быть, отойдем, где потише?

– Кроме «нумеров» в этом бардаке везде шумно.

«Так ты, голубушка, и про нумера знаешь?» – с непонятным ожесточением подумал Токмаков и уже без колебаний приступил к осуществлению плана номер два. Он был прост как гвоздь: рассказав Стерлиговой о скрытой видеосъемке, вручить ей кассету без всяких условий. Проявить душевное благородство. Продемонстрировать спецслужбу с человеческим лицом. Или просто человеческое лицо.

В конце концов, это был честный мужской поступок. Неужели Людочка не отзовется на него со всей щедростью своей души?

И она отозвалась! Повертев кассету в длинных сильных пальцах, отыскала взглядом столик, за которым сидели ковбой с поникшими плечами и шеф-редактор Педулаев в пиджаке цвета «персик»:

– У, гнида! А мне он предлагал бесплатно раздеться в прямом эфире во имя чистых идей «фрайкёрперкультур».

– С чистых идей все революции как раз и начинаются, – подхватил Токмаков.

– Да. «Фрайкерперкультур» – культура свободного тела, с этого лозунга в 1903 году начиналось нудистское движение в Германии…

– Звучит лучше, чем «пролетарии всех стран, объединяйтесь». Но все же странно, что первыми начали разоблачаться немцы, – удивился Токмаков. – Самая дисциплинированная нация, верноподданные…

– Ничего странного! Наоборот, закономерно. Чем больше гнет, тем сильнее тяга освободиться, сбросить все – одежду, условности, мещанские правила приличия! У нас в России женщина всегда была задавлена – дети, свекровь, муж-пьяница. А в СССР еще и на работу погнали – шпалы мостить, кирпичи класть. А женщина – это… Короче, я всех своих подруг привела на дикий пляж! Только он не дикий, а наоборот – культурный! Дикари те, кто жмутся и глазеют на нас в бинокли… Надеюсь, вы не из таких?

Внимая страстному монологу Людмилы Стерлиговой, Вадим порадовался, что сейчас не лето и таким образом не придется держать испытание нудистким пляжем. Внутренний голос сразу предупредил о возможном провале теста из-за нормальной реакции организма на обнаженных женщин.

Но вслух об этом говорить не стал:

– Вы так убедительно излагаете, что просто тянет присоединиться к вашему движению. Этот, который в персиковом пиджаке, не зря вас заманивал в свою передачу.

Стерлигова наградила шеф-редактора еще парочкой лестных эпитетов:

– Педрила, жмот несчастный! Но это бы еще ничего, для пропаганды нашего движения я бы и без денег выступила, но…

– Муж ревнивый? – спросил Вадим с надеждой, заполняя возникшую паузу. Надежда была слабой, но, чем черт не шутит, пока Бог спит. Если Вадим угадал, то ценность видеокассеты и одновременно благородного поступка оперуполномоченного, эту кассету передавшего, возросли бы немерено.

– Нет, я мать-одиночка, – усмехнувшись, обрушила хрупкий за́мок его надежд Людмила Стерлигова. И тут же засобиралась: – Мне пора, приятно было встретиться в неофициальной обстановке.

– Взаимно.

– А за кассету вам спасибо. Надо же, козлы какие!.. – идейная нудистка опять выдерживала паузу, только на этот раз Вадим ей не пришел на помощь, и она сказала то, что он ждал:

– Получается, будто я перед вами в долгу? У нас на Волге так не принято…

Всем своим видом Токмаков выражал смирение.

– Если не ошибаюсь, вы хотели осмотреть бункер Сталина?

Токмаков сдержанно кивнул, мысленно с воодушевлением потирая руки. Коготок увязнет – всей птичке пропасть. План номер два начинал осуществляться.

– Тогда… завтра в десять у драмтеатра, – сказала «птичка», ничего не знавшая о плане номер два.

– Утра или вечера? – уточнил Вадим.

– Конечно, утра! За кого вы меня, собственно…

– Я принимаю вас за милую интеллигентную женщину, с которой будет приятно сходить на экскурсию… Не потеряйте кассету.

– Ни в коем случае.

– До встречи, которой я жду с нетерпением.

– До встречи. Я постараюсь, чтобы она вас не разочаровала.

Приятно говорить такие слова, если они идут от чистой души.

Приятно слышать такие слова, даже если не особенно им веришь.

3. «Сладкие» парочки

Людмила Стерлигова вернулась за столик, где ее ждали двое сотрудников службы безопасности Стена-банка. Старший был с седым ежиком, младший, осуществлявший слежку за персоналом вне стен банка, маскировался под плейбоя, имея лошадиный хвостик и сережку в ухе:

– О чем это вы так нежно бакланили? – с металлом в голосе спросил он, когда Людмила подошла. – Почему ты его сразу к себе не пригласила? Ну!

– Что я, шлюха, по-твоему? – второй раз за две минуты попыталась определить свой статус Людмилы Стерлигова, но уже более агрессивно: – Лучше сопли подбери, чмо болотное!

– Спокойнее, молодежь! Нам вместе работать, зачем пылить без толку? – сказал седой с ежиком, бывший не кем иным, как начальником службы безопасности Петром Трофимовичем Костомаровым. Он сильно сдавил запястье молодому: – А ты вот молчи, молчи пока не спросят. Первое слово за госпожой Стерлиговой, любезно согласившейся…

– Не будем уточнять, – поспешно перебила его женщина.

– Одно маленькое уточнение я все же хотел бы получить… Если позволите…

Людмила кивнула.

– Как по-вашему, рыбка не сорвется с крючка?

Стерлигова пожала плечами. Но это движение, короткое, энергичное, и вместе с тем удивительно женственное дало понять Костомарову, что девяностокилограммовая «рыбка» из петербургского управления финансовой разведки, чьи прямые плечи раздвигали сейчас бухую толпу, никуда не денется. Крепко заглотила крючок с наживкой.

В мужчинах, с которыми разговаривала Людмила Стерлигова, Иван Гайворонский без труда определил сотрудников службы безопасности Стена-банка. В другой ситуации он бы обратил на это внимание. Но не сейчас.

Другая парочка, случайно оказавшись в поле зрения, сразу приковала внимание бывшего опера из УНОНа [40] . Он срисовал их влет, сомнений не было – Ноздря и Чуй, наркодельцы из сопредельного государства.

В бывшей братской республике, а ныне суверенном государстве, где плантации конопли, эфедры и мака занимают миллион гектаров, имена этих бравых ребят были хорошо известны. Ещё во времена Советского Союза каждый из них контролировал по солидному участку в Чуйской долине, куда устремлялись за добычей наркокурьеры из других республик… И теперь шести тысяч тонн чуйской конопли хватает на всех заготовителей СНГ. Тем более, войсковые операции с привлечением вертолетов, как в былые времена, против них теперь не проводятся.

Ноздря и Чуй (первый был русским, второй казахом) поднялись и разжирели. Сами они больше на чуйских «планах» не отсвечивали, переключившись на международные проекты, но по-прежнему работали парой. Последний раз мелькнули в Саратове весной этого года, закупив полсотни тонн разной химии, причем кредит брали в Стена-банке.

Иван Гайворонский, запоздало узнав об этом, посоветовал председателю правления банка сразу считать кредит невозвратным…

Быстро прокрутившись в голове Ивана Гайворонского, эта информация заставила его встряхнуться, забыв о косичках Бантика, бюсте Сорвиголовы и ароматной шведской водке «Аква вита» на столе. Образом его жизни – и выживания – была тотальная недоверчивость, способом существование – проникновение в чужие секреты. Решительность, подвешенный язык и располагающая внешность позволяли добиваться цели.

Плюс соответственное техническое оснащение. Гайворонский давно обзавелся необходимым арсеналом «рыцаря плаща и кинжала». В его небольшом кожаном кейсе всегда наличествовал широкополосный сканер, позволявший прослушивать эфир в диапазоне от служебных радиостанций до радиотелефонов, набор микрофонов – «закладок», несколько оптических приборов. На неотложный случай был комплект моментального реагирования «Спутник».

Единственное, о чем сейчас Гайворонский мимолетно пожалел, что толкнул вчера портативную видеокамеру. Впрочем, как пришла, так и ушла. О том, как она ему досталась, Иван предпочел бы не вспоминать. Но – издержки производства – не давало забыть плечо, пропоротое в Питере тем мелким хорьком, который в кофр с этой камерой вцепился мертвой хваткой.

Камера была маленькая, но сильно навороченная, явно профессиональная. Нормальные деньги за нее могли дать только понимающие люди. Поэтому, когда вчера в гостинице поселилась съемочная группа из Москвы, какие-то смахивающие на педиков уроды, Иван предложил им камеру через горничную – свою агентессу и по совместительству любовницу.

Наверное, она продешевила, согласившись на две штуки, но у себя оставлять эту игрушку было бы все же стремно. И Гайворонский отдал все скопом – камеру и целую сумку кассет.

Сегодня он мельком видел тех московских педрил в клубе…

«Клозет» тем временем входил в привычный для элитного клуба градус веселья. В приглушенном свете полуобморочно качались танцующие пары, на сцене задушевно мычала певица, за столиками зло сплетничали члены областного правительства. Редкие оставшиеся в строю иностранцы сидели как свадебные генералы, объевшись икрой и согласные прямо сейчас голосовать в Совете Европы за перемещение российской столицы в Саратов, как это чуть было не сделали в 1941 году сами господа большевики.

Ивана Гайворонского значительно больше интересовало сейчас перемещение по залу Ноздри и Чуя. Внешне оно выглядело хаотичным, но Гайворонский был уверен: наркотическая парочка с кем-то здесь должна пересечься. Поскольку для серьезных переговоров обстановка неподходящая, это, скорее всего, «моменталка», когда подтверждаются время и место передачи груза. И уж если в роли полевых игроков выступают сами боссы, речь может идти только о крупной партии. Очень крупной. Возможно, о первой продукции тех самых героиновых лабораторий, для которых Ноздря и Чуй закупали по весне химреактивы.

