«Детектив Франции. Выпуск 1»

Детектив Франции -1 сборник

Буало-Нарсежак Убийство на 45 оборотах

I

– Я его убью! Вот увидишь, кончится этим!

Она остановилась у окна и невидящим взглядом смотрела на море. Лепра мучился со своим галстуком. Он видел ее отражение в зеркале и уже желал ее. Это было сродни какой-то болезни, и самые неистовые объятия не приносили облегчения. На ней было белое платье в складку, и под легкой тканью четко вырисовывался ее силуэт. Жан Лепра нервничал. Он выругался, посылая ко всем чертям галстук, а заодно и этот концерт…

– Пошли, Жанчик, — сказала Ева. — Дай сюда галстук. Ты хуже ребенка, ей-богу. Впрочем, ты и есть мой ребенок!

Ева стояла перед ним, подняв руки, и его взгляд медленно погружался в ее светлые глаза. Он хотел сказать ей: «Не думай больше о нем… Подумай лучше обо мне, хоть чуть-чуть!» Но она продолжала говорить, а ее пальцы колдовали над галстуком.

– Я убью его. Он это заслужил.

Лепра понял, что должен в сотый раз выслушать все ее претензии, которые он знал наизусть, и с возмущением поддакивать. Она любила его потому, что он был ее терпеливым доверенным.

– Я с ним только что столкнулась. Он обнимал эту малышку Брунштейн, а потом имел наглость утверждать, что это неправда. Врет и не краснеет. Боже, как меня от него тошнит! — ее светлые глаза посерели. — Люблю предгрозовое небо, — она пыталась шутить, чтобы скрыть волнение. Но злость переполняла ее. Она была со своей ненавистью наедине. Лепра не в счет. — Я влепила ему пощечину. Он, естественно, мне ее вернул, и от всей души.

– Но, — решился Лепра, — он же не в первый раз тебе изменяет.

– Да пусть изменяет, плевать я хотела! Но надо же иметь мужество в этом признаться! Он мне лгал все двадцать лет. Мы еще не поженились, а он уже мне лгал. Никогда не прощу! Утешал меня, баюкал: «Ты у меня одна, ты моя самая любимая», а потом спал с первой попавшейся девкой.

Ева отстранилась от Лепра, словно само соприкосновение с мужчиной в эту минуту внушало ей ужас. Она смотрела на своего любовника с враждебной подозрительностью.

– Ложь меня убивает. Может, я тоже шлюха, но зато никогда не лгу. Став твоей любовницей, я ему во всем призналась, в тот же вечер. А вас-то уничтожает как раз правда. Вы хотите, чтобы любовь была красивой авантюрой. Авантюра вам интереснее женщины.

Лепра поправил манжеты, осмотрел себя в зеркале со всех сторон.

– Успокойся, — сказала она, — ты неотразим. Бабы всегда на тебя будут пялиться. Какие же мы дуры!

Он привлек ее к себе, его рука скользнула между платьем и се телом. Он долго гладил ее по спине, ласково, кончиками пальцев.

– Я, по крайней мере, тебе не изменяю, — прошептал он.

– Откуда я знаю?

– Как это? — произнес он, разыгрывая обиду и удивление.

Она приникла щекой к его груди.

– Нет, — сказала она, — я тебе верю. Я отлично чувствую мужчин!

И снова Лепра пронзила эта нелепая боль…

– Ева, — прошептал он. — Ева, мне больно.

Она повернула голову, — от ее коротко стриженых волос исходил запах свежевспаханной земли, растоптанного цветка.

– Почему тебе больно, дорогой?

Он замолчал. Он оскорбил бы ее, спросив, сколько мужчин у нее было до него. Он даже не ревновал. Но она никогда не поймет, что женщину любишь даже в се прошлом, в ее детстве. Продолжая машинально поглаживать Еву по плечу, он думал: «Ей сорок пять, мне тридцать. Через пятнадцать лет ей будет шестьдесят. А мне…» Он закрыл глаза. Он привык за прошедшие полгода, со дня их близости, ощущать, как внезапно на глаза наворачивались непонятные обжигающие слезы, приносившие с собой головокружение, дурноту, тревогу. Любовь без будущего — вот что он держал в своих объятиях.

– Ты это всерьез сейчас сказала? — спросил он.

– Что?

– Насчет своего мужа…

– Да, — сказала она. — Был бы у меня под рукой револьвер, любое оружие… да, я бы его убила.

– Но на трезвую голову…

– На трезвую голову — не знаю… Не думаю… Как только я начинаю размышлять, мне становится его жалко.

Вот он, вечный его страх, от которого бешено колотится сердце. Голос Лепра звучал глухо, когда он спросил:

– Ты уверена, что эта жалость… что эта жалость — не любовь, остатки любви?

Про себя он заклинал ее: «Боже, только не говори „да“, может, это еще любовь», — тем не менее упорствовал с подчеркнутым благодушием:

– Знаешь, по-моему, это было бы вполне естественно. Я же не животное.

Она высвободилась из его объятий и снова взглянула на море. В фарватере медленно двигалось нефтяное судно. В эти сумрачные серые часы вода излучала свет, словно снежная равнина.

– Нет, — произнесла она. — Я его ненавижу. Я восхищаюсь его талантом, силой, умом. Он создал меня. Но я его ненавижу.

Лепра не отставал:

– Может, он заставляет тебя страдать, потому что ты сама его довела?

– Я? Смотрите пожалуйста! Я всегда готова была все ему простить. Если бы он сказал: «Меня соблазнили, я не выдержал», я бы любила его по-прежнему. Так ведь нет же! Ему мало того, что он у нас гений. Ему еще понадобилось доказать себе, что у него есть сердце. Так что, получается, я во всем виновата. Я, видишь ли, его не понимала. Я была надменной, властной… Подлый лжец!

Лепра, непонятно почему, почувствовал себя неловко от этих упреков. Еще немного, и ему захочется защитить ее мужа.

– Но, однако… — начал он.

– На надо, — прервала она. — Иди ко мне. Поцелуй меня, Жан.

Поцелуй также причинил ему боль. Склонившись над ее волшебным, источающим свежесть ртом, Лепра вообразил, сколько же губ, языков, зубов уже трепетали от этого нежного соприкосновения. Он сам дрожал, как лист на ветру. Он чувствовал себя деревом. Кровь шумела и волновалась, как листва. Под веками вращалось солнце. А где-то, в потайном уголке его сознания, чей-то голос твердил: тело вечно обновляется. У тела нет памяти. Тело невинно… тело… тело…

У него перехватило дыхание, и он поднялся. Ева, все так же лежа, подняла к нему лицо, не смыкая губ. Ее помада размазалась по подбородку кровавой струйкой. Она была бледна, отрешена, словно умерла у него в объятиях. А он был счастлив, диким и печальным счастьем.

– Я тоже, — сказал он, — я тоже его ненавижу.

Они посмотрели друг на друга. Чёрные глаза. Зеленые глаза. В зрачках Жана загорелись первые вечерние огоньки. Он приник лбом к ее лбу.

– Ева, — произнес он. — Любовь моя… горе мое…

Его распирало от слов, которые он не осмеливался произнести. Он хотел бы сейчас избавиться от всех своих слабостей. Он хотел бы, чтобы она все узнала о нем, но чувствовал, что излишняя интимность может погубить любовь. Сдержанность — тоже ложь?

– Мука моя… — сказал он и заметил уже веселее: — Смотри, уже восемь. Через час концерт, надо выходить. Ты останешься в этом платье?

Ева вдруг улыбнулась. Она уже забыла о своем муже, а может, и о любовнике. Она готовилась петь. Ева уже завораживала публику своим грудным голосом, «переворачивающим души и сердца», как любил повторять Лепра. Она выводила припев его новой песни «Вот и ноябрь».

– Ладно, — решилась она. — Останусь в этом платье.

– Ты в нем как гризетка.

– Вот и прекрасно!

Одним взмахом карандаша, даже не посмотревшись в зеркало, она нарисовала себе тонкогубый ротик, ставший уже знаменитым. Карикатуристы прочно завладели им: извилистая линия, два штриха вразлет, ямочки, легкий мазок, намечающий нос (по парижской моде), и тяжелые глаза под полуприкрытыми веками. Эта картинка возникала повсюду: на стенах, в газетах. Она, должно быть, уже преследовала моряков, заключенных и школьников. Не избежал этой участи и Лепра.

– А эта Брунштейн, — сказала Ева, — просто потаскушка.

– Будь справедливой, детка. Твой муж имеет право…

– А, я понимаю его игру. Он хочет меня изничтожить, вот и все. Он напишет для нее сначала одну песню, потом еще… Ты же знаешь публику. Достаточно, чтобы проскочила одна песня, затем пройдут и все остальные. Она станет звездой. Ей двадцать три года. Рожа торговки, но она умеет себя подать. А я стану знаменитой старушкой. Обо мне будут вспоминать на официальных церемониях. Повесят крест. И все кончится. И ты тоже кончишься. Разве что согласишься аккомпанировать этой шлюхе.

Лепра привык к сменам ее настроения.

– Подожди, милая. Я тебе не враг. Ты что, правда думаешь, что я мог бы тебя бросить?

Она рассмеялась, но смех этот внезапно превратился в хриплый стон.

– Ты мужчина, — сказала она.

Он раздраженно пожал плечами.

– Я тоже начну писать песни. Подумаешь, дело.

– Дурачок! Ты недостаточно народен. Посмотри на себя.

Она схватила его за запястье и потащила к зеркалу.

– Ты создан, чтобы играть, и это не так уж мало, между прочим! Только такое чудовище, как мой муж, может изобретать всю эту чушь про осень и про любовь, да так, чтобы сердце сжималось. Ты ведь не такой… Но тебя ждет успех. Даю слово.

– В ожидании оного буду аккомпанировать тебе.

Он тут же пожалел о сказанном. Ева медленно закурила сигарету. Выдохнула дым далеко перед собой, как мальчишка. Рассердится?

– Вот видишь, — сказала она, — ты тоже бываешь злым.

Он проворчал упрямо:

– Я зол, потому что беден.

– И, конечно, сам хочешь выпутаться. Лучше умереть, чем быть обязанным.

Она заговорила другим тоном, положив ему руку на плечо:

– Послушай меня хоть разок. Я знаю тебя, словно ты — творение моих рук. У тебя есть талант, честолюбие, это нормально. Ты видишь, что мой муж заработал себе состояние своими песнями. Вот и ты теперь жаждешь сочинять. Так вот, не надо. Все, что ты пишешь, никуда не годится, потому что в этом нет тебя, Лепра. Видишь, я говорю вполне откровенно. Твои песни напоминают то Франсиса Лопеса, то Ван Пари, то Скотто. А исполнитель ты замечательный. Да, я знаю, концерты на дороге не валяются. Но подожди, предоставь дело мне. Я добуду тебе Ламуре или Колонн. У меня еще есть связи.

Это была уже другая, многоопытная Ева, она говорила холодно, решительно. Он терпеть не мог эти материнские интонации и вообще ее манеру распоряжаться его жизнью. Плевать ему на концерты. Несколько вызовов, хвалебные заметки, пустые комплименты… У него есть будущее… Большое будущее… Потрясающий темперамент… и в итоге — забвение. А песни у всех на устах. Ты чувствуешь, как они живут рядом с тобой, они обрушиваются из динамиков на толпы зрителей, их насвистывают на улицах, в метро, на скамейках в парке… Вот проходит, напевая, женщина, мычит мелодию лифтер с жевательной резинкой во рту. И все эти незнакомые люди вдруг становятся твоими друзьями! Они убаюкивают себя нотами, которые ты, продвигаясь наугад, сумел собрать воедино, потому что свет был так мягок в тот вечер или ты мечтал о чем-то… сам не знаешь о чем…

– Ты слушаешь меня? — спросила Ева.

– Да… я тебя слушаю.

– Я хочу, чтобы ты стал большим художником.

– Пошли. А то опоздаем.

Он вышел первым, предварительно выглянув в коридор.

– Боишься, что тебя увидят? — заметила Ева.

Он не ответил. Он снова замкнулся в своем смущении и вечной подозрительности. Он вернулся на свое место, он снова стал лишь тенью звезды. Они прошли по гостиничному холлу. Их тут же узнали. Все головы повернулись к Еве. Она привыкла к подобным знакам внимания. А он — нет. Он желал их и презирал одновременно. Он тысячу раз давал себе клятву, что обязательно добьется поклонения, чтобы потом отринуть его от себя. Он жаждал одиночества, которое приковывало бы к себе взгляды.

Над пляжем извилистой линией тянулся бульвар, освещенный сияющими огнями. Невидимое море мягко вздыхало на песке.

– Твой муж там будет? — спросил Лепра.

– Как же! Его давно уже не волнует мой успех. А что?

– Я не особенно хочу его видеть.

Они не спеша направились к казино. В голове Лепра проносились обрывки мелодии. Он тут же с раздражением отбрасывал их. Слишком уж мудрено! Как с первого раза найти эти невесомые, изящные напевы, которые Фожер изобретал с потрясающей легкостью! Стоило только этому вульгарному краснолицему толстяку сесть за рояль: «Слушайте, дети мои!», как тут же под его пальцами рождался очаровательный рефрен, который навсегда врезался в память. Ему достаточно было сказать: «Фожер, давай что-нибудь веселенькое…» или: «Фожер, давай грустное». Он даже почти не задумывался над этим, он выдавал музыку, как сосна смолу. «А я, — сказал себе Лепра, — жалкий умник. Ум — мое проклятие!»

Они поднялись в казино. Люди поспешно расступались, давая им пройти, и улыбались, улыбались… Это была целая аллея улыбок, ведущая до самого зала. Издалека к Еве бросилась девушка с блокнотом в руке:

– Если можно, автограф…

Ева расписалась. Девушка отошла в полном восторге. Лепра от неловкости сунул руки в карманы и изобразил полнейшее равнодушие. Ева переставала быть женщиной, которою он любил. Она становилась Евой Фожер. Они оба принадлежали Фожеру. И аплодисменты предназначались Фожеру, и любовь их была лишь тщетной попыткой взять реванш. Лепра сел за рояль. Вместо него мог бы сыграть любой дебютант. И, может быть, даже любая другая певица смогла бы заменить Еву. Толпа пришла сюда на свидание с самой собой. Ева была всего лишь голосом. Он — всего лишь шумом. Ева любила отдаваться публике и растворяться в ней. Он же ненавидел, когда его забывали.

Свет прожектора превратил его любовницу в голубую статую. Она пела о страдании влюбленных, об их объятиях и разлуке, о вечной схватке между мужчиной и женщиной, о душераздирающей тоске будней. Песни сменяли одна другую в звенящей тишине, от которой становилось дурно. Лепра задержался на последнем аккорде, чтобы довести напряжение до наивысшей точки. Шквал аплодисментов обрушился на сцену, загнав Еву за рояль, на который она оперлась в изнеможении. Она бросила на Лепра благодарный взгляд. Боже, как она была счастлива! Каждый вечер она была счастлива — благодаря Фожеру. Всякий раз после концерта ей приходилось убегать тайком через служебный вход, чтобы скрыться от фанатов. И эти предосторожности также доставляли ей удовольствие, от которого еще долго светилось ее лицо. И как только она могла сказать, что убьет его! Нет, она его не убьет. Выхода нет.

Когда занавес опустился, Ева поцеловала Лепра.

– Спасибо, Жанчик. Ты был сногсшибателен.

– Как всегда.

– Что с тобой? Ты недоволен? А между тем, публика в Ла Боль отменная.

Она уже не принадлежала ему, отдавшись полностью своему триумфу, и Лепра ощутил боль и горечь: он ревновал ее к этому счастью, которое исходило не от него. Эта мука никогда не кончится. Она каждый раз будет встречать повсюду, во всех поездах и отелях, мужчин и женщин, которые будут напоминать ей эти драгоценные минуты прошлого. И она будет смеяться вместе с ними. А он — стоять рядом, как иностранец, которому забыли перевести, о чем идет речь.

– Пригласи меня поужинать, — предложила Ева. — Куда хочешь. Лучше бы в бистро. И не строй из себя оскорбленную невинность.

Он повел Еву в тихий ресторанчик неподалеку от казино и тут же пожалел об этом: в саду сидел Фожер в компании Брунштейна и его жены.

– Пошли отсюда, — прошипел Лепра.

– Вот уж нет, — сказала Ева и подошла к их столику.

Фожер обернулся.

– А, вот и вы. Как прошло?

Лицо Фожера налилось кровью, он с шумом втягивал воздух. Он раздражал Лепра своей грузностью, потом, шокирующей овиальностью и проницательным взглядом то ли полицейского, то ли судьи. Он был так уверен в своей власти, что стал уже совсем беспардонным. Он со всеми был на «ты», женщин называл «малышка», хохотал по всякому поводу и икал: «Умо-о-ра!». Но никуда не деться — именно он написал «Наш дом», «Мой островок», «Ты без меня» и еще сотни две шлягеров, которые обошли весь мир. Он находил слова для этих песен, самые верные и простые. Он был жаден до денег, жесток, деспотичен, вспыльчив. И этот невежа сумел написать «Вот и ноябрь»… Он завораживал Лепра.

– Пять виски!

Он пил виски — следовательно, все вокруг тоже обязаны были пить виски.

– Вы неправы, Фожер, — сказал Брунштейн. — Отсюда до Парижа пятьсот километров. Сидеть за рулем всю ночь…

– Подумаешь, мне не привыкать, — сказал Фожер.

– Я не знала, что вы уезжаете, — бросила Ева.

– Вы много чего не знаете, дорогая. Серж устраивает маленький праздник в честь миллионного диска «Она сказала „да“», так что…

– Вы очень устанете, — произнесла Флоранс Брунштейн.

– Ну, если он и устанет, то не от вождения, — заметила Ева рассеянным тоном.

– Говорят, вы сами собрались записать долгоиграющую пластинку, — поспешно вставил Брунштейн. — Это правда?

– Правда, — сказал Фожер. — Первую часть моих «Мемуаров». Я люблю разговаривать с людьми, доверяться толпе. Это, может, и смешно, но трудно быть смешным, не становясь при этом отвратительным, вы меня понимаете? Трудно быть смешным и милым.

Ева прыснула, и Фожер одним залпом выпил виски.

– Я вернусь в понедельник, — объявил он. — Возражений нет?

Он смотрел на Еву своими большими голубыми глазами, в которых зрачки казались лишь микроскопическими блестящими точками.

– Если кто и умрет от тоски, то, во всяком случае, не я.

Брунштейн хлопнул в ладоши, подзывая официанта.

Разгневанная Флоранс поднялась из-за стола. Вечер был испорчен. Ева будет пережевывать свои обиды до утра. «Надо с этим кончать, — подумал Лепра. — Неважно как, но покончить». Фожер встал и оперся на спинку стула.

– Езжайте помедленнее, — сказал Брунштейн. — И оденьтесь, не так-то уж тут и жарко.

Фожер подошел к стойке бара и заказал коньяк.

– Не понимаю, что с ним, — пробормотал Брунштейн. — Он совершенно пьян, уверяю вас.

Фожер сначала пожал руку бармену, потом официанту, закурил сигарету.

– Я иду домой, — сказала Ева.

– Подождите, — начал умолять Брунштейн, — я вас довезу, дайте только ему уехать.

Наконец Фожер вышел. Его голубой «меркури» стоял напротив бара. Он неуверенными шагами перешел улицу. «Вот бы расквасил себе рожу!» — подумал Лепра. Фожер сел за руль и опустил стекло.

– До понедельника, — бросил он.

Автомобиль тронулся, сверкающий и одновременно интимный, как будуар. Они так и остались стоять вчетвером на дороге, провожая взглядом огни машины, растворяющиеся в ночном мраке. Когда стали прощаться, голоса их звучали натянуто.

– Я отвезу вас домой, — настаивал Брунштейн. — Не спорьте, вы устали.

Он подвел к бару свой «пежо». Ева обернулась к Лепра.

– До скорого, — прошептала она. — Я тебя жду.

Лепра остался один и почувствовал облегчение. С тех пор как он полюбил Еву, он жил нормально только ночью. Только тогда он мог остаться наедине со своими мыслями, чуть ли не перелистать самого себя, как листаешь журнал или досье. Вечерами он часто гулял по пляжу, по самой кромке воды. Страсть покидала его. Он уже не был одержимым любовником. Как только он переставал любить Еву, молодость вновь просыпалась в нем. К чему эти мучения, если на свете столько женщин, столько иных жизней! Ева!.. Стоит только захотеть… Еще усилие — и он свободен. Любовь — это всего лишь обоюдное согласие на близость. Забавы ради на какое-то мгновение он отказывался от любви. Он видел Еву глазами окружающих: взбалмошная эгоистка, с какой-то толикой отчаяния. Сейчас он старался держаться от нее на расстоянии. Он глубоко дышал, с радостью познавая всю меру своего одиночества. Как приятно судить того, кого любишь. Убеждаться в своей неординарности. В эти минуты музыка подпускала его к себе. Его кружил вихрь каких-то летучих мелодий, он чувствовал, что еще немного — и он создаст настоящий шлягер, простую наивную песенку. Он садился на еще влажный песок; невидимые насекомые скакали, словно саранча, по его рукам. Волны казались белой линией, которая то ломалась, то вновь выпрямлялась, следуя своему ритму., который он обращал в музыкальный размер, в целые музыкальные фразы, в слова любви, — и Ева уже снова была в нем. Он рывком вскакивал на ноги, ему хотелось бежать, он дрожал, как наркоман, пропустивший час укола. И тихонько окликал ее: «Ева, прости меня…»

Он стремительно шел по улице, по обеим сторонам которой тянулись сады. Вилла Фожера с длинным скатом крыши и деревенским балконом, как у баскских крестьянских домов, одиноко возвышалась в центре маленькой круглой площади. Издалека Лепра заметил машину Брунштейна. Он спрятался за соснами. Ева была способна проболтать и час. Она ненавидела Флоранс, она издевалась над ее мужем, но иногда вечерами готова была разговаривать с кем угодно, лишь бы чувствовать, что кто-то есть рядом. На крыльце зажегся свет, и на фоне дома обрисовались три силуэта. Лепра чуть было не повернул обратно, из чувства собственного достоинства. Пусть подождет. «Как я сейчас буду ее любить!» — подумал он, противореча самому себе.

Тени у дома разделились. Стукнула дверца машины. Погас свет. Один за другим зажглись окна первого этажа. Ева пошла на кухню, выпила стакан воды. Лепра угадывал все ее жесты, шел за ней следом по пустому дому. Она была там, но он чувствовал ее в себе, он думал ее мыслями, он обладал ею по-настоящему только так, на отдалении, когда она превращалась лишь в покорный доступный образ. Машина Брунштейна исчезла. Он на цыпочках подошел к дому. Сквозь иглы сосен сверкали звезды, словно елочные игрушки. Внезапно он почувствовал себя добрым, великодушным, нежным, готовым на все ради Евы. В два прыжка он поднялся на крыльцо и тихонько приоткрыл дверь.

– Это ты?

Она ждала его в прихожей. В темноте виднелось только ее белое платье, но он понял, что она протягивает к нему руки. Он сжал ее в объятиях. Ему хотелось упасть перед ней на колени. Она потянула его к лестнице и, прижавшись к нему, тяжело дышала, охваченная желанием. Окно было широко распахнуто в лиловую ночь… Внезапный свет фар полоснул по их лицам. Они разжали объятия, спрятались и начали раздеваться, разбрасывая одежду вокруг как попало. Он на ощупь нашел ее, еще успел с грустью сказать себе: вот оно, счастье, — и провалился в бездну.

– О чем ты думаешь? — спросила она потом, когда он уже лежал рядом с открытыми глазами.

– Я не думаю… — прошептал он, — у меня еще есть время…

Он лгал. Его взгляд следил за голубой машиной, едущей по направлению к Парижу. Еще две ночи. А потом снова придется хитрить. Он вздохнул и погладил Еву.

– У меня еще есть время подумать!

II

Ева нащупала руку Лепра.

– Жан… ты что грустишь?

Она зажгла ночник, и, как всегда в эти минуты, облокотившись, посмотрела на Жана.

– У, зверюга ты мой!

Она провела рукой по его лбу, и он замер, освобожденный от своей муки, от самого себя этой нежной лаской.

– Я люблю тебя, — сказала она.

– Надолго ли!

Они говорили тихо, с паузами. В их любви не было горячечной страсти, бросавшей их в постель. Их объятия были своего рода ритуалом, предвестником транса, который рушил границы между ними. Потом им казалось, что они плавают в одной субстанции, в какой-то небесной взвеси, где формируются мысли, принадлежащие им обоим, но, тем не менее, чуждые им. И слова, которые они произносили, уже не могли их задеть. Они теряли чувство индивидуальности, становились просто мужчиной и женщиной, слитными и противостоящими друг другу. Это было наивысшее счастье, самое восхитительное и самое чудовищное.

– В сущности, ты куртизанка.

Ева кивнула, не открывая глаз.

– Да, я не прочь ею стать, служанкой любви.

Он слушал ее с каким-то мучительным восторгом. Каждое ее слово взрывалось в нем острой болью, которая была сродни счастью.

– Куртизанка, — сказал он, — та же проститутка.

Он любил наблюдать за ней, когда она думала. Она смотрела куда-то поверх его головы, вдаль, очень серьезно, ибо серьезна она была всегда, даже когда шутила.

– Ты в этом никогда ничего не поймешь. Во-первых, куртизанка не берет денег.

Она повернулась на спину, притянула его руку к себе на грудь.

– Послушай. Я хотела быть свободной женщиной, жить, как мне заблагорассудится, как мужчина.

– Ну?

– Мужчины считают, что иметь любовниц — это в порядке вещей. А если у женщины есть любовники?.. Вот, пожалуйста, ты молчишь.

– Это не одно и то же.

– Нет, именно одно и то же. При одном условии: женщина всегда должна говорить правду. Женщина, которая не врет и не продается, никогда не станет проституткой, ясно? Если бы я тебя обманывала… даже в мелочах… просто, чтобы не причинять боль… я бы злилась на тебя. И любила бы тебя меньше.

– Почему?

– Да потому, что я бы считала, что из-за твоей слабости я вынуждена притворяться. По твоей вине я бы утратила какую-то частицу своего мужества. Я превратилась бы в шлюху, и ты стал бы моим злейшим врагом.

– Ну ты даешь! Тебе всегда надо быть самодостаточной. Ты пытаешься любить того, кого любишь, вопреки ему, не так ли?

В их словах не было ни гнева, ни жестокости. Изо всех сил они пытались проникнуть в таинство любви, которая делала их пленниками друг друга. Лепра нежно провел рукой по ее груди. Ева поглаживала его руки. Ночной ветер раздувал занавески на окнах, закручивал перехватывавшие их шнуры. Начинался прилив.

– Нет, не вопреки, — сказала Ева, — а ради него… Ради его же счастья.

– Даже если ты его потеряешь?

– Ради того, чтобы его потерять.

– А взамен ты требуешь покорности. И поскольку твой муж отказался подчиняться, ты его бросила.

– Он никогда во мне не нуждался.

– А я в тебе нуждаюсь?

– Да.

– А вдруг ты ошибаешься? Может, ты мне не нужна.

Они оба почувствовали, что блаженный покой сейчас исчезнет, и замолчали. Почему вокруг их счастья всегда бродила ненависть?

– Я тебе нужна, — сказала Ева, — для страданий. А потом, в один прекрасный день, ты перестанешь меня любить. Станешь мужчиной. Будешь хозяином самому себе. Будешь творить в одиночестве, как все настоящие самцы.

– Но я не хочу страдать, — сказал он.

Он тоже задумался, не решаясь выразить свои самые сокровенные мысли.

– Я не хочу, чтобы ты обращалась со мной как с ребенком, — продолжал он. — Меня тошнит от твоей опытности. Она меня уничтожает. Разрушает. Я уже не Жан Лепра. Я просто очередной мужик в твоей постели. И ты думаешь, что я способен согласиться на твое одиночество?

Она приблизилась к нему и обвила его своим телом, и это была сейчас единственная истина, в которую он верил. Любовь вела их к искренности, а искренность возвращала к любви. День, разлучив их, даст ядовитый ответ на все вопросы, которые они задавали себе ночью в тревожном угаре. Так они и лежали, щека к щеке, в теплом гнездышке сплетающихся тел.

– Давай жить вместе, — предложил Лепра. — Бросай Фожера.

– Ты слишком молод, Жанчик.

– Что тебя держит возле него? Деньги? Ты богата. Слава? Ты звезда. Любовь? Ты его ненавидишь. Так что? Я молод, но и ты не старуха.

– Если я уйду от него, получится, что я взяла на себя всю вину. А это уж нет, извини.

– Вот видишь, гордыня тебя погубит.

– А иначе я превращусь в его рабыню.

– Но сейчас-то речь идет обо мне… о нас.

– Нет, поверь мне, это невозможно. Во-первых, он на все способен.

– Ну! — сказал Лепра. — На все способен… не надо преувеличивать. Он знает о наших отношениях и, по-моему, это не особенно его волнует.

– Ты его не знаешь. Он страдает… Да, у меня были всякие капризы в отношении мужчин. Ты еще не вошел тогда в мою жизнь, миленький. Перед тобой я чиста… Он закрывал глаза на мои загулы. Он прекрасно понимал, что он сильнее, что я всегда к нему вернусь. Но на сей раз он чувствует, что это серьезно. Вот он и страдает… и может разозлиться.

– Разозлиться! — воскликнул Лепра.

– Да, на свой манер, то есть не в открытую. Ты принимаешь его за этакого добродушного толстяка. А он, напротив… сложный, подозрительный, недоверчивый. Обожает интриги. Чтобы добиться преимущества, он может интриговать месяцами. Мы из породы нетерпеливых, особенно ты. А у него всегда есть время. В этом его сила.

– Послушай, — сказал Лепра.

Поднялся ветер. Глухо ворчало море. Листья скользили по посыпанной гравием аллее, и тихо шуршал плющ, обвивающий стены. Лепра протянул руку к ночнику и повернул к себе будильник со светящимся циферблатом. Четверть третьего.

– Мне показалось… — начал он.

– Это ветер, — сказала Ева и тут же вернулась к занимавшим ее мыслям:

– Нам нечего его бояться, я не про то… Но лучше бы его не провоцировать.

– Знаешь, я ему когда-нибудь врежу, ей-богу.

Она, смеясь, пощупала мускулистую руку своего любовника, они расхохотались и еще теснее прижались друг к другу.

– Повредишь себе руки, — сказала она. — Они так прекрасны… Скажи… если бы тебе предложили сыграть на одном праздничном вечере?

– Я бы отказался.

– Да нет же, дурачок. Такой шанс грех упускать… Жан, серьезно, я собираюсь сделать тебе одно предложение… Я не хотела тебе говорить об этом, но потом… Вот: через три недели ты играешь в гала-концерте на радио. Я обещала.

Ева ждала. Она дотронулась кончиками пальцев до его груди, может быть, чтобы ощутить рождающееся в нем волнение. Лепра отодвинулся от нее, как будто ему было слишком жарко, и бесшумно встал.

– Ты куда?

– Попить… Такая новость… Я как-то не ожидал…

Он пытался казаться радостным. Он был в ярости. Вот так, одним ударом. Ледяной душ. Ярость придавала почти болезненное ускорение его мыслям. Играть на гала, между клоуном и иллюзионистом. Она обещала. Он, конечно, всего лишь дебютант. У него нет права даже на свое мнение.

– И что же я буду играть? — спросил он издалека.

– Что хочешь, Шопена, Листа… Главное, чтобы это понравилось публике.

Он молча стал собирать с пола одежду. Внезапно Ева зажгла верхний свет.

– Жан… Что с тобой?

Скрывшись в ванной комнате, он не отвечал. Если он пойдет сейчас на разговор с ней, то — слово за слово — они обязательно поссорятся. Ева обожала ссоры, ей доставляло удовольствие препарировать противника, доказывать ему, что его аргументы мелочны и ничтожны. Лепра не собирался публично каяться.

– Жан! — позвала она. — Жан! Ты же не откажешься? Мне стоило такого труда уговорить Маскере!

«Ну, естественно, — подумал он. — Этот тоже ни в чем не может ей отказать. Ладно, беру пиджак — и привет. Играть перед сборищем сытых кретинов, пожирающих сэндвичи и закуски! Нет, всему есть предел».

Ева замолчала. Уже обиделась.

Лепра рывком открыл дверь.

– Послушай…

Но Ева не смотрела на него. Она уставилась на что-то в глубине комнаты. Лепра проследил за ее взглядом. На пороге, сунув руки в карманы плаща, стоял Фожер.

– Прошу прощения, — очень спокойно сказал он. — Я могу войти?

Он вытащил носовой платок, вытер лоб, потом губы.

– Очень сожалею, что мне пришлось прервать вашу беседу. Ты ищешь свой галстук, малыш? Вот он.

Он подобрал с пола галстук и кинул Лепра, но тот не поднял его.

– Что вам надо? — спросила Ева.

– Мне… да ничего, — сказал Фожер тем же ровным голосом. — Я пришел к себе домой. Полагаю, я имею право. Предположим, я устал. Просто перепил.

И он непринужденно усмехнулся. Все это его очень забавляло.

– Вы простудитесь, детка, — заметил он весело. — Мне кажется, вы слишком легко одеты.

Он не спеша подошел к окну и закрыл его. Ева воспользовалась этим, чтобы встать и накинуть халат.

– Иди сюда, — сказала она Лепра. — Потрепемся, если ему так хочется!

Фожер, стоя спиной к окну, пристально смотрел на них. Глаза под тяжелыми веками были почти неразличимы.

– Ну? — начала Ева. — Вы хотели застать нас врасплох. Прекрасно. И что дальше?.. Вы не удивлены, я полагаю?

Фожер неторопливо закурил тонкую черную сигару.

– Удивлен. И даже чувствую некоторое омерзение.

– Вспомните наш уговор, — сказала Ева. — Полная свобода каждому.

– При условии соблюдения внешних приличий.

– Не надейтесь, что вы сбили меня с толку с этой Брунштейн!

Ева и Фожер говорили не повышая голоса, словно обсуждали какое-то дело. Они уже давно вели эту смертельную схватку. Пристально глядя друг другу в глаза, они надеялись заметить слабину, предугадать ловушку или удар. Они восхищались друг другом, чувствуя, что силы их равны и что они оба готовы ранить противника.

– Признайтесь, вы привыкли пользоваться моим отсутствием, — продолжал Фожер.

– А вы — входить в мою спальню! Прошу вас, потушите эту мерзость.

Фожер раздавил в пепельнице сигару, словно кулаком стукнул. Лепра схватил пиджак и направился к двери.

– Не уходи, художник, — сказал Фожер. — Я из-за тебя пришел. — Он схватил стул и сел на него верхом. — Теперь говорить буду я. Видите, я не сержусь. Я уже не одну неделю за вами наблюдаю. Я хочу удержать вас от глупости. Вы меня ненавидите. Это видно. Вы вбили себе в голову всякую чушь, например, что вы будете счастливы, если меня не станет.

– Черт знает что! — сказала Ева.

– Я вас вижу насквозь, я вас знаю лучше вас самих. Мне случалось иметь дело с мужчинами, которые считали себя хитрецами, и с женщинами, считавшими себя красотками. А у вас, простите за выражение, переходный возраст. Великая страсть, надо же! Так что, старина Фожер, давай отсюда! Не мешай! Ты нам сбиваешь ритм! Какой у него длинный язык, у твоего Лепра!

– Это еще долго будет продолжаться? — прервала его Ева.

– Подождите! Я просто хочу предупредить вас обоих. Не играйте с огнем! Вы не забыли, малышка Ева, откуда я вас вытащил?

– Я была статисткой. И не стыжусь этого.

– В то время вы этим вовсе не гордились. А ваш протеже еще совсем недавно подвизался в кафе на бульваре Клиши.

– Но вы-то, — вскричал Лепра, — тоже, прямо скажем, не сразу начали…

Фожер обхватил руками спинку стула, его лицо пошло красными пятнами.

– Мне, — сказал он, — никто не был нужен, чтобы пробиться!

Ева смотрела как-то странно на своего мужа. «Она все еще им восхищается, — подумал Лепра. — Боже мой, когда же она выбросит его из головы!»

– Послушайте меня хорошенько, — продолжал Фожер. — Я могу уничтожить вас одним мизинцем. Но думаю, что, трезво все взвесив, вы любви предпочтете успех. Не так ли? Так что будьте послушными детками, расстаньтесь, и кто старое помянет…

– Так вот в чем ваш план… — сказала Ева. — Плевать я хотела на успех.

– Вы — может быть, но не он.

– Вы отвратительны, Фожер.

– Я просто защищаюсь. Если я дам вам свободу, то вскоре обнаружу мышьяк у себя в кофе.

Лепра шагнул вперед.