Между тем, они вели себя вполне естественно. Выпили по стопке текилы у стойки бара, закадрили двух телок. Одну Гайворонский знал – она была из постоянного контингента, тусовавшегося в «Клозете», другая выглядела необстрелянным новобранцем, попавшим на передовую. Постоянно крутила головой, нервно вздрагивая всякий раз, когда Чуй дружески гладил ее по чахлой попке.

Вот она тоже выпила бокал темного вина, вот пошла между столиками – прямая спина, ножки-палочки, сущее дитя с незажженной сигаретой в тонких пальцах.

Гайворонский понял: началось – и не ошибся. Девушка из интеллигентной семьи проследовала к столикам с хлыщами из областного правительства, наклонилась, чтобы зажечь сигарету, и пошла к выходу. Через несколько минут из-за того же столика поднялась нескладеха с лошадиными зубами, в который всякий бы за километр узнал американку, и двинулась вслед.

Гайворонский выскочил в коридор. Здесь тоже была толчея. Но Иван, чувствовавший себя здесь как рыба в воде, не церемонился и догнал гостью из США почти у дверей дамской комнаты.

Здесь у всех на глазах произошел маленький инцидент. Неловкий подвыпивший мужчина споткнулся и, смешно взмахнув руками, выбил у американки сумочку. Впрочем, он же ее и поднял, пробормотав неразборчивое «сорри!».

Не нужно говорить, что тем пьяницей с нетвердой походкой был Иван Гайворонский. Не в первый раз он использовал этот нехитрый прием, чтобы «начинить» клиента «жучком» – микрофоном на булавке. Теперь оставалось только ждать и слушать.

Прямо в коридоре, Гайворонский достал мобильный телефон. Чего таиться – у каждого болтается на поясе такая игрушка. Такая да не такая: в корпус радиотелефона оперативника был встроен приемозаписывающий блок «Спутник».

Нетерпеливо нажав кнопку с греческой буквой «эпсилон», Гайворонский скривился: в мембране захлюпала манная каша английской речи.

Глава седьмая Делу Павлика Морозова верны!

1. Халат из Акмолы

Разговор двух девушек, воспринимаемый Иваном Гайворонским как нечленораздельное шамканье, музыкой звучал для Альбины Павловны.

Она была опрятной пожилой женщиной с лицом, как румяное печеное яблоко, служившей в должности, громко именуемой «смотрительница туалета». Двести долларов, регулярно получаемые в «Клозете», не шли ни в какое сравнение с эпизодическими восьмьюстами пятьюдесятью рублями Саратовского пединститута, которые она имела прежде. (Правда, была еще пенсия, но пенсия до копеечки шла Кирочке на книжку – к совершеннолетию).

Зато здесь Альбине Павловне не хватало интеллектуального общения. Звуков английской речи не хватало недавнему доценту! Звуков благородного языка Шекспира, Байрона и Оскара Уайлда.

Последний, кстати, несколько мирил Алину Павловну с «голубыми», нечасто, но мелькавшими в ночном клубе. Взять хоть сегодняшний пример с двумя приличными с виду молодыми людьми, запершимися в одной кабинке мужского туалета. Но сегодня дежурство Альбине Павловне выпало конкретно сумасшедшее. Мало того, что народу набилось, как в последний день сдачи экзамена, так еще напарница по женскому туалету досрочно выбыла из строя, перебрав дармовой водки.

Сам погибай, а товарища выручай. Альбина Павловна поспевала на два фронта, поглядывая на часы. И вот ровно в половине третьего в дамской комнате зазвучала английская речь, пролившись как бальзам на измученную душу.

Она не слишком вникала в смысл того, о чем говорили девчонки. Чуткое ухо доцента улавливало ошибки в произношении, неправильное употребление глаголов. Как ни странно, больше промахов было у зубастой конопатой девушки явно импортного вида и происхождения, даже со скидкой на ее ужасный американский сленг. Вторая, стройненькая, изъяснялась на чистейшем Саратовском педвузовском английском, и ее Альбина Павловна понимала лучше.

Речь шла о халате из Акмолы. Американка должна была его приобрести перед тем, как ехать в аэропорт, в вестибюле гостиницы. Там всегда продают сувениры на нескольких столиках. Торговец свернет халат и положит в фирменный пакет, который следует взять в салон самолета, пройдя через «зеленую зону»: вся американская делегация будет освобождена от процедуры таможенного досмотра. Но все равно надо быть внимательной – халат будет тяжелым, килограммов десять.

Американка переспросила, сколько это будет в фунтах, еще раз подтвердив всем известный тупизм тамошнего обывателя.

Хотя тема разговора была самая безобидная, обе девушки волновались. Альбина Павловна пожалела в первую очередь свою недавнюю студентку. Мыслимое ли дело, чтобы приличная на вид девушка в половине третьего ночи в уборной предлагала сверстнице из Америки какой-то паршивый халат!

Впрочем, собственной дочерью, хотя и работавшей в банке, Альбина Павловна тоже едва ли могла гордиться. Да и сама – кто она сейчас? Не суди, да не судим будешь! Видно, время такое, такое тяжелое.

Но даже при всем этом Альбина Павловна и не подозревала, что сохранилось такое социальное зло, как фарцовка, и что фарцуют приличные молодые девушки не чем-нибудь, а халатами из Акмолы.

Странно, предельно странно!

Иван Гайворонский же, уловив в мешанине английских слов несколько раз повторенное название нового столичного города сопредельного государства – Акмола, стопроцентно уверился в первоначальной рабочей версии. Ноздря и Чуй сварганили-таки героин в своих лабораториях и выходят с новым товаром «Made in Чуй» на международный рынок. Нескладеха из Штатов, видимо, наркокурьер. А девчонка-тростиночка, бойко лопочущая по-английски, нанята, чтобы установить с американкой контакт, ибо Ноздря и Чуй свои университеты проходили на чуйских «планах», зонах и в следственных изоляторах. А там по-английски не ботают.

Как, впрочем, и в ментовке. Благо телефон Гайворонского имел память на 180 часов разговора. Хорошо бы сейчас пустить «ноги» за нашей девчонкой, а там и поговорить с ней по душам, – заодно бы перевела, о чем они трендели с иностранкой. Да и ее. Американскую страшилу, тоже хорошо бы попасти немножко.

Но люди, люди! Где взять столько людей, причем быстро, причем квалифицированных?

Сунув в карман трубку, Гайворонский вышел из-за угла коридора, тут же на месте убедившись, что команда противоположной стороны не испытывает недостатка в игроках. У дамского туалета фланировала тройка бронзоволицых бойцов Чуя. Едва переводчица вышла из туалета, они грамотно взяли ее в клещи – тонконогую девушку из интеллигентной семьи.

Американку вели с большей деликатностью…

Четверть часа спустя Иван Гайворонский заканчивал доклад. Сначала он изложил факты, затем свою версию происходящего, а теперь переходил к плану неотложных мероприятий:

– Пустить «ноги» за Ноздрей и Чуем, одновременно взяв под колпак американку. Переводчице подкинуть наркоту, браслеты на ласты, и – в «аквариум» к знакомым ребятам: под утро рыбка запоет…

– Товарищ майор! Опять эти незаконные методы, оказание давления на свидетелей… Вы представьте себя на месте этой девчушки – невинный одуванчик в камере среди бомжих и проституток! А волнение родителей этой студентки – спортсменки – активистки? Бессонная ночь, капли валокордина, бестолковые звонки по подружкам и в морг! Нет, я просто ума не приложу, кто вас, товарищ майор, учил работать!

Гайворонский ухмыльнулся, отпивая «кампари» – терпкий, полынного вкуса вермут освежил рот и пересохшую от волнений этого вечера глотку – и ответил:

– Вы же сами и учили, Артур Николаевич, а опер оперу…

– … глаз не выклюет! – с удовлетворенным смешком ответил хозяин кабинета и ночного клуба, на втором этаже которого находился этот кабинет, а, по некоторым данным, и теневой хозяин района, где располагался ночной клуб «Клозет» и другая недвижимость, принадлежавшая Артуру Николаевичу.

Сложись история России после 1991 года по другому, не по-латиноамериканскому варианту, Гайворонский докладывал бы сейчас о готовившейся наркодельцами операции своему непосредственному начальнику. В готовность оказались бы приведены служба наружного наблюдения и оперативно-технический отдел, в мгновение ока расшифровавший, о чем это на английском языке чирикали две пташки в дамском туалете. В дальнейшем были бы подключены инспектора таможни и пограничники, не говоря об оперативниках, которые бы отслеживали связи Ноздри и Чуя в Саратове, стараясь выявить все звенья тянувшейся из сопредельного государства цепочки…

Но история, тем более новейшая, не имеет сослагательного наклонения. И майор Иван Гайворонский, знавший нищенский уровень оснащения и ограниченные возможности государственных правоохранительных органов, пошел со своей информацией к тому, кто имел деньги, чтобы ее реализовать, и смелость, чтобы не положить под сукно…

– Да, – повторил Артур Николаевич, – учить я тебя учил, но плоховато. Студентку-переводчицу нам выдергивать никак нельзя – насторожатся, отменят операцию.

– Никогда! – уверенно возразил Гайворонский, балуя себя еще одним глотком «кампари». – Когда-то им еще представится случай закинуть в Штаты такую «посылочку»? Я разузнал, эта крыса, которую они в курьеры наладили, дочка одного бугра из американской делегации. В самолет они пойдут по «зеленому коридору» без таможенного досмотра… Бредли его фамилия. Соответственно, и ее тоже.

– Да не может быть! – подколол Артур Николаевич. Он сидел за столом в стеганом халате, в комнате отдыха его ждала победительница конкурса с полусотней косичек, рассыпанных по смуглым плечам, но старый опер не позволял себе расслабиться. Дело есть дело. Тем более, такое дело, источающее восхитительный аромат свободно конвертируемой валюты.