– Не двигайся, малыш, — посоветовал Фожер. — Я в курсе того, что касается Маскере. Ты уже спишь и видишь, как бы там мелькнуть. Ну скажи… Нет, ты, вроде, не горишь желанием. Это тоже Евина идея. Тебе нужны большие концерты, и сразу. Ты прав. Я могу тебе помочь… прямо сейчас… мне достаточно набрать номер… Поклянись, что больше не увидишься с ней, и дело в шляпе. Ну давай!

Ева молчала, и Лепра понял, что она предоставляет ему сделать выбор, что она пошла на это испытание и даже не без тайного удовольствия. Она обожала такие моменты истины. Она обожала кидать фишки… любовь, разлука, жизнь, смерть… орел или решка. Он мог освободить себя одним словом. Но у него была всего одна секунда. Минутная заминка — и он пропал. Она уволит его, как лакея.

– Встаньте, господин Фожер, — сказал он.

Удивленный Фожер подчинился.

Лепра было достаточно лишь чуть наклониться вперед, и он с размаху влепил ему пощечину.

– А теперь извольте выйти.

Эти слова внезапно выпустили наружу всю непреодолимую ярость, скопившуюся в нем. Он бросился на Фожера, но получил ответный удар, от которого у него перехватило дыхание. Опрокинутые кресла отлетели к столу. В комнате творилось что-то невообразимое. Лепра наносил беспорядочные удары, отмечая про себя несвязные кадры: струйка крови у губ Фожера, разобранная постель, телефон, голос, который раздавался у него в голове: «Она смотрит на тебя… судит тебя… любит тебя…» Сам не зная как, он очутился у камина. Фожер, выставив кулак вперед, ринулся на него, но Лепра успел подумать: «Китайская ваза… нет, слишком легкая… канделябр…»

Раздался страшный шум, и вдруг наступила полнейшая тишина. Лепра смотрел на тело, распростертое на ковре. Собственное дыхание обожгло ему горло. Ева, схватившись руками за голову, уставилась на Фожера. Наконец она сделала шаг вперед и осторожно опустилась на колени. «Он мертв», — прошептала она. Уродливая гримаса исказила лицо Фожера. Лепра был уверен, что Ева права, и от внезапной слабости у него повлажнели ладони. Он опустил канделябр на пол, как драгоценный хрупкий предмет. Ева сделала ему знак не двигаться. Они ждали, что Фожер пошевелится. Ждали чего-нибудь, что положит конец этому невыносимому страху. Но его глаза превратились в тонкую белую полоску под опущенными тяжелыми веками.

– Оказывается, как легко убить человека… — проговорил Лепра.

Ева посмотрела на него, потом дотронулась до иссиня-черного кровоподтека на лбу Фожера. Она встала, подняла канделябр, поставила его на место.

– Ты взял самое тяжелое, — проговорила она.

– У меня не было времени на размышления.

– Знаю.

Она не плакала, но голос ее дрожал и прерывался и был начисто лишен тембра, словно она говорила во сне.

– Я очень сожалею… — начал Лепра.

– Замолчи. Умоляю тебя, молчи.

Ева посмотрела на труп, и ее плечи задрожали. Она сжала кулаки.

– Какого черта вы все меня любите! — прошептала она. — Это я должна была умереть.

Внезапно решившись, она пересекла комнату и сняла телефонную трубку.

– Что ты собираешься делать? — спросил Лепра.

– Звонить в полицию.

– Подожди минутку.

Она посмотрела на него блестящими от слез глазами.

– Минутку, — повторил он. — Не будем спешить. — Он приходил в себя с быстротой, которая поразила его самого. Мысли, все еще лихорадочные, казалось, бежали впереди него, он перескакивал от одной идеи к другой, располагая события по порядку, так, как он их видел, прежде чем нанес удар.

– Кто докажет, что я нападал, а не защищался, — медленно проговорил он. — Твоего свидетельства будет недостаточно.

– Особенно потому, что ударил первым ты.

– Он довел меня. Ты упрекаешь меня в том, что…

– Нет…

– Представь себе, как будут рассуждать полицейские… Легко догадаться, что за этим последует… Не звони, а то мы оба пропали.

– Так что же делать?

– Подожди.

Своими длинными мягкими ладонями он начал медленно растирать себе щеки, лоб, веки.

– Никто не видел, как входил твой муж, — продолжал он. — Он заранее подготовил свой приход. Принял все меры предосторожности… Брунштейн, Флоранс и все люди, бывшие в баре, уверены, что он едет в Париж… Понимаешь, куда я клоню… Завтра они будут свидетельствовать одно и то же… Почему бы нам…

– Рано или поздно все откроется, — устало сказала Ева. Она так и не повесила трубку.

– Мы будем защищаться. Он заставляет нас защищаться. Я не хочу, чтобы ты стала жертвой скандала… по моей вине… Твой муж слишком много выпил, ты сама видела… Он нервничал, и все это заметили. Он прекрасно мог проскочить вираж… вот-вот, то, что надо: он сорвался на вираже…

Ева повесила трубку. На лбу у неё пролегли глубокие морщины, сразу состарившие ее. Лепра подумал, что она выглядит вполне на свой возраст.

– У Ансениса на дороге полно крутых поворотов, — продолжал он. — Я просто положу тело в машину… Я буду там через час-полтора… Сяду на «скорый» в Ансенисе.

– Это высоко? — спросила Ева.

– Метров двадцать, насколько я помню. Там нет даже парапета. Машина разобьется внизу о валуны.

– Жан… Ты меня пугаешь.

– Я?

– Можно подумать, ты все рассчитал заранее.

– Ева, дорогая моя, послушай… Разве я напоил твоего мужа? Я посоветовал ему вернуться? Угрожать, шантажировать нас?

– Нет, но… когда он говорил… у тебя было время подумать… обо всем, что ты мне сейчас объясняешь.

Лепра подошел к Еве, снял телефонную трубку.

– Лучше позвонить в полицию, — сказал он.

Она взяла его за запястье, опустила руку с трубкой на рычаг.

– Прости меня. Ты знаешь, какая я… Ты прав… Для него все кончено, это уже ничего не изменит, а мы…

Она приникла к нему, и он почувствовал, как ее руки обвили его и начали сжимать, сжимать в каком-то исступлении. Так она плакала — на свой манер.

– Я очень сожалею о том, что произошло, — сказал Лепра своим самым задушевным голосом. — Я так тебя люблю сейчас. И я не хочу тебя терять. Я сделаю что угодно, лишь бы тебя не потерять.

Его голос задрожал. Слова всегда волновали его. Он еще не до конца осознал, что убил Фожера, но на самом деле он решился на это ради того, чтобы удержать Еву подле себя.

– Ты ведь доверяешь мне? — спросил он, поглаживая ее по волосам. — Надо, чтобы ты всегда мне верила… Мне необходимо твое уважение.

Она решительно отстранилась от него.

– Давай я тебе помогу.

– Дотащи его со мной до машины. Дальше я сам справлюсь.

Они подошли к телу. Поскольку между ними вновь установилось доверие, переполнявший их страх исчез. Фожер был теперь просто трупом. Они взяли его за ноги и за плечи с каким-то чувством скорбной дружбы, перенесли его как раненого, не произнося ни слова. На минуту остановились на крыльце. На все это сверху глядели звезды.

– Пошли, — выдохнул Лепра.

Аллея казалась бесконечной. Их мог заметить поздний прохожий. Они старались ни о чем не думать, призывая на помощь остатки сил. Никто из них не имел права пасть духом раньше другого. Ева была еле жива, когда они положили тело на траву около машины. И тем не менее, именно она открыла дверцу и села, чтобы помочь Лепра. Они усадили Фожера в углу на переднем сиденье.

– Вытяни ему ноги, — сказал Лепра. — Он одеревенеет, и тогда мне не усадить его за руль.

Фожер, казалось, спал, приткнувшись в уголке. Голова больше не кровоточила. Из предосторожности они надели на него фетровую шляпу, которую он оставил в машине вместе с перчатками.

– Надеюсь, все будет хорошо, — сказал Лепра. Ева в ответ поцеловала его в щеку.

– Удачи, дорогой. Я буду думать о тебе.

Машина тронулась. Ева заметила, что дрожит.

III

– Я убит, — сказал Мелио, — просто убит. Это невероятно.

– Он выпил лишнего, — сказал Лепра.

– Я знаю. Он вообще слишком много пил. Я не раз говорил ему об этом. Но он же не был пьян!

– Почти, — сказала Ева.

Мелио покачал головой, указывая на кипу газет на столе.

– Ему устроили достойные похороны… Бедный Морис! Такая глупая смерть… Я как сейчас его вижу, — он стоял там же, где стоите вы, мы виделись недели три назад. Он работал над новой песней. Был весел как всегда. Впрочем, все-таки не так, как раньше. Но если бы что-то его тревожило, он бы со мной поделился. Фожер ничего от меня не скрывал. А что вы думаете! Мы дружим тридцать лет. Я, впрочем, спрашивал его. Я, помню, поинтересовался, как его дела, здоровье. Он рассмеялся. Мне кажется, я до сих пор слышу его: «Эта песенка задаст мне хлопот, — это его собственные слова, — но ничего, увидишь, это будет моя лучшая песня!» Такой уж он был, Фожер! Всегда полон сил, уверен в себе… Извините, мадам.

Мелио поднялся, прошелся по кабинету, с трудом сдерживая волнение. Лепра с любопытством наблюдал за ним. Он несколько раз видел его в мюзик-холле и у Фожеров, но они никогда не разговаривали. И вот он здесь, в этом кабинете, где чередой проходили знаменитые композиторы, признанные звезды. В один прекрасный день он положит на этот широкий стол, против которого он сейчас сидел, текст своей первой песни. И тогда этот коротышка, который сейчас протирал стекла очков, будет держать в своих руках его жизнь… Какой он, право, незаметный, робкий, тщедушный… Детские запястья, шея тощая, лицо дохляка, растопыренные, дурацкие уши… И одет, как клерк. Но диски Сержа Мелио известны во всем мире.

– Может, удалось бы его спасти, найди они его чуть раньше.

– Нет, — сказала Ева. — Он умер сразу. Машина превратилась в груду металлолома.

Она отвечала спокойно, не пытаясь изображать волнение, которого не испытывала. Поскольку Мелио знал все о жизни Фожера — ни к чему и притворяться.

– И все-таки странное происшествие, — продолжал Мелио.

– Вовсе не странное! — оборвал его Лепра. — По заключению полиции, в тот вечер был густой туман, а виражи там крутые. Я их знаю. Уверяю вас, там крайне опасно. Это не первый несчастный случай на том месте.

Мелио присел на угол стола, чтобы быть поближе к Еве. На Лепра он не смотрел. Не исключено, что само присутствие здесь пианиста казалось ему неуместным.

– Что вы теперь собираетесь делать? — спросил он.

– Не знаю, — сказала Ева. — Сначала мне надо отдохнуть. Смерть моего мужа влечет за собой много проблем.

– Если я могу быть вам полезен… — начал Мелио.

В его словах не прозвучало и толики тепла. Он был слишком большим другом Фожера, чтобы быть другом Евы.

– Да, конечно, — с достоинством сказала Ева отрешенным голосом. — Может, вы смогли бы мне помочь. К моему величайшему удивлению, муж не оставил завещания. Он вам не давал никакого документа?…

Мелио прервал ее жестом.

– Нет, ничего, абсолютно ничего… Но, однако…

Лепра делал вид, что его крайне занимает последняя модель электрофона Мелио. Затем он медленно пошел вдоль книжного шкафа, остановился перед большим концертным плейером, стоявшем на возвышении. Отблески света играли на его блестящей поверхности. Он уже не слышал Мелио, который, склонившись к Еве, что-то ей тихо говорил. Ему хотелось уйти отсюда на цыпочках и смешаться с толпой на бульваре. Он увидится с Евой позже, когда у нее найдется время вновь подумать о своей любви. Последние пять дней она как чужая. «Нужен ли я ей вообще?» — этот вопрос Лепра задавал себе постоянно. Нет, его любовница не думала о нем. Ей хватало хладнокровия, чтобы говорить о делах, принимать людей, болтать по телефону, писать, писать! Кому она писала часами? Друзьям, рассеянным по разным странам. Иногда она просто ставила его перед фактом: «Сегодня я обедаю с Мюриэль, она проездом в Париже. До вечера, дорогой». Но вечером она перезванивала ему: «Увидимся чуть позже. Сейчас я не могу. Я все тебе объясню».

Он ужинал один, в первом попавшемся ресторане, и не мог избавиться от какого-то смутного огорчения, от саднящей боли в груди. Она любила его — в этом он был уверен — как, быть может, никогда никого не любила. Но стоило ей отдалиться от него, он исчезал из ее жизни. Она принадлежала всем остальным. Она им себя предлагала. Она так смотрела на мужчин, что те невольно начинали за ней ухаживать… без всякой задней мысли! Она делала это специально, чтобы возникло некое напряжение — ее излюбленная атмосфера. А также чтобы можно было перейти на дружеский фамильярный тон и тут же рассказать незнакомым людям о самом сокровенном и обращаться с ними, как с близкими приятелями. Мужская дружба была нужна ей как воздух. С первого взгляда она проникала в самую душу, догадывалась об огорчениях, о провалах, о еще незажившей ране. Она улавливала аромат этих чужих жизней, которые соприкасались с ее собственной, и жадно вдыхала его, пьянея. Ее всегда тянуло испытать на себе все невзгоды, о которых ей рассказывали, справиться с ними, услышать в них какой-то человеческий патетический резонанс, подобный музыкальному аккорду. Лепра, уставившись на огромное черное крыло рояля, видел перед собой только вереницу Ев, населявших его память. Какая из них была подлинной? Та, которая порой рыдала у него на груди, и ее приходилось утешать, как девочку? Или та, что говорила ему: «Я встретила Ларри. Он не изменился», — и тут же замыкалась в себе и сидела молча, погрузившись в свои далекие мысли? Или та, что шептала: «Мы всегда одиноки!»? Неуловимая Ева! В данный момент она исполняла роль вдовы в комедии соболезнований. Бывшая статистка слишком далеко зашла в чувстве условного. Чтобы забыть прошлое, может быть, но какое прошлое?

Ева встала, и Мелио пошел за ней к дверям. Лепра присоединился к ним и холодно кивнул на прощание.

– Лицемер, — сказала Ева на лестнице. — Странно, что Мориса всегда окружали такие люди. Возьми его импрессарио, Брунштейна! Каналья, вечно он сидел у него на шее…

– Мы тоже, — тихо сказал Лепра, — составляли его окружение.

– У тебя опять приступ тоски, Жанчик.

Она остановилась перед гигантским магазином Мелио. В витрине перед пластинками стоял портрет Фожера, вокруг его властного лица порхали бесчисленные названия песен.

– Пошли, — сказал Лепра.

Она последовала за ним, но обернулась. Фожер по-прежнему смотрел на них из витрины, и Лепра пришлось снова повторить про себя все ту же фразу, которая, впрочем, уже не успокаивала его: «Это была законная самозащита». Иногда он верил в нее, иногда жестко говорил себе: «Ладно, я его убил. Теперь надо об этом забыть». Он был уверен, что забудет. Он слишком поглощен Евой. А может, Ева была поглощена Фожером? Надо было найти удобный момент, поговорить с ней как раньше, так же откровенно. После Ла Боля они почти не виделись, и Ева принадлежала скорее мертвому Фожеру, чем живому Лепра.

– Мелио думал, что я откажусь от своих контрактов. Не понимаю, что он тут химичит. По-моему, хочет протолкнуть малютку Брунштейн.

Лепра не ответил. Он шел рядом с Евой. Он хотел обнять ее, прижать к себе, толкнуть в какую-нибудь подворотню и нацеловаться с ней наконец вволю. Ему было наплевать на Мелио и на Флоранс, и на карьеру Евы, да и на свою собственную тоже. Он просто мальчик, который слишком много работал, страдал, нуждался и теперь хочет жить, просто жить! Препятствие исчезло. Нельзя терять ни минуты. Он остановил такси и назвал адрес Евы.

– Спасибо, — сказала она, — очень мило с твоей стороны, я уже изнемогаю от всех этих визитов.

Лепра придвинулся к ней и взял ее за руку.

– Не надо, — сказала она, — будь паинькой.

– Мне кажется, ты на меня сердишься.

– Я? Котик мой, с чего бы мне на тебя сердиться? Просто надо пережить этот период, вот и все. И потом, ведь я, и правда, не была Морису хорошей женой. Он был… невыносим, но любил меня по-своему.

Лепра прекрасно знал эту сторону характера Евы, то, что она называла «Севером». Эту женщину, живущую такой бурной жизнью, всегда потакавшую своим желаниям, женщину, которая так гордилась своей независимостью, могли уничтожить только угрызения совести. И не просто какие-нибудь банальные переживания. Она винила себя в том, что не была до конца самой собой, не смогла удивить человека, который ее любил.

– Я знаю, о чем ты сожалеешь, — сказал Лепра. — Теперь, когда он мертв, ты хотела бы стать его служанкой, да?

– Нет, не служанкой, — подругой. Почему между мужчиной и женщиной невозможна дружба? Я не могу правильно выразить, но очень хорошо ощущаю это.

– Мы с тобой друзья.

– Ты еще слишком молод, Жанчик.

– Прошу тебя, — проворчал Лепра. — Говоришь обо мне, как о собачонке. Цацкаешься с ней, а потом…

Ее рука в тонкой черной перчатке легла ему на губы.

– Смотрите пожалуйста, он злится!

Лепра резко отстранился.

– Все, хватит. Ты хоть иногда пытаешься встать на мое место? Ты догадываешься, как я живу после той субботы? И в тот момент, когда я так нуждаюсь в тебе, ты…

Он уже заикался, с яростью сознавая, что его лицо искажается от волнения. Ева терпеть не могла эти взрывы, проявления слабости. Она любила людей бесстрастных, тех, кто улыбается перед дулом ружья. Когда он хотел позлить ее, он говорил: «Ты героиня в поисках амплуа». Но он-то знал, что она обожает залечивать раны, которые сама же нанесла. Поэтому он сдержался.

– Ева, милая, прости… Ты права. Но я так нуждаюсь в тебе. Я все время думаю о том, что произошло. Мне кажется, ты стала какая-то другая.

– Замолчи, нас могут увидеть.

– Ответь мне, что изменилось?

Она рассмеялась, запрокинув голову, и тут же снова стала прежней кокеткой, такой желанной в своем трауре, и Лепра понял, что она снова принадлежит ему. Он увидел в ее глазах влажный отблеск любви. Он сжал ей запястье и большим пальцем провел по ладони под перчаткой.

– Ева…

Он иногда, неожиданно для самого себя, начинал говорить чужим хриплым голосом, но Ева знала этот голос и впитывала его всей кожей, как обжигающие лучи.

– Ева… я люблю тебе еще больше. Теперь я могу в этом признаться. Нас уже ничто не разделяет. Мы же не хотели того, что случилось. Мы не виноваты ни в чем. Понимаешь?

– Ну конечно, Жанчик.

Он нагнулся к ней и, прильнув губами к любимой ложбинке за ухом, куда она всегда брызгала духами, прежде чем раздеться, горячо прошептал:

– Можно, я пойду с тобой?

Такси замедлило ход. Лепра начал шарить в карманах в поисках мелочи, расплатился и быстро обошел машину, чтобы открыть дверцу. Он хотел внести ее в дом на руках. Он был страшно горд, что показал себя таким властным..

Она-то думала, что он слабак, а он оказался сильнее ее. Благодаря своей красоте, таланту. Кроме того, еще и потому, что он прекрасно умел быть именно таким мужчиной, какого она хотела видеть рядом с собой. Он был чувствительным, открытым, легким. Играл он виртуозно, привык вызывать интерес, а потом и полное восхищение публики, но только Ева была его настоящей публикой. Она придумала себе ностальгического, страстного, великодушного Лепра. Она была не прочь, чтобы жизнь походила на книгу.

Лифт остановился на четвертом этаже.

– В квартире пусто, — сказала Ева. — Старушка Жанна ушла на пенсию.

Она впустила его и, не успев еще захлопнуть дверь, очутилась в его объятиях. Они долго стояли в передней, раскачиваясь словно на ветру. Шапочка Евы упала на пол, она наступила на нее, не замечая. Лепра, освобождаясь от себя самого, снова, в который раз, познавал доброту, нежность, забвение.

– Пойдем, — прошептал он.

Она, растерявшись, задыхаясь, позволила ему увести себя за руку. В гостиной перед роялем Фожера она начала слабо сопротивляться.

– Жан… нехорошо… Не здесь…

Но он уже расстегивал ей кофточку. В дверь позвонили.

Замерев, они внезапно увидели лица друг друга, полные желания. Оба разжали объятия, прислушались.

– Не ходи, — попросил Лепра.

– Это почта, — прошептала Ева. — Консьержка, наверное, нас заметила.

Она медленно пошла к двери, смотрясь в каждое зеркало, поправляла прическу, одергивала юбку. Лепра вздохнул, закурил. Теперь ему оставалось только уйти. На мольберте стоял портрет Фожера кисти Ван Донгена. Лепра повернулся к нему спиной, но и на рояле красовалась фотография Фожера. Лепра принялся нервно ходить взад-вперед по гостиной. Что она там делает в прихожей? Наверняка распечатывает письма, а когда вернется сюда, очень изумится, что он здесь. Он вышел в переднюю. Нет, Ева вовсе не распечатывала письма, она изучала аккуратно обвязанный бечевкой плоский пакет.

– Что это? — спросил Лепра.

– Не знаю. Адрес отправителя не указан. Посмотри, какой легкий.

Лепра подбросил посылку на руке.

– Возьми в гостиной нож для разрезания бумаги.

Лепра разрезал веревку и вынул из пакета прямоугольную коробку. Он не торопился, в отместку Еве. Почему бы не бросить этот пакет куда-нибудь на кресло и вскрыть его попозже… После.

– Это пластинка, — сказал он.

Он перевернул коробку и теперь держал диск на вытянутой руке.

– Тут нет фирменного знака, — заметил он. — Наверное, какая-то любительская запись… Ну ее к черту!

Ева получала массу пластинок из провинции, иногда из-за границы. Незнакомые корреспонденты придумывали песенки, с грехом пополам записывали их и посылали Еве в надежде, что она согласится исполнить их шедевр.

– Да нет. Дай сюда, — сказала Ева.

У нее была привычка серьезно прослушивать все пластинки. Два или три раза она таким образом нашла талантливых молодых людей и в дальнейшем следила за их карьерой с великодушием, которое Лепра находил чрезмерным. Во всяком действии, лишенном личного интереса, он видел влюбленность и страдал от этого. Ева поставила пластинку, села и улыбнулась Лепра.

– Ты ведь знаешь, у меня нет никаких иллюзий!

Но с первых нот, прозвучавших в комнате, она застыла и подалась вперед. Замер и Лепра, и сигарета медленно догорала у него в руке. Музыка лилась легко и непринужденно, словно простой незамысловатый мотивчик, который насвистываешь, даже не отдавая себе отчета, машинально, глядя, как по стеклу барабанит дождь. Пианист был далеко не виртуозен, но особенно и не усердствовал. Он играл так, как чувствовал, иногда совершая мелкие оплошности, которые придавали музыке еще больше шарма.

– Это он, — прошептала Ева.

Лепра тоже узнал манеру Фожера и тут же понял, что этой песне суждено стать шедевром. По мере того как вырисовывался мотив, нежный, уязвимый, но тем не менее ироничный, внутри у него все сжималось, вздрагивало, словно он проглотил что-то кислое. Короткий веселый рефрен был полон динамики, как танцевальные па. Эта музыка незаметно проникала вам в душу, а плечи и голова неожиданно начинали раскачиваться в такт. Лепра всем своим существом почувствовал ее непобедимое очарование. Он посмотрел на Еву. Она была смертельно бледна. Он протянул руку, чтобы выключить проигрыватель.

– Оставь! — крикнула она.

Пианист вновь повторил тот же мотив. Лепра невольно начинал мысленно обрисовывать себе тему: это песня о любви, с привкусом слез, с чуть болезненной патетикой прощания. Но рефрен был исполнен мужественности и захватывал слушателя полностью. Он пел триумф жизни. Лепра не осмеливался даже шевельнуться, боясь встретиться глазами с портретом Фожера. Фожер был здесь, спокойный, уверенный в себе, в своей силе. Ева опустила голову. Может быть, для того, чтобы лучше представить себе своего мужа: как он сидит за инструментом, с сигарой, прилипшей к губе, как его толстые пальцы ищут клавиши. Пластинка была так качественно записана, что слышно было даже поскрипывание табурета и шумное дыхание композитора.

«А ведь недурно!» — произнес голос Фожера… Они оба подскочили, и Ева не смогла сдержать вскрика. Иголка по-прежнему кружила по диску с чуть различимым шорохом: «Может, это лучшее, что я сочинил в своей жизни», — сказал голос. Они поняли, что запись продолжается, и с ужасом посмотрели друг на друга. «Я сочинил эту песню для тебя, Ева… Ты слушаешь меня?.. Это, наверное, последняя моя песня…»

Он делал короткие паузы, затем обрушивался на ошеломленных слушателей с новой силой… Фожер говорил совсем близко к микрофону, очень доверительно, и каждое слово выделялось с какой-то душераздирающей интимностью. Ева сделала шаг назад, как будто коснувшись лица своего мужа.

«Ева, прости меня… я вульгарный человек, ты мне часто это повторяла… У меня осталось лишь это, дурацкое средство… но так, по крайней мере, ты не сможешь меня перебить… Считай, что эта пластинка — мое завещание…».

Лепра раздавил в пепельнице окурок, обжигавший ему пальцы. Ева улыбнулась ему смутной дрожащей улыбкой, умоляя его не двигаться, и Лепра замер.

«…Я давно наблюдаю за тобой… Можно, я буду с тобой на ты?.. Сейчас это уже не имеет значения, а мне будет приятно. Ты безумна… Мы не были счастливы вместе… однако, я любил тебя… Боже, как я тебя любил… И ревновал… у тебя невозможный характер…»

В его голосе проскользнули веселые нотки, он сдержанно усмехнулся. Ева плакала.

«Ты хочешь обладать правами мужчины и привилегиями женщины! Так что у нас с тобой и не могло получиться… Ладно, бог с ним! У тебя были любовники. Хорошо! Но я хочу поговорить с тобой о малыше Лепра…»

Ева хотела выключить проигрыватель. На сей раз Лепра остановил ее руку. Он медленно сел на ковер у ее ног.

«Он, конечно, смазливый мальчик. Слишком смазливый. В нем есть все необходимое, чтобы тебе понравиться, а главное, он абсолютно тебе покорен. Ты влюблена, влюблена по-настоящему. Я тут лишний. Если однажды ты услышишь эту запись, это и будет доказательством того, что я оказался лишним… Такая страстная женщина, как ты, и мужчина, готовый на все, как он… я понимаю, что это означает. Не знаю, как это случится, но это случится… Поэтому я дам тебе совет, малютка Ева: берегись…»

Они оба похолодели. Голос его звучал как никогда сердечно.

«Дарю тебе эту песню. Я писал ее, думая о тебе. Надеюсь, ты не откажешься ее спеть… ты поможешь мне остаться в памяти моих слушателей… Это твой долг… твой долг… твой долг…»

Пластинку заело, и голос казался механическим, хотя это нелепое повторение придавало ему какой-то угрожающей оттенок. Лепра выключил проигрыватель. Когда Ева повернулась, его поразило ее растерянное лицо. Он схватил ее за плечи.

– Ева, приди в себя, милая моя… Ничего страшного нет. Просто мы не ожидали этого. В конце концов, все не так серьезно.

– Это очень даже серьезно, — прошептала Ева. — Для тебя, может быть, и нет. Для меня это ужасно. Он считал, что я способна на… О Жан!

Она положила голову на его плечо, словно признавая себя побежденной. Лепра хотел обнять ее, но она его оттолкнула.

– Подожди…

Она снова включила проигрыватель, но рука ее так дрожала, что ей никак не удавалось опустить иглу. Из динамиков доносились безобидные обрывки фраз: «можно, я буду с тобой на ты… У тебя были любовники… малютка Ева, берегись… Ты поможешь мне остаться в памяти…»

– Хватит, хватит! — закричала она. — Прошу тебя, Жан… Заставь его замолчать!

Он вырвал вилку из розетки, и проигрыватель замолк. Теперь их терзала наступившая тишина. Лепра, сунув руки в карманы, опустил голову на грудь, внимательно изучая орнамент на ковре.

– Откуда эта пластинка? — произнесла она наконец. — Чего он хотел? Ему было прекрасно известно, что я никогда не спою эту песню!

– Может, этого он и добивался, — заметил Лепра, — помешать тебе спеть ее.

И снова воцарилось молчание. Потом он проговорил:

– Ты правда считаешь, что я на все способен? По-твоему, я во всем виноват?

Он не спускал глаз с Евы.

– А по-твоему, — сказала она, — я навязываю тебе свою волю?

Ни он, ни она не знали, что сказать. Внезапно они стали почти врагами. Лепра опустился перед ней на колени.

– Этот вопрос мы и должны задать себе, — прошептал он. — Ева, ты ведь уверена, что я сделал это случайно? Хорошо. Твой муж ошибся. Он вообразил себе какой-то идиотский заговор. У нас и в мыслях не было его убивать. Вот наша правда. Поэтому я предлагаю тебе уничтожить диск.

– А песня…

– Тем хуже для нее. Будь последовательна, дорогая. Нам хватило мужества инсценировать этот несчастный случай, чтобы… избежать худшего. Мы не можем хранить эту пластинку. И потом, я тебя знаю. С тебя станется — будешь слушать ее в одиночестве и убеждать себя, что мы с тобой чудовища.

– Это правда.

– Вот видишь.

– Но ты кое-что забыл. Кто-то знает, что эта пластинка существует. Кто-то слушал ее до нас.

– Кто?

– Тот, кто послал ее.

Лепра нахмурился.

– Тот, кто послал ее, — проговорил он изменившимся голосом. — Я не подумал об этом.

Он прыжком вскочил на ноги и схватил пакет. Адрес был с большим усердием выведен печатными буквами. На почтовом штемпеле было помечено: «17, авеню Ваграм».

Лепра скомкал бумагу и взял коробку. Обыкновенная картонная коробка.

– Ну, правильно, — сказал Лепра. — Кто-то в курсе… А впрочем, все это просто чушь. Вряд ли такой человек, как твой муж, будет делиться подробностями своей интимной жизни. Даже Мелио ничего не знал. Но я начинаю понимать, чего он добивался. Он записал этот диск, сам запечатал пакет, написал адрес и затем кому-то отдал его, может, просто какому-нибудь посыльному в ресторане: «Если я умру от несчастного случая, пошлите, пожалуйста, этот пакет по адресу…»

– Но зачем?

– Чтобы досадить тебе. Чтобы разлучить нас. Это очевидно. Или просто ради красивого жеста! Я тоже был потрясен… Но теперь…

Лепра посмотрел на портрет Фожера. Ему уже не было страшно.

– Я разобью пластинку, — сказал он, — но прежде перепишу музыку. Красивая песня. Жалко ее уничтожать.

Он порылся в своем бумажнике и вытащил обрывок бумаги.

– Включи, пожалуйста, проигрыватель.

Вновь зазвучала музыка. Лепра уже знал ее наизусть. Он отмечал ноты, почти не думая, восхищаясь простым и ясным искусством Фожера. Никто не споет эту мелодию, но он сам, позже, подыщет слова, которые передадут все чувства композитора. «Это твой долг!» — в голове звучали последние слова Фожера. Ненависть вновь проснулась в нем. Он быстро дописал ноты и схватил пластинку.

– Позволь мне это сделать. Мы должны обезопасить себя.

Диск прогнулся, но сломать его было нелегко. Лепра пришлось разбить его каблуком на каменной плите перед камином. Он даже не слышал, как зазвонил телефон. Ева, словно сомнамбула, пересекла комнату и сняла трубку, и ее лицо вытянулось:

– Сейчас приеду, — сказала она.

– Что там еще?

– Мелио получил по почте пакет. Хочет нам его показать.

IV

Серж Мелио, раскрыв объятия, пошел навстречу Еве.

– Извините меня, дорогая, что я осмелился вас побеспокоить, но я просто потрясен… Садитесь, прошу вас… Вы тоже, мосье Лепра.

Чувствовалось, что он растерян, возбужден, даже как-то странно весел. Он показал на свой стол, где лежал бумажный пакет, обрывки веревки и свернутый лист нотной бумаги.

– Я получил это с четырехчасовой почтой, — сказал он. — Просто невероятно!

Он нацепил массивные очки в черепаховой оправе, почти полностью скрывавшие его лицо, и развернул листок.

– Это песня, — сказал он. — А ее автор… впрочем, нет… смотрите сами.

Он протянул Еве партитуру и из вежливости обратился к Лепра:

– Тут столько поэзии, профессиональности, такое мастерство… Слова донельзя простые, и однако… А название: «Я от тебя без ума»! Это обращено к каждой женщине, к каждому мужчине: «Я от тебя без ума». Влюбляешься в нее сразу, стоит только услышать…

Он наблюдал за Евой краешком глаза, ожидая движения, вздоха. Ева протянула листок Лепра.

– Это последняя песня моего мужа, — сказала она.

Лепра узнал небрежный тяжелый почерк Фожера — ему не надо было читать партитуру. Это была та же песня. Фожер решил послать Мелио не пластинку, а рукопись с текстом трех куплетов.

– Можете представить себе мое изумление, когда я распечатал пакет, — сказал Мелио. — Это было так неожиданно…

Лепра положил листок на стол. Мелио смотрел на Еву. Лепра, не говоря ни слова, перевернул пакет. Тот же вид, тот же цвет. Адрес написан печатными буквами. То же почтовое отделение. Лепра вновь сел, делая вид, что слушает Мелио.

– Что вы думаете об этой песне, господин Лепра?

– Замечательная песня.

– Замечательная! Да это лучшая его песня, вы понимаете?! Невероятно. У нее будет оглушительный успех, можете мне поверить.

– Нет, — сказала Ева, — у нее не будет оглушительного успеха, потому что вы ее не издадите.

– Я не…

Мелио снял очки, нервно протер стекла уголком носового платка. Он взглянул на Еву с какой-то злостью.

– Знаете, моя дорогая, я что-то не вполне понимаю…

– Я полагаю, — резко сказала Ева, — вы не собираетесь эксплуатировать смерть моего мужа?

– Эксплуатировать? — воскликнул Мелио. — Эксплуатировать? Причем тут это! Наоборот. Это будет ему памятью. В эту песню он вложил лучшее, что в нем было. У меня нет никакого права… Нет, эта песня уже принадлежит публике.

– Подумайте все-таки.

– Я уже подумал.

Ева силилась сохранять хладнокровие, но на ее лице так ясно читались презрение и ненависть, что Лепра, опасаясь взрыва, поспешил сменить тему.

– Господин Мелио, — сказал он, — вы знаете, кто послал вам этот пакет?

Мелио недобро взглянул на него.

– Нет, не знаю. Сначала я подумал, что послала сама мадам Фожер. Но поскольку она мне ничего не сказала… А потом, какая разница? Главное, что его песня у меня. Может, Брунштейн послал или другой приятель Фожера…

Он сел за стол, скрестил руки и снова превратился в наводящего страх делового человека.

– Мадам, я был лучшим другом вашего мужа и остаюсь его издателем. У меня есть контракт, дающий мне право на все его произведения. Я имею право и на эту песню тоже. Как друг я обязан ее издать. Поставьте себя на мое место… Давайте отрешимся на минуту от наших чувств… Дайте мне договорить… Есть ли причина, серьезная причина, которая помешает мне выпустить эту песню?.. Я согласен, что трагическая смерть Фожера тоже внесет свой вклад в этот успех. Такова уж публика. Я тут не властен. Но я готов отречься от всех своих прав, если вы считаете, что я хочу нажиться на смерти вашего мужа.

Он ждал ответа, возражения, потом покачал головой:

– Допустим, что Фожер жив… Он посылает мне песню. Я ее издаю, вы исполняете ее. Да, а что вы хотите, такова наша профессия. Он пишет песни, я их печатаю, вы поете. Вы сами, кстати, утром сказали мне, что хотите петь, и вы правы.

– Я не буду больше петь, — сказала Ева.

Лепра понял, что она приняла это решение внезапно, чтобы досадить Мелио. И она это решение уже не переменит. Мелио, наверное, подумал то же самое, ибо умоляюще протянул к ней руки.

– Не отказывайте вашему мужу в этой последней радости. Я не прошу вас исполнять ее на сцене. То, что я прошу, гораздо легче: запишите ее на пластинку.

– Нет.

– Вы внимательно прочли текст? Вы понимаете, насколько он согласуется с вашим темпераментом? Песня написана специально для вас.

Мелио с завидной легкостью подбежал к роялю и сыграл первые такты. Потом повернулся к ним вполоборота и подбородком указал на партитуру.

– Следите… следите…

Они слушали с особым вниманием, припоминая слова, которые прочли только что, и все глубже проникали в них, по мере того как мелодия под пальцами Мелио становилась все трогательнее. «Я от тебя без ума!» — теперь рефрен звучал упреком, почти обвинением. Фожер указывал на них обоих. Это было невыносимо. А Мелио восторженно, не сознавая, какую боль он им причиняет, желая подчеркнуть прелесть этой песни, повторял пассажи, наполненные наибольшей нежностью, доходя иногда до еле слышных аккордов и бросая время от времени через плечо:

– Ну что, красиво? Я предрекаю вам триумф… Бедный Фожер! Как бы он был счастлив!

Он опустил руки и взволнованно обернулся к ним.

– Так как же?

– Нет, — жестко сказала Ева.

– Господин Лепра, — взмолился Мелио, — скажите что-нибудь. Может, вам больше повезет.

– Я отвечаю за свои решения! — отрезала Ева.

– Ладно, — сказал Мелио. — Значит, я отдам ее кому-нибудь другому.

Ева презрительно усмехнулась.

– Славно сказано. Покончим с этим… Вы имеете в виду Флоранс Брунштейн, не так ли?

Мелио взглянул на Лепра, словно призывая его в свидетели.

– Может быть и Флоранс.

Ева взяла сумку, перчатки и встала.

– Ей-то все едино, но вас, господин Мелио, я считала деликатным человеком.

– Вы пожалеете об этих словам, мадам, — сказал Мелио.

Ева пересекла кабинет и остановилась возле двери. Лепра проследовал за ней.

– Вы, разумеется, собираетесь выпустить песню как можно скорее?

– Я подпишу контракт завтра. Ее исполнят на гала-вечере на радио. Я ничего не упущу, чтобы обеспечить успех.

Ева вышла, поджав губы. Мелио удержал Лепра за рукав.

– Я крайне огорчен, — выдохнул он. — Попробуйте что-нибудь сделать. — И он закрыл за ними дверь, тихо, словно входил в комнату больного.

Она остановилась на улице Камбон, спиной к витринам. Лепра, шедший сзади, пытался найти какие-то слова утешения. Ему передавались ярость и тревога Евы, он чувствовал себя усталым, износившимся, старым и никчемным. Когда-то, играя в кафе, он был счастливее, пусть у него и не было никакой надежды прорваться. Он ничего не ждал тогда. Радовался любой ерунде — прогулкам, встречам, любил сыграть для себя, просто так, пассаж из Моцарта. Он ждал большой любви. И получил ее!

На этот раз Ева сама взяла его под руку и улыбнулась. Он снова расслабился. Жизненная сила и властность этой женщины всегда удивляли его, ведь он считал себя фаталистом.

– Не дуйся, Жанчик.

– Мне так неприятно все, что произошло.

– Подумаешь. Я давно Мелио насквозь вижу. Он меня не выносит. Знаешь, чего мне хочется?.. Я сейчас вернусь домой, переоденусь… мне это черное уже обрыдло…

– А… что скажут?

– Да плевала я… Я встречусь с тобой через час… где скажешь. Перед Датским Домом, а? Ладно?

Она уже вытянула руку, чтобы остановить такси.

– Пройдись немного и выкинь это все из головы… Жизнь только начинается!

Она скользнула в машину, опустила стекло, чтобы махнуть ему на прощание, и Лепра остался один, в толпе. Тут он заметил, что еще светит солнце, что лучи играют на фасадах, а над крышами синеет небо, и любовь снова разлилась по нему живительным соком. Он распрямил плечи, закурил, беспечным движением выбросил спичку и сел за столик в самом шумном из ближайших кафе. Вновь входящие то и дело задевали его. Мимо совсем близко проносились дрожащие автомобили, внося в шум вечера еще больше суетности. В этих иллюзорных золотистых сумерках все их планы казались реальными. Лепра мысленно вернулся к своим заботам и счел их чрезмерными. Пластинка? Песня? Просто ловкий способ досадить Еве, только и всего. Мелио не осмелится предложить песню Флоранс, это просто угроза. Лишь одно по-прежнему волновало его: зачем Фожер записал эту пластинку? Неужели он и правда чего-то опасался? Лепра попытался взглянуть на себя глазами окружающих. Он никогда не думал о том, чтобы убить Фожера. И, тем не менее, воспользовался первой же возможностью… Он не считал себя преступником. Но может, в нем и на самом деле кроется что-то жестокое, алчное, и это не укрылось от Фожера? Что он, собственно, за человек? Неужели он снова, в который раз, примется подводить итоги? Ева говорит, что он жестокий, но не злой. Жестокий? В основном к себе самому. Это жестокость человека, который хочет вырваться из усредненности. И вообще, он защищался. Если бы он не ударил первым, Фожер не колеблясь убил бы его. Фожер наверняка вернулся на виллу, чтобы объясниться с ним как мужчина с мужчиной. Это так на него похоже…

Лепра с отвращением допил пресное пиво. Надо придумать себе извинение, и все. Не так-то просто. Вот бы жить в полной гармонии с самим собой, как Ева. Видеть себя насквозь, не искать себе прощения. Этакая монолитная глыба. Подле Евы он не казался себе сильным и отважным. И теперь уж пора признаться: он нуждался в ней. Но при условии, что он будет бороться, не уступит ни Мелио, ни Флоранс — никому. Если она сдастся, он тоже даст себе волю. Но до какой степени?

Он бросил на тарелку мелочь и медленно пошел по бульвару, разглядывая проходящих женщин. В его голове крутился один и тот же вопрос: кто? Он отмахивался от него, как от надоевшей мухи. Кто послал пластинки? Никто… Сам Фожер попросил какого-нибудь приятеля… Какая разница! Стоял тихий теплый вечер. В сером воздухе мигавшие фонари казались ночниками. Это потрясающие минуты, их надо впитывать, слушать, как угасающую мелодию. Фожер сумел бы это выразить… Фожер… К черту Фожера!

Лепра дошел до Елисейских полей и направился навстречу заходящему солнцу. Все здесь кричало об успехе, деньгах, легкой жизни. Мимо пешеходов неслышно скользили американские автомобили. Сверкали афиши кинотеатров. На оградах сияли большими буквами знаменитые имена: Брайловский, Рубинштейн, Итурби… Лепра с какой-то яростью запрокинул голову, отдаваясь этим огням. Ему необходима была Ева, как необходимо было счастье, могущество, безопасность. Он страстно желал быть каким-нибудь из этих мужчин, которые выходили из «бьюиков» и «паккардов». И так же пламенно жаждал он этих женщин, этих идолов, высокомерных и недоступных.

Ева ждала его. На ней был светлый жакет и плиссированное простенькое платье; но она была восхитительней всех, любой девушки. Лепра протянул к ней руки.

– Ева, ей-богу, ты так хороша сегодня! — воскликнул он. — Я тебя уже видел красивой, элегантной, словом, принцессой. Но пастушкой — никогда!

– Ты спятил, — сказала она. — Пастушке скоро пятьдесят!

Она провела ему по лицу кончиком пальца.

– Ты-то молодой, сотри эти морщинки. Переживаешь, что ли?

Он сжал ее руки.

– Переживаю. Мне не нравится вся эта история.

– Хватит об этом. Сейчас возьмем такси и проведем вечер где-нибудь за городом. Идет?

Она вдыхала сумеречный воздух, она была похожа на дикого зверя, уверенного в своей силе, зверя, который рад чувству голода. Она уже не думала ни о Мелио, ни о Флоранс. В ее зеленых глазах искрами сверкали огни реклам. Она шла рядом с Лепра, касаясь его ногой.

– Представь себе, что ты рабочий, и выходишь, ну, скажем, из типографии. А я — швея. Мы не берем такси, идем на автобус. Давай попробуем.

Они уже не в первый раз так развлекались. Но для Евы это было нечто большее, нежели просто игра. В ее исполнении это было похоже на бегство. Дай ей волю, она бы вечно пребывала в состоянии бегства, она любила воображать, как каждый день начинает новое существование. Часто она бросала Жану: «Мы уезжаем». Уезжали они недалеко. Иногда в Орли, и она вела его к летному полю смотреть, как взлетают огромные ворчащие четырехмоторные самолеты. Или в Обервиллье, где они бродили по кабакам. Иногда она вдруг везла его в Крийон, и они ужинали за маленьким столиком при свечах. Эти вылазки она называла феерией. Лепра без особой радости уступал ее фантазиям. В отличие от Евы, он не умел предаваться удовольствиям, погружаясь в них полностью. Он страдал даже от дорогих сердцу Евы контрастов. Он был по натуре своей слишком прилежен, усидчив. Но главное, он то и дело думал: «Не будь меня здесь, она была бы так же счастлива!» И поэтому приходил домой в дурном расположении духа.

Но сейчас он снова подчинился ей; она вела его от одного автобуса к другому, и вскоре они оказались в неведомом городе, неопрятном, заброшенном, но веселом. Служащие садились в машины, у женщин в руках были продуктовые сумки. Ева взяла Лепра под руку и погладила его по ладони. Может, это тоже входило в правила игры!

– Куда ты меня тащишь? — спросил он.

– В Венсенн. Там есть премилый отельчик, в двух шагах от леса.

Значит, она там уже бывала. Когда, интересно? С кем? Лепра вздохнул. Никогда ему не избавиться от этих тоскливых мыслей. Над деревьями показался зубчатый донжон. На улицах, вокруг кафе и у выходов из метро кипела жизнь. Ева вынула из сумки темные очки.

– Боишься, что тебя узнают?

– Нет, так лучше видно.

Они спустились. Лепра купил у цветочника розу и прикрепил ее Еве к жакету, она захлопала в ладоши и поцеловала его.

– Вот видишь, я веду себя совсем как мидинетка. Тебя это шокирует?

– По-моему, ты слегка наигрываешь.

– Это правда, — призналась Ева.

– Так в чем дело?

Она потянула его в глубь аллеи, тянувшейся вдоль старых крепостных стен. Стемнело. Вдалеке за деревьями Париж освещал небо гигантскими розовыми бликами.

– Мы должны были все рассказать Мелио, — сказала она. — Он наверняка заметил, что я не очень-то удивилась. Старый лис.

– Не мог же я сказать ему, что разбил пластинку.

– Мы уже втянулись в цепочку лжи, и одному Богу известно, куда она нас заведет. Вот что меня мучит. Впервые в жизни я оказываюсь в такой двусмысленной ситуации.

Лепра положил руку ей на плечо.

– Мы поступили неправильно?

– Не знаю, — прошептала Ева. — Иногда мне кажется, что мы должны были все рассказать.

– Мы растерялись.

– Мы, может, и сейчас еще не пришли в себя.

Они удалялись от освещенных улиц, медленно погружаясь во мрак стволов и ветвей. Ева правильно выбрала место — здесь они были вдалеке от Фожера, от Мелио и так близко друг к другу, что и думали об одном и том же. Лепра внезапно понял, почему Ева так неожиданно придумывала эти вылазки, всегда застигавшие его врасплох. Чтобы заставить его высказаться, открыться, рассказать все, что у него на душе, освободиться от душивших его сомнений. И он заговорил:

– Я убил его ради тебя. Сколько можно жить втроем? Это было унизительно для нас всех. Теперь мы с тобой должны защищаться. Возникают новые проблемы. Но мне кажется, я стал тебе ближе… Ева, пойми, пожалуйста, я хочу только одного: жить с тобой. Я буду делать все, что ты захочешь. Давать концерты, если ты так настаиваешь. Пожалуйста, ради тебя я запасусь честолюбием. Но подумай немножко и обо мне.

– Я только о тебе и думаю, Жанчик.

– Не так, как я бы хотел. Не вполне… как бы это сказать… не безраздельно… я обладаю твоим телом, да, но твои мысли… Понимаешь?

– В общем, ты хочешь нездешней страсти и страданий.

– Не смейся, я серьезно.

– Можно смеяться и быть серьезным, — сказала Ева, обняв его за талию. — Вот вам, пожалуйста, предел мечтаний всех влюбленных — держать в плену любимую женщину. А? Ты бы хотел меня породить заново. Чтобы я была твоей плотью, кровью и духом. Чтобы я восхищалась тобой. Уважала тебя. Чтобы я была живой похвалой тебе. Ты мой маленький. В молодости я тоже предавалась таким нелепым грезам.

– Это не так уж нелепо.

Они замолчали, потому что заметили вдруг парочку, почти невидимую на фоне деревьев. Ева обернулась и прыснула.

– Знаешь, в общем-то любовь — глуповатая штука. Особенно когда она становится обыденностью. Видишь, я не сержусь, что мне пришлось за тебя сражаться. У нас трудное будущее, но тем лучше.

– Ну-ну, — воспротивился Лепра, — это я за тебя сражаюсь.

– Давай разберемся, — не соглашалась Ева. — Разумеется, я отказала Мелио, чтобы ему досадить, это прежде всего. Но, кроме всего прочего, я просто не в состоянии петь его песню. Но есть и другое — я отказалась, думая о тебе. Я подумала, что мне представляется удобный случай сделать некоторую передышку и посвятить себя твоему успеху. Сам по себе он не приходит. Тут дело не столько в таланте, сколько в поддержке, в рекламе… И в то же время, если я уйду со сцены, я выбью из колеи всех этих Мелио, Брунштейнов и Маскере. Они же злятся, считают меня ничтожной певичкой. Это лучший способ защитить тебя.

– Я не смотрел на вещи с этой точки зрения, — признался Лепра.

Они перешли широкую улицу, уходившую куда-то далеко, в ночь… Мимо проехали два велосипедиста.

– Помнишь слова на пластинке? — спросил Лепра. — Тебе не кажется, что в них угроза? «Берегись…» — это тебе. Предположим, Мелио получил такую же пластинку.

Если ты откажешься петь, попадешь под подозрение. Тебе придется исполнить эту песню, милая. Займешься мной попозже. Время есть. Я даже не уверен, что мечтаю о карьере виртуоза. Сначала ты.

Они оба пытались завладеть друг другом под предлогом нежной заботы и понимали это. Но никогда раньше они так не любили друг друга.

– Поцелуй меня, — прошептала Ева.

Они стояли в самом центре небольшой поляны, но вызывающе долго не размыкали объятий.

– Черт с ними, а? — предложила Ева. — Черт с ними со всеми.

– К черту! — повторил Лепра.

Они рассмеялись уже искренне и пошли, держась за руки, словно деревенские молодожены. Теперь их игра состояла в том, чтобы, не дай Бог, не обнаружить своих тайных мыслей. Они вышли на улицу, к сверкающей огнями станции метро.

– Это последний отель с левой стороны, — сказала Ева. — Предупреждаю тебя, репутация у него не безупречная. Но зато чисто.

Странная женщина — для нее чистота была символом морали.

Лепра щедро дал на чай, чтобы не указывать на карточке фамилию своей спутницы, и они сели в кафе поужинать. Ева сквозь темные очки рассматривала людей за столиками. Большинство резалось в карты, утопая в дыму «Голуаз».

– И что тебя сюда тянет? — сказал Лепра. — Никак не пойму.

– Я тоже не понимаю, — сказала Ева. — Это очень сложно. Мой муж тоже не понимал. Извини. Я заговорила о нем только потому, что, может быть, он как никто другой способен был ощутить это. Но я часто думаю, может, просто-напросто мужчины недостаточно умны?

Усатый лысый официант наконец подошел к ним.

– И все-таки, — сказал Лепра. — Я думаю, что не так уж это все таинственно. Тут движение, жизнь, шум…

– Не в этом дело…

– Обстановка соответствующая, можно расслабиться.

– Нет, тут другое… Эти люди играют в карты, пытаются обрести свое маленькое счастье… Я чувствую, чего им не хватает, ради чего они собираются вместе. И мне кажется, что я могу дать им это. Они как заблудшие дети.

– Значит, я прав, что хочу писать песни?

– Этого недостаточно.

Ева почти не ела, только пила божоле, и все время курила. Ее взгляд перебегал от денежных автоматов к играющим в белот.

– Нет, этого недостаточно, — продолжала она. — Спеть для них — это уже что-то. Надо бы сделать нечто большее… не знаю, что. Принести жертву, но не печальную жертву…

К ним подошел клошар, продающий орешки. Ева купила два пакетика и принялась грызть.

– В общем, — тревожно подытожил Лепра, — мужчины тебе недостаточно.

Они снова увязли в этом бесплодном споре, длившемся уже более полугода. Но Лепра не забывал, что убил Фожера, может быть, потому, что Ева никогда не отвечала толком на его вопросы. Он упрямо настаивал:

– Ты бы хотела любить всех мужчин в одном, и чтобы этот человек был бесконечно изменчив. Тебе надо выйти замуж за такого.

Она сняла очки и посмотрела на Лепра почти с материнской нежностью.

– Мне не хочется причинять тебе боль, Жанчик. Что ты себя терзаешь? Мы ведь счастливы с тобой. Так в чем дело?

Они встали из-за стола и поднялись в номер. Ева открыла окно. Где-то вдалеке играла музыка. Они узнали мелодию Фожера. Лепра затворил ставни. Но мелодия проникала сквозь стены. Они слушали, не произнося ни слова.

– Скоро это будет шлягер!

– Замолчи!

Аккордеон звучал все мягче, поэтичнее, и казалось, что это поет чей-то далекий голос. Они уже не думали о своем решении послать все к чертям, забыть. Они слушали Фожера. Лепра сел на кровать.

– Договорись лучше с Мелио. Тебе нельзя уходить со сцены. Вспомни, что ты мне только что сказала: тебе нужна публика.

– Это ничего не изменит, — заметила Ева. — Кто-то подозревает правду. Может быть, и Мелио.

Аккордеонист томно выводил «Наш дом». Ева скинула платье.

– Слишком уж они обрадуются, если им удастся уничтожить меня.

– Но если ты откажешься, сама же будешь на меня сердиться.

Она погасила верхний свет. Теперь от них остались только тени, сплетающиеся в темноте. Они скользнули в постель, нашли друг друга и застыли. Фожер продолжал жить там, в ночи, где время от времени проносились редкие машины.

– Кто были самыми близкими друзьями твоего мужа?

– У него было не так много друзей. В основном, приятели, знакомые.

– Мелио, Брунштейн, Блеш. Еще кто?

– Вроде все. Еще у него есть брат в Лионе. Гамар, продюсер. Впрочем, я уверена, что он был с ним не так уж близок. Знаменитости не нуждаются в друзьях.

Аккордеон смолк. За ним последовала другая пластинка, и Ева узнала свой голос. Она пела «Ты без меня».

– Жалко будет, если ты все бросишь, — сказал Лепра.

Ева задумалась.

– Ты правда так считаешь?

– Прошу тебя.

– Я позвоню завтра Мелио.

Лепра обнял ее. Они уже не слушали музыку.

Утром они взяли такси и вернулись в город. Ева попросила Лепра подняться вместе с ней. Она хотела позвонить в его присутствии. Лепра взял отводную трубку. На том конце провода тут же раздался голос Мелио.

– Я подумала, — сказала Ева. — Мне кажется, вы были правы, господин Мелио. Я согласна исполнить песню своего мужа.

Мелио молчал.

– Алло, вы слышите? Я согласна…

Мелио кашлянул.

– Я очень сожалею, — начал он. — Я пытался вам дозвониться вчера вечером, но вас не было… Я уже подписал контракт.

– С кем?

– С Флоранс Брунштейн.

Ева повесила трубку.

– Кто-то хочет нас погубить, — сказала она.

V

Лепра смотрел на свои пальцы, скользящие по клавишам. Его считали талантливым. Ева удивлялась его легкости. Но настоящий талант заключается не в руках! Талант!.. Лепра остановился, взял сигарету из пачки, лежавшей на рояле рядом с блокнотом и карандашом, которыми он никогда не пользовался. Он вспомнил, как импровизировал Фожер: он наугад нажимал пальцем на клавишу и долго вслушивался в замирающий дрожащий звук… Склонив голову набок, прищурив левый глаз из-за сигаретного дыма, он ждал… Лепра дотронулся до клавиши, помедлил. Ничего… Когда он так уходил в свои мечты, им сразу завладевала Ева.

«Надо дать себе волю, — говорил Фожер, — песни уже где-то существуют, готовенькие. Они смотрят на вас, понимаете? Это как кидать хлеб птичкам». Лепра с отвращением оторвался от рояля, прошелся по комнате, выглянул в окно, потом недоверчиво посмотрел на себя в зеркало. Бесплоден! Вот и все. Просто пуст. А Фожер, напротив, животворен в каком-то смысле. Ну и ладно. Остается просто работать и стать самым виртуозным из виртуозов… Лепра подошел к роялю, закрыл глаза и, покрутив пальцем в воздухе, опустил его, словно тянул жребий. Раздался красивый низкий долгий звук. «Фа»… А что теперь? «Фа» и «фа», ничего больше. Что может эта «фа»? — полонез, баллада, концерт… но разве скажешь с ее помощью: мне грустно, я ревную, мне скучно, я — Лепра?

Он проиграл стремительный пассаж, трудный, блестящий, вышел на бетховенскую фразу, которую исполнил с истинным мастерством, но наслаждение испытал лишь в пальцах, на сердце было пусто. Тут зазвонил телефон.

– Алло, это ты, Ева, милая… Я играл…

– Ты читал газеты?

– Нет, а что?

– У этой девки Флоранс просто триумф.

– Она спела?

– Ну конечно.

– Ну и пусть. Что это доказывает?

– Как это что доказывает? Ты что, не понимаешь, что эту песню уже все поют!

– Извини, но я не вижу…

– Скоро увидишь.

Она бросила трубку. Лепра пожал плечами. Плевать ему было на песню. Словно бросая вызов, он напел ее по памяти, выводя мельчайшие оттенки, даже приукрасив ее фиоритурами. Ну, хорошо, это действительно здорово, но, в конце концов, песня как песня… Нет, он им не сдастся… Он накинул пиджак и спустился за газетами, которые прочел тут же на улице. Ева ничего не преувеличила: «Новая звезда», «Выступление Флоранс Брунштейн стало открытием», «Родилась великая певица»…

Он поднялся к себе и позвонил Еве.

– Дорогая, это я. Я прочел газеты… Конечно, Флоранс победила… Но и ты не проиграла.

Он слышал учащенное дыхание Евы.

– Вас все равно нельзя сравнить. Я ставлю себя на твое место, я понимаю, тебе больно. Но, по-моему, мы все-таки…

– Преувеличиваем?

– Не исключено. Давай пообедаем вместе. Нам надо обо всем поговорить.

– Давай, — сказала она без особого энтузиазма.

– Я заеду за тобой или ты приедешь сама?

– Я сама. У «Фигаро».

– До скорого, милая.

Он переоделся. Успех Флоранс его не взволновал. Напротив, он успокоился. Фожер желал этого успеха, он приготовил его загодя. Может быть доволен. Лепра застыл с расческой в руке. Ну вот, приехали, как будто Фожер мог предвидеть… Да, собственно, что он предвидел, что задумал, подстроил?.. Лепра спокойно причесался. Он совсем с ума сошел. Ничего Фожер не подстраивал. Он просто пытался заставить Еву, вопреки ее желанию, спеть эту песню. Не вышло. Фожер остался в прошлом! Лепра улыбнулся, вызвал лифт. Теперь надо позаботиться о будущем, других проблем нет. Он заглянул к консьержке.

– Если меня будут спрашивать…

По радио тихо пел женский голос.

– Что это за передача? — спросил Лепра.

– Какая-то певица, — сказала консьержка, — я не расслышала… Я так включила, музыку послушать. — Лепра медленно, почти робко закрыл за собой дверь. Этого можно было ожидать. Ничего страшного, конечно. И тем не менее! Спокойнее. Я что, ревную к Фожеру? Нет. Песня получилась. Она уже всем нравится. Это нормально…

Так что? Я боюсь? Нет. Да и чего мне, собственно, бояться? Так что же, черт побери!

Никогда еще осень не была столь мягкой, а свет — нежным. В полдень на бульварах царил праздник. Чужой праздник. Лепра внезапно показалось, что он беглец. Странно, что эта песня, которую он знал наизусть, потерявшая всякую власть над ним, жила своей особой жизнью. Но так не может продолжаться… Вскоре к ней все привыкнут. К яду привыкаешь быстро… Тем не менее Лепра обошел стороной улицу Камбон. И в будущем он будет избегать некоторых улиц, в голове он уже составил их список… Из-за музыкальных магазинов. Не из суеверия, нет. Просто противно натыкаться на Фожера. И потом, когда проходишь мимо этих магазинов, постоянно слышится мелодия припева.

Лепра вышел на площадь Согласия. Под деревьями дышалось легче. Он снова вернулся к своим мыслям. Позаботиться о будущем… Если Ева откажется петь, будущее ясно заранее: концерт. Но за концертом следуют турне, разлука… Лепра пересыпал мелочь в кармане. Разлука! Конечно, Фожер и это предвидел. «Обещай мне больше ее не видеть». Вот что он имел в виду там, в Ла Боле, на вилле. Мертвец, он был сильнее, чем живой!

– Нет, — произнес Лепра вслух.

Нет, он никогда не расстанется с Евой. Он лучше займет свое место в оркестре этого кабака. Но тогда Ева будет стыдиться его на людях… Слухи, намеки, шутки, полушепот — он знал все эти приемы, которые ранят острее, чем нож. «Может, я вообще конченый человек, — подумал Лепра. — Или мне надо срочно разлюбить ее». На этот, раз он был готов вплотную подойти к проблеме. В Еву кто-то метил. И через нее — в него. Внезапно это показалось ему очевидным. Они еще считали, что могут защищаться, но на самом деле было уже поздно. От кого? От смерти?.. От чего? От слепого мнения общественности? Неужели действительно ничего нельзя предпринять? Может, есть еще время попробовать? Но как? Спрашивать всех по очереди: «Это не вы, часом, послали мне пластинку»? Курам на смех. Кроме того, Ева могла бы исполнить песню. Мелио настаивал. Никто не мог предвидеть, что она откажется. Никто! За исключением Фожера.

«Ладно, — подумал Лепра, — с этой минуты запрещаю себе думать о Фожере! Только о Еве. Ева ко мне вернется, ей некому больше довериться. Мы будем принадлежать друг другу безраздельно, в сообщничестве даже более, чем в любви». Эти мысли были почти утешительны.

В условленном месте Евы не было. Лепра посмотрел на часы, рассеянно пробежал вывешенные на доске страницы «Фигаро литерер». Сейчас в нем существовали два Лепра: один элегантный, уверенный в себе, беспечно фланирующий по улицам, и другой, прислушивающийся к своим еще неоформившимся мыслям: «Мне придется переехать… экономить на всем… Вот падение!.. У нее есть деньги… у меня нет…»

Ева появилась неожиданно. Она почти бежала. Лепра машинально поймал ее в свои объятия.

– Увези меня, — сказала она, — куда хочешь увези. Я опоздала. Прости. Я бежала, потом взяла такси…

– И?

– Мне просто стыдно, такая глупость!

– Ну, так скажи, милая.

– Шофер насвистывал мелодию…

– Понимаю, — сказал Лепра.

– Я вышла под каким-то предлогом. Добиралась пешком.

Они застыли друг перед другом в каком-то тревожном ожидании.

– То же самое случилось и со мной, — сказал Лепра. — Все это, конечно, мало приятно, но я полагаю, мы как-нибудь привыкнем. Куда денешься. Давай пойдем в Элизе-клуб, хочешь? Сейчас там никого нет.

– Я ужасно голодна, — призналась Ева.

Они перешли площадь Рон-Пуан.

– Ты уверен, что мы не услышим там ту же музыку?

– Ну, знаешь…

– Как я буду выглядеть в глазах людей?

У лестницы было оживленно, но в зале оставались еще пустые столики. Они сели в глубине. Лепра, читая меню, поглаживал Еву по руке. Почему-то он неожиданно успокоился, и Ева тоже улыбалась.

– Извини меня, Жанчик. Я схожу с ума. Сама себя не узнаю. Закажи мне рыбу, все равно какую. И все… У меня для тебя хорошая новость.

– Маскере?

– Нет. Маскере слинял, и это доказывает, что я больше не котируюсь. Блеш. Он обещает, что через три недели… Он должен перезвонить мне вечером. Но все уже почти готово… У них был контракт с венгерским пианистом, но тот заболел.

– Сгожусь на чардаш?

– Прошу тебя, не ворчи. Я, естественно, сказала, что ты согласен. Тихо! Не смотри на лестницу… Там… Гамар.

– Гамар? Тот, что в нашем списке?

– Да.

Гамар заметил их. Он кивнул им и, поколебавшись, подошел. Ева представила его Лепра, словно Гамар был ее лучшим другом. В этом не было и тени лицемерия. Только любопытство и готовность к борьбе. Гамар присел рядом.

– Очень рад, что встретил вас, — сказал он Еве. — Я сейчас еду в Италию и как всегда на бегу… Фожер не передавал вам наш последний разговор? Видите, я иду прямо к цели.

Ева изучала его с таким пристальным вниманием, что Лепра уже заранее ненавидел этого человека со столь непринужденными манерами. Кто он, враг или друг?

– Нет, — ответила Ева. — Муж редко держал меня в курсе своих дел.

– Это как раз касалось непосредственно вас! — воскликнул Гамар. — Произошла какая-то путаница.

– В этом с ним никто не сравнится, — сказала Ева.

– Я предложил ему снять фильм с вами в главной роли. И он ничего вам не сказал?

– Нет.

– Странно. Он обещал подумать, посоветоваться с вами…

– Он склонен был принять этот проект?

– Откровенно говоря, нет.

– Это не удивительно. Он бы не вынес моего успеха, если бы сам был ни при чем, понимаете? Без его разрешения…

Гамар уставился на Еву своими серыми глазами.

– Это очень на него похоже, — прошептал он.

Ева взглянула на Лепра и наклонилась к Гамару.

– Господин Гамар, между нами… вы испытывали к нему симпатию?

– У людей моей профессии не принято советоваться с сердцем.

Он чуть улыбнулся и встал.

– А жаль, — заметил он. — Мы отказались от этого проекта, но, может, когда-нибудь еще к нему вернемся.

– Не думаю, — заметила Ева.

Он поклонился ей, возражая, и сел за столик в другом конце зала. Еве расхотелось есть.

– Это не он, — сказал Лепра.

– Не он. Впрочем, чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что Морис никому не мог довериться. В какой-то момент мне показалось, что он мог все рассказать какому-нибудь приятелю. Но видишь ли… Гамар не любил его, и тем не менее они были очень тесно связаны. Мы только время теряем на поиски.

Она пожала плечами и вздохнула:

– Нет, я откажусь.

– От чего?

– От всего. Так будет спокойнее. Не хочу, чтобы болтали, будто я пытаюсь еще чего-то ухватить от жизни.

– Ева!

Она смотрела на входящих в ресторан, их становилось все больше, это были в основном писатели, сценаристы, актеры, но на ее лице было написано полнейшее равнодушие. Она должна была сама сделать выбор, чтобы потом с презрением воспринимать все комментарии.

– Ничего не изменится, — пообещала она. — Трапписткой я не стану. А знаешь, вовсе неплохо пожить нормальной жизнью, по-людски, например, не бежать вечером на концерт, а идти на прогулку… Я всю жизнь вкалываю как лошадь. Так вот, хватит, я устала.

– Ты?

– Я. Я ни о чем не жалею, но пора завязывать.

– Да ладно тебе. Ты просто хочешь взять реванш у Фожера.

Лепра попросил счет и сжал руку Евы.

– Правда, — продолжал он, — и твой муж хочет взять у нас реванш.

Они двинулись к выходу. Разговоры за столиками смолкали, когда они проходили мимо, и вновь продолжались за их спиной, но уже тише. Оба были уверены, что все говорили о праздничном вечере и о песне, а им не терпелось остаться наедине. Тем не менее они поднялись до Триумфальной арки, не произнеся ни слова. Они были совершенно разбиты и знали, что тот из них, кто первый откроет рот, обязательно заговорит о Фожере.

– Давай выпьем кофе, — сказала Ева.

Лепра выбрал бар «Автомобиль». В дверях они столкнулись с Вирье.

– А, хорошо, что я вас встретил, — бросил он. — Ну что, милочка, как поживаешь? Я узнал, конечно, о твоем муже. Соболезную… А ты, парень, все бренчишь?

Он перебрал в воздухе пальцами, словно касался клавиш, и громко расхохотался.

– Чем вас угостить… не спорьте, не спорьте…

Он втолкнул их внутрь бара.

– Виски всем троим! Честно говоря, я обожаю «Вьей Кюр», но это дамские штучки. Ну и видок у тебя, детка. Тут болтают, что ты завязала, это правда?

– Пока что я просто отдыхаю, — уточнила Ева. — Вот и все.

– Ну, в добрый час! Я тут, понимаешь, видел эту Флоранс. Меня газета послала. Представляешь, мне надо быстро что-нибудь накалякать. Ладно, у нее, понимаешь, все при всем… — он изобразил пышные формы Флоранс. — Но в остальном — ноль без палочки. Ну, естественно, песня Фожера в яблочко, чего уж тут. Но зачем, понимаешь, глазки закатывать, подвывать. А сколько чувства! Глубина, сечешь? Видела бы ты ее — тискает микрофон, рука на сиськах… Подожди, сейчас вспомню припев…

Он заверещал своим козлиным голосом, и все вокруг расхохотались.

– В общем, ясно, — заключил он, — я видел и получше. Эта штука называется «Я от тебя без ума». Поэтому, понимаешь, нужен надрыв, слезки капают… Предположим, я к тебе обращаюсь: «Ты мне изменила, но я тебя простил…» Так это надо тихо-тихо… вот так… руки вперед… с милой улыбкой… поскольку в жизни все можно вернуть… как было… Разве нет? Если бы ты спела…. Ну-ка, между прочим, для своих, для ребят, давай!

– Мадам Фожер неважно себя чувствует, — сказал Лепра.

– Ясно, — сказал журналист. — Извините.

– Я очень сожалею, — прошептала Ева. — Спасибо, старина Вирье. Вы правы, я спела бы так, как вы говорите, именно так!

Она протянула ему руку. Вирье расцвел.

– Можно, я опровергну слухи в своей статье? Скажу, что ты скоро вернешься?

– Лучше не надо.

– А ее я могу разнести?

– Да бросьте, Вирье, не будьте злюкой.

Вирье проводил их до выхода.

– Не дрейфь, котик, — крикнул он на прощание. — Мы тебя ждем.

– Я больше не могу, — сказала Ева, — пошли домой.

Они медленно спустились по улице Марсо.

– Вот кретин! — проворчал Лепра.

– Скоро мы уже никуда не сможем выйти, — сказала Ева. — Не знаю, какое действие оказывает на тебя эта песня, но я… Вот не думала… Если бы не ты, я бы умотала куда глаза глядят… Вернулась бы в Испанию… или на Канарские острова.

Лепра молчал. Если она ухватится за эту идею, все пропало. С нее станется, она уедет, будет скитаться из отеля в отель, вечером от скуки согласится поужинать с первым встречным, чтобы доказать себе, что она свободна, еще способна на…

– Ева, умоляю тебя, будь осторожнее. Если ты уедешь, он победит… Ты сама только что сказала, что ничего не изменилось.

Ничего не изменилось! Он прекрасно сознавал, что изменилось решительно все. Даже молчание Евы стало иным. В любви она искала экстаза, когда слова меняют значение, лица выглядят странно, а жизнь похожа на рождественское утро. А любовь повседневную надо нести как тяжкое бремя, на эту любовь ей не хватит сил.

– Я не хочу оставлять тебя одну, — сказал Лепра. — Приготовлю тебе кофе наверху. У меня масса скрытых талантов.

Его смех прозвучал неестественно. Они вошли в подъезд. Консьержка бросилась за ними.

– Вот письма, мадам Фожер, и еще бандероль.

– Дайте мне, — сказал Лепра.

Он побледнел и нервно захлопнул дверцу лифта. Ева тоже узнала пакет.

– Ты думаешь, это…

– Боюсь, что да, — ответил он. — Та же бумага. Тот же почерк… и тот же штамп… авеню Ваграм…

Он прощупал контуры картонной коробки. Лифт тихо скользил вверх, и мигающие лампочки на лестничных клетках мгновенным отблеском освещали искаженное лицо Евы и ее глаза, полные ужаса.

– Нет-нет, — сказал Лепра. — Не надо пугаться. Все шито белыми нитками. Это просто запись Флоранс. Нас хотят довести, вот и все.

– Так это она?

– Не знаю… пока не знаю. Скоро увидим.

Ева уже доставала ключи. Они быстро вошли в квартиру, и Ева заперла дверь.

– Иди вперед, — сказала она, — меня уже не держат ноги.

Она медленно последовала за ним, опираясь на мебель. Лепра взял нож для бумаги, разорвал обертку, открыл картонную крышку. Вынул пластинку.

– Этикетки нет! Сядь. Может, это та же пластинка.