Правда, на другом полюсе маячили зловещие фигуры Ноздри и Чуя, конфликтовать с которыми не входило в планы Артура Николаевича. Грубое кидалово здесь не катит. Нужна отточенная комбинация. Отточенная и гибкая, как шпага «Попрыгунья». И очертания такой комбинации уже начали складываться в его голове:

– Иван, ты вот что, прокачай мне этого бугра, который Бредли. Сдается мне, для нас он главная фигура – «паровозиком» пойдет. Я со своей стороны тоже подключу людей, и за дочуркой его присмотрю, не сомневайся. А переводчицу пока оставим в покое. Да и не отдадут ее нам, кстати, люди Чуя. Зарежут в камере – и все дела.

Гайворонский согласился, что эти люди такую возможность найти сумеют:

– Оба тертые, особенно Ноздря. Говорят, что Ноздря вообще «наседкой» был классной. Как особо выдающегося, его после событий в Сумгаите туда вытребовали… А он вместо того, чтобы стучать, вдруг свою игру начал.

– И до сих пор в нее играет, – сказал Артур Николаевич. – Азербайджан и Казахстан – одна тема: наркота. Лады, послушаем сейчас, о чем эти пташки щебетали в туалете. Давай запись!

– А кто переведет? Я и для этого еще хотел студентку-одуванчик выдернуть, зачем еще каких-то лишних посвящать?

– Лишних и не будет. Только свои. Точнее мои… моя сотрудница, – сказал Артур Николаевич, по интеркому пригласив в кабинет дежурившего в тамбуре охранника. Выслушав указание, тот молча исчез, чтобы через несколько минут возвратиться с опрятной пожилой женщиной, чье лицо напоминало печеное яблоко, а халат благоухал ненатуральной свежестью туалетных освежителей воздуха.

Гайворонский ничем не выказал удивления, и правильно сделал. Уборщица, которую шеф почтительно величал Альбиной Павловной, без проблем перевела диалог девчонок, из которого Иван понял, что передача наркотиков состоится в вестибюле гостиницы «Саратов», где американская делегация занимала весь третий этаж.

Поблагодарив за перевод, Артур Николаевич пригласил «нашу неоценимую помощницу» к старинному погребцу из своей коллекции. Напитки там тоже содержались коллекционные, а радушный хозяин кабинета на практике демонстрировал справедливость известного изречения, что рука дающего не оскудевает.

Под конец все четверо с присоединившейся победительницей конкурса «Мисс бюст» даже выпили на брудершафт. Альбина Павловна оказалась компанейской теткой, без интеллигентских комплексов, Артур Николаевич все подливал и подливал.

Последние слова Альбина Павловна произнесла по-латыни:

– Аква вита… [41]

– Отвези домой и побудь с ней до утра, вдруг у нее сердце не выдержит, – приказал Артур Николаевич все тому же молчаливому охраннику, а потом спросил Гайворонского:

– А ты знаешь, сколько фунтов в десяти килограммах?

– Не знаю, и знать не хочу. Зато я знаю, сколько это будет в рублях – миллионов десять – двенадцать, если будем сбывать оптом – на тридцать процентов меньше.

Артур Николаевич задумчиво посмотрел на Гайворонского:

– А в долларах? Впрочем, неважно, ведь это только первая партия, если мы верно просчитали ситуацию… Ну что, начинаем охоту за халатом из Акмолы?

Иван кивнул.

– Раз так, подстрахуйся на всякий случай этим парнем из Ленинграда, как его там…

– Вадим. Капитан Токмаков. Только он из Петербурга…

Артур Николаевич сузил глаза:

– Вот именно, Ленинград – Петербург, фунты – килограммы, Токмаков – Гайворонский… Надо так перемешать колоду, чтобы вовремя заменить одну карту другой, когда начнутся разборки из-за этого халата.

– Ой, не хотелось бы, – передернул плечами Гайворонский.

– Ну это может произойти лишь в том случае, если мистер Бредли совсем не любит свою конопатенькую дочурку, – пообещал Артур Николаевич. – Иди, Ваня, отдыхай, денечки нам предстоят архитрудные.

Артур Николаевич выключил верхний свет. На ковре отблесками горевшего в камине огня вспыхивали старинные клинки – единственное, что он по-настоящему ценил, кроме своей собственной драгоценной жизни.

2. Мысли о Ленине в бункере Сталина

Оперативный работник любой спецслужбы должен обладать ассоциативным мышлением. Оно поможет там, где логика заходит в тупик, рвутся нити, а вместо уверенных линий, соединяющих на схеме квадратики, появляется пунктир.

Ну а перекинуть мостик через каких-то полтора десятка лет и вообще нет проблем.

Поэтому неудивительно, что в бункере Сталина, находившемся под шестиэтажным домом на площади Чапаева, Вадим Токмаков представил себе коробку с оловянными солдатиками. Солдатики были излюбленной игрой Вадима Токмакова. Даже не игрой, – это была сама жизнь, куда не совала свой унылый нос школа, не дотягивалась пионерская дружина (октябрятское движение в его школе вымерло по неизвестной причине, как некогда исчезли с лица Земли ящеры). Вколачивая в головы подопытных кроликов заумные теоремы и нормы коммунистической морали, дружина и школа не учили главному – простым истинам.

А солдатики из сводного батальона, большинство из которых были старше «комбата» Токмакова, такие уроки преподносили. Побывав в лапах нескольких поколений юных варваров, – сумели сохраниться. Их помятые каски и обломанные в передрягах штыки, неподвижные суровые лица – все наглядно и зримо убеждало Вадика, что истинная ценность солдата не в сусальном золоте кокард и погон, а в том материале, из которого он сделан.

Видимо, сталинская эпоха, когда официальным идеалом как раз и был оловянный солдатик, все же зацепила на излете и Вадима Токмакова. Вместе с тем его в глубокое уныние повергала мысль о возврате к «мы делу Ленина и партии верны», очередям, коммунистическим субботникам и диалектическому материализму как универсальному методу познания и преобразования мира.

Вот такой получился неудобоваримый конгломерат. Такое «единство и борьба противоположностей» в голове капитана Токмакова. Неудивительно, что на подобной почве и волосы росли не слишком интенсивно. Другое дело, если бы их подпитывали животворящие источники марксо-ленинского учения.

Бррр!

Вадим Токмаков провел рукой по короткому ежику волос, взбодренных перед вылетом из Питера «французской» стрижкой. Ладонь ощутила легкое покалывание. В страшные, героические, лязгающие гусеницами и затворами времена так поголовно стригли зэков. Учитывая недружелюбное отношение капитана Токмакова к товарищам Марксу и Ленину, и ему могли сделать бесплатную прическу: лет на двадцать.

Щедрой рукой сеятеля лагеря ГУЛАГа были рассыпаны по огромной, во всю стену, карте Советского Союза, перед которой Вадим сейчас стоял. Слева, из простенка, на него дружелюбно уставилось остренькое рыльце пулемета «максим», состоявшего на вооружении с русско-японской войны 1905 года вплоть до поражения Советской армии в холодной войне 1945–1991 годов.

Оттуда же, слева, пулеметной скороговоркой частил бодрый старикан, подтверждая, что есть еще порох в пороховницах:

– Лес рубят – щепки летят! Да, случались, конечно, судебные ошибки, и один-два товарища, которые ни сном ни духом, могли, это самое, попасть, ну, туда. Но в основном, да, в местах трудового перевоспитания находились троцкисты, зиновьевцы, вредители и прочие жидомасоны, которые потом и сделали эту перестройку по указке из центра мирового сионистского заговора!

Ветерана сочувственно слушали музейные смотрительницы и несколько бедно одетых подростков, которых тот и привел в бункер Сталина для идейно-просветительной работы.

Музейный сквознячок, любовно овевавший пулемет «максим», доносил слева опрятный запах веретенного масла, свидетельствуя, что матчасть находится в боеготовном состоянии, и если что – еще сможет послужить…

С другой же стороны Вадима Токмакова окутывали нежнейшие парфюмерные ароматы французского происхождения. Там, справа, находилась весьма бестолковый экскурсовод по бункеру Сталина, призер конкурса «Мисс бюст» Людмила Стерлигова. Это она привнесла под толстые своды бункера, способные выдержать прямое попадание 250-килограммового фугаса, легкомысленные запахи цветущего луга.

К сожалению, в единоличном наслаждении этим лужком со всеми его ароматами Вадиму Токмакову было отказано: на встречу Людмила пришла с маленьким, тощим белобрысым созданием, неохотно отзывавшимся на имя Кирилл.

– Хотела подбросить его маме, – с извиняющимися нотками в голосе объяснила Стерлигова, – а та вдруг… ну, приболела.

– Бывает, – вздохнул Вадим и нагло соврал: – Так нам будет даже веселее.

Это было опрометчивое заявление. Характером ребенок пошел не в маму. Никакой открытости и душевной теплоты. Шестнадцать кило – на большее он вряд ли тянул – подозрительности, мрачного недоверия, неуемной тяги подслушивать чужие разговоры и куда не нужно совать свой курносый веснушчатый нос.

Вадим подумал, что в отчете по командировке обязательно укажет координаты паренька, по всем личностным характеристикам подходящего для работы в структурах «гестапо», иначе говоря, службы собственной безопасности. Там нужны такие мальчишечки – продолжатели дела Павлика Морозова, «вломившего» родного папашу.

Ну а между тем мальчишечка, не ведавший о благих намерениях Токмакова, пакостил ему в меру сил и возможностей. Главным оружием шестилетнего Кирилла были плаксивые завывания, обрывавшие разговор взрослых на самом интересном месте. Однако Вадим сильно подозревал, что по дороге к бункеру Сталина шарик мороженого неслучайно запятнал его (Токмакова, а не Сталина) новую дубленку, напоминая расплывшееся пятно крови. Точно так и пустое ведро уборщицы, подвернувшееся Токмакову под ноги в гардеробе, отнюдь не по собственной инициативе подкралось к нему с тыла.

Во время осмотра экспозиции, представлявшей стандартный набор мебели, образцов оружия и снаряжения Рабоче-Крестьянской Красной армии начального периода войны, Кирилл перетрогал руками все витрины, забирался с ногами в кожаные кресла, превратившись в объект особого внимания музейных смотрительниц.