Он включил проигрыватель и опустил иглу. Они тут же узнали игру Фожера.

– Вот видишь, — сказал Лепра, — та же пластинка.

– Эта мне больше нравится, — вздохнула Ева.

В паузах слышно было шумное дыхание Фожера.

– Остановим? — предложил Лепра.

– Подожди… чтобы на душе было спокойно.

– Вот еще! Ты так рвешься послушать его болтовню?

Музыка, ставшая уже знакомой, лилась плавно, не предвещая никаких сюрпризов. Они почти совладали со своим страхом.

– Сейчас он произнесет те же слова, — объявил Лепра. — «А ведь недурно?» и так далее. Нет, с меня хватит. Я выключаю.

– Да подожди же!

Рояль смолк. С тихим шорохом скользила игла. Фожер молчал, и Еве вновь стало страшно. Губы Лепра скривились в злой улыбке.

– Это новая пластинка, — прошептал он.

Внезапно послышался голос Фожера. Они были готовы к этому, но подскочили от неожиданности и бросились друг к другу. «Ева… ты ведь здесь, да? Извини меня… я говорю с тобой, как слепой… но на самом деле… я уже просто ничто… Ты сама знаешь, это еще хуже… от меня остался только голос…»

Фожер рассеянно наиграл припев. Ева кусала носовой платок. В нечеловеческом безмолвии, поблескивая, вращалась пластинка. «От меня остался только голос, — продолжал Фожер, — но я все прекрасно понимаю. Например, я знаю, что ты думаешь обо мне, больше чем когда-либо. И это только начало…»

Он проиграл короткий пассаж, и Лепра чуть не крикнул: «Довольно!»

«Думаешь, я преследую тебя?.. Нет, я просто защищаюсь… Ты удивляешься… Твой дружок тоже… Держу пари, он тут, с тобой. Если нет, расскажи ему… Я защищаюсь. Скажу тебе честно: ведь это ты меня мучила, терзала, преследовала… Мне никогда от тебя не освободиться».

– Нет, — прошептала Ева, — нет, это неправда. — Она не спускала глаз с пластинки, словно могла увидеть там Фожера.

«Вы оба должны испытывать сейчас то, от чего страдал я. Справедливость? Я в нее не верю… или, скорее, верю, что ей не обойтись без посторонней помощи… Вот видишь, я и помогаю… Эта пластинка не последняя. Потом, правда, я буду обращаться не к тебе… До свидания, малютка Ева, как бы я хотел любить тебя меньше… Я тебя не забываю. Я никогда тебя не забуду». Раздался легкий щелчок, и пластинка остановилась. Лепра бесшумно встал перед Евой на колени. Она сидела с отсутствующим видом, обхватив голову руками.

– Ева, Ева… дорогая…

Он почувствовал, что голос его дрожит, тихо прошел в кухню, порылся среди бутылок, наткнулся на едва початую фляжку арманьяка, налил полный стакан и принес Еве.

– На, выпей… выпей скорее…

Ева протянула руку.

– Я сойду с ума… Это невыносимо!

Она обмакнула губы в арманьяк, поперхнулась, и Лепра сам осушил стакан одним глотком.

– «Только обращаться я буду уже не к тебе», — повторила она. — Ты понимаешь, что это значит?

– Нет.

Она снова посмотрела на пластинку.

– Я даже не подозревала, что он так меня любил! — сказала она своим грудным голосом.

Лепра схватил ее за плечи и встряхнул.

– Ева… очнись… Я здесь… Мы тоже будем защищаться. Так нельзя.

– Что, по-твоему, мы можем сделать? Мы же не запретим этим пластинкам приходить по почте.

– Нет, но мы вовсе не обязаны их слушать.

Ева горько усмехнулась.

– У тебя хватит выдержки не распечатать пакет? Неужели?.. Вот видишь. Мы прослушаем все. От судьбы не уйдешь. Это входит в его план. Не знаю, чего он добивается, но…

– Что ты городишь! — оборвал ее Лепра. — Он же мертв, черт возьми!

– Это ты неизвестно что несешь, — сказала она тихо. — Ты же прекрасно понимаешь, что у него… друг, сообщник — называй, как хочешь, — и он все знает… Теперь в этом нет сомнения.

Лепра машинально взял пустой стакан, вдохнул еще державшийся аромат.

– Ну конечно, у нас даже есть доказательство… Этот таинственный незнакомец должен был дождаться успеха песни, прежде чем посылать вторую пластинку… Иначе она не произвела бы на нас такого впечатления, так ведь?

– Продолжай.

– Фожер не мог назначить даты отправки. Значит, кто-то их выбирает по своему усмотрению… Значит, это не просто какой-то знакомый. Только близкий друг Фожера может быть в курсе всего… Как ты полагаешь?

– Мелио?

– Больше, вроде, некому… Но зачем он умолял тебя исполнить песню?

– Подожди, я что-то не понимаю…

– Ну как же… Если этот неведомый друг согласился исполнить последнюю волю твоего мужа или, если тебе угодно, отомстить за него… то он должен идти до конца. Следовательно, если это Мелио, то он не стал бы предлагать тебе спеть.

– Значит, не Мелио… Тогда… Брунштейн? Нет, Морис не выбрал бы себе в доверенные мужа любовницы.

– Так кто? Флоранс? Девошель? Гурмьер?

– Только не Гурмьер. Гурмьер — просто продажный бизнесмен. Обладатель этих пластинок мог шантажировать меня, требуя плату за свои услуги. Можешь быть уверен, Морис это предвидел. Он наверняка выбрал кого-то безупречного… кого-то, кто нас ненавидит…

– Может, это его брат?

– Он даже не появился на похоронах. Они многие годы были в ссоре.

Лепра сел.

– Что делать? — спросил он.

– А ничего, — прошептала Ева. — Ждать.

– Чего?

– Новых пластинок.

VI

Прошла неделя. Каждое утро в девять часов Лепра звонил Еве.

– Есть что-нибудь?

– Нет, ничего, только письма.

В полдень он заходил к ней. Она показывала ему письма, сваленные без разбора в хрустальной чаше. По мере того как популярность песни возрастала, писем становилось все больше. Друзья умоляли Еву не уходить со сцены. Незнакомые люди поздравляли ее, высказывали свое восхищение Фожером. Ева похудела, но смело встречала жизнь лицом к лицу и пыталась жить как раньше, показываться вечерами в излюбленных ресторанах. Она бесконечно улыбалась, пожимала руки, принимала приглашения.

– Я немного устала, — объясняла она. — Мне надо отдохнуть… Нет, пока у меня нет определенных планов…

– Вы довольны? Эта песня станет шлягером.

– Прекрасно, она того вполне заслуживает.

Но через час она уходила с мигренью. Лепра ждал ее и молча провожал домой. Он был на пределе. При Еве он держался, даже шутил.

– Знаешь, сегодня я ее слышал одиннадцать раз, даже сосчитал. Утром в парикмахерской. Потом на лестнице… кто-то напевал в ожидании лифта… два раза в метро, два раза в Тюильри — мальчишки играли на гармошке. В полдень…

– Хватит, дорогой. Я тоже повсюду ее слышу. Просто наваждение какое-то!

В дверях Лепра долго жал ей руку. Он чувствовал, что ей необходимо было побыть одной, и покорно уходил.

– Спокойной ночи. Попробуй заснуть. Я позвоню завтра утром.

Он шел обратно, садился за столик в кафе, но ни размышлять, ни придумывать что-либо он был не в состоянии. Одиночество угнетало его. Он заказывал виски, к которому даже не притрагивался, и смотрел прямо перед собой на оживленную толпу. Снова и снова он мысленно просматривал список подозреваемых… Мелио… Флоранс… Наверняка кто-то из них. Остальные отпадали сами собой. Девошель, музыкальный критик, которого они подозревали какое-то время, уехал в Швейцарию на следующий день после похорон. Ева узнала об этом случайно. Они проверили. Все так и было. Девошель не мог посылать пластинки. Значит, либо Мелио, либо Флоранс. Но как их расспросить, не вызвав подозрения? Лепра успокаивал себя. «В конце концов, — думал он, — что может случиться?» Ровным счетом ничего. По крайней мере, ничего определенного. Следствие по делу Фожера, наверно, уже закрыто. Через месяц о нем все забудут. Ева вернется к нормальной жизни.

Но ни один ответ не удовлетворял его. Лепра понимал, что ему нечего бояться, но тревога не оставляла его. Тревога смутная, что-то вроде морской болезни. Ему бы лечь и заснуть, и спать, спать! Но он переходил в следующее кафе, заранее насторожившись. Нет, тут, вроде, все тихо, никаких песен. Он чувствовал чуть ли не разочарование. Эта песня превращалась в своеобразный диалог с Фожером. Заслышав ее, Лепра распрямлял плечи, словно хотел сказать: «Видишь, мерзавец, я держусь. И буду держаться до конца!»

На полной скорости проносились машины, и только шелест листвы нарушал ночное безмолвие. Лепра возвращался домой. Напоследок заходил в соседний с домом бар, почти безлюдный в этот час. Там он стыдливо опускал монету в музыкальный ящик и слушал, стиснув зубы, песню Фожера. Потом буквально сваливался в постель, поворачивался к стенке и ждал сна. Едва проснувшись, мчался к телефону.

– Доброе утро, дорогая, как ты спала? Ничего нового?

Слава богу, значит, еще не сегодня. И он с облегчением усаживался за рояль. Но тут же начинал испытывать отвращение. Он жаждал услышать задыхающийся голос Евы: «Приходи скорей, я получила пластинку». Может, так бы они скорее узнали, что задумал Фожер.

Иногда, ближе к вечеру, Ева соглашалась пойти с ним в чайную. Лепра робко пытался поболтать с ней, как в былые времена. Но Еву всегда узнавали, и это приводило ее в отчаяние. Все взгляды обращались в их сторону. Ева вскоре вставала из-за столика, и им оставалось только довольствоваться прогулкой по паркам. Сидя на скамейке, они наблюдали за жизнью воробьев среди опавших листьев. Если Ева и заговаривала, то только чтобы сказать:

– Я долго думала. Это не Мелио.

Но наутро утверждала обратное:

– Это Мелио. Он сам сказал, что Морис сообщил о новой песне… Песня, которая «размотает весь клубок», помнишь?

– Ну конечно, — говорил Лепра. — Еще бы не помнить.

И они в который раз кружили по тому же замкнутому кругу подозрений, догадок, гипотез.

«Он, наверное, радуется, что мы в его власти», — говорила Ева с легкой иронией, демонстрируя таким образом свою отвагу. Или просто брала Лепра под руку: «Что за жизнь ты ведешь по моей милости!»

– Да что ты, — возражал Лепра. — Это я во всем виноват.

И снова между ними пробегали искры любви. Он обнимал ее:

– Ева, дорогая моя, ты меня еще любишь хоть немного? Ты понимаешь, что я бы все отдал, лишь бы прекратить этот кошмар?

– Ну конечно, милый. Да какой это кошмар? Ничего, мы из него выберемся. Давай пройдемся…

Они вновь выходили на многолюдные улицы, где так любила бродить Ева. Останавливаясь у витрин, рассматривали мебель, драгоценности, ткани. Как-то вечером Ева сжала его руку и потянула прочь, но он все-таки успел прочесть на флаконе духов узенькую этикетку: «Я от тебя без ума» — такое название получили новые духи Диора. Ева отказалась от прогулок.

– Ты можешь заявить протест Мелио, — сказал Лепра. — Я вообще на знаю, есть ли у него на это право.

– Зачем? — прошептала Ева. — Как я буду выглядеть, если заявлю протест?

Ева хотела играть по правилам, это было ее кредо. И все-таки Лепра задал ей вопрос, который неотступно преследовал его:

– Ты еще любишь своего мужа?

– Я уже сказала тебе: нет.

– Так почему тебя так задевает эта песня?

– А тебя?

– Меня не задевает, — возразил Лепра.

– Не ври. На самом деле мы оба боимся, потому что каждый раз вспоминаем сцену в Ла Боле.

– Мы боимся, потому что недостаточно любим друг друга. Ты изменилась… Почему?

Они сидели на террасе кафе перед Бельфорским львом. Тут никто не обращал на них внимания.

– Ты все-таки ребенок, — сказала Ева. — Ты считаешь, что я недостаточно тебя люблю! Я тут торчу только ради тебя. Мне ничего не стоит уехать в Италию или в Португалию — ни почты, ни пластинок… покой… Не так ли? И ты еще недоволен?

– Нет, — сказал Лепра.

Он понял, что она в ярости, но он этого и добивался. В такие минуты рад потерять то, что любишь.

– Мне не нужно твое самоотречение. Только твоя любовь.

Ева не отвечала. Она пыталась сохранять спокойствие. И все-таки надела темные очки. Тогда Лепра решился.

– Ева, — прошептал он, — выходи за меня замуж. Ну, обещай хотя бы, что выйдешь за меня, как только мы сможем по закону…

Она горько усмехнулась.

– Вот тут нас и начнут подозревать. Ты соображаешь, что говоришь?

– А что тут такого — мужчина предлагает руку и сердце своей… своей подруге. Подумаешь, событие!

– Ты спятил, дорогой! Нет, он совершенно спятил!

Лепра упорствовал. Он дрожал от захлестнувших его чувств, как, бывало, в свои лучшие дни, когда музыка еще могла завладевать им.

– Значит, ты не понимаешь, что я больше не могу так жить. Я звоню тебе, да… Мы ходим в рестораны по вечерам, но что это такое… только час мы вместе. Все остальное время я сам по себе, ты сама по себе. Мы как чужие люди. Между нами стоит Фожер… более чем когда-либо. Вот почему мне страшно. Есть только один ответ на все эти идиотские пластинки… Поверь мне, я долго думал. Ты должна выйти за меня…

– Закажи мне еще кофе, — сказала Ева.

– Что? Ладно. Как хочешь. Официант! Два кофе.

Он раздраженно вынул из кармана сигареты. Ева протянула ему зажигалку.

– Извини меня, — пробормотал он.

– Ты закончил? — спросила она. — Я могу теперь сказать? Послушай… Я никогда не выйду замуж. Я и не должна была никогда выходить замуж. Я слишком люблю любовь.

– Глупости.

Он скорее догадался, чем увидел, как сверкнули ее глаза за темными стеклами.

– Когда я хочу, я могу быть терпеливой. Я тоже долго думала. Я никого так не любила, как люблю тебя. Женщине не так-то легко в этом признаться. Но именно поэтому я и не могу стать твоей женой. Чего бы ты хотел? Чтобы мы каждую минуту были вместе? Занимались любовью с утра до вечера? Чтобы я в тебе растворилась без остатка? Нет, дорогой. Любовь — это…

Она задумчиво отпила кофе.

– Это какая-то ностальгия… не хочу впадать в литературщину, но мне кажется, именно ностальгия… И именно потому, что я тебя люблю, мне необходимо иногда тебя бросать… или причинять тебе боль… забывать тебя… замещать другим…

– Ева, умоляю!

Она наклонилась и, почти касаясь его плечом, проговорила:

– Успокойся, Жанчик. Поговорим разумно. С тобой я такая, какая есть на самом деле. Мне кажется, может, потому что я по природе своей бродяга и дикарка, настоящая любовь должна всегда самоуничтожаться. Если она сопротивляется, тогда…

– Но ведь она сопротивляется, — перебил ее Лепра. — Уверяю тебя…

Она закрыла ему рот рукой.

– Да, ты в любви эгоист, завоеватель. Ты любишь как мужчина… как Морис.

– Как ты хочешь, чтобы я тебя любил?

– Вот оно. Надо, чтобы ты согласился любить, не играя при этом никакой роли, ничего не ожидая взамен… Как тебе объяснить? Надо, чтобы ты был самим собой, не более того.

– Но я не играю никакой роли.

– Ты не понимаешь.

– Ты сама…

– Да нет же. Ты бесконечно рассказываешь себе нечто, что может тебя возбудить, играешь в это. А как только я тебе говорю, какая я есть на самом деле, ты отвергаешь меня, переживаешь.

– У тебя все очень сложно.

В кафе вошел слепой. Под мышкой он нес скрипку.

– Пошли отсюда, — сказала Ева.

Слепой поднес скрипку к подбородку и заиграл мелодию Фожера.

– Это уже ни в какие ворота не лезет, — буркнул Лепра.

Он расплатился и под руку вывел Еву из кафе.

– Теперь, разумеется, я должен тебя покинуть?

– Может, зайдешь ко мне? — спросила Ева.

Лепра, еще не вполне опомнившись от приступа ярости, смотрел на нее не отрываясь. Ева медленно сняла очки и улыбнулась.

– Видишь, какая ты! — сказал Лепра.

– Будь паинькой, — прошептала она. — Вызови такси.

В машине он привлек ее к себе. Они сидели не шелохнувшись, а на экране ветрового стекла, словно в нереальном фильме, мелькали переливающиеся разными цветами улицы города. «Я держу ее в своих объятиях, — думал Лепра, — а кажется, что руки у меня пусты… Она принадлежит мне, и она не моя. А я счастлив… страшно счастлив!»

Ева, словно прочитав его мысли, сказала, не поворачивая головы:

– Вот это и есть любовь, дорогой: мы решаемся заговорить. Обещай, что всегда будешь достаточно отважен, чтобы разговаривать со мной.

Он поцеловал ее волосы, уголки глаз. Мельчайшие морщинки трепетали под его поцелуями, и он чувствовал, как на глаза у него наворачиваются слезы, и пытался больше не думать о себе. Сейчас в нем не осталось ничего, кроме нежности, мягкости и горечи…

Перед дверью консьержки Ева задержалась.

– Может, спросишь, нет ли почты?

Это были одни из самых тяжелых минут. Лепра послушно открыл дверь. Консьержки не было, но почта была аккуратно разложена по ячейкам. Он взял дюжину писем, сунул их в карман, подозрительно осмотрел стол и буфет. Пакета не было — снова короткая передышка.

– Только письма, — объявил он.

Ева ждала его у лифта. Ее лицо прояснилось. В эту минуту она была похожа на девочку, и Лепра внезапно захотелось утешить, защитить ее. Он открыл дверцу лифта, задвинул решетку.

– Я начинаю думать, — сказал он, — что больше никаких пластинок не будет. Твой муж не так глуп. Он должен был понять, что угроза, если ее повторять слишком часто, теряет свою силу.

– Не верю я этому, — сказала Ева.

Голос ее звучал весело. Лепра обнял ее, попытался поцеловать. Ева, смеясь, высвободилась:

– Нас могут увидеть, дурачина!

Лестничные площадки, мелькавшие за дверцей лифта, были пусты, и он стремительно приникал к этим сочным губам, со страхом ожидая следующего этажа, и с радостью убеждался, что и тут никого нет. Лифт остановился.

– Дай ключ, — сказал Лепра. — Сегодня я хочу открыть дверь. Давай сыграем, что я как будто вернулся к себе домой.

Он пропустил ее вперед и снова обнял, не давая ей времени обернуться: «Ева, спасибо тебе за все, что ты мне сейчас сказала. Я, правда, не согласен с тобой. Но постараюсь любить тебя лучше».

Она посмотрела на него. Он взял ее лицо в свои ладони и поднял к своим губам, как чашу со свежей водой.

– Клянусь, — проговорил он, — я буду защищать тебя от него, от тебя самой, от себя. Но сначала мы очистим эту квартиру. Я поцелую тебя здесь, в прихожей…

Он прикоснулся губами к ее лбу, к глазам и, нежно взяв за руку, потянул в гостиную.

– И здесь я тебя поцелую, потому что здесь ты страдала из-за него.

Он коснулся губами ее щек, носа, пылающих губ. Он чувствовал, как она взволнована, открыта ему. Он медленно повел ее в спальню.

– Здесь я поцелую тебя потому, что он тебя любил…

Его губы нашли губы Евы, и она не смогла сдержать стона. Ему пришлось поддержать ее. Его рука скользнула по ее плечу, туда, где угадывалась округлость груди. Но он овладел собой и продолжал водить Еву из комнаты в комнату, не переставая повторять все тот же очистительный обряд.

– Жан, — выдохнула она, — хватит… Больше не могу…

Он отвел ее обратно в гостиную, посадил, но она, не отпуская его, спрятала голову у него на груди.

– Я хочу тебя, — прошептала она, вцепившись зубами в отворот его пиджака.

– Не сейчас. Мне, может быть, тоже надо отдалиться от тебя, чтобы ты пострадала… Я усвоил урок…

Она высвободилась и легонько оттолкнула его.

– Чудовище, — сказала она весело. — Ты настоящий самец!

Оба рассмеялись.

– Вот какой я тебя люблю — радостной, страстной. Повтори: чудовище.

– Чудовище!

– Ева, милая, это правда? Ты хочешь?

Он снял пиджак, бросил его на спинку стула, и из кармана посыпались конверты, письма.

– А, твои воздыхатели!

Он собрал конверты с пола, но, увидев последнее, нахмурился и медленно встал.

– Это еще что?

– Дай мне, — сказала Ева.

Но поскольку он не выпускал конверт из рук, она прочла у него через плечо:

«Дирекция полицейского управления»

– Боже мой!

– Невероятно, — прошептал Лепра.

– Они нас выдали.

– Не говори глупости. Кто мог нас выдать?

Лепра нервничал, ему никак не удавалось просунуть мизинец, чтобы разорвать конверт. Он в сердцах топнул ногой, разорвал бумагу и выдернул письмо. Там было лишь одно предложение, напечатанное на машинке:

«Мадам,

Прошу Вас срочно зайти ко мне в кабинет по касающемуся вас делу.

Комиссар Борель».

– По касающемуся меня делу? Ничего не понимаю, — сказала Ева.

– Я тоже, — признал Лепра.

С письмом в руке он тяжело опустился в кресло и перечитал эту фразу. «Касающемуся вас делу… Комиссар Борель…»

– Они все знают, — сказала она. — Они получили письмо.

– Да нет же! — вскричал Лепра. — Подумай сама… Твой муж не мог при жизни объяснить, как его убьют. Никто его убивать не собирался. Все произошло совершенно случайно.

Портрет Фожера по-прежнему стоял на полке. Его живые глаза, казалось, иронически наблюдали за происходящим из-под припухших век.

– А зачем меня вызывают? — сказала Ева. — Может, они что-то нашли… Не знаю, что и думать.

– Что нашли? Судебный медик написал отчет… страховая компания произвела свое расследование… эксперты засвидетельствовали несчастный случай… Где еще можно найти что-нибудь подозрительное?

Лепра силился побороть захлестывающую его панику, но понимал, что все эти доводы неубедительны.

– Предположим, — сказала Ева, — что они получили письмо, в котором Морис объясняет, что мы замышляем его убить. И просит, в случае если он погибнет трагически, неожиданно, внимательно изучить обстоятельства смерти… По-твоему, они будут сидеть сложа руки?

– Они подумают, что кто-то неудачно пошутил.

– Может быть. Но все-таки наведут справки. Проверят, действительно ли это почерк моего мужа. И если он сам нас обвиняет… можешь себе представить, как сильно прозвучит это обвинение!

– Они ничего не найдут, там нечего искать!

– А газеты? Вообрази на минутку заголовок: «Был ли убит Морис Фожер?»

Он схватился за голову, потом вскочил.

– Я иду.

– Куда?

– К комиссару. Лучше с этим быстрее покончить. Сейчас четыре. В пять мы от этого избавимся. Пусть арестует меня, если захочет. Лучше так, в конце концов.

– Ты что, во всем признаешься?

Ева взяла сумку, перчатки, сложила письмо, остановилась, взволнованная отчаянием, прозвучавшим в этих словах.

– А что бы ты сделала на моем месте?

– Я бы отрицала все… не колеблясь. Пойми, никаких доказательств нет! Под нас не подкопаешься.

– Под тебя, может быть. А я…

Лепра машинально облокотился на камин и, вспомнив, как он сделал то же движение там, на вилле, залился краской. Повторилась та же сцена. Она, впрочем, повторялась изо дня в день, с тех пор, как они жили в ожидании пластинок. Ему казалось, что он изо дня в день убивает Фожера. Он развел руками.

– Как хочешь.

– Я тебя разочаровала?

– Нет-нет.

– Не нет, а да. Это видно. Ну что ж, мне очень жаль, но я устала от этой игры, от загнанности. Зря я уступила тебе и не позвонила в полицию сразу. Я не создана для лжи, а лгать нам приходится каждую минуту, как настоящим преступникам… Мы дошли до этого потому, что лгали с самого начала.

– Ты забываешь, что твой муж обвиняет нас в предумышленности.

Ева провела тыльной стороной руки по глазам. Губы ее дрожали. Внезапно она заметила фотографию Фожера и одним взмахом руки швырнула ее об стену. Сухим щелчком треснуло стекло.

– Вы способны на все, — бросил Лепра.

– Ну, знаешь!

– На все. И ты, и другие.

Ева побледнела, но сдержала слезы. Она вынула из сумки пудреницу, подкрасилась, не спуская глаз с Лепра, и ее глаза мало-помалу вновь становились серыми, оттененными пляшущим светлым штрихом.

– Поцелуй меня, пока я не накрасила губы… Если я смогу, я промолчу… и все ради тебя, зверюга ты мой!

Она закинула голову, и он склонился над ней, целуя ее и баюкая. Когда она отстранилась от него, она снова была весела и полна задора: «Не знаю, чего это я нервничаю. С удовольствием встречусь с комиссаром. Пусть не думает, что проведет меня как шансонетку!»

Это слово резануло обоих. Ева причесалась. Лепра натянул на руку перчатку. Между ними вновь возникло напряжение.

– Ну ладно, — произнесла Ева. — Ты пойдешь со мной?

Они вышли, Ева заперла дверь. На улице Лепра чуть было не сбежал. Ему стыдно было оставлять ее наедине с опасностью. Ева пыталась казаться беззаботной.

– Я хочу купить машину. Что ты мне посоветуешь? «Пежо»? «Симку»?

Он сжал ей руку, показывая ей таким образом, что восхищается ее мужеством.

– «Симку», — рассеянно сказал он и остановил такси.

– Понт-о-Шанж, и, если можно, выключите радио. Спасибо.

Всю дорогу они молчали. Лепра шел рядом с Евой вдоль серой стены. Они остановились у арки. Ева посмотрела на Лепра и пригладила ему волосы на висках. Она понимала, что ему будет тяжелее, чем ей.

– Веди себя хорошо, — прошептала она.

– Ладно.

Он задыхался. Она прошла под аркой, пересекла двор не оборачиваясь, и он приподнял манжету, чтобы посмотреть на часы. Потом медленным шагом, словно тяжелобольной, пошел по набережной. Может случиться, вечером его арестуют. По зеленой воде зигзагами переливались перевернутые отражения судов. На углу Пон-Неф работал художник, не обращая внимания на любопытных. Но Лепра, склонившись над парапетом, не замечал ничего вокруг. «Если меня арестуют, буду ли я любить ее по-прежнему? Если меня разлучат с ней? Если она умрет?.. Может, Ева и права. Я все время что-то себе рассказываю, подогреваю себя. Я хочу, чтобы в моей жизни было что-нибудь прекрасное. И тем не менее, меня сейчас дрожь пробирает, так мне страшно, что она сейчас там одна». В его памяти проносились обрывки мелодий, пассажи из «Аппассионаты», фраза из концерта Шумана. Он бы сыграл, чтобы помочь ей, чтобы тоже принять участие в битве. «А что, неплохо бы, — снова подумал он, — написать песню прямо сейчас и преподнести ей. Фожер был бы способен на это». Впервые он вспомнил Фожера без горечи. На воде играл ветер, разбрасывая листья. Лепра признался себе, что хотел убить Фожера, и почувствовал облегчение. Да, он завидовал Фожеру и ненавидел его. Фожер был прав, когда обвинял его. Предумышленность возникает не за месяц или неделю. Это дело нескольких мгновений. Достаточно просто очень захотеть, и вот, пожалуйста, ты начинаешь действовать. Но в этом он никогда в жизни не признается Еве. Значит, он недостаточно ее любит? Можно ли отдаться до конца, пойти на то, чтобы тебя судила женщина, которая тобой восхищается, благодаря которой ты считаешь себя сверхчеловеком? Фожер с Евой никогда не притворялся и потерял ее любовь. Фожер был личностью, как-никак. А я — так себе, пропащий тип, даже трех строк не в состоянии написать. С другой стороны, все не так. Лепра понимал, что его подавленный вид — лучшее средство заставить Еву сопротивляться, отрицать, лгать. И он желал, чтобы в эту самую минуту она билась в руках полицейского, забыв свою идиотскую заносчивость. Подумаешь, солгать! Он почти хотел, чтобы полиция допрашивала ее, чтобы она все больше увязала во лжи.

Он снова взглянул на часы. Не прошло и четверти часа, как он тут терзается. Рыбак вытащил из реки что-то блестящее, извивающееся. Лепра спустился вниз по ступенькам и, пройдя по набережной, подошел к нему. Рыбак вытирал руки носовым платком и насвистывал мелодию Фожера.

– Садитесь, мадам, прошу вас.

Комиссар Борель обошел свой стол и оперся на спинку кресла. Ева тут же поняла, что он за тип: умный, немного самоуверенный, красивый. Но зубы неровные, в общем ничего себе, но вид чиновника. Неплохо бы сдать его брюки в чистку… Она улыбнулась, чуть наклонив голову, глядя ему прямо в глаза, но тревога не покидала ее.

– Я очень рад видеть вас здесь, мне просто повезло. Я бесконечно восхищаюсь вами.

– Вы пригласили меня для того, чтобы иметь возможность в частном порядке высказать свое восхищение?

Комиссар полуприкрыл глаза и поднял руку, на которой блестел перстень с печаткой.

– Конечно, нет. Но я, как и все… Я начинаю грезить, когда слышу ваши песни. И вот сегодня вы здесь, передо мной…

– Во плоти и крови, — закончила Ева.

– Вот именно! Так что я вкушаю величайшее счастье, если позволите…

Он пытался шутить, но это выходило у него неестественно. Глаза Евы не повеселели. Они были слишком зеленые, как стекло при электрическом свете.

– Меня потрясла смерть господина Фожера, — продолжал Борель.

– Мой муж не страдал от излишней осторожности.

– Я знаю.

Борель сел и похлопал рукой по папке.

– У меня здесь копия рапорта. Впрочем, надо еще проверить, действительно ли причиной всему — неосторожность… Он немного выпил, ехал быстро, но ведь так поступают многие автомобилисты, особенно в летнее время… Это большая потеря для нас… Вдвойне. Я случайно узнал… что вы собираетесь покинуть сцену.

– Вы прекрасно осведомлены!

Борель шутливо поклонился.

– Это входит в мои обязанности, мадам! Но можно вам задать один вопрос? Вы действительно считаете, что ваш муж погиб случайно?

Ева была готова к нападению. И тем не менее с трудом выдержала взгляд комиссара.

– Боже мой, — сказала она, — мне и в голову не приходило, что… Вы что-то обнаружили?

– Нет, мы ничего не обнаружили. Несчастный случай, тут нет сомнения.

Он открыл папку, задумался. Ева думала о Лепра. Бедный мальчик! Вот для кого начнется кошмар. Никогда он не поймет, почему она призналась. Сейчас она скажет всю правду. У этого полицейского есть доказательства, что Морис… нет, она не позволит застать себя врасплох, поймать на лжи, не позволит презирать себя.

– У господина Фожера, наверное, были враги, как и у всех нас, — начал Борель. — Вы не замечали ничего необычного в последнее время? Вам не казалось, что ваш муж чем-то озабочен? Он ничего не говорил вам, что могло бы…

– Ничего.

– Странно. У вас были хорошие отношения?

– Нет.

– Вот так так! Откровенно, по крайней мере, — Борель удивленно покачал головой.

Он вытащил из папки письмо и перечитал его. Ева сидела слишком далеко, чтобы узнать почерк, но почувствовала, что это конец. Фожер сдержал слово.

– У меня есть любовник, — сказала она. — Я думаю, ничего нового я вам не сообщаю. И раз уж вы хотите знать все…

Борель протянул ей письмо.

– Сначала прочтите это. Я не должен был бы вам его давать, но я рассчитываю на ваше молчание.

Письмо писал не Фожер. Эти округлые, тонко выведенные буквы… где она уже видела их?

«Все друзья Мориса Фожера неприятно удивлены бездействием полиции. Следователь пришел к заключению, что это — несчастный случай, что само по себе нелепо. Фожер прекрасно водил машину. Кроме того, он обычно ездил окружным путем именно для того, чтобы избежать виражей Ансениса…»

Ева закинула ногу на ногу и положила письмо на колени. Взгляд Бореля помогал ей хранить спокойствие, она дочитает письмо до конца и ничем себя не выдаст.

«…Так что в гибели Фожера не все ясно. Почему он свернул с объездного пути?.. Потому что хотел покончить с собой. Он замаскировал самоубийство под несчастный случай просто из порядочности, чтобы не дать повода для сплетен. Но если этот человек, так любивший жизнь, покончил с собой, значит, его на это толкнули…»

И вдруг Ева узнала почерк Флоранс. Дома она пороется в секретере… Там наверняка найдутся старые открытки, отправленные из Дании и Швеции, когда Флоранс еще не превратилась в… Нет, это ее почерк, даже не измененный, вульгарный почерк простушки.

«…A тот, кто толкает человека к самоубийству, — преступник. Полиции не вредно бы задуматься о роли, которую сыграла в этой истории Ева Фожер. Мое имя вам ничего не скажет. Главное для меня — потребовать правосудия».

Ева сложила письмо.

– Мы такие письма десятками получаем, — словно извиняясь, сказал Борель. — Маньяки, ревнивцы, одержимые. И тем не менее…

– Тем не менее? — спросила Ева.

– Ну, как вам сказать, это наша рутина — мы обязаны проверить.

– Вы считаете, что я несу ответственность за смерть своего мужа?

– Ну что вы, дорогая. В вашем случае… ну, во-первых, я уступил своему желанию с вами познакомиться… и потом, прежде всего я собирался вас предостеречь… Очевидно, кто-то желает вам зла. Вам не приходит в голову, кто бы это мог быть?

Ева с отвращением положила письмо на стол.

– О! — сказала она. — Конечно. Но тут вы ничем не можете мне помочь.

– Ну почему, если кто-то пытается вам докучать, преследовать вас…

– Спасибо, — сказала Ева, — вы очень любезны, но я сама справлюсь.

Борель одобрительно кивнул.

– В любом случае, теперь вы предупреждены. Обязательно дайте мне знать, если кто-нибудь захочет устроить скандал… Вы, конечно, не знаете, действительно ли ваш муж предпочитал объездной путь, как это сказано в письме?

– Понятия не имею. Я в Ла Боль всегда ездила поездом.

– Вообще-то, — сказал Борель, — самоубийство или несчастный случай — это ничего не меняет.

Он проводил Еву до лестницы. Ева не торопясь спустилась в вестибюль. Она была уже там, но могла поклясться, что Борель по-прежнему не спускает с нее взгляда. Потом, поняв, что он ушел, она бросилась бежать к арке. Лепра сидел на противоположном тротуаре, опираясь на парапет.

– Вот видишь, — сказала она, — меня не арестовали.

– Ты все рассказала?

– Нет, это не имеет смысла. Я бы с удовольствием выпила чаю.

Устроившись на диванчике в маленьком бистро, Ева улыбнулась и, словно спохватившись, заказала белое вино.

– Как простолюдинка, — усмехнулась она.

– Рассказывай.

– Все очень просто. В двух словах: комиссар получил анонимное письмо. Я узнала почерк Флоранс.

– Недурно.

– Флоранс обвиняет меня в том, что я толкнула Фожера на самоубийство.

– Ничего не понимаю, — сказал Лепра.

– Я тоже. Вернее, в первый момент не поняла. Я думала… впрочем, ладно. Флоранс ничего не знает. Она просто пытается досадить мне. Может быть, надеется, что слухи попадут в газеты…

– И из-за этого он тебя вызвал?

– Да… но еще и по другому поводу. Флоранс в своем письме замечает, что обычно Фожер ездил окружным путем, именно для того, чтобы избежать виражей.

– Понятно…

– Этот комиссар не так глуп. Он ничего не знает. Ничего не подозревает. Но эта история с объездом его беспокоит. Твое здоровье, Жанчик. Мы можем чокнуться.

Она чокнулась с ним и с удовольствием выпила кларет. Лепра недоверчиво отпил из своего бокала.

– Так что ты думаешь об этом?

– Что мы можем какое-то время жить спокойно.

– Но ведь пластинки посылает не Флоранс! Если бы она знала правду, она уж не упустила бы своего счастья и все бы рассказала комиссару. Во всяком случае, была бы конкретнее.

– Ты прав, я об этом не думала. Я так удивилась.

– С другой стороны, это письмо кое-что проясняет. Если мы отметаем Флоранс, остается Мелио.

Она осушила свой бокал.

– Дай мне сигарету. Сейчас полшестого… Давай-ка я ему позвоню.

– Мелио?