Значительная доза их упреков и педагогических откровений доставалась Вадиму, ошибочно принимаемому за отца:

– Небось у вас в доме он с грязными ногами по мебели не ходит.

Вадим не мог оспаривать это утверждение без того, чтобы не погрешить против истины. У него дома – в Петербурге – «ногами по мебели» ходил изредка другой ужасный ребенок по имени Маша Груздева. Однако при каждом выпаде в адрес Кирилла все чаще вспоминал Токмаков себя – в его возрасте. Действительно, нигде нет житья от этих взрослых. Везде достают и воспитывают, воспитывают!

Одно было плохо: Вадим не представлял, как обращаться к этому пацану. Кирилл – звучало чересчур официально. Кирюха – с некоим алкоголическим оттенком.

Он все еще решал для себя данный непростой вопрос, когда Людмила охрипшим от бесплодных замечаний голосом рявкнула:

– Все, зайка, ты меня достал! Ты ведешь себя как форменный маленький негодяй. Сейчас же отвожу тебя к бабушке, а мы с дядей Вадиком…

В глазах форменного негодяя блеснули слезы:

– Мама, мамочка, ты же обещала мне еще в парк!

– Парк для тех, кто умеет себя вести. И, пожалуйста, не ной. Ты же знаешь, что мое слово твердое.

Из бункера вышли под яркое солнце. Картинно падали снежинки. На тротуаре за идущими оставались цепочки следов. Мальчик семенил между взрослыми, как конвоируемый преступник. Не хватало только браслетов.

– Как же вы закинете его к бабушке, когда та болеет? – после паузы спросил Вадим. – Заразит пацана – хлопот больше.

– Не заразит. Ты тоже так болеешь, если переберешь накануне, – неожиданно переходя на «ты» сквозь зубы ответила Стерлигова.

– А где он, этот парк, куда ты собиралась повести ребенка? – спросил Вадим.

– В Грушинке, – машинально ответила Людмила. – Там чешские аттракционы с августа поставили. Тир, замок Дракулы и… Постой, что ты надумал?

– Давно я, понимаешь, не стрелял в тире, все как-то больше по живым мишеням. А теперь хочу немного оттянуться, – объяснил Токмаков поднимая руку, чтобы остановить машину.

– Стрелять так стрелять, – неожиданно и по-детски беззаботно улыбнулась Людмила. – Я тоже люблю это дело!

По свежевыпавшему снегу протянулись три цепочки следов: большие, средние и между ними маленькие. Оборвались у края тротуара.

3. Канал съема информации

…Людмила Стерлигова жила недалеко от речного порта. Район был престижный и дом новый, точечный, но в остальном – суровый социалистический реализм. Лампочки в подъезде и на этажах не горели, видимо, где-то что-то закоротило. По этой же причине не работал лифт и Токмакову пришлось тащить уставшего Кирилла на загривке.

За день тот неплохо освоил это посадочное место, забыв плаксивые интонации, и теперь оглашал подъезд песенкой, которой сдуру научил его Токмаков:

– Нинка, как картинка, с фраером плывет,

Дай мне, Керя, финку, я пойду вперед!

Без гундосых интонаций голос мальца стал пронзительным, как визг циркулярной пилы. На мгновенье перестав вопить песню, он уточнил:

– Дядя Вадик, а Керя – это я?

– Конечно, – Вадим легко ввел малолетнего в заблуждение. Вот с его мамочкой все будет несколько сложнее.

В крови играли азарт и адреналин, но не могли заглушить легкого беспокойства. Почему-то Вадиму казалось, будто сейчас, после целого дня в обществе мамы и сына Стерлиговых, он дальше от поставленной цели, чем был безумной ночью пятницы – ночью конкурса «Мисс бюст». В чем же он допустил ошибку, действуя точно по инструкции незабвенного Лелика из «Бриллиантовой руки»: «дитям – мороженое, бабе – цветы»?

«Баба» легко поднималась впереди, «дитё» сидело на загривке, – так в чем же промах? Цветов, правда, не было, командировочные не позволяли. Отсутствие цветов восполняла душевная теплота. К сожалению, она не могла заменить командировочные.

Вошедший в роль наездника Керя вновь завел боевую песнь, чтобы соседи по лестничной площадке не скучали:

– Поинтересуюсь, что это за кент?

Ветер в дуле свищет,

Нинка, – это мент!

«В данном случае разведчик на чужой территории», – мысленно уточнил Вадим Токмаков, поднимаясь вслед за женщиной на площадку седьмого этажа. С такой маленькой коррекцией «старая песня о главном» обрела современное звучание.

Каким будет продолжение, а главное – финальный куплет? В первоисточнике менту, получившему в лице Нинки-картинки добровольную помощницу в преступной среде, отчетливо светила финка.

– Вот мы и пришли, – сказала Людмила Стерлигова, открывая дверь замысловатым ключом.

Помня о Кере на плечах, Токмаков переступил порог, присев на полусогнутых.

Да тот и не позволил бы о себе забыть! Едва переведя дух, сразу подтащил к креслу у телевизора, где расположился Вадим, ящик с игрушками. Мальчик выкладывал на ковер свои сокровища: модельки автомобилей и роботов-трансформеров, груду пистолетов. Все игрушки были дорогими. Оловянных солдатиков в ящике не оказалось. Только пластмассовые индейцы ненатурального цвета, будто опоенные денатуратом, придающим коже синюшный оттенок. Но за неимением гербовой пишут на простой…

Спустя четверть часа Людмила Стерлигова, пытавшаяся на кухне изображать хорошую хозяйку, заглянула в комнату. Глазам предстала идиллическая картина: Токмаков сидел в кресле с напряженным лицом человека, первый раз в жизни проглотившего дюжину устриц, и теперь ожидающего тягостных последствий своей гастрономической отваги. На его руках в позе поверженного гладиатора распростерся Кирилл.

Он спал. Спал, в нарушение всех традиций, не дождавшись вечерней сказки по «ящику», не выклянчив у матери какую-нибудь сладкую дрянь для скорейшего появления у детей диатеза. Спал, что уж вовсе не лезло ни в какие ворота, на руках чужого малознакомого человека.

– Да ты волшебник! – высказала Людмила удивление вслух. – Я ведь почему Кирилла зайкой прозвала? У него внутри батарейка «энерджайзер», как у того зайца из рекламы. Помнишь?

Токмаков кивнул. Кто же не знает рекламных роликов – излюбленной духовной пищи россиянина? И в свою очередь вспомнил один фирменный:

– Заплати и спи спокойно! Финансовая разведка.

– Да, с вами, пожалуй, уснешь спокойно! – сказала Людмила. – Когда ты в пятницу ушел, наша Кан-Кан еще полчаса разорялась, что отечественный бизнес в опасности и такие, как ты, его удушат окончательно.

– Кан-Кан – это Лидия Васильевна Кайеркан? – предположил Токмаков, вспомнив сорокалетнюю подтянутую женщину, начальника департамента коротношений.

– Ну да. Это не только из-за фамилии. Для нас летом руководство пикники на корабликах устраивает. Якобы сплочение коллектива и все такое, а на деле – обычная пьянка, и с руками лезут. Вот Лидуха там и выступила однажды в индивидуальном зачете, покруче, чем я в пятницу. Такие пляски устроила на столе – вся команда теплохода сбежалась. Всадник без головы потом каждому от капитана до рулевого премиальные доплачивал, чтобы слухи по городу не пошли. Рассчитывались «зелеными».

– Жаль, что меня не было с вами, – сказал Вадим, без труда угадав, что Всадник Без Головы, естественно, председатель правления Стена-банка господин Безверхий. И, скорее всего, его отношения с Кан-Кан самые теплые, раз Юрий Германович старательно «забаксал» команду теплохода.

Следующим вопросом Людмила Стерлигова подтвердила его догадку:

– Что, ты тоже уважаешь старых большевичек?

– Женщина бальзаковского возраста всяко интереснее девчонок. А почему «большевичка»? И кто этот «тоже»? – спрашивал Вадим по оперской привычке, но без оперского азарта. Стоя над спящим в кресле мальчиком, Токмаков с немалым для себя удивлением обнаружил, что хотел бы знать ответы совсем на другие вопросы. Кто отец Кирилла, и часто ли навещает сына, не изнежат ли пацана в женском окружении, умеет ли он постоять за себя в детском садике?

Более того, Вадим Токмаков, не отличавшийся добродетелью чадолюбия, вдруг почувствовал ответственность за этого паренька. И то была не общая абстрактная ответственность за судьбы подрастающего российского поколения, а конкретная – за Кирюху!

Это Вадима нисколько не обрадовало. Он давно вывел железное правило: меньше слабостей – больше свободы. Да и вообще, что за ерунда? Чужой ребенок… Но Вадим знал себя и понял, что в момент, когда возникнет необходимость принимать решение по Стерлиговой, перед его глазами будет стоять ее сын с легонькими волосами цвета льна.

Потому что решение Токмакова, а Вадим предчувствовал, каким это решение будет, рикошетом придется по нему тоже. А люди – не оловянные солдатики. Не оловянные… Не солдатики…

Сейчас волосы на макушке пацана отдувал легкий сквозняк. Как бы издалека доносился голос Людмилы, запах ее духов:

– Почему, ты спрашиваешь, Кан-Кан – «большевичка»? Она в фининспекторском отделе обкома партии работала. Тогда они с Безверхим, инструктором райкома комсомола, и познакомились, слуги народа… Видишь, все просто!

Токмаков не ответил.

– Все просто как гвоздь – машинально повторила Людмила Стерлигова излюбленную фразу начальника службы безопасности банка Костомарова. Седой, волосы ежиком, бывший начальник уголовного розыска не видел в жизни неразрешимых проблем. Вот и Людмилу он инструктировал простыми фразами, не допускавшими двойного толкования: «Ляжешь в койку, вотрешься в доверие, узнаешь, чем дышит. Сразу ни о чем не проси и не спрашивай – насторожишь. Главное для нас иметь канал съема его реакции на то, что происходит в банке».

Костомаров говорил вежливо, с подчеркнутым уважением, но смысла сказанного это не меняло. Ни Костомарова, ни Безверхого абсолютно не колышет, что думает по данному поводу сама Людмила. Людмила Стерлигова – «канал съема реакции». «Ляжешь в койку, вотрешься в доверие…» К-а-злы!

Токмаков повернул голову:

– Ты что-то сказала?

– Перенеси Кирилла на его диванчик. И, пожалуйста, не топай как слон. Если Кирку сейчас стронуть, будет ныть всю ночь.

– А если нет? – спросил Вадим, передвигаясь осторожно как индеец по тропе войны.

– Тогда он не проснется до самого утра. А утром приедет бабушка и заберет на всю неделю.

– Во сколько бабушка приходит?

– Без четверти восемь.

– Тогда я ставлю будильник на семь? – спросил Токмаков, определяя тем самым и ближайшую перспективу.

Люди – не оловянные солдатики, но иногда партия на шахматной доске складывается так, что ты должен двигать фигуру все на новые и новые клетки. Таковы правила игры, не зависящие ни от ферзя, ни от короля.

А Вадим Токмаков был и вообще офицером. Поэтому, перенеся Кирюху на диван в соседней комнате, он сделал следующий ход, которого требовала шахматная партия.

…Девушки крепкого телосложения любят спать у стеночки, миниатюрные предпочитают устроится с краю, привалившись под бочок. Людмила Стерлигова относилась к первой категории, поэтому, когда она поднялась среди ночи, Токмаков проснулся тоже. Стараясь бесшумно ступать, она прошла на кухню, откуда раздавался подозрительный, словно бы мышиный писк.

Наученный горьким питерским опытом, где однажды крысы на лестничной площадке устроили ранний завтрак или поздний ужин из останков криминального авторитета Филина, Токмаков сунул руку под подушку. Хотя тут же вспомнил, что свой пистолет оставил во внутреннем кармане куртки – подальше от шаловливых ручонок Кирюхи. И действительно ничего, кроме носового платка, Вадим под подушкой не обнаружил. Да и тот при ближайшем рассмотрении оказался кружевными дамскими трусиками.

Спросонья не только под руку попадалась разная ерунда, – она же лезла в голову. Токмаков вспомнил, как Виктор Непейвода однажды явился на диспансеризацию в таких же воздушных, с кружевами, трусиках. Младший медицинский персонал оказался весьма удивлен. Но еще больше был ошарашен сам Виктор, утром – в темноте и второпях – натянувший нижнее белье своей очередной пассии.

Чтобы не повторить ошибки товарища, Вадим закинул трусики подальше. После чего на цыпочках прокрался к прикрытой кухонной двери. Людмила стояла у окна, прижав к уху трубку мобильного телефона.

Слава богу, трубочка у нее была мудреная, с наворотами. Услышав щелчок захлопнутой крышки, Токмаков успел ретироваться, так ничего и не узнав.

Но спешил он напрасно. Обнаженная женщина еще долго стояла у окна, безвольно опустив руку с мобильным телефоном. Непонятно, зачем Костомарову понадобилось звонить ей ночью. С тем же успехом он и утром мог узнать, что поставленная задача выполнена.

Ночью в Саратове было тихо-тихо. Ничего не дребезжало, не гремело на улице, и только видный из окна речной порт изредка напоминал о себе гудками буксиров: пока еще скованная льдом Волга уже готовилась к новой навигации.

После этого тишина была еще слышней.

Глава восьмая Между ангелом и чертом

1. Ночной разговор

Женщина стояла у окна в темной комнате. За стеклом была февральская ночь, подсвеченная огнями уличных фонарей. Уже несколько раз она набирала номер, слыша в ответ: «Телефон абонента выключен или находится вне зоны связи».

Странно. Обычно она легко дозванивалась. Даже из-за границы.

Хотя что можно ждать от этих электронных штучек? Она им никогда не доверяла, особенно узнав, как подслушиваются такие разговоры. Может быть, в этом все дело, и она зря грешит на человека?

И вот, наконец, в трубке прорезался знакомый голос:

– Алло!

– Это вы?

– А кого бы вы еще хотели услышать по моей «трубе»?

– Вчера, например, мне ответила некая особа нежного возраста. Притом абсолютно недопустимым тоном и в вульгарных выражениях. Она сказала, что вы сейчас в сауне вместе с ее одноклассницей.

– Это вам послышалось. А вообще – не судите строго, да не судимы будете. Особенно, если заплатите судье, – хмыкнул голос в трубке.

– По-вашему, все у нас продается и покупается?

– Кроме чести офицера. Ладно, хватит болтать. Вам что, нечем ночью заняться? Подыскать бой-френда? А то у меня есть один на примете. Кстати, он тем же рейсом прилетел из Питера, что и вы.

– Не болтайте ерунды!

– А кто, спрашивается, первым позвонил? Ладно, не будем горячится. Послезавтра у нас встреча, там все и обговорим.

– Не знаю, стоит ли мне встречаться с вами после этой истории с микроавтобусом. Знаете, мне как-то не по себе. Ведь о нашем прилете в Петербург с гастролей кроме вас…

– Кроме меня знали еще несколько десятков человек как минимум.

– Да, но все же…

– Короче, – голос в трубке не терял веселой наглости, присущей бандитам среднего звена и отслужившим по пять лет сотрудникам правоохранительных органов, – вас мучают смутные сомнения. Засуньте их… У вас есть прикроватная тумбочка?

– Это… это неважно.

– Если нет, засуньте ваши сомнения… сами знаете куда. Делом заняты компетентные органы, они докопаются до истины. Ну, все?

– Но мне тоже надо знать истину! Надо! Помните, что вы мне обещали, когда мы начинали сотрудничество…

– В трубке раздался короткий смешок:

– Как вы сказали? Сотрудничество? Нет. Это по-другому называется, голуба! Чувствую, что нам действительно пора встретиться! Завтра, в обычном месте, только отнимите два часа от обычного времени.

– Это получается в десять утра? – хотела уточнить женщина, но в мембране уже пиликали сигналы отбоя.

2. Разбор полетов

Понедельник – день сомнений.

Продрав глаза за четверть часа до будильника, Вадим остался недоволен: вчера он поставил себе подняться минут за сорок. Или это уже было сегодня? Ночь промелькнула перед глазами десятком стеклышек калейдоскопа, и на каждом стеклышке была Людмила Стерлигова – во всей красе и во всех видах.

Сопровождаемые голосом знаменитой негритоски Шаде (ночью они слушали диск, передавая друг другу наушники), стеклышки пересыпались с мелодичным звоном, при этом одно из них застряло над правым глазом Токмакова. Картина грехопадения прояснилась окончательно. Боль над глазом была верным признаком, что «третьим лишним» между ним и гражданкой Стерлиговой затесался еще и алкоголь. Отсюда же мелодичный звон в башке.

Токмаков смущенно потер подбородок, отозвавшийся скрипом, и на цыпочках прокрался в ванну. Из зеркала в форме сердечка на него глянул звероватого вида субъект. Рыжеватая щетина на щеках и подбородке почти сравнялась по длине с экономным ежиком «французской» прически. Из этого Вадим сделал еще один вывод: вчера ему пришлось – таки поволноваться! Чем больше нервной энергии он тратил, тем быстрее росла щетина, какая-то странная существовала зависимость.

В тяжелые дни Токмакову приходилось бриться по два раза, словно какому-нибудь французу.

Вот и сейчас его видок тянул на трое суток содержания под стражей для выяснения личности.

Искомые туалетные принадлежности нашлись на стеклянной полочке под зеркалом. Помазок и бритва «Шик» имели вид предметов, которыми часто пользуются. Намыливая щеки, Токмаков ощутил сострадательный взгляд.

Это был ангел – в ночной рубашке с крылышками и медной трубой, смахивающей на пионерский горн. Он, ангел, участливо смотрел на Вадима. Причем взгляд его неким образом моментально трансформировался в речь:

– Бедный, мой, бедный! Я же понимаю, ты не хотел употреблять внутрь этиловый спирт, подкрашенный фруктовыми эссенциями и называемый после этого ликером! Все случившееся было вызвано высшей необходимостью, ибо…

Ангел изъяснялся на русском языке, чисто русском, как бы дистиллированном. Тот же, кто бесцеремонно перебил его в следующую минуту, наглый и пока невидимый, частил блатной скороговоркой:

– Ты, труба с крыльями, пургу гонишь или, в натуре, не просекаешь фишку? «Бедный, бедный!..» Этот лоб, что ли, бедный? Ему что, зубы пером разжимали, чтобы бухло заливать?

– Я выношу протест! К данному сорту алкоголя организм моего подопечного решительно не привык! – возмутился ангел, являвшийся, как внезапно догадался Токмаков, несмотря на не стихавший в голове мелодичный звон, его ангелом-хранителем.

Вот это было да! Персональный телохранитель! Точнее – душехранитель. Но все равно здорово, будет на кого перевести стрелку, списать ответственность перед встречей с Машей Груздевой. Впрочем, ей ведь не обязательно докладывать обо всех мероприятиях, продиктованных оперативной необходимостью!

Ответом был удовлетворенный ехидный смешок. Так смеялась следователь Милицина, когда Токмаков поскользнулся в буфете гостиницы «Саратов». Правда, ему тогда удалось не упасть. Сейчас же Вадим с трудом устоял на ногах, поскольку злорадно смеявшийся, пока не видимый субъект, оказалось, читал мысли Токмакова.

О чем не замедлил оповестить ангела-душехранителя:

– Ну а теперь ты, наконец, сечешь поляну, «бодигард» с крылышками? Ты говоришь, что парень наш не при делах, а парень грамотно отмазку ищет. Да он сдаст тебя своей Маше! Сдаст как пустую стеклотару!

– Стеклотару тоже надо сдавать, чтобы не захламлять окружающую среду, – резонно заметил крылатый «бодигард».

– Скажешь это ему! А то на Измайловском целый угол забит пивными бутылками, у этого, у трезвенника нашего!