– Да.

– Зачем?

Ева сняла шляпку, встряхнула головой, уселась поудобнее, с облегчением вздохнула:

– Мы теперь уверены, что это Мелио, да?

– В общем, да. Скорее всего. Он был его другом, издателем.

– Ну и прекрасно. Значит, надо нанести решающий удар. Я попрошу, чтобы он принял меня, и припру его к стене. Подожди, успеешь еще нахмуриться. Если Борель… если комиссар… получит пластинку, он сразу поймет, что случилось… Я видела его, понимаешь, и я знаю этот тип людей… С другой стороны, кто знает, вдруг Мелио не очень по вкусу роль, которую он вынужден играть… Может, если надавить на чувства, он сдастся.

– При условии, — возразил Лепра, — что мы все ему расскажем.

– Ну что ж, расскажем.

– Он нас выдаст.

– Нет, не осмелится. Меня он не выдаст. Так не делается. Мелио все-таки порядочный человек.

Лепра сложил руки и воззрился на блюдце.

– Ты со мной не согласен? — спросила Ева.

– Нет. Не согласен.

– Ты предпочитаешь сидеть и ждать, пока Борель нас арестует? Теперь уже одно из двух. Либо Мелио, либо Борель. Давай, Жан, встряхнись.

Она просунула ладонь под руку Лепра и заговорила с ним сладким голосом.

– Мы же никогда толком и не говорили с Мелио… Я извинюсь перед ним.

– Ты? Признаешься, что была неправа?

– Почему бы и нет? Во-первых, это действительно так. Я должна была бы говорить с ним по-другому… Я объясню ему, как жила с Морисом. Он наверняка все знает. Расскажу ему о нашем последнем вечере в Ла Боле. Он поверит мне. Все зависит от того, как ему это преподнести. Люди сразу чувствуют, когда с ними говорят честно… Кроме того, Мелио не сумасшедший. В конце концов, он простой коммерсант. Он поймет, где его выгода.

Лепра устало пожал плечами.

– Ева, дорогая, я от тебя свихнусь. Еще час назад Мелио был последним негодяем. Теперь он стал чуть ли не джентльменом.

Ева встала, отодвинув столик.

– Я позвоню ему, — сказала она. — Бывают моменты, когда надо идти ва-банк. Если я с ним не встречусь, мы пропали, я уверена.

– Предупреждаю тебя, я не пойду.

Ева потеребила его за ухо и нежно склонилась к нему.

– Пойдешь. Я не хочу, чтобы в случае неудачи ты обвинял меня.

– Но ведь, черт возьми, это же вилами по воде писано! Ладно, мы с тобой внутренне убеждены, что это он, но ты отдаешь себе отчет, что, несмотря ни на что, остается возможность ошибки? И ты, что же, так и расскажешь ему всю правду?

– Это не так уж глупо. Но я расскажу ему все только в том случае, если и он будет со мной откровенен. Меня еще никогда не обманывали.

Она, извиваясь, проскользнула между столиками и поднялась по винтовой лестнице. Перед тем как исчезнуть из его поля зрения, она еле заметным движением послала ему воздушный поцелуй. Лепра окликнул официанта, который дремал, прислонившись к стене:

– Два черных кофе.

Может, Мелио не будет на месте. Лепра ухватился за эту надежду. В этой спешке, в желании покончить со всем как можно скорее была вся Ева. Как объяснить ей, что комиссар, даже если и начнет их подозревать, никогда не найдет доказательств, а они сами собираются преподнести ему на блюдечке решающее, смертельное доказательство! Во что бы то ни стало надо ждать! Даже если каждый день придется терпеть эту муку в ожидании почты. Другого выхода нет.

Лепра допил кофе, выкурил последнюю сигарету. Он принял решение. Он не пойдет к издателю. Ева забывает, что она сама в этой истории ничем не рискует. Фожера убил он. Если дело обернется плохо, приговорят не ее. Без четверти шесть… Может, у Мелио встреча в городе… Какая-то надежда есть.

Сначала показались ноги Евы — длинные, волнующие. «Боже мой, — подумал Лепра, — я люблю ее, как животное, как будто она моя самка». Ева спустилась, полная юного задора, аккуратно накрашенная.

– Все в порядке, — сказала она. — Он примет нас завтра вечером, в десять часов. А, ты заказал кофе? Здорово!

– В десять?

– Да. Это единственный момент, когда он может разговаривать спокойно.

– Он не удивился?

– Нет… Скорее, он был как-то смущен, уклончив… На мой взгляд, он ждал, что я появлюсь. Жан, дорогой мой, не дуйся. Я чувствую себя в полном порядке. Это, конечно, реакция. Мне было так страшно, когда я шла в префектуру! Этот Борель такой упрямый! Мелио рядом с ним — детский сад.

VII

К восьми часам вечера пошел дождь. Теплая стремительная волна захлестнула город, оставив после себя запахи порта. Теперь месяц сиял низко, почти на линии горизонта. Ева опустила стекло в такси и вдыхала ветер, застегнув плащ на все пуговицы. Париж был для нее гигантским знакомым лесом. Она любила этих девочек, стоящих на пороге баров, витрины, блестевшие сквозь решетки, отблески светящихся реклам на фасадах зданий. Улица Камбон была безлюдна. Ева пришла первой. Она прогуливалась перед магазином, когда заметила на углу бульвара силуэт Лепра в плаще с поднятым воротником и почувствовала, как любовь вздрогнула у нее под сердцем, словно ребенок.

– Извини меня, — задыхаясь, сказал Лепра. — Этих официантов только за смертью посылать.

– Ты хорошо поужинал? Расскажи, что ты ел?

– Пережаренный бифштекс… А что у тебя?

– Ну что ж, Блеш был само очарование. Он очень к тебе расположен. Думаю, с концертом проблем не будет. Я сказала, что через пару дней ты к нему зайдешь… Мы поговорим об этом завтра, если хочешь.

Лепра остановился у подъезда.

– Ты не передумала?

– Нет.

– А я — да. Мы делаем глупость, Ева.

– Не начинай сначала.

– Почему же. У меня было время подумать со вчерашнего дня.

Он вывел Еву на тротуар, к магазину с опущенными шторами.

– Послушай меня в последний раз. Если это не Мелио, то мы посеем в нем страшное подозрение… Если же мы правы, то он дал обещание твоему мужу и сдержит его. Мы проигрываем в обоих случаях.

– Жанчик, когда ты так говоришь, хочется сесть и сидеть сложа руки. Мелио нас ждет. Идем.

Она пошла обратно и остановилась, поджидая Лепра.

– Ну? Бросаешь меня на съедение волкам?

Он сунул руки в карманы и догнал ее.

– Говорить буду я, — сказала она. — Так что не бойся.

Лестница начиналась справа от них. Перила были влажные. Лампочка на лестничной площадке освещала медную табличку на двери: «Издательство Мелио, входить без стука».

Ева повернула ручку, толкнула дверь. На потолке сверкал неоновый круг.

– По-моему, ты не в своей тарелке, — прошептала Ева. — Я тоже… Меня всю трясет.

Они пересекли прихожую, остановились перед кабинетом Мелио, посмотрели друга на друга. Ева сделала веселое лицо, постучала и вошла. Лепра, войдя, захлопнул за собой дверь. В кабинете никого не было. Ева беспечно шагнула вперед.

– Ведь он мне сам сказал… — начала она.

Лепра подошел к ней. Внезапно они увидели Мелио и замерли на месте: он лежал на полу за креслом. Ева уцепилась за руку Лепра. Лампа освещала мертвенно-бледное лицо с широко открытым ртом. Мелио, казалось, еще кричал. Воротник у него был разорван, узел галстука ослаблен. Руки сжаты в кулаки. Один глаз был выпучен, другой закатился.

Ева отошла от Лепра на цыпочках.

– Его задушили, — сказала она.

Ее голос странно отдавался в тишине.

– Он мертв, — добавила она.

Они стояли молча, не шелохнувшись.

– Уйдем отсюда, — сказал Лепра. — Если нас застанут…

– Подожди! Закрой дверь.

Она внимательно осматривала стол, кусая палец.

– Почему его убили? — прошептала она. — Может, совпадение? Но вряд ли…

Не колеблясь, она обошла тело и начала открывать ящики стола, аккуратно перебирая их содержимое. Потом перешла к книжному шкафу, нашла на полке несколько пластинок и прочла названия.

– Ну что? — спросил Лепра.

– Ничего нет. Здесь он не стал бы прятать компрометирующие вещи.

– Дома?

– Ну конечно.

Она присела на подлокотник кресла.

– Завтра здесь будет полиция. Все опечатают… В его квартире тоже. Завтра будет поздно, надо идти сейчас. Который час?

– Четверть одиннадцатого.

– Можно рискнуть!

Она покачнулась и оперлась о край стола.

– Ну, ладно, не время впадать в истерику. Пошли.

Она присела около трупа и обшарила карманы, стараясь не прикасаться к нему.

– Помочь тебе? — спросил Лепра.

– Нет… Помолчи… Если ты будешь молчать, я все сделаю сама.

Связка ключей оказалась в кармане брюк. Ева вынула ее осторожными рывками и протянула руку Лепра. У нее уже не было сил подняться.

– Возьми, — выдохнула она.

Он довел ее до кресла, и она рухнула, закрыв глаза.

– Ничего, ничего, — прошептала она наконец. — Так противно обыскивать мертвеца.

Она выпрямилась, опираясь на подлокотник, и посмотрела на тело.

– Бедный старик! Дорого же ему обошлась дружба с Морисом!

Она, пятясь, вышла за Лепра и закрыла за собой дверь. Они тихо спустились, перешли улицу и замедлили шаг только у бульвара. Ева тяжело повисла на руке Лепра.

– Это недалеко, — сказала она. — Улица Сен-Огюстен. На третьем. Я там была несколько раз с мужем. Дай мне сигарету. Вид у меня как у шлюхи. Тем лучше.

Он протянул ей зажигалку, закрыв пламя ладонями, увидел, как блеснули под румянами мелкие веснушки на скулах. Но у него не возникло никакого желания поцеловать ее. Ева вновь взяла его под руку.

– Кому было выгодно убивать его? — спросила она. — Он был последним подозреваемым в нашем списке.

– Я тоже не могу понять. Теперь, когда он мертв, про пластинки не знает никто.

– Может, мы ошибаемся. Его могли убить по не известным нам причинам. И мы найдем пластинки у него дома.

Они говорили автоматически, только чтобы нарушить безмолвие, царившее на улицах, чтобы заговорить страх. Но голоса их дрожали, а походка была нетвердой. Они шли, точно пьяные. Ева отдала свою сигарету Лепра.

– Докури. Меня мутит… Ключи у тебя?

– Да.

– Это последний дом, на углу.

Они прошли мимо дома, осмотрели окрестности и только потом вернулись к подъезду. У консьержки горел свет, но никого не было. Через стекло видна была открытая дверь, ведущая, наверное, в кухню.

– Я пойду первым, — сказал Лепра.

Он вошел быстрым шагом, пересек прямоугольник света перед входом. Махнул Еве. Она присоединилась к нему.

– В глубине, — сказала она.

Лепра сделал в темноте шаг наугад и нащупал ступеньки.

– На третьем. Тут на этажах по одной квартире.

Поднявшись на площадку, Лепра чиркнул зажигалкой.

– Попробуй плоским ключом, — сказала Ева.

Дверь тут же поддалась. Они молча закрыли ее, и Ева повернула выключатель. На стенах зажглись тяжелые металлические бра.

– Внизу соседи, но они не должны нас услышать, — сказала Ева.

Она сняла туфли. Лепра последовал ее примеру и посмотрел на часы.

– Скоро одиннадцать.

– Рабочий кабинет там, — сказала Ева.

Они прошли через огромную гостиную, их тени отразились в венецианском зеркале. Лепра задел этажерку, и с роз, стоящих на ней, осыпались лепестки. Свет из передней уже почти не освещал эту часть квартиры. Ева ощупала стены.

– Это здесь, — сказала она. — Надеюсь, ставни закрыты.

Она скользнула в соседнюю комнату. Скрипнули половицы.

– Можешь идти.

Лепра вошел. Настольная лампа отбрасывала свет на большой старомодный письменный стол. Смутно освещенное лицо Евы казалось маской.

– Займись книжным шкафом, — сказала она. — Я посмотрю в ящиках.

Они бесшумно приступили к делу. Лепра перебирал книги. Ева рылась в бумагах.

– Тут ничего нет, — сказал Лепра.

– Тут тоже.

Он занялся большим альбомом, в который были вложены диски: Стравинский, Шостакович, Гершвин, Бела Барток… Он читал названия и подносил каждую пластинку к лампе, чтобы посмотреть запись. На пластинках Фожера линии, обозначавшие конец записи, были более частыми — узнать их будет просто.

– Мы даже не знаем, что ищем, — заметил он. — Может, твой муж написал письма.

– Мы найдем их, — ответила Ева.

– Мелио мог положить их в банк.

– Не думаю.

Она еще раз осмотрела стол, шкаф с пластинками. Лепра еще раз перебрал все диски.

– Один на проигрывателе, — сказала Ева.

Лепра наклонил пластинку, рассмотрел ее.

– Ну? — прошептала Ева.

– По-моему, это то, что нам надо.

– Там есть название?

– Нет.

Ева задумалась.

– Чем мы рискуем, — произнесла она наконец.

Она поставила пластинку и опустила иглу.

– Ты с ума сошла!

– Молчи.

Стоя на коленях, она приглушила звук. Кончиком пальца коснулась иглы, в динамиках раздалось эхо, и она сделала еще тише. Они узнали голос Флоранс, но такой слабый, что он казался далеким, нереальным. Почти касаясь друг друга, они склонились над пластинкой, слушая песню, но ждали голоса… Но его все не было. Это было и невозможно, потому что Фожер уже умер, когда Флоранс записала «Я от тебя без ума». Слова в устах Флоранс звучали душераздирающе… Они были обращены к ним самим, как будто Фожер мог предвидеть, что как-нибудь вечером они будут, сидя рядышком, с бьющимся сердцем, затаив дыхание, вслушиваться в эту завораживающую музыку, которая повествовала об их преступлении. Лепра почувствовал на руке что-то теплое. Ева плакала. Он хотел прижать ее к себе. Она мягко отстранилась. Песня подходила к концу, зазвучал припев… пластинка остановилась. Они продолжали слушать.

На пустой улице остановилась машина, хлопнула дверца. Лепра выключил проигрыватель и встал. Он закрыл лицо руками, словно хотел помешать ему побледнеть. На улице кто-то разговаривал. Громыхнула дверь, и голоса стали тише. Дом погрузился в глубокое ночное безмолвие.

Ева вышла первой, Лепра погасил свет, взялся за ручку двери. Ева потянула его за руку, и от этого движения дверь захлопнулась.

– Ключи! — пробормотала, запинаясь, Ева.

– Что?

– Ключи у тебя?

У Лепра взмокли виски.

– А разве не ты…

Он задыхался. Боже, ключи остались внутри. Он изо всех сил потряс дверь. Но все было бесполезно. Ева переминалась с ноги на ногу рядом с ним. Скоро придет полиция… Не поймут, почему ключи… Мрак разделял их лучше всякой стены. Он протянул руку.

– Прости меня, — прошептал он, — прости.

– Поройся в карманах.

К чему? Он положил связку ключей на столик у вешалки, когда снимал туфли, он прекрасно это помнил. И забыл взять. Он снова потряс дверь.

– Ну?

– Они внутри.

Ева замерла, и на мгновение ему показалось, что ее нет рядом.

– Ева!

Она молчала. Когда она взяла его за руку, он чуть не вскрикнул.

– Пошли вниз!

Они спускались по темной лестнице, еле живые, передвигая ноги, словно шли по льду. Лепра автоматически считал ступеньки. Площадка второго этажа показалась им гигантской. Ева по-прежнему крепко держала его за руку, и каждый раз, когда под их ногами поскрипывал деревянный пол, он с силой сжимал ее. Наконец они почувствовали под ногами асфальт. Свет у консьержки погас.

– Дверь закрыта, — прошептала Ева. — Дай зажигалку.

Пламя осветило стену и кнопку у входа. Ева нажала ее, и дверь открылась с легким скрежетом. Они вышли на улицу.

– Не беги, не беги! — сказала Ева.

Но она сама почти бежала. Они замедлили шаг только у авеню Опера.

– Который час?

– Без десяти двенадцать, — сказал Лепра. — Пойдем ко мне?

Лепра жил на улице Омаль. Они шли молча. Сами того не желая, они ускорили шаг. Перед глазами Лепра маячили ключи на столике у вешалки. Он видел их так отчетливо, что, казалось, может до них дотронуться… он почти ощущал их в своей руке… Мельчайшие детали, на которые они не обращали внимания, постепенно представали перед его взором во всей своей очевидности… Там пять ключей… Они вложены по размеру в отделения кожаного футляра… футляр закрывается двумя кнопками… Может, если бы Ева не дернула его за руку… в тот момент было еще не поздно… а замок захлопнулся в ту же секунду. «Мы погибли, — подумал он. — Мы еще идем, но мы уже мертвы».

Он бросил свое имя дремавшей консьержке, зажег свет. Одни и те же жесты. Еще одна лестница. Как во сне повторялась та же сцена… Может, он проснется, и ключи будут у него в кармане… Дверь… прихожая… снова рояль… Лепра закрыл глаза, вновь открыл их, чтобы убедиться, что они пришли, что он дома, в безопасности… Ева сняла плащ, вынула из сумки расческу, привела себя в порядок.

– На нас страшно смотреть, — сказала она.

– Выпьешь что-нибудь?

– Да все равно… Что-нибудь покрепче и много воды.

Сбросив туфли, она села на кровать.

Когда Лепра вернулся с подносом, она по-прежнему сидела задумчиво, потирая нога о ногу. Лепра наполнил бокалы, один протянул ей и растянулся в глубоком кресле. Он так устал, что даже в этом положении тело его ныло.

– Я прошу прощения, — сказал он. — Это непростительная ошибка.

– Что?

– Ключи.

Ева посмотрела на него растерянным взглядом, словно он оторвал ее от важного дела.

– Ах да, ключи.

– Ты, по-моему, не понимаешь, что произошло. Эти ключи нас выдадут.

Ева прилегла на край кровати и подтянула под себя ноги.

– Подумаешь, ключи, знал бы ты, как мне на них наплевать.

– Но… полиция…

– Что полиция? Ну, найдет ключи и что потом?.. Между смертью Мелио и нами нет никакой связи. Пока полиция не получит пластинку или письмо, они ни о чем не догадаются.

– Так что тебя мучит?

Ева не ответила. Она часто так смотрела на Лепра — с какой-то пронзительной нежностью. Бывали минуты, когда она словно не принимала себя в расчет, когда жизнь относилась будто уже не к ней, когда существовал только этот большой хрупкий мальчик, которого она любила с такой первобытной страстью. Он казался ей случайным прохожим, путником, который сейчас уйдет навсегда.

– Полиция ничего не получит, — сказал Лепра. — Потому что мы ничего не нашли.

Чем больше он пил, тем больше чувствовал жажду. Он наполнил свой бокал водой и сел рядом с Евой, которая не спускала с него глаз. Словно гипнотизер, он медленно вытянул руку с растопыренными пальцами над ее лбом.

– Что тебя мучит? — повторил он.

– Я хочу понять, почему убили Мелио.

Лепра задумчиво выпил.

– Я тоже, разумеется… Но меня больше всего волнует твой комиссар. Смерть Фожера и так дала ему пищу для размышлений. Теперь погибает издатель твоего мужа. Он будет искать связь между двумя происшествиями.

– Но не найдет.

Лепра вздохнул.

– Хотел бы я, чтобы ты оказалась права. В этом случае нам больше нечего бояться.

– Но если честно, тебя смерть Мелио не наводит ни на какие мысли?

– Наводит, да. Но чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что его смерть не имеет никакого отношения к истории с пластинками. Подожди, сейчас поймешь. Эта мысль уже приходила мне в голову, но сейчас она представляется мне почти бесспорной… Мы ведь считали, что Мелио посылает нам пластинки, чтобы отомстить за твоего мужа, так?

– Да.

– В таком случае, почему убили Мелио, который так неукоснительно выполнял свой долг? Почему его попытались заменить, хотя он был столь непримирим? Никто никогда не будет убивать человека, чтобы потом делать точно то же, что делал он.

Ева грустно улыбнулась.

– Как у тебя все гладко получается, — прошептала она.

– Нет, просто я пытаюсь рассуждать. И я уверен, что Мелио убили не затем, чтобы завладеть последними пластинками. Более того, поскольку мы ничего не нашли у Мелио, а именно Мелио посылал нам пластинки, — значит, просто-напросто их у него больше не было.

Ева провела кончиками пальцев по губам Лепра, медленно следуя их изгибу.

– Мальчишка! — сказала она.

Он пожал плечами и осушил свой бокал.

– У твоего мужа не хватило бы духу нас выдать. Он слишком тебя любил. Он мог записать две пластинки, чтобы причинить тебе боль. Но долго эту игру он продолжать не мог.

– Я бы на его месте пошла до конца… Ты не знаешь, мой милый, что такое обманутая любовь.

– Не в этом дело, — гнул свое Лепра. — По-моему, смерть Мелио — просто совпадение. Кто-то убил его… Неважно, кто. Нас это не касается. Нас это интересует только с той точки зрения, что Мелио был нашим единственным подозреваемым. Но поскольку он умер и пластинок больше нет, мы можем жить спокойно, если твой комиссар до нас не доберется. Но и ты права: как он до нас доберется, если пластинок больше нет? Сейчас я переживаю только из-за ключей. Но и ключи ничего не доказывают.

– Ну вот, ты и успокоился, — сказала Ева. — Раз-два, и готово. Про смерть Мелио забыли, жизнь продолжается!

– А что такого, боже мой!

Ева приподнялась на локте.

– Я настроена не так оптимистически, — заявила она, наполняя свой бокал.

– Послушай, — сказал Лепра, — здесь все яснее ясного…

Усталость, действие коньяка, присутствие Евы — все это пьянило его и освобождало от страхов. Ему хотелось говорить, сорить словами — так кидаешь хворостинки в огонь, чтобы поднялось пламя.

– Я утверждаю, — продолжал он, — что убийца нас не подозревает. Но пусть даже подозревает. Либо у него уже были пластинки, и тогда ему незачем убивать Мелио. Либо у него их не было, но раз Мелио аккуратно посылал их нам, то все равно нет причины его убивать. Замкнутый круг. Кроме того, эта гипотеза вообще не держится. На мой взгляд, Мелио убили по каким-то неведомым нам причинам. У него тоже, наверное, немало было врагов!

– Ты и вправду так думаешь? — спросила Ева. — Может, ты просто себя уговариваешь?

– Вовсе нет.

– Тебя не шокирует такое невероятное совпадение?

– Совпадения случаются на каждом шагу. С этой точки зрения, все — совпадение. Наша встреча… и даже смерть твоего мужа.

Лепра поставил бокал и растянулся рядом с Евой.

– В общем, должен признаться, что я пытаюсь себя уговорить, — прошептал он. — Мне очень плохо.

Она повернулась к нему и, уткнувшись головой в плечо, придвинулась к нему вплотную. Головы их соприкасались… блестящие зрачки Лепра, чуть заметные веснушки Евы… Их дыхание смешивалось.

– Почему тебе плохо, скажи мне?

Он пошарил на стене над ее головой в поисках выключателя, чтобы потушить верхний свет. Она перехватила его руку и положила себе на грудь.

– Я хочу тебя видеть, — сказала она. — Почему тебе плохо?

Он закрыл глаза и нахмурился. Она почувствовала, как он напрягся.

– Я боюсь тебя потерять, — сказал он. — Не знаю, что произошло сегодня вечером. Но мне кажется, что с самого начала, с Ла Боля, я тебя каждый день теряю все больше и больше. Ева, дорогая, если ты бросишь меня, я пропал…

Его лицо приняло детское выражение патетического страдания, и Ева потушила свет.

– Я не узнаю себя, — продолжал Лепра в темноте. — Твой муж правильно рассчитал…

Он замолчал.

– Продолжай, — сказала Ева, — я твоя жена… Я еще никогда этого не говорила. Продолжай…

Но Лепра молчал, прижавшись к ней.

– Ты не доверяешь мне? Ты во мне не уверен? Тогда я тебе признаюсь кое в чем. В моей жизни было много мужчин. Тебе это известно. Вопреки своему желанию, я заставляла их страдать. Я хотела, чтобы они позволяли себя любить, словно неодушевленные предметы. К ним прикасаешься, трогаешь, смотришь на них и уходишь. Я бы хотела, чтобы мужчины были огромными безмолвными пейзажами. Так я любила и Мориса. Я долгое время мечтала о любви без взаимности, чтобы не попасться в ловушку…

Лепра замер и похолодел, но слушал ее, не шелохнувшись, всем своим существом впитывая ее слова.

– С тобой все иначе, — продолжала Ева. — Я уже не случайный прохожий. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты любил меня долго, всегда, если угодно, но это слово бессмысленно. Я люблю тебя в радости и в горе… слышишь, и в горе… Теперь ты мне веришь?

– Спасибо, — выдохнул Лепра.

– Почему тебе плохо?

– Мне уже хорошо.

Она зажгла свет. Лепра с облегчением улыбнулся.

– Бедняжка, — сказала она.

Он попробовал поцеловать ее, но она отстранилась.

– Не надо, я слишком устала.

Изнеможенные, они лежали рядом, а утро еще было далеко. Где-то там валялось забытое тело Мелио… Когда его найдут? В воскресенье никто туда не зайдет. Наверно, в понедельник. Комиссар обязательно их допросит… Лепра постепенно погружался в тревожный сон, с частыми пробуждениями. Когда он приходил в себя, он видел Еву, она думала о чем-то, широко открыв глаза. О чем? О ком? О прошлом? О будущем? Он наконец уснул; ему приснился сон, он стонал и успокаивался, и медленно превращался просто в тело, скользящее по черным водам забвения.

Когда он проснулся, Евы рядом не было. Он встал, заглянул в ванную комнату, в кухню. Она ушла. От нее остался только аромат духов вокруг постели и примятое одеяло. На часах было полдесятого. Ему захотелось позвонить ей и сказать, что он любит ее. Ева, любимая… любимая… Он напевал про себя, но никакой радости при этом не чувствовал. Он слишком хорошо понимал, какие опасности ждут их впереди.

В девять часов какой-то мальчишка вбежал в комиссариат на улице Бонз-анфан…

– Мосье, мама просит, чтобы вы пришли. Она нашла кого-то мертвого.

В полдень комиссар Борель из судебной полиции опустился на колени у трупа Мелио.

VIII

Ева позвонила около полудня.

– Приходи скорей, я схожу с ума.

Лепра хотел ответить ей, но она повесила трубку. Встревоженный, он стал ловить такси. Ева была из тех, кто теряет голову. Что-то случилось… Может, уже нашли тело? Но его найдут в любом случае. Это испытание неизбежно. Может, комиссар связал смерть Мелио и… Нет, невозможно! Невозможно, и все тут. Вот что надо втолковать Еве.

Лифт был занят, он взбежал по лестнице, задыхаясь, ворвался в квартиру Евы и заключил ее в объятия.

– Ну?!

– Ничего, — сказала Ева. — Мог так не мчаться.

Она отстранилась, холодная, спокойная, далекая.

– Я испугался, — сказал Лепра, — у тебя был такой голос…

– Очень мило с твоей стороны.

Лепра вошел в гостиную.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Нет.

– У тебя дурное настроение?

– Только не начинай сначала, — прошептала она обессилен но. — По-твоему, это все так весело.

Она села поодаль от него, и он заметил, что она еще в халате, в тапочках на босу ногу, с серым от бессонной ночи лицом. Она пристально смотрела на него.

– Что ты собираешься делать? — спросила она.

– Я? — спросил Лепра, захваченный врасплох. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? Будем ждать.

– Ждать, ждать, — простонала Ева. — Ты вообще понимаешь, что полиция скоро найдет его?

– Во всяком случае не сегодня.

– Нет, сегодня.

Ее ярость внезапно обрушилась на него, словно он был причиной всех несчастий.

– Ты же не думаешь, что Мелио проводил воскресенье в одиночестве. Его без конца приглашали в гости. И наверняка сейчас кто-нибудь ждет его, волнуется, звонит и не может понять, куда он мог запропаститься.

Она смотрела поверх Лепра, в пустоту, и тот, смутившись, отодвинулся, оперся на кресло.

– Через час, — продолжала Ева, — к Мелио постучат, начнут беспокоиться. Откроют дверь… Поставят в известность Бореля… он придет к нему в кабинет, увидит, что в ящиках рылись…

– В любом случае наших отпечатков он не найдет, — возразил Лепра, — мы были в перчатках.

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и раздраженно одернула халат.

– Я уверен в этом, — сказал Лепра. — Наша единственная ошибка в том, что мы не взяли его бумажник, — можно было бы направить подозрения… по другому руслу.

Она с интересом посмотрела на него.

– А ты бы смог это сделать?

– Не знаю, — признался Лепра. — Я не думал об этом.

– А если бы подумал?

– Если уж защищаться, так до конца… Но уверяю тебя, мы не так уж рисковали бы. Ты ведь знаешь, Мелио общался с разными людьми. С чего вдруг Борель станет нас подозревать?

Ева нетерпеливо пожала плечами.

– Хватит об этом. Пустые разговоры. Просто ты не сможешь помешать Борелю думать то, о чем весь Париж подумает завтра. Сначала странной смертью умирает известный композитор, а потом убивают знаменитого издателя, его друга. Не связаны ли эти факты между собой? Как только об этом подумают, круг подозреваемых резко сузится, не так ли?

Лепра не стал отвечать ей. Факты, факты! Ева так часто употребляет это слово. Оно заслоняет горизонт, пробуждает воображение, подчиняет вас закону реальной жизни. Лепра не любил факты.

– Ну хорошо, — сказал он наконец. — Мы попадаем в число подозреваемых. Но мы же, черт возьми, не виноваты в смерти Мелио! Так почему мы? Почему нас должны допрашивать?

– Почему? — спросила Ева с отвращением. — Потому что кто-то знает правду и ведет свою игру.

– Кто, кто?! — заорал Лепра.

Он в бессильной ярости пересек комнату и встал перед Евой.

– Кто?

– Я бы дорого заплатила, чтобы узнать это.

Ее голос звучал хрипло, она опустила голову. Лепра погладил ее по волосам со сдержанной нежностью.

– Теперь, — прошептала она, — достаточно малейшей детали — и нам крышка. Мы уже ничего не сможем сделать… Если бы я сказала правду… в Ла Боле… мы бы до этого не дошли… Нас держит наша ложь… Как только начинаешь лгать… — У нее задрожал подбородок.

– Так что?

Она закончила фразу со странной улыбкой, полной отчаяния:

– Становишься сволочью.

Лепра прыжком вскочил на ноги. Несколько раз со всей силой ударил кулаком по ладони.

– Господи! — воскликнул он. — Можно подумать, ты нарочно… Я никогда не видел тебя в такой…

Она подсказала ему:

– В такой панике?

– Да. Ты что, считаешь себя виновной?

– А ты нет?

Лепра смотрел на нее, подбоченившись.

– Телефон тут, рядом, — заметил он. — Давай сдадимся… Но нам никто не поверит. Нам повесят оба дела.

– Ты считаешь, что слишком поздно?..

– Конечно.

– Ладно, — сказала Ева, — я это и хотела от тебя услышать… Ты хотя бы обедал?

– Я? Что?

Она уже направлялась к буфету, к ней разом вернулась вся энергия.

– И он еще строит из себя героя! Накрой лучше на стол!

Они пообедали. Потом погуляли вокруг Люксембургского сада. Мирно поговорили о предстоящем концерте Лепра. Блеш уже занимается рекламой. Ева рассказала о нем пару забавных историй. Может, она уже позабыла о Мелио? Или из порядочности считала, что должна казаться беззаботной? Лепра же не мог отделаться от тревожного предчувствия. Но узник своей роли, он послушно подавал реплики. К вечеру они поднялись к Елисейским полям. Ева встретила друзей, те пригласили их поужинать вместе с ними в модный ресторанчик. Она с радостью согласилась.

– Расслабься, — прошептала она. — Завтра Борель начнет следствие. Надо, чтобы ему сказали, что мы с тобой были в прекрасном настроении.

Лепра усердно выпивал, пока не пришел к убеждению, что комиссара бояться не стоит. Это было так очевидно, что он даже просветлел. Он внимательно прислушивался к сотрапезникам, которые тем временем вели доверительные беседы на английском языке, и решил, что они вполне симпатичные люди. И в зале все были симпатичные. И жизнь в конечном итоге была вполне приемлема. Что касается Евы… тем хуже! Он никогда так и не поймет, любил он ее или ненавидел. Он ненавидел ее, когда она была сильнее, умнее и мужественнее его. Да, в такие моменты он слегка ее ненавидел, потому что она была прекрасна, освещена каким-то внутренним светом, и на лицах всех мужчин вокруг он читал скрытый трепет желания, наполнявший ее счастьем… Как он сглупил в Ла Боле… Но и эту мысль он довел до логического конца. Когда-нибудь Ева уйдет из его жизни, и тогда прошлое будет не в счет. Он стал преступником из-за любви к ней. Достаточно перестать ее любить, и… Неплохо придумано — приятная мысль, и в итоге он даже почувствовал уверенность в себе и нечто похожее на зыбкое тревожное счастье, и слезы чуть не выступили у него на глазах. Бедняжка Ева, в конце концов, обыкновенная женщина, как и все остальные.

Потом они мотались по ночным барам. Расстались поздно. Он уже не отпускал ее руки. Прощание длилось бесконечно. Оба состязались в выражении преданности и любви. Ева взяла Лепра под руку.

– У меня голова идет кругом. Отвезешь меня?

– Кто эти люди? — спросил Лепра.

– Да так, какие-то знакомые. Тот, что повыше, руководит театром в Милане, а маленький, по-моему, производит автомобили. Что же касается девицы… тебе это интересно?

– Нет.

– И мне нет.

Ева прижалась к нему.

– Пришлось делать вид… Все будет занесено в наше дело.

Они возвращались молча. Перед дверью Лепра склонился над рукой Евы.

– Не уходи, — сказала она. — Вот, возьми ключ. Оставь его у себя.

Он пошел за ней к лифту. Он был так взволнован, что не осмеливался даже поблагодарить ее. Ева взглянула на часы.

– Уже четыре… Скоро выйдут газеты. Знаешь, что мы должны сделать?

Лифт остановился. Ева снова нажала на первый этаж.

– Дождемся открытия газетных киосков. Мы первые прочтем новости!

– Ты с ума сошла, ей-богу!

– Ну что ты, это будет так здорово!

Ева подняла глаза на Лепра, усталость на ее лице сменилась возбуждением. Она была в восторге, что придумала новую игру.

– Кстати, — заметил Лепра, — признайся, что ты все время думаешь об этом комиссаре. Если бы он начал преследовать тебя, ты бы не слишком огорчилась.

– Все может быть, — сказала Ева.

Они долго шли по улицам, до самого вокзала Сен-Лазар. Лепра уже еле держался на ногах, но Ева была полна энтузиазма.

– Я часто уезжала с этого вокзала, — сказала она. — Теперь с гастролями покончено. Но и в том, что кончается, есть свой шарм.

Ворота были уже открыты. Они прошли по двору, поднялись по длинной лестнице. Фонари освещали их одинокие силуэты. Ева держала Лепра под руку и, подавшись вперед, вдыхала предрассветные ароматы.

– Я здесь с ним познакомилась, — сказала она.

Она не закончила фразу. Она даже не поняла, что причиняет ему боль этими словами. Холл был пуст. Издалека мелькнуло светлое пятно рабочего халата. Ева вела за собой Лепра, но сама шла медленно, изредка останавливаясь у афиш, и не торопясь рассматривала их, словно картины. Может, этот вокзал был музеем ее былых влюбленностей. Вышли на перрон. В предрассветных сумерках смутно чернели поезда.

– Ты тоже, — сказала она тихо, — скоро поймешь этот вокзал. Друзья будут тебя провожать… встречать… друзья и другие женщины…

– Замолчи.

Они прошли вдоль буфетной стойки с перевернутыми и вставленными друг в друга стульями. Рядом, съежившись, спал клошар. Лепра вновь вспомнил о Мелио.

– Пошли отсюда, — взмолился он.

Они дождались рассвета в баре, попивая кофе. Перед ними проносились первые такси, почтовые автомобили, шли первые прохожие. Ева с внезапной усталостью тронула Лепра за руку.

– Пойди, купи газеты.