Токмаков начал понимать, что обладатель хрипловатого голоса тоже ему не чужой. И снова догадка осенила опера! Согласно старинному поверью, никем до сего дня не подтвержденному, но и не опровергнутому, у каждого на правом плече имеет постоянную резидентуру ангел-хранитель, тогда как на левом размещается демон-искуситель, непрерывно осуществляющий подрывную деятельность. Так в свое время в соседних квартирах на одной лестничной площадке жили в Брюсселе Глава антифашистской «Красной капеллы» Треппер и бригада розыскников гестапо, прибывших в Бельгию, чтобы его найти.

И вот теперь резиденты сил добра и зла, встретившись в ванной комнате женщины не самого строгого поведения, в очередной раз спорили за душу подучетного элемента. Но если ангел отчетливо рисовался на запотевшем зеркале, то его антипод не спешил явить миру свое гнусное обличье. Пребывал где-то по ту сторону серебряной амальгамы зеркала, наушничая оттуда душехранителю:

– У глупой телки все пиво из холодильника вытрескал. Это у него называется идти на понижение градуса. А разве допустимо, чтобы положительный герой пивом осаживал ликер? Нет, «цветной» он и есть «цветной», как ни назови его.

Таких пассажей Вадим обычно никому не прощал. А хрипуну с другой стороны зеркала и подавно. Надо только выманить его оттуда.

Токмаков вплотную приблизил лицо к зеркалу и наконец увидел «резака» [42] преисподней во всем его гнусном обличье – с рыжей колючей щетиной на выдвинутом подбородке и глубоко посаженными недоверчивыми глазами, бритвой в руке и двумя парами рожек.

Последнее было явным перебором! Ну хоть бы одна…

И Токмаков сурово спросил Людмилу Стерлигову, незаметно прокравшуюся в ванную комнату, и теперь стоявшую за его спиной:

– Чуть познакомились, а ты уже наставляешь мне рога?

– Кажется, милый, я и не клялась в верности до гроба, – сказала женщина, небрежно оттопырив губку. Но глаза говорили другое – за время бессловесной беседы с потусторонними силами Токмаков научился понимать не только слова.

И он спросил:

– Спинку потереть?

– А для чего, по-твоему, я поднялась в такую рань? Жаль упускать удобный случай – когда еще такой представится…

Ангел – «бодигард», вновь превратившийся в бессловесную рождественскую наклейку в правом углу зеркала, никак не прокомментировал данное заявление. Зато недремлющий рыжий черт, как две капли воды похожий на поднадзорного, жизнерадостно хрюкнул.

«Ну ты уже совсем оборзел!» – отрешенно подумал Вадим Токмаков, чувствуя раздвоение личности, и уже не зная толком, кому верить, на кого молиться, а кого послать подальше в этот тихий предрассветный час.

…Он все же успел побриться незаслуженно восславленным рекламой станочком, почему-то немилосердно скребущим кожу, и выскользнуть из квартиры до появления матери Людмилы Стерлиговой. Как-то не входило в его планы знакомство со всеми членами этой семьи.

Однако рыжий черт с левого плеча думал, видимо, иначе. Выходя из лифта на первом этаже, Токмаков столкнулся лицом к лицу с пожилой женщиной. И это лицо, напоминавшее печеное яблочко, было ему подозрительно знакомо.

Ну, да, конечно, – уборщица, или там смотрительница туалета, в достопочтенном заведении «Клозет»! И по глазам женщины Вадим понял: она тоже узнала его.

В таком случае правильный ход – поздороваться первому. Однако Вадим не успел осуществить свое намерение. Женщина вытаращилась на него так, будто действительно узрела нечистую силу. В следующую секунду она, спрятав печеное яблочко своего лица в воротник пальто, без всякого лифта рванула вверх с ускорением стартующей ракеты.

Прислушиваясь к шагам, Токмаков пожал плечами: чего только не случается утром в понедельник.

Улицы были запорошены снегом. Токмаков поймал машину и спустя четверть часа плюхнулся в кресло в их с Виктором Непейводой двойном «люксе», где пахло кофе и хорошим одеколоном.

Поймав взгляд Виктора, безмолвно вопрошавший, где господин капитан изволил шляться ночью, Вадим пожал плечами и сказал на сленге, доступном всем фанатам компьютерных «леталок».

– Это был полет на полный радиус.

– Понятно, – сказал Непейвода с подозрительным сочувствием. – А сейчас будет разбор полетов.

Токмаков обернулся. На пороге номера стояла Жанна Феликсовна Милицина, смахивающая на училку в своей черной юбке и белой блузке. В линзах ее очков Вадим уловил отблеск тех молний, что некогда испепелили Содом и Гоморру за морально-бытовое разложение их граждан.

– Доброе утро, как спалось? – не испугался Вадим Токмаков.

Впереди ждала работа, и в его планы не входило превращаться в соляной столб, как отдельные несознательные личности из Ветхого завета.

3. Сечешь поляну, «плесень»?

Понедельник – день расплаты за активно проведенные выходные.

Разбор полетов происходил не только в гостинице «Саратов». В те же самые минуты, заталкивая полусонного внука в китайский пуховой комбинезончик, чтобы отвести в детсад, Альбина Павловна нервно выговаривала дочери:

– Я не вмешиваюсь в твою личную жизнь, но ты когда-нибудь доиграешься, да! Какая-то удивительная неразборчивость в знакомствах, просто боюсь тебя однажды потерять!

– Я уже большая девочка, так что не потеряюсь. Но ты объясни хотя бы, что случилось? – спросила Людмила Стерлигова, курившая на кухне, выдыхая дым в открытую форточку. Она привыкла к таким разборкам, не обращала на них внимания. Но с тех пор, как мамуля, бросив кафедру, начала получать какие-то деньги в ночном клубе, тон и содержание ее утренних политинформаций сделались агрессивнее.

– Если я все объясню, тебе сейчас будет дурно! – перешла на зловещий театральный шепот Альбина Павловна. Хотя, правду говоря, она и сама не очень понимала, почему разговор двух соплюшек так заинтересовал хозяина – Альберта Николаевича. Более того, благодаря изрядной дозе, а главное смешению различных алкогольных напитков, принятых Альбиной Павловной, в ее голове смешались и события пятничного вечера. Разговор девчонок в женском туалете и переговоры в мужском двух парней, одного из которых Альбина Павловна только что встретила в лифте. Халат из Акмолы и погребец из Тулы. Золотистое виски из бутылки с черной наклейкой и херес из хрустального графинчика…

Но вот что не выветрилось, просто не могло выветриться из памяти в силу профессиональной привычки – это диалог на английском, дважды ею услышанный и к тому же перетолмаченный. На трезвую голову даже такой божий одуванчик, каким была Альбина Павловна, начал врубаться, что неспроста вокруг какого-то паршивого халата водят хороводы столько людей.

Сигналы тревоги пробивались в ее заблокированную память. Да еще этот встреченный у лифта бандит с небритой поцарапанной физиономией.

И Альбина Павловна пересказала содержание разговора дочери, забыв о категорическом запрете даже вспоминать о нем когда-либо.

– Главное – никому об этом больше не рассказывай, – почти точь в точь повторила любящая дочка слова хозяина «Клозета». – Никому и никогда!

– А ты? – спросила Альбина Павловна.

– И я. Меньше знаешь – крепче спишь.

– Наверное, ты много знаешь. Потому что по твоему виду никак не скажешь, что этой ночью тебе удалось поспать, – съязвила Альбина Павловна. – А этот твой парень, он кто – бандит?

– Хуже, – сказала Людмила, запахивая плотнее халат. – Ну, давайте, выметайтесь живее, мне еще надо боевую раскраску нанести.

Терзаемая мрачными предчувствиями, Альбина Павловна за руку выволокла внука на лестничную площадку, где тот наконец окончательно проснулся. Посмотрел невинными глазами и тоненьким голосом запел:

Дай мне, Керя, финку,

Я пойду вперед…

Сделав паузу, мальчик разъяснил вздрогнувшей бабушке:

– Керя – это я! Сечешь поляну, «плесень»?

На левом плече мальчика строил рожицы чертенок – младший брат того, что восседал на плече Вадима Токмакова.

4. Как выпить стакан воды

Ровно без пяти десять Иван Гайворонский толкнул плечом дверь привокзального кафе и вошел в прокуренный зал. Гардероба здесь не водилось в помине. Как и скатертей на пластиковых столиках, за которыми посетители располагались без затей – прямо в пальто, хорошо, если не в шапках. Рядом со столами были пристроены корзины и чемоданы, растекались лужи от промокшей обуви.

Саратов – узловая станция, народа – на 99 процентов проезжего, здесь всегда полным-полно. Как раз поэтому Гайворонский и выбрал кафе «Межпутье» для встреч со своим агентом. В городе, где этого самого агента знает любая собака, где его, точнее ее красочные фотографии смотрят со всех театрально-концертных афиш, трудно было найти место лучшее, чем привокзальная забегаловка.

Но даже в этом столпотворении Елизавета Заболоцкая ухитрялась не затеряться. Она сидела за угловым столиком, выпрямив спину, с презрительным выражением на лице. Перед ней остывал стакан чая, а вокруг шныряли привокзальные воришки, зарившиеся на красивую кожаную сумочку примадонны, а может быть, и на ее богатые серьги.

Гайворонский без очереди взял в буфете бутылку минеральной воды, шуганул привокзальных шакалов и устало рухнул на хлипкий стул, жалобно под ним скрипнувший:

– Здравствуйте, Лизочка, выглядите, как всегда, царственно. Будь я не просто майор, а с приставкой генерал, непременно бы за вами приударил!

Действительно, он должен был признать, что в свои без малого сорок его конфиденциальный источник выглядел превосходно.

И был в боевой форме, незамедлительно подтвердив это резким словесным выпадом:

– Когда вы только прекратите паясничать! Я не для того пришла, чтобы слушать ваши пошлые комплименты! Нам нужно серьезно поговорить. Начиная наше сотрудничество, мы условились…

Кем бы ни был Гайворонский, выслушивать от своего агента дерзости он не намеревался:

– Сотрудничество? Нет, голубушка, это по-другому называется! Просто сначала я вас застукал «на горячем», а потом вы согласились мне «стучать». Чтобы впредь не иметь головной боли с «левыми» гонорарами…

Гайворонский скривился и достал из кармана упаковку темпалгина. С утра после вчерашнего у него самого раскалывалась голова. Запивая таблетку явно поддельным нарзаном, он подумал, что пережимает палку. На самом деле не он застукал Заболоцкую: она пришла сама, чтобы уточнить, как заплатить налог с полученного наличными в зарубежных гастролях гонорара. Странно, что обратилась к ним в контору, а не в инспекцию, но Иван использовал ситуацию на все сто. Во-первых, завел уголовные дела на всю труппу Театра оперы и балета, бывшую на тех же гастролях, и срубил полтора десятка «палок»; во-вторых, сумел привлечь саму Заболоцкую к негласному сотрудничеству.

Оперативнозначимой информацией она не всегда обладала. Впрочем, Иван был в курсе всех делишек местной артистической тусовки и всегда при контрамарках на концерты. Поначалу и самой Заболоцкой нравилась ее новая, не испробованная на сцене роль. А теперь, видимо, решила соскочить. Ну и хорошо, расстанемся красиво.

Но Заболоцкая неожиданно перешла в наступление:

– Рада сообщить, что мои «левые» гонорары не идут ни в какое сравнение с вашими проблемами! Этот бандитский налет на моих коллег… Зачем вы требовали от меня номер рейса, точную дату прилета в Петербург?

– Дура! – изобразил благородное негодование Иван. – Да чтобы у вас не было проблем с таможней! Опять ведь валюту наличманом везли, вот я и шепнул нужным людям, чтобы не усердствовали.

– Ну, правильно, чтобы все досталось бандитам! И мне кажется, вы тоже были среди них! Я вас там узнала – по фигуре, по манерам, хоть вы и были в черной маске. А один из свидетелей заметил ваши форменные полицейские ботинки!

Гайворонский пожал плечами:

– Бред какой-то.

– Вы так думаете?

– Я в этом уверен, – ответил Иван, вспоминая, на какой свалке теперь превращаются в труху ботинки, которыми облагодетельствовало его родное государство? Нет, это не улика! Как и сбытая телевизионщикам видеокамера – пусть попробуют найти связь, зубы обломают.

Если дойдет до горячего, единственное, что может его утопить, – показания Скотча, питерского бандита, которого ему порекомендовали как надежного человека.

Закуривая, Иван подумал: чертов джип, как не вовремя он ему подвернулся! Хотя за такую цену грех было не взять классную тачку. Деньги занял у знакомого барыги, был уверен, что тот не потребует долг назад. А тот не только потребовал, но даже закинул на Гайворонского заяву в прокуратуру.

Остроту ситуации удалось снять, но денег теперь потребовалось еще больше. И вот, когда Иван кумекал, где взять несчастные тридцать штук зелени, как раз и позвонила из Нью-Йорка Заболоцкая с известием, что прилетает в Питер через пару дней. Брать артистов надо было там же, тепленькими, пока не расползлись как тараканы по своим щелям, не заныкали свои евро и доллары…

Словом, попутал нечистый, и теперь надо думать, как нейтрализовать собственного агента…

Затянувшуюся паузу нарушила Заболоцкая. Иван сразу отметил, что ее голос зазвучал по-другому – уверенно, жестко:

– Вредная это привычка – курить! Уже не можете без табачной соски. И там, в Питере, на шоссе, вы тоже закурили. А поскольку в надвинутой до подбородка шапочке курить неудобно, вы ее слегка раскатали. Вашу черную полицейскую шапочку, изделие «вуаль», как мне сами говорили.

– Господи, да таких изделий в любом охотничьем магазине пруд пруди!

– Да, – кивнула певица, и неожиданно привстала, дотронулась до подбородка Гайворнского. – Зато таких шрамов немного. Всего один. И я его заметила, о чем готова дать показания хоть сейчас. Но…

– Что – «но»? – спросил Иван, почему-то с трудом ворочая пересохшим как пустыня Сахара языком.

Заболоцкая уверенно откинулась на спинку кресла, жалобно скрипнувшее под ее тоже немалым весом:

– Но я буду молчать, потому что наши роли поменялись, дорогой Иван! Теперь, если вдруг понадобится, я обращусь к вам, и вы мне не откажете!

Гайворонский перевел дух. Все не так страшно. И пусть Манон еще поживет на этом свете, радуя окружающих своим голосом и роскошным бюстом:

– Всегда готов! Для вас – всегда! Хоть зайца догоню, хоть в горящую избу…

– Насчет избы сильно сомневаюсь, – поднялась с места Заболоцкая, – а зайца действительно догоните. За три рубля…

Гайворонский молча осушил стакан нарзана, отдававшего водопроводной водой. Он поймал себя на том, что обратился к своей агентессе на «вы», чего не позволял себе раньше. Что бы это значило?

Еще вчера он хвастался коллегам, что ему человека вербануть – как стакан воды выпить.

Вот и выпил – до самого донышка.

Глава девятая История провинциальной Мата Хари

1. Улыбайтесь!

Все расследования финансовой разведки – сложнейший комплекс оперативных и поисковых мероприятий, документальных проверок. Это коллективная работа, в которой принимают участие десятки специалистов различных служб и подразделений. Но первая скрипка всегда все равно принадлежит оперативнику. От его таланта, опыта и мастерства зависит все – получить первичную информацию от внедренной на оперативнозначимые позиции или завербованной агентуры, обеспечить ее прикрытие, закрепиться документально, любыми средствами не допустить уничтожения «черной документации».

Спрятавшись в железнодорожной больнице, председатель правления Стена-банка притормозил хороший разгон, взятый питерскими налоговыми полицейскими. Сейчас оперативно-следственная группа занималась рутинной работой: допросы, выемка документов. Чем больше стекалось информации, тем больше возникало новых вопросов. За «темой» хищения бюджетных средств российской казны посредством ложного экспорта Токмаков угадывал кооперацию на международном уровне. Помимо Фонда содействия оборонной промышленности звеньями цепочки были венгерская фирма «В+Х», тут же мысленно окрещенной Токмаковым как «Воры плюс христопродавцы», и банк «Виктория» через который эта фирма должна была оплатить российский алюминий.

Ну, и конечно Стена-банк. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что никакая он не стена, а элементарная «черная дыра», в которую со свистом улетают российские миллионы, почище всякого «Свифта» [43] . Географическое положение «дыры» выбрано очень разумно, – вдали от шума и суеты столичных городов, вдали от их спецслужб. Яснее теперь стала роль ФСО – он был выдвинутым в пересечение финансовых потоков форпостом.

По частицам питерская опербригада собирала мозаику, которая потом сложится – или не сложится, если что-то будет упущено – в целостную картину.

Свои «осколки мозаики» Токмаков с утра пораньше начал искать в департаменте коротношений. Чтобы явно не обозначать интересующий объект, он запросил папки с делами всех питерских клиентов банка, производивших операции в последние три месяца. Лучше бы за полгода, и так достаточно было переполоха, но – боялся утонуть в документах. А вот и любимый Фонд содействия оборонной промышленности!

Токмаков быстро пробежал глазами документы. Внешнеэкономический контракт, паспорт сделки… Но сейчас первым делом его интересовала выписка по корсчету банка «Виктория». Удовлетворенно кивнул головой, пробормотав: «А на табло – одни нули и ай-люли!». Значит, контракт еще не проплачен. Впрочем, впереди был весь день – трудный день понедельник, деньги могли поступить на счет в любой момент, а он так и не нашел повода, чтобы поговорить с Людмилой по душам. Склонить мать-одиночку к сотрудничеству.

А еще беспокоил ночной звонок. Ну, не ночной – предутренний. С кем говорила женщина по телефону вполголоса, явно опасаясь, что ее услышат? Пора, пора форсировать события!

Пока же решил внимательнее приглядеться к другим обитательницам кабинета. Точнее, обитательнице. Прошедшие выходные благотворно сказались на численности сотрудников Департамента – их стало на одну штатную единицу больше. Остальные продолжали избегать присутственного места. И, как сильно подозревал Вадим, едва ли по своей инициативе. Прогулы «стенабанковских» клерков санкционированы приказом их непосредственного начальства.

Вышедшая на помощь Стерлиговой сотрудница была из поволжских немцев – широкая в кости пожилая девушка по фамилии Бергхольц. Как смутно помнил Токмаков, причиной ее пятничного отсутствия начальница славного Департамента объявила аборт. Если госпожа Кайеркан не вводила в заблуждение налоговую полицию, то, значит, в городе Саратове не перевелись отчаянные мужики.

Токмаков еще раз искоса бросил взгляд на Анну Карловну Бергхольц и снова подумал, что внешний вид – материя обманчивая.

Впрочем, он привык иметь дело с обманчивыми материями. Ведь работа оперативника – это в первую очередь работа с людьми, а уже потом с документами. Поэтому Токмаков решил «разговорить» Анну Карловну, тем более, повод был веский.

Несколько лет назад, вероятно с целью запутать вражескую разведку, был введен новый План счетов бухгалтерского учета в кредитных учреждениях. И если раньше Вадим знал, скажем, что под шифром 076 имеются в виду валютные счета, то принятые теперь пятизначные цифры ничего ему не говорили – Токмаков давно не работал напрямую с банками.

Токмаков откашлялся и спросил, сообщив голосу всю возможную мягкость:

– Анна Карловна, вы не откажете в небольшой консультации?

Пожилая девушка Бергхольц со скрипом повернула голову, заставив Токмакова вспомнить, что в переводе с немецкого ее фамилия звучит как «горное дерево».

– Спрашивайте, – согласилась Бергхольц, – и я отвечу, если не потребуется разглашать банковскую тайну, нарушать инструкции Центробанка, приказы совета директоров Стена-банка, распоряжения начальника Департамента коротношений, указания заведующего сектором…

Токмаков терпеливо выслушал до конца, затем с немецкой же пунктуальностью перечислил свои полномочия и тоже со ссылками на соответствующие документы. И наконец был вознагражден за терпение.