Лепра перебежал улицу. Ему также не терпелось узнать новости. И он узнал их, еще даже не развернув газету. Огромные заголовки видны были издалека: шаря по карманам в поисках мелочи, он успел прочитать их: «Убийство издателя», «Трагическая смерть Сержа Мелио», «Загадочное преступление»… Сжав под мышкой свернутые газеты, он пошатнулся и вынужден был опереться о решетку. Поискал глазами часы. Шесть пятнадцать. Сегодня, в понедельник, в шесть часов пятнадцать минут началось нечто чудовищное. Сжав зубы, он вошел в кафе и бросил газеты на стол.

Ева спокойно раскрыла их, пробежала глазами статьи, пока Лепра вытирал повлажневшие руки. Она заговорила вполголоса:

– Его нашли вчера… Консьержка заметила свет в кабинете.

– Там Борель?

– Да, Борель. Судебный медик определил время убийства… в субботу между восемью и десятью часами вечера… Посмотрим последнюю страницу… а, вот… У него дома был произведен обыск. В квартире кто-то побывал до полиции, рылся в вещах. Это заметил бы каждый… Они нашли ключи…

– Ну? Что дальше?

– Ничего. Борель считает, что убийца искал что-то на улице Камбон, но не нашел. Поэтому отправился на Сент-Опостен… Сам читай.

– Да нет, зачем.

– В общем, ничего они не узнали, — заключила Ева. — Много воды, биография Мелио, соболезнования…

– Это добрый знак.

Ева грустно улыбнулась.

– Да, это скорее добрый знак, как ты говоришь. По крайней мере пока.

– Раз пластинок больше нет… — начал Лепра и запнулся.

– Ну-ну, продолжай.

– Ну, так я не понимаю, почему бы нам не жить нормально, как раньше.

– Ну ты даешь… — сказала Ева.

Они расстались около вокзала, и Лепра пошел домой работать. Вечерние газеты дали дополнительную информацию. Лепра тут же позвонил Еве.

– Ты читала?

– Еще нет. Там что-то новое?

– Кое-что есть. Полицейские установили, что ничего не было украдено, и думают, что все это просто инсценировка. Вспоминают, что к Мелио захаживали люди из самых разных слоев общества, и намекают, что следствие обещает быть долгим.

– И все?

– В общем, да… Вспоминают, конечно, про смерть твоего мужа, но так, походя…

– Я тебя увижу сегодня?

– Если хочешь.

Они снова пошли в ресторан. Как могли оттягивали момент возвращения, одиночества, тишины, горьких мыслей. Назавтра Лепра поспешно оделся и ринулся в ближайший книжный магазин.

«Новое в деле Мелио… По следу убийцы…»

Страницы пестрели заголовками, перерезавшими все пути к отступлению. Будущего не существовало. Лепра пошел назад, но был так поглощен чтением, что прошел свой подъезд и, подняв голову, подумал было, что заблудился. По его виду Ева сразу поняла, что произошло что-то серьезное.

– Прочти сама, — сказал он. — Так будет лучше.

Статья была краткой.

«Сегодня ночью полиция выслушала шофера такси, чьи показания направят расследование по неожиданному пути. В тот вечер, когда было совершено преступление, к нему в машину неподалеку от Елисейских полей села элегантно одетая женщина. Он отвез ее к магазину пластинок на улицу Камбон. Было около десяти часов. Шофер не рассмотрел свою пассажирку, но его поразил ее грудной голос, „как у некоторых певиц на радио“. Комиссар Борель от комментария отказался».

Ева медленно откинулась на подушки. Взяла пачку сигарет.

– На сей раз попались, — сказала она.

– Может, и нет, — вяло возразил Лепра.

– А чего тебе еще надо?

Она курила, уставившись в потолок.

– Как все-таки жизнь бывает отвратна, — проговорила она спокойно. — Из-за этого таксиста меня наверняка арестуют. И обвинят во всем…

Лепра молчал.

– Борель упрекнет меня, что я лгала с самого начала. Припишет мне какие-то гнусные намерения…

– Найдется с десяток певиц с грудным голосом.

– Так ты советуешь мне все отрицать, когда меня будут допрашивать?

– Естественно.

– Это все, что ты мне можешь предложить?

– Боже мой, да что еще…

– Ладно, не усердствуй…

Она откинула ногой одеяло, встала и направилась к туалетному столику.

– Ева, я хотел бы… — начал Лепра.

– Что? Чего бы ты хотел?

Ее тон был столь агрессивен, что вся доброжелательность Лепра мгновенно улетучилась. Он застыл. Ева смотрела на него таким взглядом, словно видела впервые.

– Не трать времени попусту, — продолжала она ровно. — Ты должен работать… оставь меня… Садись там, в гостиной, ладно? И порепетируй прелюдии, доставь мне удовольствие… А все остальное… это уж мое дело.

И она поцеловала его в висок.

– Можно подумать, я должен перед тобой извиняться.

– Кто знает…

Она подтолкнула его за плечи и закрыла дверь. Лепра начал механически играть, потом всецело отдался музыке, как в лучшие свои минуты. Когда музыка завладела им, он почувствовал, что он вовсе не злодей, что ни в чем не виноват и вообще… остальное — дело Евы, она права. Его задача играть, а не отвечать на вопросы полицейских. В конце концов он почти позабыл о Еве и вздрогнул, когда она положила руку ему на плечо.

– Ты чудо, — прошептала она ему на ухо. — Как тебя не любить!

– Увы! — усмехнулся он.

– Увы! — повторила она серьезно. — Продолжай. Я пойду к парикмахеру. Буду ждать тебя у Мариньяна, пообедаем там.

Она ушла, и он не огорчился. Он начал импровизировать одной рукой… и тут же вспомнил Фожера. Ведь он играл на его инструменте. Может, именно в этой комнате Фожер записывал пластинки?.. Значит, этот кошмар никогда не кончится. Он подносил сигарету ко рту, когда задребезжал звонок. Почта. Что такого, в этот час всегда разносят почту. Надо открыть. Почему же тогда трудно дышать, почему пылают щеки? Он бросил сигарету и вышел в прихожую. Консьержка дала ему пачку писем и газет.

– Подождите, тут еще пакет.

Лепра узнал бумагу, почерк, штемпель… Ну что ж! Это похоже на фарс, ведь Мелио мертв. Прижав пакет к груди, Лепра с трудом, еле-еле, словно ему вспороли живот, дотащился до гостиной. Стены вокруг ходили ходуном. Он опустил свою ношу на стол и сел. Он слышал только собственное дыхание, и его все больше охватывал ужас. Нет, это невозможно… или что-то перевернулось в этом мире. Мелио умер. Он же точно знает, что Мелио умер… Пакет такой же, как остальные, столь же безобидный на вид, но Лепра не решался даже пошевелиться. Если бы Ева была рядом! Но он был один, наедине с Фожером!

Он пошел на кухню, взял нож, постоял еще в раздумье, гладя на пакет, словно от него зависела его жизнь. Наконец в ярости рванул веревку и разорвал бумагу. Вынул пластинку из картонной коробки. Ноги у него подкашивались, пот обжигал веки. Фожер мертв. Мелио мертв. И снова пластинка! Он поставил ее на проигрыватель, опустил иглу, дал себе еще минуту передышки, закурил и глубоко затянулся. Он пытался придать себе более мужественный вид. Ему казалось, что за ним наблюдают. Он нажал на «пуск» и, стиснув кулаки, стал ждать.

На этот раз Фожер шел прямо к цели.

«Дорогая Ева… я дал тебе несколько дней на размышление… и я уверен, ты все обдумала… в эту минуту ты наверняка не одна… Вы слушаете меня вдвоем… Но малыш Лепра не в счет… Я обращаюсь к тебе. Я только что написал письмо прокурору Республики».

Лепра затих, опустив голову в ожидании удара, который наконец добьет его. Фожер кашлянул — наверное, он курил свою горькую сигарку и в этот момент стряхивал пепел.

«Я мог бы послать это письмо, не предупредив тебя. Но ты так часто упрекала меня в неискренности… Поэтому я не хочу ничего от тебя скрывать. Вот мое письмо:

Господин Прокурор,

когда Вы получите это письмо, меня уже не будет в живых. В своей смерти я обвиняю свою жену. Может, она хотела ее. Или, по крайней мере, не воспротивилась этому. Но в любом случае она жаждет моей смерти давно. Когда Вы будете ее допрашивать, она все вам объяснит. Я хорошо ее знаю. Она с удовольствием воспользуется этой возможностью, чтобы произвести на Вас впечатление. Она даже согласится на роль мученицы, только бы пострадать на глазах у всех. Меня, к сожалению, она уже давно не может удивить, и с этим уже ничего не поделаешь. Я взываю к правосудию, потому что хочу оставить последнее слово за собой. Я понимаю, это мелочно. Но я ее еще люблю, и если я сжалюсь над ней, она будет оскорблена.

Примите, г-н Прокурор, и т. д.»

Фожер сделал короткую паузу. Лепра, затаив дыхание, не отрываясь смотрел на блестящий диск. Худшее было впереди.

«…Это письмо, — продолжал Фожер, — опустят через неделю. У тебя еще есть неделя — можешь жить, заниматься любовью или готовиться к обороне, — как тебе будет угодно. Я уверен, ты найдешь элегантное решение. Жаль, детка моя, что мы не смогли прийти к согласию. Но я не сержусь на тебя за это… Ты слышишь?.. Я больше не сержусь… Прощай, Ева».

Лепра продолжал слушать. Он понял, что это конец, что больше Фожер не заговорит. Тем не менее он не нажал на «стоп». Пластинка постепенно замедляла вращение, и наконец игравшие на ней блики замерли. Предметы вокруг Лепра вновь приобрели свои очертания. Он перевел взгляд на рояль, затем на цветы в вазе, на кресло, на пепел от своей сигареты, на ковер и снова на неподвижную пластинку. Из его горла вырвалось какое-то подобие всхлипа. Он тяжело опустился на табурет и сжал руки. «Что я встрял между ними?.. неделя… одна неделя… а потом…»

Внезапно ему захотелось увидеть солнце, видеть рядом людей. Он побежал в спальню Евы, еще хранившую дыхание страсти и сна. Ополоснул лицо, причесался, быстрым шагом пересек гостиную. Черный блестящий диск был похож на свернувшуюся кольцами змею. Лепра бесшумно вышел и запер дверь на ключ. Один оборот. Два оборота. Но опасность вышла из дома вместе с ним и отныне будет сопровождать его повсюду.

Террасы кафе были полны. Мужчины смотрели на женщин, женщины — на мужчин. Лепра отыскал столик на солнце. У него не было ни малейшего желания видеть Еву. Он завидовал клошару, спавшему в холле вокзала. Он брел наугад по улицам, мимо магазинов, почти забыв о своих страданиях, и его отражение скользило по витринам, вслед за ним. Когда он увидел афишу, то даже не удивился. Его имя было выделено лестным для него крупным шрифтом: Жан ЛЕПРА. Дальше шли фамилии авторов, чью музыку он будет исполнять. Бетховен, Шопен, Лист… Блеш прекрасно со всем справился. Лепра долго стоял перед афишей. Этот концерт не состоится. Газеты никогда о нем не напишут. Вернее, как раз напишут… Но в разделе судебной хроники… Он потерял все разом. Это еще не самое страшное. Агония наступит позднее. В полдень он вошел в кафе «Мариньян». Ева ждала его. Помахала ему издалека. Он сел напротив нее.

– Ты неважно выглядишь, — заметила она с явным подтекстом. — По-моему, ты переработал.

Лепра силился прочесть меню, но буквы прыгали у него перед глазами и слова казались бессмысленными: говяжье филе… рагу… сердце Шароле…

– Курицу, — сказал он машинально.

Ева забрала у него меню.

– Что с тобой?

– Ничего… ничего, просто немного устал.

Она посмотрела на него, ее глаза еще никогда так не светились любовью.

– Ты странный мальчик, — продолжала она своим надтреснутым, хрипловатым голосом, который одинаково хорошо умел петь о встречах и разлуках. — Вечно ты что-то скрываешь… вечно секреты какие-то… Хоть бы раз выговорился, облегчил душу.

– Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал?

– Ты уверен, что тебе нечего сказать?

Он схватил графин с водой, наполнил стакан и выпил, не утолив жажды. Потом жестко посмотрел на Еву, словно прицеливаясь.

– Ты права, — прошептал он. — Я должен кое-что тебе сказать.

Ему показалось, что лицо Евы как-то сжалось, застыло, превратилось в маску.

– Только что пришла последняя пластинка, — закончил он.

Метрдотель услужливо наклонился над столиком.

– Вы выбрали?

Ева сделала ему знак отойти.

– Бедняжка, — сказала она.

IX

Пластинка остановилась. Ева молчала, положив голову на руки. Лепра метался по комнате от рояля к двери и обратно. «Я уже хожу, как в камере, — подумал он. — Еще немного, и начну думать, как заключенный». Он в изнеможении остановился около Евы и оперся на спинку ее кресла.

– Ну… что ты об этом думаешь?

– Забавный был человек, — сказала она.

– Сумасшедший! — закричал Лепра. — Псих! Надо совсем спятить, чтобы так изощряться! Ева…

Она запрокинула голову и взглянула на него.

– Ева… ты считаешь… что его план сработает до конца?

– Мелио умер, — сказала она, — а пластинка пришла. Почему бы и письму не дойти до прокурора?

Ее тонкие губы, шептавшие что-то, глаза на запрокинутом лице внезапно показались ему чудовищными и нереальными.

– Я тоже выбит из колеи… Но ты, кажется, уже смирилась с этим. Я тебя не понимаю.

– А что я должна делать, по-твоему? Биться головой о стену? Кататься по земле? Он выиграл. Пусть так. Мы тут уже ничего не можем сделать.

– Он выиграл! — усмехнулся Лепра. — Он! Он! Что значит он? Он ведь умер, а? Ты говоришь о нем, словно он жив и здоров.

Ева пожала плечами, показала на проигрыватель.

– Он здесь. Ты слышал его, так же как и я.

– Так ты сдаешься?

– Я жду, — сказала Ева. — Это твои слова… Надо ждать.

– Ну а я ждать не намерен. Сложу чемодан и завтра буду в надежном месте.

– А я? — спросила Ева.

– Поедешь со мной.

– Он сказал бы точно так же… — сказала Ева с горечью. — Так все и началось.:. Ладно, я поеду с тобой. А что потом?

– Прошу тебя, — простонал Лепра. — Что бы я ни говорил, ты сердишься.

– Я вовсе не сержусь. Я просто спрашиваю: что потом? Ну, поедем мы в Швейцарию или Германию — и что там будет? Сменим имя. Допустим. Допустим даже, что нас не узнают. И что? Ты считаешь, что сможешь давать концерты? Ты будешь обычным безработным. А мне придется вести хозяйство… Нет уж, уезжай один, если хочешь.

Они смотрели друг на друга. О Фожере уже никто не думал. Внезапно они увидели друг друга в истинном свете.

– Ты предпочитаешь, чтобы нас арестовали? — прошептал Лепра. — Ты знаешь, что меня ждет?

– Нас, — поправила Ева. — В любом случае я заплачу дороже, чем ты. Твое имя упоминается в письме почти вскользь.

Лепра бессильно опустился в кресло.

– Лучше уж сразу покончить с собой, — сказал он.

– Ты способен на это?

Лепра ударил кулаком по подлокотнику.

– Послушай. С меня хватит. Ей-богу, тебе приятно меня доводить. Что ты предлагаешь?

– Ничего. Мы пропали — это ясно.

Лепра обхватил руками колени и опустил голову, чтобы не видеть ее, чтобы вообще ничего не видеть.

– Если бы только узнать, откуда приходят пластинки, — сказал он глухим голосом.

– Если б узнать, кто убил Мелио!

Они замолчали, и стало слышно, как поднимается лифт. Когда Лепра поднял голову, Ева сидела, закрыв глаза, с неподвижным лицом, и по щекам у нее текли слезы.

– Ева!

Одним движением он опустился на колени и обнял ее за талию.

– Ева, милая… Ты плачешь из-за меня… прошу тебя, дорогая моя… Ты такая сильная, мужественная, непобедимая… может, еще не все потеряно.

Она откинулась на спинку кресла и стала мотать головой слева-направо, словно боль, терзавшая ее, стала невыносимой.

– Пластинка — еще не доказательство, — упорствовал Лепра.

– Жан, у тебя есть право на слабость, но не на глупость, — сказала она. — Когда письмо попадет к Борелю, он устроит мне очную ставку с шофером такси и получит необходимые доказательства.

На это нечего было возразить. Ловушка захлопнулась. Она прижала к себе голову Лепра и крепко обняла его.

– Теперь я хочу, чтобы ты был мужчиной… чтобы весь этот ужас хоть чему-то послужил…

Она ждала. Лепра молчал, растворясь в тепле ее тела.

– Ты слышишь? — повторила она.

Он медленно отстранился и встал.

– Уложить всю жизнь в одну неделю будет трудновато. Ведь именно этого ты хочешь?

– Все зависит от тебя.

– Ты согласишься стать моей женой на неделю?

Она через силу улыбнулась.

– Если это единственный выход…

– Ты видишь другой?

– Тут не я решаю.

– По-твоему, ответственность за все несу я один?

– Не морочь мне голову, ладно…

Лепра задумчиво обошел комнату. Подойдя к Еве, он поцеловал ее.

– Где наша не пропадала!

Первый день уже начался. Лепра повел Еву в «Каскад». Заказал изысканный ужин, обрадовался этому, но отметил, что трудно радоваться, если нельзя говорить о будущем. Уже многие месяцы, а может быть, и годы, его естественное жизнелюбие питалось проектами, планами, но сейчас их не было. Он пил, пока Ева не отодвинула от него бутылку.

– Веди себя достойнее, — сказала она.

Он подавил в себе возникшую на мгновение неприязнь.

– Извини. Я не привык жить по дням.

– Я знаю. Для этого надо быть очень несчастным.

Листья на деревьях уже покраснели. Двое, потерявшие свое будущее, брели куда глаза глядят, и Лепра, чтобы не молчать, рассказывал истории из детства. Воспоминания, которые он так долго хранил в себе, буквально переполняли его. Консерватория, упорная работа, виртуозы, властители дум, возникающие вдалеке на сцене в нереальном свете рампы, словно в ином пространстве. И навязчивая идея стать одним из них.

– Я всегда откладывал настоящую жизнь на потом, — признался он.

– Ты никогда так со мной не говорил, — сказала Ева. — Продолжай, милый.

– Тебе, правда, это интересно?

– Ты даже не представляешь себе, как.

Он воодушевился, заговорил о бедности, о годах, проведенных в кафе и бистро. Ему вспоминались редкие вечера, когда выпадала возможность показаться настоящим ценителям, и дни, полные безысходности, загубленный талант, проходные влюбленности и, наконец, Фожер! Фожер, который в один прекрасный день отставил бокал и приказал официанту позвать незнакомого пианиста. «Сядь. Как тебя зовут?.. Лепра? А у тебя недурно выходит. Сыграй мне что-нибудь простенькое… только для меня… что хочешь, лишь бы тебе это было дорого. Понял?»

Лепра сыграл ему ноктюрн Форе. Разговоры понемногу стихли, все лица повернулись к эстраде, и раздались первые аплодисменты в его жизни. «Хочешь работать со мной?» — спросил Фожер.

– А потом ты увидел меня, — сказала Ева.

– Да. Ты — в блеске славы. Я — робкий, неуклюжий. Я чуть не умер от застенчивости, страха и восхищения, когда ты протянула мне руку. И теперь могу тебе сказать: я уже в тот момент начал ненавидеть Фожера. Я завидовал ему, потому что у него было все. Мне казалось, что он все у меня отобрал. Я, впрочем, был не так далек от истины. В каком-то смысле он все у меня забрал.

Ева почувствовала, что он снова отдалился от нее, что дверь, распахнувшись на мгновение, вновь захлопнулась. Они сели в такси.

– Северный вокзал, — бросил Лепра.

Она не задала ему ни одного вопроса. Сам все объяснит, потому что мужчины — она знала это по опыту — не созданы для одиночества. Лепра задержался у справочной, изучая расписание поездов. Ему по-прежнему хотелось сбежать. Он вернулся, дежурно улыбаясь и ничего ей не сказав.

– Где ты хочешь поужинать? — спросил он резко.

– Решай сам, дорогой.

И снова возникшее между ними напряжение стало невыносимым. Он повел ее в кафе на площадь Вогезов, где можно было спокойно поговорить. Но частые паузы и недомолвки только подчеркивали зыбкость их планов.

– Помнишь первые вечера, которые мы проводили вместе? — спросила Ева. — Ты говорил не умолкая и, когда мы расставались, всегда повторял одно и то же: извините, что я все время болтаю, но мне столько надо вам сказать!

– Это упрек?

– Что ты. Просто приглашение.

– Я все сказал.

Он снова налег на вино, на сей раз Ева не отняла бутылку. Она смотрела, как постепенно пьянеют его глаза.

– Я, конечно, не красавец, — проворчал он. — Слепой увидит, что я преступник. Раз я это чувствую, значит, видно.

Он вытер пальцы салфеткой.

– Я, по-моему, заврался. Ты, по сути, была права. Надо было предупредить полицию в JIa Боле. Сердишься на меня?

– Ты верен себе.

– В любом случае все это касается только меня.

Больше он не произнес ни слова, сделал знак официанту, судорожно пересчитал купюры и мелочь. Стемнело. Выйдя, Лепра заколебался. Идти на спектакль! Потерять еще один вечер? Он схватил руку Евы, и она поняла этот безмолвный призыв.

– Пошли домой, — сказала она.

Возвращение их было невеселым. Лепра не выпускал ее руки. Он буквально вцепился в нее. Вся его тревога сконцентрировалась в пальцах. В лифте она заметила, что он бледен, весь в поту. На пороге он прошептал: «Не зажигай свет».

Он пошел в спальню на ощупь и рухнул на кровать. Боль скрутила ему живот, раздирала грудь. Он икал, задыхался в собственных стиснутых руках. Ева раздевалась в ванной комнате. По аромату ее духов он понял, что она идет по комнате, останавливается возле него.

– Не дотрагивайся до меня, — простонал он.

Кровать тихонько скрипнула. Она села и терпеливо ждала, пока он придет в себя. Он уже не боялся показаться слабым, уязвимым, но горечь поражения обжигала ему язык.

– Ева…

– Да?

– Повтори мне имена… Его брат, Гамар, Брунштейн, Блеш, Мелио, кто еще?

– Что тебе это даст?

– Кто еще?

– Гурмьер.

– Ну да, Гурмьер.

Он снова, вспоминая их лица, повторил вполголоса весь список, потом еще и еще раз. Нет, только не Гурмьер! И не Гамар! И не Брунштейн! И уж никак не Блеш! И, разумеется, не брат, который даже не дал себе труда появиться на похоронах! Что касается Мелио…

Он подполз к Еве, как раненый зверь к своей норе, прильнул к ней и одним движением опрокинул ее на постель, раздавил своей тяжестью, попытался покончить раз и навсегда со своим мучительным и неутолимым желанием. Он бормотал непристойности, неловко тыкался то подбородком, то щекой в ее исчезающее во мраке лицо. Он глотал слезы, стискивал зубы, вступая в рукопашную схватку со стонущим противником, который станет в следующее мгновение тихим и безропотным. «Да уж какой есть, — думал он в этом вихре ярости и отчаяния. — Какой есть… Какой есть…» Он кричал, бредил, пытался освободиться от себя самого. Нет… умереть…

Он откинулся набок, но не умер. Не так это просто. Мало того, гнусная радость заполняла все его существо, окатывала освежающей теплой волной. И так еще неделю? Неделя объятий, восторженного забытья, гордыни и надежды. Ему стало дурно, он встал и пошел в ванную комнату, закрыв за собой дверь, чтобы она не видела, как он роется в аптечке. Он проглотил две таблетки снотворного, в надежде, что сон сразит его на месте. Не тут-то было. Ева, лежа рядом, помогала ему своим молчанием.

Когда он вновь открыл глаза после многих часов бессознательной неги, она по-прежнему была возле него, преисполненная материнской тревоги. Склонившись над ним, она гладила его по голове.

– Который час?

– Десять.

Одно утро позади.

– Почты нет?

– Только газеты.

– Там есть…

– Да. Вскрытие показало, что он умер в обмороке. От эмоций, а не от удушья.

– Это не имеет значения.

– Кто знает. Убийцу могут обвинить только в физических действиях, повлекших за собой смерть. По крайней мере, мне так кажется.

– Для нас, во всяком случае, ничего не меняется, — заключил Лепра.

– Ты, может, все-таки поздороваешься? — сказала Ева.

– Доброе утро.

Они позавтракали на кухне. У них не было сил нести чашки и приборы в гостиную.

– Ну вот, мы как старые супруги, — сказала Ева. — Представь себе, что эта сцена повторяется ежедневно в течение двадцати или тридцати лет. Ты бы выдержал?

– Почему бы и нет?

– Нет, Жанчик. Не насилуй себя. Почему ты всегда бежишь от очевидного? Мой муж был такой же, как ты. Он кидался за каждой встречной юбкой и в то же время упрекал меня в неверности. От логики вы не умрете.

Лепра рассеянно слушал ее, подавляя зевоту. В это утро Ева была ему почти чужой. Он впервые подумал о том, какая система защиты ему наиболее выгодна. Во-первых, надо настаивать на убийстве из ревности — это судьба, а судьба неумолима. И преступник — просто заблудшая овца.

– Ева, — прошептал он, — я хочу задать тебе один деликатный вопрос. Но обещай мне, что ответишь спокойно… Не рассердишься… Помнишь фразу с последней пластинки? «Когда будете ее допрашивать, она вам все объяснит».

– Ну?

– Это правда?.. Ты действительно все объяснишь?

Ева поставила чашку.

– Естественно, — сказала она. — Все. А что? Тебя это пугает?

– Нас будут допрашивать по отдельности. И если наши показания не совпадут…

– Почему бы им не совпасть? Ты собираешься лгать?

– Конечно, нет, — Лепра опустил глаза.

– Не волнуйся, они устроят нам очную ставку.

Лепра допил свой кофе, забыв положить сахар. Он не мог признаться себе, что в этот момент понимал Фожера, чуть ли не сочувствовал ему.

– Какой ты у нас сложный, — сказала Ева. — В сущности, мы так плохо знаем друг друга. Я-то — сама простота.

– Знаю, — нетерпеливо перебил ее Лепра. — Ты вообще ходячая добродетель.

Он ожидал, что она взорвется. Ева только посмотрела на него долгим взглядом. Он предпочел бы пощечину.

– Кто виноват в том, что ты страдаешь? Дай мне сигарету.

Он бросил пачку ей на стол и вышел в гостиную. Рассеянно наиграл мелодию Фожера и пошел бриться. Несмотря на жужжание бритвы, он слышал, как Ева ходила туда-сюда, мурлыча модные песенки. Она тоже старалась не выходить из роли, и ей это удавалось куда лучше. Он тщательно оделся и вернулся к роялю. «Там» он играть не сможет… «там», то есть в тюрьме, он понесет гораздо более суровое наказание, нежели она. Сколько угодно она может уверять, что заплатит дороже, чем он, это не так. Вечное стремление возобладать, самоутвердиться. «Они воевали между собой, а я служил им заложником, — подумал он. — Кретин». Под его пальцами внезапно начала рождаться мелодия, он остановился.

– Продолжай, — сказала Ева из-за его спины. — Что это?

– Понятия не имею. Само получилось.

Он попытался вновь найти этот мотив, но на сей раз он ускользал от него, обрастая ненужными реминисценциями.

– Попробуй еще раз!

Она наиграла несколько тактов. Не стоило продолжать. Родившаяся было песня уже не вернется к нему. А это была песня. Они оба почувствовали это. Новая, изящная мелодия, в которой Лепра не успел еще узнать себя. Но он радостно бросился к Еве.

– Прости меня, милая, — сказал он. — Я действительно несносен. Я бы хотел быть таким же, как ты… прямым, непосредственным.

Он ударил себя в грудь.

– Это тут… во мне… но я не могу выпустить наружу все, что я хотел тебе сказать… все, что мне надо будет тебе сказать…

Он обнял ее, прижал к себе и долго не отпускал. «Я не хочу тебя терять, — прошептал он. — Мне так с тобой хорошо!» Тем не менее, он отпустил ее и сел за рояль. Нажал наугад на клавишу, как Фожер, вслушался в замирающий протяжный звук. Ева подошла к нему, прислонилась к его плечу, и внезапно ему захотелось остаться одному. И впрямь, не так он прост!

– Что будем делать? — спросила она.

И правда, надо было что-то делать, создать себе иллюзию жизни, держаться, продолжать эту чудовищную игру до того момента, когда раздастся звонок Бореля. Но что можно сделать, когда в конце этой недели, как в конце улицы, погруженной во мрак, высится неприступная стена? Лепра был небогат, но он с удовольствием растратил бы сейчас все что имел, почти 500 тысяч франков. По крайней мере, это был бы красивый жест.

– Давай я возьму напрокат машину, — предложил он.

Через час они уже садились в «астон-мартен», маленький красный болид, рванувшийся вперед, точно ракета. Лепра не раздумывая поехал к морю. Какое счастье мчаться, не разбирая дороги, рискуя двумя жизнями, которые, впрочем, и так уже обречены! Ева восприняла эту новую игру с какой-то обостренной радостью. Может, она даже хотела, чтобы он допустил какую-нибудь оплошность, неловко нажал на тормоза… Они остановились только в Гавре. Спотыкаясь, вышли из машины. Ева уцепилась за его руку, повисла на нем.

– Это даже лучше, чем любовь, — сказала она.

Снова они брели без всякой цели, вдоль берега, мимо кораблей, готовых к отплытию.

– Признайся, что ты бы мог вот так сесть на корабль и уехать без меня. Скажи правду хоть раз в жизни.

– Бывают такие моменты.

– Тогда лучше уезжай. Надо делать то, что хочешь.

Он не собирался с ней спорить. И вообще, знал ли он о своем желании жить? Жить! Покончить с этим бесконечным преследованием. Да, этого он желал изо всех сил. И еще: вновь обрести ускользнувшую песню. И остаться в одиночестве. И плевать на все, как плевал Фожер.

– Я с тобой говорю, по-моему, — сказала Ева.

Лепра смотрел, как на пакетбот грузят машины, и позавидовал человеку, который управлял лебедкой и пускал в путешествие по пространству эти тяжеленные контейнеры.

– Может, помолчим? — предложил он. — Я тебя люблю, но ты меня утомляешь.

Это вырвалось неожиданно, и тон его был столь непривычным, что он весь сжался и приготовился к обороне. Но Ева просто отпустила его руку. Они еще некоторое время шагали рядом, а потом, поскольку Лепра шел медленно, она обогнала его на метр, потом на два. И вскоре они шли уже просто друг за другом, словно были незнакомы между собой. Ева не оборачиваясь села в машину. Он еще побродил некоторое время, купил газеты, сигары. Он подчинялся каким-то неожиданным порывам и находил в этом горькое удовольствие.

– Едем назад? — спросила Ева, когда он подошел к ней.

– Нет, мне тут нравится.

– Тогда отвези меня на вокзал.

– Как хочешь.

Он спокойно отъехал и стал не торопясь искать вокзал. Ева сидела у самой дверцы. Между ними поместился бы третий пассажир. Лепра остановил машину, вышел, чтобы открыть дверцу Еве, но она уже поставила ногу на землю и нервно схватила перчатки и сумку. Лепра побежал в кассу за билетом.

– Поезд через час, — сказал он, протягивая билет.

Она, не отвечая, взяла у него билет и прошла в зал ожидания. Лепра пошел следом и сел рядом с ней. Они чувствовали тепло друг друга, разгадывая мысли, и Лепра казалось, что он никогда не испытывал ничего более пронзительного. Вскоре он поднялся, чтобы закурить сигару, и развернул газету. Первые полосы по-прежнему занимало дело Мелио. Журналисты давали понять, что комиссар Борель идет по интересному следу, но эта новость даже не тронула Лепра. В нем самом происходили гораздо более серьезные вещи. Тут он заметил, что Ева идет к перрону, пробрался в поезд тайком от нее и занял свободное купе.

– Садись здесь, — сказал он.

Она прошла дальше по вагону, сама выбрала себе место.

– Что ж, счастливого пути, — сказал Лепра.

Она, казалось, не замечала протянутой руки.

– Ты делаешь успехи, — сказала она голосом, который он никогда прежде не слышал.

Он спрыгнул с подножки, дождался отправления. Когда поезд тронулся, Ева открыла сумку и достала пудру. Лепра, для формы, прошел вдоль вагона и помахал ей. Потом, сунув руки в карманы, вернулся к машине. Что теперь? Вечер был свободен. Он мог поехать куда-нибудь, побродить в порту, пойти в кино… Он ни перед кем не должен был отчитываться. Мог, наконец, остаться наедине со своей тревогой. Он выбрал отель по своему вкусу, вписал в регистрационную карточку первое пришедшее на ум имя. Лепра больше не существовало.

В баре он выпил виски, заказал еще и неожиданно вспомнил последний вечер с Фожером. Алкоголь только подогревал воспоминания, но они казались уже галлюцинациями. Нет, Фожер никогда на него не сердился. Напротив, он всегда был снисходителен к нему. Ревновал, конечно, но в этом не было злости. Бедняга Фожер! Вот этому и надо посвятить вечер. Думать о Фожере. Что бы сделал Фожер, если… Лепра закурил вторую сигару. Ее аромат тоже благоприятствовал воспоминаниям. Все-таки удивительно, какое огромное место занимал Фожер в его жизни! В его памяти всплывали его забытые замечания, советы… «Ты слишком часто смотришься в зеркало», — нередко говорил Фожер или внушал: «Чем больше ты досаждаешь окружающим, тем легче тебе будет приручить их». Обрывки его мелодии на мгновение смешались с этими словами. Сидя за стойкой, положив голову на сжатые кулаки, Лепра рассматривал жидкость в своем стакане. «Мы, — говорил Фожер, — люди особые, понимаешь, малыш? Если хочешь, чтобы музыка пришла к тебе, надо сначала, чтобы она почувствовала тебя в себе!» Бар постепенно пустел. Бармен настойчиво протирал стойку возле стакана Лепра. Тот посмотрел на часы. Как поздно! Он расплатился, вышел и обрадовался, что снова может раствориться в ночи.

Сон продолжался. Фожер шел рядом с ним. Лепра снова оказался в порту. Раздался мычащий гудок огромного грузового корабля и повторился множество раз навязчивым эхом. Мелодия Лепра медленно возвращалась к жизни. Он не тревожил ее, думая о другом, смотрел на качающиеся фонари, на светлые блики на воде. В темноте проносились вагоны. Подъемные краны возносили вверх странные тюки, мелькающие в лучах прожекторов. Он чувствовал, как мелодия рождается в нем, начинает жить своей жизнью, и он становился уже просто страстным зрителем, которого не принимают в расчет. «Лепра не в счет!» — еще одна фраза Фожера, которая внезапно обрела свой истинный смысл. Неожиданно накатила волна и захлестнула мостовую и рельсы. Лепра вздрогнул. Он понял, что весь горит, но сейчас это его не волновало.

В переулке он столкнулся с девушкой. Она остановилась и улыбнулась ему, помахивая сумкой на длинном ремне. Лепра тоже остановился. Она взяла его за руку и потянула за собой, и он пошел следом за ней по темному коридору, поднялся по лестнице. Фожер одобрил бы его. Девушка вошла в комнату и зажгла свет.

– Ты не здешний, — произнесла она. — Сразу видно.

– Вот послушай-ка, — сказал Лепра.

Он насвистывал ей свою мелодию. Она смотрела на него в тихом бешенстве, забыв раздеться.

– Ну, знаешь, — наконец произнесла она, — я разных придурков видала, но такого — никогда…

X

– А, вот и ты, — сказала Ева.

– Да, вот и я. Извини меня, — сказал Лепра.

– У тебя был приступ независимости. Теперь ты вернулся за мной. И воображаешь себе, что…

– Прошу тебя…

Он прошел мимо нее, сел за рояль и беспечно, как бы для собственного удовольствия, наиграл песню, без ненужных брио, без затей, не спуская глаз с портрета Фожера.

– Ну как тебе? — спросил он, не оборачиваясь. — Для начала неплохо, по-моему. Только припев пока не получается.

Он поискал еще, попробовал наугад несколько тем и наконец остановился на той, которую легче всего было напеть. Затем сыграл сразу все вместе, куплет и припев.

– Вот. Дарю ее тебе.

Он смеялся, он был счастлив.

– Ты ничего не понимаешь, — сказала Ева. — Ты спятил.

– А что? Тебе не нравится?

– Напротив. Это… Не хочу тебя обидеть, но я не думала, что ты на такое способен.

– Ну как?

– А все остальное?

Лепра нахмурился.

– Все остальное… ну да… следствие, письма!

Он обнял Еву за плечи и слегка потряс ее.

– Представь себе, я в это не верю. Хватит. Знаешь, я сегодня всю ночь думал о Фожере. И начал понимать его.

Она села. На ее внезапно побледневшем лице блестели огромные, неподвижные зеленые глаза.

– Ты меня пугаешь, — сказала она.

– Пугаю? Потому что начал понимать Фожера? Не смеши меня. По-моему, он и не собирался посылать письмо. Повторяю тебе: на него это не похоже. Он просто хотел испытать тебя. Если бы ты пошла в полицию и выдала себя, он оказался бы прав. А если нет, то он все равно прав; он молодец, Фожер! Парень не промах!

– Только ты не учитываешь, что смерть Мелио все осложняет.

– Я не говорю о Мелио, — упорствовал Лепра. — Я просто считаю, что Фожер не мог отослать такое письмо. Может, он его и написал — тут я ничего не имею против. Но я готов биться об заклад, что Мелио либо уничтожил его, либо не воспользовался им.

– По-твоему, у убийцы Мелио такая же ранимая совесть?

– Но ведь…

Лепра внезапно отвернулся, подошел к окну и нетерпеливо забарабанил пальцами по стеклу.

– Может, убийца не нашел письма.

– Но пластинку-то он нашел. И он бы не расстался с пластинкой, если бы письма не было у него в руках. Это очевидно! Ты как мой муж. Он всегда отрицал то, что ему не нравилось. Так удобнее.

Зазвонил телефон, и Лепра резко обернулся.

– Меня нет дома, — сказала Ева.

Они подумали об одном и том же: что, если это…

– Ответь ты, — прошептала она.

Лепра на цыпочках пересек гостиную и снял трубку. Ева взяла отводную.

– Минутку, — произнес женский голос. Почти в ту же секунду заговорил мужчина:

– Алло… алло, мадам Фожер?

Ева наклонилась к нему и прошептала:

– Это Борель.

– Алло, — сказал Лепра. — Мадам Фожер нет дома.

– А кто у телефона?

– Жан Лепра.

– А, очень приятно, господин Лепра. Это комиссар Борель… Я имел счастье аплодировать вам… Я уверен, что мадам Фожер многим вам обязана… Ее еще долго не будет?

– Я не знаю.

– Досадно. Вы сегодня увидитесь с ней?

– Думаю, что да.

– Будьте добры, передайте ей, что я жду ее у себя… Просто маленькая формальность, ничего серьезного, я даже не послал ей повестку… Если вы захотите сопровождать ее, я буду рад пожать вашу руку.

– Договорились.

– Всего хорошего, господин Лепра, до скорого.

Лепра осторожно повесил трубку.

– Лицемер, — бросила Ева.

– Он пока не может устроить тебе очную ставку с шофером, — сказал Лепра. — Он еще трижды подумает, прежде чем сделать это.

– Он пригласил и тебя, — сказала Ева.

– Да, но я не обязан…

– Ты бросишь меня одну?

– Ладно, идем! — вздохнул Лепра. — Если им нужен преступник, я признаюсь. Ты же этого хочешь?

– В чем ты признаешься?

– Ну… что убил Фожера.

– И согласишься, чтобы тебя обвинили в смерти Мелио?

– Нет.

– А меня?

– Черт знает что, — проворчал Лепра. — Еще утром я почти забыл обо всем этом, и вот теперь…

Ева одевалась в спальне, а Лепра в сотый раз пытался представить себе ход мыслей Бореля. Он наверняка думает, что Фожера, может быть, убили, как Мелио… И тогда будет уж слишком близок к правде. Таким образом, идти в префектуру — все равно, что броситься в волчью пасть. Лепра ощупал свой бумажник. Там лежала бумажка с подробным расписанием поездов в Бельгию. Может, еще есть время. А там… он будет писать музыку под вымышленным именем… Поначалу ему будет трудновато пробиться — как и Фожеру. Но рано или поздно, как и Фожер, он прорвется. Ева висела на нем мертвым грузом. И он не потерпит, чтобы она его судила. Вот в чем его настоящая слабость, истинная трусость. Фожер бы не колебался.

Лепра пошел к дверям. Повернул ручку: «Вскочить в лифт, зайти домой за чемоданом… потом поезд… граница…» Искушение было столь сильным, что он, задыхаясь, прислонился к стене. «Ну, еще усилие… Надо только открыть эту дверь и захлопнуть ее за собой, отсекая прошлое».

– Я готова, — крикнула Ева.

Лепра ждал. Он бы уже сто раз мог сбежать. Когда появилась Ева, он бросил на нее затравленный взгляд: как всегда, элегантна, уверена в себе, неприступна. Если бы она согласилась не выкладывать Борелю всю правду, то получила бы еще отсрочку.

– Может, Борелю пришло еще одно анонимное письмо, — предположил Лепра.

– Он говорил о простой формальности, — возразила Ева.

– Поживем — увидим.

Он открыл дверцы лифта. Ева улыбнулась и прошла первой.

– Бедняжка Жан, — сказала она. — Мне иногда так тебя жалко. Как ты сам за себя цепляешься!

На улице не было никаких подозрительных типов. Лепра ожидал увидеть чуть ли не инспектора, который бы делал вид, что читает газету или рассматривает витрины. Он оставил машину возле дома, но Ева предпочла такси. Она подняла стекло, разделяющее их с водителем.

– Успокойся, — сказала она. — У меня уже нет ни малейшего желания говорить. Если б не Мелио, это было бы наилучшем выходом из положения. Я бы отдала Борелю пластинку. Он сам бы понял, что мой муж был сумасшедшим.

– Фожер сумасшедший!

– Конечно. Он прекрасно знал, что много пьет и быстро ездит, и понимал, что каждое следующее путешествие может кончиться плохо. А эта идея обвинить меня — тоже бред алкоголика, не так ли? Я смогла бы защититься. Но теперь…

– Никогда он не был сумасшедшим, — сказал Лепра.

– Давай-давай, защищай его, — гневно крикнула Ева. — Любовь! Отличное оправдание! Я люблю тебя, беру тебя в свои руки и уже не отпускаю. Все вы такие, и ты первый.

– Я?

– А кто же еще. Ты вообще думаешь обо мне в эту минуту?

– Будь последовательной. Ты…

– Боже, как ты меня утомляешь.

Вздернув плечо, она отвернулась, показывая, что вновь погружается в свое одиночество. Такси быстро катило вдоль Сены. Может быть, в эту минуту Борель выписывает ордер на арест. «И однако я в это не верю, — думал Лепра. — Я просто не могу себе этого представить!» Такси замедлило ход перед до боли знакомой аркой. Как он дрожал за Еву тогда, в первый раз! Как он ее любил! Теперь он смотрел, как она поднимается по лестнице, и спрашивал себя, чего он, собственно, тут торчит. Дело Фожера-Мелио? Старая история между вдовой и полицейским. Разберутся сами, он уже вне игры.

Борель принял их с обезоруживающей сердечностью. Ему так неловко, что он их побеспокоил. В общем, нет ничего срочного. Он позвал их просто ради очистки совести, чтобы потом не возникло ничего непредвиденного… Он смотрел на них по очереди, сидя за столом, и потирал руки, будто согреваясь. На манжетах ярко блестели пуговицы. Галстук на нем был довольно дорогой. У Бореля были манеры человека, который привык к тому, что дела ему удаются, и он как бы заранее извинялся, что окажется сильнее.

– Нас так потрясла смерть господина Мелио! — сказал он. — Просто невозможно представить! Вы, разумеется, не знаете ничего, что могло бы помочь следствию?

– Ничего, — сказала Ева.

– Вы никак не связываете эту смерть с гибелью вашего мужа?

Ева прекрасно разыграла удивление, смешанное с любопытством.

– А что, — спросила она, — есть связь между?..

– Ну, это еще вилами по воде писано, — сказал Борель. — Если хотите — рабочая гипотеза. Мы просто обязаны рассмотреть все возможности, даже самые невероятные.

Еле слышно задребезжал телефон. Борель схватил трубку, и лицо его на мгновение изменилось.

– Я занят, — резко сказал он.

Он тут же снова улыбнулся, может быть, чуть снисходительно, и лицо его приняло прежнее любезное выражение.

– Тут есть одна деталь, из мира грез… женский голос… Вы читали газеты? Вы в курсе?

– Да, — сказал Лепра.

– Ну так вот, — продолжал Борель, хитро прищурившись, — помните анонимное письмо, написанное женщиной… Улавливаете связь?

– Не вполне, — призналась Ева.

Борель улыбнулся с видом профессора, который понимает, что завысил требования.

– С одной стороны, моя дорогая, у нас лежит письмо, цель которого — скомпрометировать вас, с другой — некая таинственная особа, возможно, нанесла визит Мелио за несколько минут до его смерти. Может, это одна и та же женщина? Видите, куда я клоню?

Внезапная радость осветила лицо Евы.

– Понимаю, — сказала она.

– Как только я идентифицирую почерк, — заключил Борель, — победа за мной. Пока же…

Он встал, подошел к низкому столику и указал на магнитофон.

– Я хочу попросить у вас помощи. Я тут, понимаете, записываю «грудные голоса, как у некоторых певиц на радио», как выразился наш таксист… Само по себе это не так уж и неприятно, но беда в том, что они все похожи.

Он включил магнитофон.

«Улица Камбон, 17-бис… да, вот здесь, спасибо… улица Камбон, 17-бис… Сколько я вам должна?.. Улика Камбон, 17-бис… Остановите чуть дальше…»

Голоса сменяли друг друга, произнося эту бесконечную фразу, нелепую, нереальную. Борель посмотрел на Еву. Он так чудовищно умен или чудовищно глуп? Он все так же улыбался, не отпуская кнопки магнитофона.

«Улица Камбон, 17-бис… откройте, пожалуйста, окно… улица Камбон, 17-бис…»

Он выключил магнитофон.

– Вообще-то, — сказал он, — я должен был бы вызвать всех обладательниц грудного голоса, поющих на радио, для очной ставки с шофером… Но это, естественно, невозможно, и по стольким причинам! У некоторых есть покровители… большие шишки… это, скорее всего, послужило бы причиной для скандала… нет… лучше так…

Он снова пустил запись.

«Улица Камбон, 17-бис… я спешу… улица Камбон, 17-бис…»

Запись кончилась, и Борель вздохнул.

– Они все называют адрес Сержа Мелио и добавляют несколько слов… так, все равно что… и никаких обид… Но это нам ничего не даст. Как, скажите на милость, он сможет узнать голос?

– Тогда зачем? — спросила Ева.

– Долг службы, мадам, — ответил Борель.

– Я тоже, — сказала Ева, — должна произнести: «улица Камбон, 17-бис»?

– Если вас не затруднит.

Лепра вцепился в подлокотники кресла. Он недоверчиво смотрел на Бореля, но комиссар был как никогда любезен.

– Подойдите сюда, — продолжал он, — вот… я пускаю кассету… говорите не торопясь, в микрофон.

– Улица Камбон, 17-бис, — проговорила Ева. — И побыстрей, пожалуйста.

– Достаточно, — сказал Борель. — Спасибо.

И снова жеманно принялся потирать руки.

– Для меня эта запись — просто коллекция автографов… Несравненный сувенир.

– Правда? — прошептала Ева. — Тогда вы должны были бы попросить, чтобы они спели… Почему бы и нет?

Она посмотрела на Лепра, натянуто улыбнулась и вновь взяла крохотный микрофончик.

– Если вам это доставляет удовольствие, — сказала она Борелю. — «Я от тебя без ума», — объявила она.

Включилась запись. Лепра вскочил.

– Ева!

Но Ева уже подносила ко рту микрофон. Она пропела вполголоса первый куплет, не сводя глаз с Лепра. Она обращалась к нему. К нему и к Флоранс, которую она уничтожала своим талантом, к Флоранс, которая в эту минуту была стерта с лица земли. Вызов, звучавший в ее голосе, придавал словам Фожера невыносимую грусть. Это прощальное песнопение, созданное им для Евы, стало в кабинете полицейского прощанием Евы с Лепра. Постепенно лицо Евы исказила гримаса какой-то глухой муки. Голос ее прерывался, торжествовал, погибал. «И в нем, и во мне она всегда любила саму себя», — думал Лепра. Ева напела припев без слов, не размыкая губ, словно колыбельную. Казалось, песня доносится издалека, впитывая расставания, встречи, отъезды. Борель качал головой в такт.

– Хватит! — крикнул Лепра.

Ева замолчала, и они застыли, не произнося ни слова.

– Господин комиссар не просил тебя о столь многом, — проговорил Лепра, стараясь казаться естественным.

– Ошибаетесь, — сказал Борель. — Я бы с удовольствием дослушал песню до конца. Вы неповторимы, мадам! Не знаю, как вас отблагодарить.

– Ну что вы… Я могу идти?

Борель, возбужденный, растроганный, проводил их до лестницы.

– Если у меня будут новости, я обязательно дам вам знать. Я ваш навеки.

Лепра взял Еву под руку. Они спустились вниз.

– Через пять дней он получит письмо, — сказала Ева.

– Замолчи, — прервал ее Лепра.

Он обернулся, но Бореля уже не было. Когда они вышли на набережную, Лепра продолжал:

– Ты сошла с ума. Просто свихнулась!

– Подумаешь, нам немного осталось.

– Ну, знаешь, я еще хочу пожить.

Ева остановилась.

– Иди, — сказала она. — Уезжай… По-моему, ты упрекаешь меня в том, что произошло. Я тебя не держу. Ты свободен.

Он пытался протестовать. Она оборвала его:

– Послушай, Жанчик, давай договоримся раз и навсегда…

– Не здесь.

– Почему?

Он оперся на парапет, словно вел с Евой непринужденную легкую беседу.

– У нас с тобой не складывается, — сказала Ева. — После смерти Мелио.

Он хотел прервать ее.

– Дай мне сказать! Все не так. С тех пор, как ты почувствовал себя в опасности, ты думаешь только о том, как сбежать. Может, я говорю жестокие вещи, но это правда. Раньше я верила, что ты меня любишь. Тебе льстила эта любовь. Но теперь я тебя компрометирую. Становлюсь опасной… Заразной.

– Ева!

– И потом, ты считаешь, что сможешь без меня обойтись… Потому что ты придумал эту песенку, без моей помощи, один. Ты меня победил. Вот событие! Ты воображаешь, что сможешь заменить моего мужа? Нет, ей-богу, ты чувствуешь себя Фожером. Иногда мне кажется, что я слышу его… Смешно! Это я тебя создала!

Она ударила кулаком по шероховатому парапету, на котором играли тени от листвы.

– Не он тебя открыл, а я. Я. Кто научил тебя одеваться, жить, даже любить… Так уходи! Скатертью дорожка… Как-нибудь сама выпутаюсь. Я привыкла.

Выпрямившись, она смотрела на воду, в которой отражался город. Ей не удавалось побороть волнение. Она уже больше не могла произнести ни слова. И Лепра не знал, как ее утешить. Он чувствовал, что любая фраза прозвучит фальшиво, и он еще больше запутается. Они ждали оба. Наконец Ева с каким-то даже сожалением резко шагнула вперед. Лепра пошел рядом.

– Ева, — прошептал он. — Ева, я уверяю тебя, это недоразумение.

Она даже головы не повернула.

– Ну ладно, — сказал Лепра.

Он дал себе слово не замечать ее враждебности. Даже попытался просто мило поболтать с ней, как раньше. Но говорил он один. Они пообедали в ресторанчике за Нотр-Дам-де-Пари. Лепра, устав, решил замолчать. Поскольку они сидели друг против друга, им приходилось следить за собой, чтобы не поднять головы в один и тот же момент. Когда их руки соприкасались, они вздрагивали, как от электрического разряда, и тут же замирали, следуя неведомым правилам хорошего тона.

– Кофе для мадам, — сказал Лепра.

– Спасибо, я не хочу.

Она воспользовалась минутой, когда Лепра расплачивался, и ушла. Ему пришлось бежать, чтобы догнать ее.

– Это уже слишком, — сказал он.

Ева не ответила. Они долго шли по набережной, не произнося ни слова. Ева, казалось, была всецело погружена в созерцание реки. Лепра был ее тенью. Они пересекли площадь Согласия, Рон-Пуан. Ева остановилась перед кинотеатром, рассеянно взглянула на афишу и вошла. Лепра последовал за ней. Она села между двумя людьми. Он нашел место через два кресла от нее. Чего она добивается? Испытывает его? Решила убрать его из своей жизни? Все это было до боли глупо. А в это время терпеливый Борель продолжает свое расследование. «Слишком она обрадуется, если я уеду», — подумал Лепра. На экране разворачивалась какая-то бессвязная история: мужчина… женщина… любовь… страдание. Лепра уже не смотрел и не слушал. Он следил за Евой. Протянув руку, он мог бы дотронуться до нее, но внезапно похолодел от мысли, что, может, она уже никогда не будет принадлежать ему, что он потерял ее навсегда. Она была еще здесь, близко, он видел мягкую линию ее профиля, щек, на которые падали сладострастные тени с экрана. Смотря на Еву, он не столько видел, сколько ощущал ее. Полуприкрыв глаза, он мысленно ласкал ее, вспоминая ее обнаженной, и невыразимая тоска сжимала ему грудь. Надо сейчас же, немедленно подойти к ней, смириться, довериться, подчиниться ее власти. «Ева… Я люблю тебя! Ты мне еще нужна…» Он ждал ее в холле. Она подошла к нему, но отстранилась, избегая его протянутой руки.

– Девчонка! — пробормотал Лепра.

Дрожа от ярости, он как ни в чем не бывало занял свое место слева от нее. Она переходила от витрины к витрине, и от ее деланного спокойствия Лепра приходил в бешенство. Боже, как он сейчас понимал Фожера! Наверняка она с ним проделывала то же самое. Или пыталась, во всяком случае… Но Фожер был сделан из другого теста!

На террасе «Фуке» какой-то мужчина встал при их приближении и помахал Еве.

– А, Патрик… Как я рада тебя видеть!

Мужчина поклонился Лепра. Ева бросила небрежно:

– Жан Лепра, мой пианист. — Потом добавила со светской улыбкой: — Не ждите меня, Жан… Я вернусь поздно.

И она села с этим Патриком, который, казалось, был крайне тронут и взволнован. Лепра чуть не бросился на него, представив себе, как обратятся на них взгляды всех присутствующих. Закурил. Сколько раз он вот так закуривал, чтобы скрыть растерянность, робость. Он пошел дальше один, забрел в бар, потом в другой. Спустилась ночь, время дерзких мыслей и диких сновидений. Лепра вновь прошел мимо «Фуке». Евы там не было. Патрик увел ее… куда? Лепра остановил такси, подъехал к своей машине и начал объезжать на ней один за другим рестораны и ночные бары… Все безуспешно. Он даже не мог спросить у посыльных, не было ли там Евы. У него и так был вид обманутого мужа. Он вспомнил последний вечер, несчастного пьяного Фожера. «Ну что ж, старина, мы с тобой сравнялись. Правда, я ее ищу… Я еще не сдался… Она держит меня не любовью, нет. Презрением…» Он говорил сам с собой, проносясь по перекресткам… Пусть уж он разобьется и положит конец этому фарсу! Он ехал по темным улицам, освещенным резким светом праздничных залов. Зазывно звучали трубы, цимбалы. Он ехал дальше, насилуя коробку скоростей, проносясь по опустевшему городу. Останавливался. Выпивал. Последний раз возвращался к машине, уже пошатываясь. «Куда теперь? По отелям?» Он усмехнулся и взглянул на себя в зеркальце: «Глаз не оторвать! Просто красавец!» Он вытащил носовой платок, вытер лицо, потное от усталости. Нащупал ключ от квартиры. «Чудно, я буду ждать ее у нас дома. У нас! Вот здорово».

Он устремился назад. Скорость заглушила боль. На часах было два. Она уже наверняка вернулась. Он нажал на тормоза, заехал на тротуар и пулей вылетел из машины. Поднимался, перескакивая через ступеньки. Так быстрее, чем на лифте. Повернул ключ, толкнул дверь. Нет, еще не вернулась. Он зажег свет, медленно прошел по пустой квартире. И что дальше? Чего он ждет? Может, она тоже несвободна? Но, черт возьми, не приснилось же ему это. Она сама сказала, что она ему жена. Лепра слышалось до сих пор: «Я твоя жена!» Он задыхался, умирал от отчаяния. Зажег в спальне верхний свет, посмотрел на разобранную постель. На ней валялся ее халат. Тут же у кровати стояли домашние туфли, и Лепра воззрился на них, словно они могли сами пойти куда-то.

С мягким шумом на площадке остановился лифт. Лепра как зачарованный вышел в прихожую. Еще шаг. В скважине поворачивался ключ. Открылась дверь, и в проеме показался силуэт Евы.

– Ева…

Он говорил и двигался, как сомнамбула.

– Ну, — сказала Ева, — что с тобой?

Она не успела поднять руку. Он со всего размаху влепил ей пощечину, она потеряла равновесие и отлетела к стене.

– Кто этот Патрик? Кто?!

Она оттолкнула его, вбежала в спальню и захлопнула за собой дверь. Лепра схватился за ручку и стал колотить в стену.

– Открой! Открой!

Внезапно силы его иссякли. Он уткнулся лицом в дверь, вслепую ощупывая это препятствие.

– Открой, — простонал он. — Я прошу прощения, Ева… Я жлоб… Бывают минуты, когда я сам не свой… Вы сами виноваты, что провоцировали меня… Малыш Лепра… Думали, я не в счет… Открой, мне надо с тобой поговорить.

Он был уверен, что она стоит, прислонившись к двери с той стороны, и не пропускает ни одного из его вздохов и стенаний.

– Я не хотел ударять тебя, Ева. Я искал тебя всю ночь. Ты была с этим человеком… ты не можешь понять… у меня, в конце концов, тоже есть самолюбие… Ты слушаешь меня? Я люблю тебя… я неправильно себя вел с тобой… но мы можем начать все сначала…

Он прислонился к двери всем телом, ему казалось, что он слышит ее дыхание, он вжался в дерево ртом, так что лак прилип к его губам.

– Ева… забудем… все… Будем считать, что мы ненадолго расстались… не получит Борель никакого письма, вот увидишь… Доверься мне…

Ему надо было спешить, если он хотел удержать ее до конца. Он врастал в дверь грудью, животом, не в силах прошибить ее.

– Позволь мне жить по своему усмотрению. Поверь, я добьюсь успеха… ты мне поможешь… Ева! Ты же не перестанешь любить меня из-за…

На глазах у него навернулись слезы.

– Я не злодей. Я сожалею… обо всем.

Он сполз на колени, потом лег на пол, увидел полоску света под дверью. Там никого не было. Он так и остался неподвижно лежать на полу.

XI

На рассвете он ушел, точно воришка. Вернулся домой и метался по комнате, пока усталость не свалила его. Но он не желал ложиться спать, пока не найдет решения. И вообще, было ли оно? Даже Фожер, а уж он-то был посильнее его, искал его напрасно. Он не излечился от Евы. Она все усложняла своей манией обо всем судить и решать, что хорошо, а что плохо. Лепра встал, взглянул на календарь. Четверг. Еще четыре дня, если права Ева. Ну что ж, тем хуже. Она сказала бы: «Жан — никчемный тип». В конце концов, может быть, лучше жить свободным, даже если ты выглядишь никчемным типом в глазах… Никчемный, ради бога! Впрочем, не такой уж и никчемный! Он наиграл мелодию, чтобы еще раз убедиться в этом, успокоиться. Потрясающая получилась песенка! И не последняя.

Лепра вынул из кладовки чемодан. Вещей у него было не больше, чем у солдата. Уложить багаж — пара пустяков. Внезапно он заторопился, чтобы быстрее покончить с этим и не думать, не поддаваться мрачным мыслям, сомнениям. Будильник, щетку… Черкнуть два слова Блешу, предупредить его, что заболел… Он одним махом набросал письмо и подписался. Вот и все. Концерт окончен. Страница перевернута. Вот что значит разрыв. Так же легко, как стряхнуть с себя хлебные крошки. В последний раз оглядел комнату. Никаких сожалений? Никаких.

Он схватил чемодан и спустился вниз. Для своей последней поездки он использовал маленький автомобиль. Жаль. В банке он снял со счета все деньги, сложил банкноты. С такой скромной суммой далеко не уедешь, но ведь и раньше в конце месяца он еле сводил концы с концами. Теперь на вокзал. Поезд на Брюссель отходит через сорок пять минут. Он поставил машину, позвонил в гараж, сказал, что машина припаркована во дворе Северного вокзала. Он чуть было не набрал номер Евы, но понял, что ему несдобровать, если он снова пустится в дискуссии. Он выбрал скромный букет и послал ей — так лучше будет. Не стоит подчеркивать момент отъезда. Теперь последнее: он взял билет в одну сторону и почувствовал себя таким же человеком, как все остальные. Увидел солнце, пассажиров. В него проникли все флюиды, сопутствующие отъезду. Он дрожал всем телом. Места для Евы в нем уже не оставалось. Любовь медленно уходила из него, словно болезнь. Это было столь новое, столь необычное ощущение, что он даже остановился, прямо посредине холла, и поставил чемодан на пол. Если бы у него хватило духу, он бы ощупал себя. Так человек, упав, поднимается и с удивлением констатирует, что остался цел и невредим… «Ева, — он прошептал ее имя, затем еще раз: — Ева…» Оно уже ничего не пробуждало в нем. Ева. С тем же успехом он мог бы сказать «Жанна» или «Фернанда»… Толпа обтекала его, разделяясь на два потока. Люди смотрели на него, потому что видели, как он беззвучно шевелил губами: он рассмеялся, потом смешался с другими пассажирами у контроля.

Какое счастье беспечно идти по вагону, выбирая себе купе, попутчиков. Опустить окно, вдохнуть запах металла, пара, дыма. Там, наверху, стрелка легко перепрыгивает с одного деления на другое. Скоро поезд тронется. Вот и все, поехали. Мир пленников остался позади. Свежий ветер дунул ему прямо в лицо. Прощай, Ева!

На границе у него вдруг дрогнуло сердце. Нет, Борель еще не успел напасть на след. Теперь поезд идет по чужой земле. В легкие проникает новый воздух. Что, интересно, она делает в эту минуту? Поглаживает лепестки цветов, которые он ей послал. Пожимает плечами: «Как же он меня любит!» Будет ждать звонка. Завтра начнет беспокоиться: неужели раб взбунтовался? В субботу позвонит ему сама. В воскресенье настанет ее черед искать его по всему Парижу. А в понедельник, когда придет почта, Борель вызовет двух инспекторов… И тут ей ничего не стоит сказать: преступник тот, кто сбежал…

Лепра, чувствуя себя не в своей тарелке, пытался ощутить новизну, рассматривал пейзаж за окном, прислушивался к мелодии, возникавшей в нем под стук колес. Но против своей воли он мысленно возвращался к этим четырем дням, которые выстроились перед ним в ряд, как препятствия на скаковом поле. Ему придется прыгать четыре раза, каждый раз все дальше и дальше, выше и выше. Чертово воображение! Уже долгие месяцы он не может от него избавиться. Ведь правда проста. Если его любовь действительно умерла, стоит ли обращать внимание на презрение Евы? Он пережевывал эту проблему до самого Брюсселя, но так ничего и не решил. Взял номер в скромном отеле. О работе пока нечего и думать. Во всяком случае до понедельника искать ее бессмысленно. Пока что лучше просто погулять по городу.

Повеселел он только к вечеру, после долгих часов воспоминаний. Радость возникла в нем внезапно, как будто он, пробираясь сквозь туман, наконец-то вышел на чистое пространство. Перед ним шла молодая женщина. У него не было ни малейшего желания пойти за ней, но он с удовольствием смотрел на нее. Его глаза отдыхали от Евы. Постепенно обновится и тело. На этой земле будет жить другой Лепра. Он уже живет.

Лепра пытался подладиться под ритм улицы, и она посылала ему множество легких бодрящих зарядов. Вспышки реклам, встречные лица, огни витрин — все отдавалось в нем какой-то истомой. Ужин стал для него праздником. Он был наедине с собой, и все тревоги куда-то испарились. Его одиночество было ему крайне приятно; о чем бы он ни думал, в голове его звучала музыка, искавшая выхода. Таинственная ночь щедро расточала улыбки, и Лепра долго гулял в одиночестве. Впервые в жизни он спал без сновидений, плавая в блаженной нирване.

Наступила пятница. Свободная, беззаботная пятница. Несмотря на то что подсознательно он с мрачной точностью отсчитывал часы и минуты, он отдался свободному течению дня, бесцельно фланируя по городу. Он даже подарил себе билет на концерт, и с удовольствием, не омраченным завистью, послушал неизвестного пианиста. Рояль также вычеркнут из его жизни. Он скоротал этот вечер в кафе, где оркестр играл попурри из шлягеров Фожера. Фожер! Как это было давно! В допотопные времена. Лепра пил пиво, грыз орешки. Никаких желаний. Ева унесла с собой все, вплоть до малейшей потребности любви. Он дружески смотрел на проходящих женщин. Не более того. Он был благодарен им за их красоту. Ночные мотыльки, шелковистые, мягкие. Главное — не дотрагиваться.

Возвращаясь в отель, он заблудился, и это тоже доставило ему удовольствие. Такие районы попадаются в маленьких французских городишках: пустынные, гулкие, словно огороженные лунным светом. Надо устроиться где-нибудь здесь, привыкнуть. Почему бы не давать уроки. Лепра представил себе крохотную, по-фламандски вылизанную квартирку. Он назовет себя г-н Жан, будет одеваться в черное, сойдет за вдовца. Он лег в два часа ночи.

Наступила суббота, и Лепра понял, что этот грядущий день потребует от него новых усилий.

Проснувшись, он тотчас кинулся за газетами. Это было сильнее его. Пресса ни словом не упоминала о Мелио. Все внимание прессы было приковано к самолету, побившему мировой рекорд. Лепра тщательно оделся и остановился в раздумье: куда идти? Друзей нет, только дальние знакомые. Даже бармена нет, чтобы словом перекинуться. А Ева? Она поняла, что он сбежал, и для нее теперь он просто мертв… стерт с лица земли. В ее глазах он заслуживает только жалости. Она скажет очередному Патрику: «Лепра? В сущности, вульгарный мальчишка. Я так заблуждалась на его счет». Пусть так! Она никогда не узнает правды. Вот за эту мысль и надо уцепиться.

Лепра с трудом протянул время до обеда. Потом забрел в кинотеатр. Фильм кончился. Он сидел в кафе, где вчера так приятно провел время. Съел солянку. Отяжелев от пива, пресытившись музыкой, он задремал прямо на стуле. Посетители вокруг него сменяли друг друга. Одни пришли на аперитив, другие — перекусить перед поездом, потом их сменили те, кому просто нечего было делать в этот вечер и, наконец, ближе к ночи, — театралы после окончания спектакля. Лепра ушел последним, придумывая себе сложный маршрут, чтобы вернуться в отель как можно позже. Ничего, где наша не пропадала! Он поклялся себе, что выдержит! Слишком дорого он заплатил за свою свободу.

В отеле он наглотался лекарств. Он не собирался выходить из игры, но только таким образом ему удастся свести на нет предстоящее воскресенье. Лепра забылся тяжелым сном, но, плохо рассчитав дозу, около полудня уже очнулся. Открыл ставни, оглядел безлюдную площадь перед отелем, и безысходная тоска этого пустого дня захлестнула его. Даже в Париже воскресенья становились для него испытанием. А уж тут! Что она делает? Кто утешает ее в эти часы? Она вполне способна на… Лепра сел на постель. Нет, не такая она идиотка, чтобы открыть газ или проглотить тюбик веронала. Разве только чтобы наказать его? От нее вполне можно ожидать такой высокомерной мести. А он считал, что достаточно вскочить в поезд, чтобы ускользнуть от ее ненависти… Где уж тут. Она удовольствуется тем, что обвинит его, и у Бельгии потребуют выдачи преступника. Долго ли будут продолжаться эти игры? Он наполнил раковину холодной водой и окунул в нее голову. Я останусь… останусь… останусь… Наконец он произнес это слово совсем громко, посмотрев на себя в зеркало: «Ну точно утопленник. Я остаюсь! Клянусь Господом! Свободен я или нет?»

Перед ним простирался город, безлюдный, покинутый, словно перед вторжением невидимого врага. Лепра почему-то казалось, что он должен идти быстро, но куда? Никто не гнал его. «Надо было мне скрыться где-нибудь подальше, — подумал он. — Может, в Антверпене. Там было бы больше возможностей… Ну конечно, в Антверпене! Спасение в Антверпене». Он пошел на вокзал, купил путеводитель и, присев на скамейку в сквере, изучал историю этого города, его сложный план. Порт пробуждал его воображение. Ну что может быть лучше для композитора! За одну только ночь в Гавре он узнал столько интересного, и о себе самом в том числе! Поездов было много, в двадцать два часа отправлялся скорый. Сейчас четыре. Ждать совсем недолго…

Лепра вернулся в отель, сложил чемодан и расплатился. Готов к новым свершениям. Но радости при этой мысли он не ощутил. Он отнес чемодан в камеру хранения. Если дела повернутся плохо, он сбежит в Англию, а там сядет на пароход, идущий в какие-нибудь дальние страны. Не будет же Ева такой беспощадной! Надо было ей объяснить… до отъезда. И снова в мыслях он оправдывал себя. Теперь он совершенно точно знал, какие слова надо было тогда произнести. Может, еще не поздно? Сидя в кафе, он взял лист бумаги и нырнул в омут с головой. Но фразы получались какими-то мертвыми, искусственными, в них сквозила неискренность. Неужели он и впрямь кривил душой? Он разорвал письмо на крохотные кусочки и разбросал вокруг. Ладно, время не ждет. Он съел сэндвич прямо на вокзале и забрал чемодан. Посмотрел на светящееся табло расписания. Берлин… Париж… Женева… У кассы толпились люди.

Лепра поставил чемодан, вынул бумажник. Опустив голову, встал в очередь. Он больше ни о чем не думал. В его голове, как в раковине, раздавался только глухой шум, шум моря и ветра, утраченной свободы. Он наклонился к окошечку:

– Один в Париж, второй класс.

Пятнистая рука сгребла в кучу банкноты и мелочь. Стоящий за ним человек вежливо кашлянул. Лепра отошел. Он смотрел на себя как бы со стороны, и эта отстраненность доставляла ему наивысшую радость. Подземный переход… тоннель… два поезда, разделенные широкой платформой… Налево — Антверпен, направо — Париж. Ему было не по себе.

Он сел в парижский поезд, зашел в первое попавшееся купе и, закрыв глаза, сразу заснул. Он почти не замечал, что едет. Таможенник хлопнул его по плечу. Он порылся в карманах, что-то пробормотал, сонно ворочая языком, и снова уснул. Он сознавал, что спит, и никогда еще не чувствовал себя так спокойно, вдали от всех тревог. Иногда толчок поезда приводил его в чувство, он успевал заметить лампочку в вагоне, огни, проносящиеся за окном, и снова погружался в блаженный покой. Когда поезд замедлил ход, он вздохнул, устроился поудобнее, но вокруг него началась суета, по коридору взад-вперед бесконечно сновали пассажиры. Он выпрямился, посмотрел в окно, хотя было еще темно, узнал пригород, по которому они ехали. Рывком вскочил на ноги… Какой сегодня день? — понедельник. Его стал бить озноб. Чудовищная усталость давила ему на плечи.

Поезд медленно скользил вдоль нескончаемого перрона, по которому катились вереницы тележек. Теперь надо выходить, с этим нелепым чемоданом, и никто не встречает этого дурацкого пассажира. Еще не рассвело. Комнату не снять. Слишком поздно. Или слишком рано. Значит, снова гулять по городу, сдав чемодан в камеру хранения. По пустым улицам плыли клочья утреннего тумана. Евы, может, нет дома. Или она не одна. Но это уже неважно. Главное — капитулировать, не уронив своего достоинства. И снова нескончаемое путешествие среди теней осеннего утра. Лепра рассчитал, что приедет к семи часам, сойдя где-нибудь по дороге, выпьет кофе с рогаликом. Может, надо позвонить, объявиться? Но она наверняка откажется принять его. Лучше прийти. Помятый, грязный, зато, наконец, искренний. Туман стал таким густым, что Лепра с трудом мог ориентироваться. Зашел в первый попавшийся бар и долго сидел там в духоте. Тяжелая грусть охватила его и давила так, что ему стало больно дышать. Он не в силах был доесть свой завтрак и понял, что последний этап наступил.

В полвосьмого он прошел мимо консьержки, закрыл за собой дверцу лифта. Спящий дом прогибался под его шагами. Он кашлянул, чтобы прочистить горло. Лифт остановился с пластичным подскоком. Лепра вышел, отодвинув решетку. Теперь он спешил. Быстрее. Пусть откроет, пусть узнает!

Он позвонил и тут же услышал постукивание домашних туфель в глубине квартиры. Последовала короткая пауза, затем Ева открыла.

– Это я, — сказал Лепра.

Она отступила в ожидании.

– Ну что ж, входи.

Он прошел мимо нее и машинально ощупал свои грязные, заросшие щетиной щеки.