Анна Карловна снизошла до того, что согласилась рядом выписать старые и новые номера счетов. Токмаков подкатил свое легкое креслице к ее столу, ощутив запах мыла «Сейфгард» и, кажется, школьной доски.

Шариковая ручка с логотипом Стена-банка вывела на бумаге последнюю цифру пятизначного числа, и Анна Карловна уставилась на Токмакова пронзительными арийскими глазами:

– Еще вопросы будут, молодой человек?

Запах мыла. Запах мела. Холодная атмосфера учительской.

Сделав над собой усилие, Токмаков улыбнулся. Настала пора затронуть, что называется, душевные струны. А таковые есть, их не может не быть, потому что ни с того ни с сего, на пустом месте, аборты не делаются. Им предшествуют некие действия, правда, трудно сопрягаемые с образом педантичной немки, но тем не менее.

Да вот и Людмила утверждает, что первые нудистские пляжи появились у немцев. В тихом омуте черти водятся. Токмаков вежливо поинтересовался, как прошла… гм… операция, по случаю которой Анна Карловна отсутствовала в пятницу.

Бергхольц, скорбно поджав и без того узкие губы, ответила, что она уже привыкла. К подобной процедуре, сказала она, ей приходится, прибегать несколько раз в году, какие бы импортные предохранительные средства ни употребляла.

Следовательно, телевизионная реклама соответствующих предметов гигиены не отвечает действительности. Поэтому единственная надежная профилактика, продолжала Анна Карловна, испытанное народное средство, это – жевать мел!

– Э-э-э… – пробормотал Токмаков, надеясь, что его челюсть не слишком отвисла. – Имея некоторый опыт… Да нет, этого просто не может быть!

– К сожалению, здесь нет моей сестры Амалии. Иначе я бы познакомила вас с девушкой, которая за свои сорок лет ни разу не побывала в этом противном, гнусном, омерзительном кресле!

На сей раз голос Анны Карловны звенел настоящей страстью:

– И помогает в этом мел!

Токмаков понял, что душевные струны затронуты. Однако теперь Вадим уже всерьез заинтересовался феноменом с жеванием мела. Краем глаза заметив, что и Людмила Стерлигова прислушивается к разговору с неподдельным интересом, Токмаков уточнил:

– Анна Карловна, а по какой схеме нужно применять этот мел?

– Чем чаще, тем лучше.

– Я понимаю, но все же, что по этому поводу говорит ваша сестра Амалия? Когда жевать лучше – до или после интимных отношений?

Наступившая мгновенно тишина таила в себе грозовые раскаты. И гроза грянула, предваряемая молниями из арийских глаз Анны Карловны. Причем это был уже второй случай за сегодняшний день, когда Вадима пытались испепелить подобным образом. Первая утренняя попытка принадлежала Жанне Феликсовне. И к ней же крупными шагами устремилась Анна Карловна, предварительно узнав у Токмакова, кому на него можно жаловаться.

Когда дверь за Бергхольц с треском захлопнулась, Токмаков недоуменно спросил, поднимая упавший стул:

– С чего это она сорвалась как пожарная машина? Так мило беседовали. Да она же первая и сказала, что есть такое народное профилактическое средство от беременности – жевать мел…

Вслед за стулом, но с большим удовольствием, Токмакову пришлось поднимать Людмилу Стерлигову, рухнувшую на пол от смеха:

– А почему… ой, не могу! Почему ты решил, что это средство от беременности?

– Ну, как же – взялся восстанавливать справедливость и хронологию Вадим, – в пятницу ваша доблестная начальница при тебе сказала, будто Черевач зуб удаляет, а Бергхольц делает аборт, вот я и спросил, как прошла операция – чисто из вежливости, а она…

– Наоборот! Все наоборот – аборты по части Черевач, а зубы – это Анна Карловна, вечно мучается. А ты ей – про интимные отношения. Удивляюсь, как только женщину вообще кондратий не хватил… Тебе просто отчаянно везет у нас в Саратове!

– Да уж, – согласился Токмаков, – хватит с нас Безверхого, твоего дорогого шефули. Вы еще не скидывались болящему на фрукты – овощи?

– Идея хорошая, спасибо. Пожалуй, я займусь этим.

– Могу пожертвовать… рублей десять, – чуть приобнял ее Вадим за талию, но Людмила отстранилась, сделав страшные глаза:

– Потом… еще поговорим. В два часа спускайся на первый этаж и сразу зайди в гардероб. Это очень, очень важно!

– Хоть намекни! – с надеждой потянулся Вадим за девушкой, но дверь уже захлопнулась.

«Ладно, все равно становится теплее. Ну что же, господа хорошие, пожалуйте бриться!» – подумал Токмаков и машинально провел рукой по подбородку, убедившись, что сквозь свежие порезы, оставленные бритвой Стерлиговой, начинает пробиваться жизнеутверждающая щетина. Надо будет на прощание подарить Людмиле бритву. Пусть вспоминает.

С этой мыслью Вадим и обернулся на звук открывшейся двери. Представшая его взгляду парочка могла поразить чье угодно воображение: величественная, как башенный кран, Анна Карловна, и бывшая ей по плечо Жанна Феликсовна, выпалившая с порога:

– Товарищ капитан, неприличными намеками вы оскорбили женщину при исполнении служебных обязанностей. Что можете сказать в свое оправдание?

Что он мог ответить Жанне-громовержеце? Только молча склонить выю. Пока что Токмаков ничего не мог сказать и предъявить в оправдание неприличных намеков и обманутого Кирюхи, которого Вадим обещал сводить в тир в следующее воскресенье; в оправдание бессонной ночи с Людмилой Стерлиговой и даже в оправдание тех удивительно легких и теплых полушубков из Акмолы, согревающих оперов из Питера, каковым по действующему законодательству полагалось быть выставленными на продажу в магазине «Недоимка».

Следователь Милицина сказала:

– Стыдно, товарищ капитан.

Заметив в проеме открытой двери довольную лисью мордочку госпожи Кайеркан, Вадим улыбнулся начальнице Департамента коротношений фирменной улыбкой оперуполномоченного. И, поскольку это не вызвало желаемой ответной реакции, подумал, что с завтрашнего дня начнет жевать мел по рецепту Анны Карловны Бергхольц. Тогда против его ослепительной улыбки не сможет устоять ни один налогоплательщик.

Улыбайтесь!

2. Собачья верность

Фонтан на пересечении улицы Осипенко и проспекта Ленина напомнил о лете. Вода из него течет в несколько прямоугольных бассейнов, образующих каскад. Пустив лодочку в верхний, Кирилл любил смотреть, как она мчится в нижний, подпрыгивая на волнах, эта отважная лодочка…

Плотнее запахивая плащ на меховой подкладке, Людмила Стерлигова вдруг подумала, что и она такая же лодчонка – без руля и даже без весел. Прыгает, крутится на волнах. Черт знает, что такое! Пора в очередной раз менять жизнь.

Стерлигова обернулась. За ее спиной, заштрихованное снегопадом, высилось здание «Волжской твердыни», чтоб оно провалилось вместе с многочисленными своими конторами, не принесшими счастья хорошей девочке Людочке!

С улицы Осипенко Стерлигова свернула на Фрунзе. Здесь оказалось потише, ветер не так разбойничал. Вообще уютная улочка, по обеим сторонам которой – двух-трехэтажные особняки старого купеческого Саратова. В доме номер 27 на третьем этаже была конспиративная квартира, где Людмилу Стерлигову ждали к часу дня.

Она уже опаздывала и поэтому ускорила шаг. Проще простого остановить машину, но быстрая ходьба как-то прибавляла ей уверенности. Сегодня Людмила решила отказаться от своих обязательств. Пошли б они все на фиг! Осточертело быть Мата Хари. Не убьют же ее на самом-то деле! А если убьют, она пожалуется с того света Вадиму Токмакову.

Почему-то Людмила поверила этому парню. Хотя опыт (уже год Стерлигова числилась конфиденциальным источником Дочка) подсказывал другое. Людям из спецслужб не стоило бы так безоговорочно вверяться.

Дочка незаметно огляделась и нырнула в проходные дворы, где у нее был проверочный маршрут.

История превращения Людмилы Стерлиговой в Мату Хари местного масштаба начиналась не в каких-нибудь шикарных ресторанах или на палубах белоснежных пароходов, которые в сезон летней навигации будоражат граждан Саратова густыми гудками и картинами чужой красивой жизни. И даже захудалая полоска замусоренного прибрежного песка, гордо именуемая первым (и, вернее всего, последним) нудистским центром Поволжья, была здесь не при делах.

Нет, все происходило достаточно обыденно. В почти домашних стенах той же «Волжской твердыни», куда лет семь-восемь назад Альбина Павловна привела свою Людочку, чтобы та в дружном коллективе радиомонтажного участка НИИавиапрома получила трудовую закалку, одновременно готовясь к поступлению в институт.

Все было задумано правильно. Только одного не учла Альбина Павловна. Уже не существовало того государства, в котором по плану должен был происходить важный процесс нравственно-трудового воспитания девушки.

Для начала сплоховал радиомонтажный участок. Работы здесь больше не было, зато водился спирт со всеми вытекающими отсюда для юных созданий печальными последствиями. Спасибо еще школе, подготовившей смышленую девушку к такому повороту событий.

Ну а дальше пошло-поехало. Из НИИавиапрома, разваливающегося по кускам, как подбитый «стрелой» истребитель, Людочка удачно катапультировалась в Поволжский филиал другого военного НИИ – военной формы одежды, занимавший два этажа в том же здании. Здесь ее должность именовалась внушительнее: испытатель-экспериментатор, да и зарплата была несравненно выше. Служебные же обязанности сводились к демонстрациям перед командно-руководящим составом экспериментальных изделий, которые плодил Поволжский филиал.

Всякий раз, вылезая из кургузых негнущихся курток и тяжеленных ватных брюк, выпутываясь из бесчисленных ремней снаряжения, Людмила ощущала неизбывную радость. Ей жалко было сол