– Разденься.

Он протянул ей плащ, и она повесила его на вешалку. Он посмотрел на нее. Ева была в ночной рубашке, волосы взлохмачены. Он развел руками и бессильно опустил их.

– Ева, — прошептал он, — я убил Мелио.

Она посмотрела ему прямо в глаза. Он не выдержал ее взгляда, повернулся и пошел в спальню.

– Вот и все, — сказал он.

Она накинула халат.

– Я это знала, — сказала она. — С самого начала.

Она не сердилась — видимо, как и он, была на исходе.

– Ты ждала меня? — спросил он.

– Я надеялась, что ты придешь. Верила, несмотря ни на что.

– Извини. Я просто…

– Сядь, я сварю кофе.

Он сел на краешек разобранной постели. Он был так напряжен, скован, когда готовился произнести эти слова, что ноги его уже больше не держали и кружилась голова. Он снял туфли и растянулся, раскинув руки ладонями вверх, как мертвец. Позвякивание чашек не вывело его из небытия. Ева потушила верхний свет. В комнату из-за штор проникли первые лучи осеннего солнца. Наконец они вновь осмелились взглянуть друг на друга, но их лица казались нереальными в утренних сумерках. Она поднесла чашку ему ко рту.

– Зачем ты пошел к Мелио?

– Я был не прав, я знаю. У тебя такая… агрессивная искренность, что… понимаешь… я предпочел сам выяснить с ним отношения, как мужчина с мужчиной.

– Ты всегда думаешь, что все можно устроить мило и спокойно.

– Ладно, — сказал Лепра. — Я снова не прав. С другой стороны, если бы он захотел меня выслушать… Он… он довел меня… Я потерял голову. Он так злобно на меня смотрел! Я начал ему угрожать. Он попытался позвать на помощь… Я сдавил ему шею… и заметил вдруг, что он не дышит. Конечно, я должен был тебе признаться… сразу же… Я не решился. И чем дальше, тем меньше я был на это способен.

– Почему?

– Я бы стал тебе отвратителен… Я и самому себе был противен.

– Еще кофе?

Она разливала кофе, при этом движения ее были такими плавными, что Лепра почудилось, будто вернулись их прежние отношения.

– Я поняла, что это ты, еще в кабинете у Мелио, — сказала она. — Кто, если не ты, подумай сам! Я спросила тебя на обратном пути… Вспомни.

– Ты хотела, чтобы я признался?

– Да. Чтобы ты сказал правду. Она была бы не вполне приглядна, но тем более.

Лепра уткнулся в подушки.

– Пойми меня, — прошептал он. — Я хотел нас обезопасить.

– Не в этом дело. Ты должен был довериться мне… Я бы все решила.

– Ладно, не будем ссориться… Я был не прав, раз тебе так этого хочется… Ты могла бы, по крайней мере, избавить нас от этой ужасной недели.

– Я ждала.

– Ты меня подстерегала. Хотела, чтобы я пал перед тобой на колени. Я недостаточно страдал, по-твоему. Пойми, наконец, что дело Мелио касается меня одного.

Ева встала и задернула занавески. Они посмотрели друг на друга: он — бледный, растрепанный, похудевший, она — без румян и без помады, с мешками под глазами. Это была первая минута их истинной близости.

– Нет, — сказала она, — потому что арестуют меня.

– Не говори глупости! — пробормотал Лепра.

Он наклонился, надел туфли, взял расческу.

– Глупости, потому что письма никакого не было. Теперь я в этом уверен… твой муж не мог этого сделать!

– Ты-то откуда знаешь!

– А что… У меня было несколько дней на размышления. И я вернулся для того, чтобы ты перестала бояться.

– Спасибо, — сухо сказала Ева. — Но я не боюсь. Я готова. Вещи сложены. Ты, может, заметил чемодан в прихожей.

В их голосах звучала горечь. Им трудно было обращаться друг к другу на «ты», и поэтому они говорили подчеркнуто вежливо и церемонно. Ева пошла в ванную комнату. Лепра обратился к ней через открытую дверь:

– Повторяю тебе, никакого письма не было. Мы бы нашли его у Мелио.

– Так зачем ты прятался четыре дня?

– Послушай, — мрачно сказал Лепра. — Пойми меня. Постарайся… я не прятался… Я был в Бельгии.

– Почему?

– Ты еще спрашиваешь! Ты знаешь, что такое ревность?

– Бедняжка!

– Не надо, прошу тебя.

Ева появилась на пороге ванной с щеткой в руке.

– Конечно, бедняжка! Ты что, за идиотку меня принимаешь? Ты уехал, потому что я тебе надоела… А надоела я тебе с того момента, как мы побывали у Мелио, тут все просто.

Она повернулась к зеркалу и продолжала, причесываясь:

– Мы вечно возвращаемся к одному и тому же. Я тебя не обременяю. Ты просто сбрендил от страха. Ты слабак, Жан. Признайся наконец. Но ты же не признаешься.

– И что?

– И у меня не было ни малейшего желания тебя принуждать… Ради тебя самого.

– Ну, я признался. Ты довольна?

– Довольна? Уходящая любовь удовольствия не доставляет.

Застигнутый врасплох этими словами, Лепра пытался найти какой-то утешительный ответ и ухватился за извинение, которое тут же продумал для себя:

– Я вернулся, значит, я тебя люблю. Ты теперь знаешь, что нам нечего опасаться.

В его тоне не было уверенности, и молчание становилось невыносимым.

– Как тут душно! — проговорил Лепра.

Он открыл окно и отшатнулся. У тротуара остановилась черная машина, и Борель с двумя инспекторами смотрел вверх на их дом.

– Полиция! — воскликнул он. — Внизу Борель.

Ева натянула через голову платье и аккуратно расправила его на бедрах.

– Полиция! — повторил Лепра. — Что это значит?

– Ты еще спрашиваешь! — сказала она с презрением.

Она молча, уверенной рукой накрасила губы, потом проговорила:

– Пока ты ждал меня в гостиной Мелио, помнишь… Я взяла письмо и пластинку.

Лепра не двигался, не в силах осознать услышанное.

– Пластинку я просто спрятала под плащом. Письмо отправила по почте в понедельник.

– Зачем? — простонал Лепра.

– Хотела посмотреть, что же ты за человек.

Она говорила нарочито медленно, с паузами, чтобы провести помадой как можно более четкую линию.

– И поняла. А жаль… Я еще колебалась, посылать ли письмо. Потом ты сбежал.

– Неправда.

– Так вот, — заключила Ева. — Я его послала… Запри дверь на ключ.

Лепра послушно запер входную дверь. Лифт поднимался, сейчас эти трое будут здесь. Ева была готова. Она выбрала сережки, аккуратно надела их, потом достала туфли на высоком каблуке. Задребезжал звонок.

– Не двигайся, — прошептала она.

Позвонили еще раз. За дверью зашептались.

– Они знают, что мы здесь, — проговорила Ева. — Консьержка сказала. Сейчас пошлют за плотником. У нас еще есть несколько минут.

– Ева, — спросил Лепра, — ты так меня ненавидишь?

– Я? Тебе еще надо объяснять? Теперь я тебе не нужна. Теперь начинай новую жизнь, на свое усмотрение. У тебя нет размаха моего мужа, и я еще не знаю… В тебе есть какая-то неистовость. Я очень удивлялась в последнее время… Может, в пятьдесят лет ты будешь такой же, как он.

В скважину вставляли ключ.

– Они принесли целую связку, — сказала Ева по-прежнему ровным голосом. — Борель, наверное, думает, что я покончила с собой. Дурак!

Из спальни им была видна прихожая, дверь и блестящий ключ в скважине замка. Лепра нащупал руку Евы и с силой сжал ее.

– Если бы ты мне сказала, — начал он.

– Замолчи… Наговоришь сейчас глупостей… Все, что сейчас происходит, тебя уже не касается. Это уже дело мое и моего мужа… Судить будут нас. Поймут, кто был чьей жертвой.

Ее голос задрожал, но она справилась с собой.

– Конечно, я жестоко с тобой говорю, — продолжала она. — Уверяю тебя, ты занимал немалое место в моей жизни… И с тобой, как и с ним, я пыталась сыграть в игру без пощады, до конца. Теперь я осталась одна.

Лепра пожал плечами:

– Ты всегда этого добивалась.

Она резко обернулась к нему и сказала с гневом:

– А вчера я не была одна? А позавчера? Где ты был все это время? Не кажется ли тебе, что ты должен был находиться здесь, подле меня?

Ключ снова вынули. В скважину просунули какой-то металлический инструмент, пытаясь открыть дверь.

– Ты как все, — сказал Лепра. — Ты тоже придумываешь небылицы. Тебе необходимо нас унизить: меня, Фожера, всех… чтобы эта история стала еще увлекательнее!

– Ты лжешь! — закричала она.

Ключ, звякнув, упал на пол. Дверь тут же открылась. Первым вошел Борель. Он снял шляпу, прошел через гостиную. Инспектора остались в прихожей.

– Мадам, — начал он издалека. — Вы знаете, почему я здесь.

Он был смущен, встревожен. Приготовленные фразы как-то не подходили к ситуации.

– Я получил одно письмо, — продолжал он. — Я прошу вас следовать за мной. Приношу свои извинения. Мне очень неприятно.

Он переводил взгляд с Евы на Лепра. Ева подошла к нему.

– Я во всем признаюсь, — сказала она. — Я убила своего мужа. Наша жизнь стала сущим адом… по его вине. В день своей смерти он напился. Вернулся домой… устроил мне страшный скандал. Чтобы он оставил меня в покое, я согласилась поехать с ним в Париж. По дороге я вынуждена была сесть за руль, потому что он уже не соображал, что делает. Я поняла, что настал момент с ним покончить. Он заснул. Я спровоцировала несчастный случай… Потом я убила Мелио. Я докажу, что он был заодно с моим мужем и собирался чудовищно отомстить мне.

Потом она добавила гордо:

– Господин Лепра ничего не знал. Он не имеет никакого отношения к этому делу.

Теперь она смотрела на него. Он опустил глаза. Она права. Он вздохнул с облегчением. Это было ужасно, но замечательно. Как будто ему спасли жизнь.

– Я в вашем распоряжении, — сказала Ева.

Она прошла мимо Бореля, инспектора отошли назад, уступая ей дорогу. Один из них хотел взять чемодан.

– Не надо! — живо сказала она. — Я понесу сама.

Она обернулась, посмотрела на Лепра. Сжав кулаки, опустив голову, он изо всех сил старался молчать. Она мягко улыбнулась. Теперь она его заклеймила. Отныне он навеки принадлежит ей.

– Прощай, — прошептала она и вышла.

Она выиграла эту партию.

Шарль Эксбрайя Оле, тореро!

Лили и Морису Майер, сеньорам Маланьу

Пролог

Люби меня Консепсьон, я бы, возможно, стал великим тореро… но в тот день, когда она обвенчалась с Луисом в церкви Святой Анны и я услышал, как падре сказал, что теперь они соединились навеки, сердце мое умерло, а вместе с ним — и жажда славы. Цыган-новильеро[1] Эстебан Рохилла, которому спортивная пресса пела хвалы и пророчила блестящую карьеру, превратился всего-навсего в человека, убивающего быков ради хлеба насущного. Публику не проведешь, и очень быстро ко мне остыл всякий интерес. Мне приписывали болезни, пьянство, лень, отсутствие честолюбия, и ни одна живая душа (а уж Консепсьон и Луис тем более) не догадывалась, что я просто-напросто несчастен. Само собой, я никогда так и не удостоился альтернативы[2] и долгое время подвизался в жалкой роли бандерильеро[3]. Потом, когда Луис стал известным матадором, он предложил мне быть его доверенным лицом. Я согласился — это приближало меня к Консепсьон.

Побывав в числе прочих гостей на свадьбе Луиса Вальдереса и Консепсьон Манчанеге, я превратился в человека молчаливого, скрытного, не склонного откровенничать с кем бы то ни было. Впрочем, я вообще никогда не отличался особой жизнерадостностью. Мы, цыгане, смотрим на жизнь иначе, чем андалузцы, и наша Непорочная Дева, не уступая красотой их Макарене, все же гораздо суровее. Если тебя воспитали в квартале Триана и ты все детство играл на берегу Гвадалквивира, видя перед собой сверкающий золотом горизонт по ту сторону реки, плаца Монументаль, больницу Святого Милосердия и возвышающуюся над ними Хиральду, чей облик заставляет биться сильнее сердце любого жителя Севильи, ты уже никогда не сумеешь стать таким, как все. Мечтательное и задумчивое дитя, я часами сидел на солнце, созерцая эту никогда не приедающуюся картину. И не раз, наблюдая, как лучи танцуют на Золотой Башне, я крепко зажмуривал глаза, чтобы не ослепнуть.

И если сегодня вечером я изменяю привычной сдержанности, то лишь потому, что еще до утренней зари умру. Сейчас чуть больше полуночи. Смерть уже ищет меня и непременно найдет. Я чувствую, как она ступает по Триане.

Через час или два, от силы три я услышу, как она крадется по лестнице и осторожно поворачивает ручку двери в мою комнату. «Входи, я ждал тебя», — скажу я спокойно.

Я не стал запирать дверь — пусть судьба свершится, все равно мне больше не хочется жить. Что мне делать одному, теперь, когда все они умерли? Я, конечно, догадываюсь, что, покончив со мной, уничтожат и эти страницы, но сначала их прочтут, и о большем я не мечтаю. А точку в этой печальной истории поставит детектив Фелипе Марвин, ибо он, как и я, знает.

Поручая душу Нуэстра Сеньора де ла Эсперанца, покровительнице Трианы, я без страха готовлюсь раствориться в андалузской земле. И вместе с последним вздохом с моих губ слетит твое имя, Консепсьон.

Да смилуется надо мной Господь наш, Иисус Христос!

Глава первая

Во времена моей юности футбол был еще далеко не так популярен, как нынче, и для мальчишек не существовало ничего, кроме яростных схваток на арене. Мы знали наизусть имена всех прославленных тореро и, хотя испытывали особую нежность к андалузцам, любили всех. У нас редко хватало денег на то, чтобы купить билет на корриду, и каждый пытался проскользнуть зайцем. Скольких же подзатыльников и пинков стоила эта страсть к тавромахии! Хотя, честно говоря, все сторожа, как штатские, так и военные, вполне разделяя наш восторг, закрывали на это глаза гораздо охотнее, нежели сегодняшние. Пасхальная коррида знаменовала для нас, поклонников, истинное начало года, правда очень короткого, ибо он длился лишь с апреля по октябрь. Все семь месяцев мы вычитывали из родительских газет результаты боев и могли с полным знанием дела составить иерархию достоинств коррид Сан-Изидор в Мадриде, Сан-Фердинанд в Аранхуэсе, Сан-Фирмин в Памплоне, Тела Господня в Толедо и Благодарения в Барселоне. Однако больше всего нас, несомненно, волновали корриды Сан-Мигель в Севилье. Проходили они в самом конце сезона.

Если мы не разговаривали о быках, то тренировались. Каждый по очереди играл роль животного, вооружившись парой деревяшек вместо рогов. Наиболее подвижные делали вид, будто втыкают бандерильи. Те, кого соглашались везти на себе более крепкие друзья, изображали пикадоров. И наконец те, кого вся компания считала самыми одаренными, становились главами этих воображаемых куадрилий и, насколько позволял мнимый бык, демонстрировали искусство работы с плащом. Даю слово, если нашим «натуреллам», «фаролам» и «молинетам» не хватало технического совершенства, то, во всяком случае, они свидетельствовали о бойцовском темпераменте. Стоит закрыть глаза, как я переношусь на тридцать лет назад и вижу себя мальчишкой: вот я гордо выгибаю торс под благодатным севильским солнцем, вздымаю тучи пыли на берегу реки и раскланиваюсь с победоносным видом, дабы сорвать аплодисменты девочек. А те, накинув на головы платки и тряпки, стараются походить на закутанных в мантильи прекрасных сеньорит, в дни корриды проезжающих по улицам в каретах. Одной из тех девочек была Консепсьон, и я уже тогда ее любил…

По-моему, я всегда любил Консепсьон. Сколько ни роюсь в памяти, не могу припомнить, чтобы кто-то еще когда-либо затронул мою душу. Ни до ни после. Она тоже была ко мне привязана, и, наигравшись, мы возвращались домой взявшись за руки, подражая героям наших грез. Прохожие подсмеивались над нашей детской серьезностью, а старики-соседи говаривали: «Эти двое любят друг друга! Вот увидите, в один прекрасный день они встанут рядышком на колени в церкви Святой Анны… Vayan con Dios, muchachos!»[4].

Но в церковь Святой Анны повел Консепсьон Луис…

Однако в те далекие времена о Луисе еще и речи не было. Я провожал Консепсьон к отцу, бакалейщику на калле[5] Кавадонга. Добряк сочувствовал нашей взаимной нежности и, если в лавке не было никого, кроме двух-трех завсегдатаев, весело кричал:

– А вот и наши enamorados[6] вернулись! Ну, когда свадьба?

– Когда вырастем, — отвечал я с непоколебимой уверенностью ребенка.

И под общий хохот (а порой и слезы умиления, коли поблизости оказывались женщины) папаша Манчанеге заключал:

– Тогда поцелуйтесь и храните друг другу верность, малыши!

И я, ничуть не стыдясь, обнимал Консепсьон и целовал в обе щеки. Что ж, я-то сумел сохранить верность.

В двенадцать, в четырнадцать, в шестнадцать лет всегда и везде, будь то праздник или обычная прогулка, Консепсьон шла рядом со мной. Она любила быков, потому что их любил я, и немало гордилась тем, что я хочу стать тореро. С возрастом наши тренировки становились все сложнее, и часто, вытирая пот с моего разгоряченного лица, Консепсьон говорила:

– Эстебанито, ты станешь величайшим матадором Севильи, таким же великим, как Бельмонте!

Мои родители нисколько не пытались охладить мою страсть к быкам, даже наоборот. Отец работал муниципальным дворником, а мама нанималась помогать по хозяйству. Мы были бедны, но и Консепсьон, несмотря на то что ее отец держал крошечную лавчонку, жила не намного богаче. Впрочем, это не имело никакого значения, раз мы любили друг друга. Почти все мое время уходило на тренировки, но мне приходилось зарабатывать хоть несколько песет в день на пропитание. Я добывал их на Кордовском вокзале, перетаскивая багаж богатых иностранцев. Я умел определять их с первого взгляда. Я был худ, подвижен и улыбчив, знал это и умел пользоваться обаянием, особенно безотказно действовавшим на англичанок, которые, очевидно, видели во мне воплощенный тип андалузца и явно жалели, что я не разгуливаю с гитарой через плечо. Среди англичанок попадались не только старые девы, некоторые были даже чертовски хороши собой, но я любил лишь свою Консепсьон и считал ее красивее всех на свете.

Так протекли чудесные годы. Я превратился в статного парня, а Консепьсон могла бы вскружить голову любому мужчине в Триане, но все знали, что она моя невеста, и никто не позволял себе ни малейших поползновений.

Обе наши семьи сопровождали меня, когда я дебютировал на новильяде[7] в Кармоне. Я выступил достаточно хорошо, чтобы вечером в кафе, где за бокалом анисовой собираются любители боя быков, обо мне говорили. Это далось мне легко. Я родился тореадором. Просто чувствовал быка и знал, каким рогом он попытается ударить. Мы с ним понимали друг друга, как два противника, в смертельной схватке не теряющие взаимного уважения. Страха я не ведал, и Консепсьон никогда не дрожала за меня, уверенная, что из любого положения я выйду с честью. Я поклялся папаше Манчанеге, что женюсь на своей любимой лишь после того, как получу альтернативу и стану матадором.

Три года я выступал в окрестностях Севильи, потом, по мере того как моя репутация крепла, меня стали приглашать и в более отдаленные места. Сбережения росли, и я уже готовился ко дню, когда благодаря собственным успехам и симпатиям афисьонадо[8] на нашей плаца Монументале получу альтернативу из рук Доминго Ортега, седовласого тореро, который собирался к нам на корриду в сентябре. Будущее рисовалось в самом радужном свете, и все вокруг радовались.

А потом появился Луис.

Луис Вальдерес был младше меня на два года. Мы встретились на новильяде неподалеку от Альбасете, куда он приехал из родной Валенсии. Меня сразу покорила его элегантная и очень изобретательная техника, но я тут же почувствовал, что парень боится быков и, хотя мужество и гордость не позволяют поддаться страху, когда-нибудь это сыграет с ним скверную шутку. Луис был очень красив. Не так силен, как я, но несколько плотнее. Мы, цыгане, сухи, словно побеги виноградной лозы, и состоим из сплошных углов. Валенсийцы гораздо мягче. Слегка напевная речь и природная небрежность придают им изящество, которого мы лишены. Луис мне понравился. А после того как в Куэнке я спас ему жизнь, мы стали друзьями. Если бы я инстинктивно не бросился в бой в тот самый момент, когда Луис упал, бык поднял бы его на рога. Плащ на мгновение ослепил зверя, и тот в ярости бросился на меня. Что и требовалось. В тот же вечер Вальдерес, у которого не было родных, предложил мне побрататься, и я увез его с собой в Севилью. Там он познакомился с моими родителями и с Консепсьон. Шесть месяцев бок о бок мы сражались с быками, и журналисты в хвалебных статьях объединяли наши имена. Мы должны были получить альтернативу в один день, и оба только о том и мечтали.

Как-то в июне мы возвращались с корриды Сан-Хуан в Аликанте. Мы еще недостаточно разбогатели, чтобы разъезжать в машине с шофером, а потому всегда старались не пропустить поезд. В тот раз мы сидели в вагоне молча: во-первых, устали, а во-вторых, с некоторых пор между Луисом и мной возникло нечто вроде тонкой перегородки, и я тщетно ломал голову над причиной отчуждения. Вдруг я заметил, что Вальдерес смотрит на меня полными слез глазами. Я страшно удивился.

– Что с тобой, Луис?

Он попытался уклониться от ответа.

– Ничего, ничего, уверяю тебя…

– Да ну же! Ведь ты чуть не плачешь! — (Правда, надо сказать, у валенсийцев вообще часто глаза на мокром месте). — Я уже давным-давно хочу спросить, в чем дело. Ты переменился ко мне, Луис. Почему?

– Мне стыдно!

– Стыдно?

– Ты спас мне жизнь, а в благодарность я отнимаю твою!

Он разрыдался. А мне, хоть я и не понял ни одного из его слов, вдруг стало страшно. Я схватил его за грудки и ' потряс.

– Говори!

Но Луис продолжал молчать, и тогда ужасное подозрение пронзило мне сердце.

– Это связано с Консепсьон?.. — чуть слышно проговорил я.

– Да, — скорее выдохнул, чем ответил Луис.

Тут все закружилось у меня перед глазами, и я внезапно возненавидел своего друга. Подавив охватившее меня бешенство, я почти спокойно сказал:

– Я убью тебя, Луис.

– Мне все равно… в любом случае не вижу выхода из этого положения…

– Из какого положения, hijo de puta[9]?

– Так или иначе я потеряю либо тебя, либо Консепсьон… Я люблю вас обоих. Надо бы уйти, но она будет несчастна вдали от меня, а я — без нее и без тебя…

– Она тебя любит? И призналась в этом?

– Да.

Консепсьон… Я никак не мог поверить… Консепсьон и наши клятвы… наши, такие давние, обеты друг другу… Целый мир образов замелькал перед моими глазами, убеждая, что сама мысль об измене чудовищна. Консепсьон не может любить другого! Это невероятно! Я снова накинулся на Луиса:

– Ты врешь! Признайся, что врешь!

– Нет… — сдавленным голосом простонал он. — Мы уже давно хотели признаться тебе во всем, но не решались…

Еще никогда в жизни я не был так близок к убийству.

– Она твоя любовница?

Он кинул на меня возмущенный взгляд.

– Опомнись, Эстебан! Ты же ее знаешь!

– Ты целовал ее?

– Никогда! Какое я имел право?

– Но ты все же считаешь себя вправе отнять ее у меня?

– Нет… потому-то и сказал тебе…

Что за ночь я пережил!.. Я хотел убить их обоих, но отлично понимал, что никогда не посмею поднять руку на Консепсьон… Я знал, что могу заставить ее сдержать прежние клятвы, что она подчинится. Но разве будешь счастлив с женщиной, если она думает о другом?.. Я решил завтра же встретиться с Консепсьон и выложить ей все, что у меня на душе. Я напомню ей нашу юность. Я скажу ей, что нельзя предавать такую глубокую любовь ради, быть может, мимолетного увлечения… Я умолю ее… Но при этой мысли все во мне взбунтовалось. Эстебан Рохилла встает на колени лишь перед быком! Если же мы расстанемся врагами, Консепсьон уедет с Луисом и я больше никогда ее не увижу. А я не представлял себе жизни без Консепсьон!

Когда в комнату проникли первые лучи рассвета, я твердо решил принести себя в жертву, чтобы не потерять возлюбленную.

Я увел ее на берег реки, где мы играли в детстве. Мы долго шли рядом и молчали. Первой решилась заговорить Консепсьон.

– Эстебанито… Луис тебе рассказал?..

– Да.

– Тебе больно?

– Чуть-чуть.

Каких же усилий стоила мне эта нотка беспечности в голосе! Я почувствовал, что Консепсьон очень удивлена. Она, наверняка, приготовилась к тягостным объяснениям.

– Вот как? Только чуть-чуть? — с легкой досадой переспросила она.

– Ты его любишь, не так ли?

– Да.

– И собираешься выйти за него?

– Да.

– Так что же, по-твоему, я могу еще сказать?

Консепсьон растерялась.

– Но, Эстебанито… мне казалось… ты… меня любишь?

– Детская любовь, которую мы, быть может, принимали слишком всерьез… В глубине души я больше всего люблю бой быков… Так что выходи за Луиса и мы останемся братом и сестрой, как прежде.

Обмануть других оказалось гораздо труднее. И ни один бой не сравнить по тяжести с тем, какой мне пришлось вести с самим собой в день венчания моей любимой. С того самого дня я утратил интерес ко всему на свете. Угас и огонь, воодушевлявший меня на арене. Сначала говорили о моем временном затмении, но потом пришлось смириться с очевидным фактом: я перестал быть самим собой… и уже никогда не стану тем, кем обещал быть. Луис получил альтернативу один. Во время церемонии я стоял в калехоне[10], и на сей раз слезы выступили на моих глазах. Получив из рук Ортеги мулету[11] и шпагу, Луис подошел и расцеловал меня под аплодисменты толпы. Многие меня узнавали. Луис выступил довольно успешно, но я заметил его слишком нервозную подвижность ног. Он по-прежнему боялся быков. Консепсьон тоже не могла скрыть испуга, а ведь она никогда не тревожилась во время моих схваток. Потому ли, что любила меньше, чем Луиса, или так твердо верила в мои силы?

Мало-помалу я почти перестал выходить на арену, и обо мне забыли. Зато слава Луиса Вальдереса как восходящей звезды упрочивалась. Изящество, элегантность и мягкость (на мой вкус, чрезмерная) его фаэны[12] снискали Луису прозвище «Валенсийский Чаровник». Однажды вечером я обедал у него на баррио Санта-Крус — Луис и Консепсьон жили в очаровательном домике, где царили солнце и благодатная тень, а тишину нарушало лишь журчание фонтана в патио и пение птиц в клетках, искусно запрятанных среди листвы деревьев. Это жилище, с его изысканным убранством, служило вполне достойным обрамлением хозяину. Тут-то я и объявил о своем намерении расстаться с ареной окончательно. У них обоих хватило такта не выказать удивления. Мое падение было слишком очевидным, слишком заметным, чтобы кто-то, а уж тем более знаток, мог делать вид, будто ничего не видит. Довольно долго мы молчали, потом, когда Консепсьон принесла кофе, Луис спросил:

– И чем же ты собираешься заняться?

– Не знаю.

– Ты ведь не сможешь жить без быков…

– О, знаешь, Луис, мы часто воображаем, будто не в силах существовать без того или без этого… а на поверку оказывается, что как-то обходимся…

– Послушай… мне нужно, чтобы на арене рядом со мной был кто-то… кто хорошо знает меня и кого я знаю… Хочешь быть моим доверенным лицом[13]?

Я согласился. Все по той же причине: не удаляться от Консепсьон, которую я любил так же, как в день первой встречи, много-много лет назад…

Консепсьон помогала вести хозяйство старая Кармен Кахибон, вдова пикадора. Как-то утром я зашел просто так, без предупреждения, и услышал, что женщины ссорятся. Я смутился, не решаясь заявить о своем присутствии и боясь, что меня сочтут нескромным, а кроме того, мне страшно не хотелось слушать глупые крики, которые могли бросить хоть какую-то тень на возвышенный образ Консепсьон, живущий в моей душе. Не знаю, в чем провинилась старая Кахибон, но, так или этак, Консепсьон решила дать ей расчет.

– Ладно, я уйду, — буркнула старуха, — но зато уж я-то могу вернуться в Триану с высоко поднятой головой!

Похоже, это замечание страшно задело Консепсьон. Почувствовав в словах старухи скрытое обвинение, она, совсем как девчонка тех, прежних, времен, запальчиво воскликнула:

– Я тоже!

– Вы? Ну уж нет!

– Это почему же?

– Потому что там вам никогда не простят убийство величайшего матадора из всех, кто когда-либо увидел свет в Триане!

Этот неожиданный выпад несколько охладил Консепсьон.

– Что вы болтаете? Насколько мне известно, я еще никого не убивала!

– Вот так? А Рохилла? Эстебан Рохилла, с которым вы были обручены с детства? Что с ним сталось в тот день, когда вы его предали ради этой валенсийской куклы?

– Убирайтесь!

– Конечно, я уйду… И можете не строить из себя великую барыню! Я ведь служила у вашего папы еще до того, как вы появились на свет… И он, кстати, тоже не может простить вам гибель нашего Эстебана…

Я ушел на цыпочках и вернулся минут через пятнадцать, на сей раз нарочно стараясь погромче шуметь. Глаза у Консепсьон были покрасневшими от слез. Она взяла меня за руку.

– Эстебанито… Это правда, что ты забросил бои из-за меня?

– А что ты сама об этом думаешь?

– Я не знаю…

– Вот и продолжай не знать…

Шесть лет мы жили той безумной жизнью, какую вынуждены вести модные тореро. Как только наступал сезон, мы мчались с одной корриды на другую: из Саламанки — в Мурсию, из Севильи — в Мадрид, колеся по всему полуострову вдоль и поперек. Консепсьон, знавшая быков почти так же хорошо, как и я, все больше нервничала после каждой схватки — от нее не ускользало, что Луис не становится лучше. Ноги у него оставались по-прежнему слабыми, в любой миг можно было ожидать катастрофы. Валенсийский Чаровник мог ввести в заблуждение кого угодно, но только не нас. Я слишком часто видел страх в глазах матадоров, чтобы не заметить его в лихорадочно сверкавшем взгляде Луиса, когда он подходил к барьеру, чтобы взять у меня шпагу или мулету. В начале нашей совместной работы я чувствовал, что Луис боится, но лишь два-три раза в году. Потом дела пошли хуже и хуже. Теперь паника охватывала Луиса на каждой или почти на каждой корриде. В Аранхуэсе, когда он встал перед быком на колени и толпа вопила от восторга, я знал, что Луис сделал это лишь потому, что его не держали ноги. Консепсьон, до сих пор всегда сопровождавшая нас, перестала ходить на бои. Она больше не могла смотреть, как этот человек, с застывшей на губах улыбкой, Бог весть каким чудом всякий раз ухитряется скрыть панический ужас под внешним изяществом. Все его движения, изгиб торса стали чисто рефлективными.

Несмотря на то, что Луис отнял у меня Консепсьон, я не питал к нему злобы. Это был мой друг, мой товарищ по арене, и всякий раз, когда я видел, как он бьется с быком, сердце мое сжимала тревога, ибо с каждым днем мне становилось яснее, что однажды Валенсийский Чаровник получит корнаду[14], от которой не спасут ни Пресвятая Дева, ни врачи. По мере того как Луис копил миллионы песет, я все более горячо жаждал, чтобы он сумел вовремя остановиться, уйти с арены во всем блеске славы и поселиться в своем чудесном имении неподалеку от Валенсии.

Через десять лет после того как получил альтернативу, Луис стал одним из самых известных матадоров Испании. Он сохранил фигуру героя-любовника и тот бархатно-нежный взгляд, что когда-то приводил в экстаз наших матушек, когда какой-нибудь Рудольфо Валентине, снятый крупным планом, казалось, смотрел на каждую из них. Зато я состарился. Консепсьон тоже. Она — должно быть, от волнения. Каждый раз, когда мы уходили на бой, Консепсьон оставалась сидеть в кресле возле телефона и оживала, лишь услышав от меня, что все кончилось благополучно и ее муж держался великолепно. Это давало ей несколько дней передышки. Но я замечал, как с каждым годом у глаз Консепсьон залегали новые морщины. Она утратила веру, необходимую жене тореро.

Но больше всего Консепсьон огорчало, что у них не было детей. Может, так получилось из-за того, что Луис постоянно разъезжал и не мог вести нормальную оседлую жизнь? Что до меня, то при всей нежности к подруге детства я ничуть не грустил об отсутствии плода, венчающего любовь, отнятую у меня. Рождение мальчика заставило бы меня слишком горько жалеть, что не я его отец, а родись девочка — как мучительно напоминала бы она мне о той, ради кого я изображал бой быков на берегах Гвадалквивира…

Все изменилось, когда в нашу жизнь вошел Пакито.

Луис всегда отказывался выступать в Мексике. Он считал, что и без того слишком выматывается за сезон в Испании и зимы едва хватает для восстановления сил. Но однажды ему предложили такие условия, что матадор заколебался. Однако окончательно он дал согласие лишь после того, как Консепсьон согласилась нас сопровождать. У нее не хватило мужества остаться одной на все долгое время отсутствия мужа, ну и моего тоже, разумеется. К тому же, тогда пришлось бы ждать уже не звонков, а телеграмм и писем. Так Консепсьон отправилась с нами. Мы взяли с собой нашего главного пикадора — Рафаэля Алоху, чтобы он показал своим мексиканским коллегам, как именно следует «наказывать» быка, прежде чем им займется сам Валенсийский Чаровник. Поехали и двое бандерильеро — Мануэль Ламорильо и Хорхе Гарсия, они оба принадлежали к куадрилье Луиса с самого начала его карьеры. Короче говоря, получилось что-то вроде путешествия всем семейством.

Мексиканцы, обожающие зрелищную сторону корриды, пришли в неописуемый восторг от Луиса Вальдереса. Поездка превратилась в триумфальное шествие — череду легких побед над храбрыми, но не слишком могучими быками. Избранная публика рукоплескала, а деньги лились рекой.

Однажды февральским вечером — этот вечер я никогда не забуду! — мы сидели в патио гостиницы в Гвадалахаре, где Луис в этот день уже успел стяжать лавры. Консепсьон, избавившаяся от тревоги, которая теперь терзала ее почти ежедневно, смеялась, а я, прислушиваясь к смеху взрослой женщины, пытался уловить в нем отзвуки прежнего девичьего, серебристого. Луйс отдыхал, удобно устроившись в кресле. Я же готовил статью для мадридских журналистов. Мы не слышали, как он подошел, но тем не менее он был тут, среди нас. Это был красивый худенький паренек лет двенадцати, с горящими глазами. Он стоял и смотрел на Луиса как зачарованный. Судя по одежде, он подошел к нам явно не за милостыней. Первой очнулась Консепсьон.

– Что ты хочешь, малыш? — спросила она.

Паренек даже не повернулся к ней. Продолжая пристально смотреть на Луиса, он рухнул на колени и принялся лихорадочно умолять:

– Возьмите меня с собой! Я хочу стать великим матадором, как вы, сеньор Вальдерес… Возьмите меня!..

Лишь с большим трудом нам удалось успокоить мальчонку. Он рассказал нам, что зовут его Пакито Лакапас, а живет он вместе с матерью в небольшом домике пригорода Гвадалахары. Мы надеялись, что угомонили Пакито, подарив ему вышитый платок с инициалами Луиса Вальдереса. Когда он ушел, Консепсьон погрузилась в мечты, уже не обращая на нас никакого внимания. Хорошо зная ее, я понял, что пока Луис рассуждал о своих прежних и будущих схватках, Консепсьон думала о Пакито и о том, что так и не рожденный ею сын мог быть таким же…

На следующий день в Пуэбло мы снова столкнулись с Пакито. Консепсьон попыталась его урезонить, но тщетно. В Вера-Крус он опять явился к нам — несчастный, жалкий после ночного путешествия на подножке товарного поезда. Смирившись с неизбежным, мы пустили его в огромную американскую машину, предоставленную нам для переездов. Если бы Пакито предложили место в раю, он вряд ли бы обрадовался больше. Я чувствовал, что Консепсьон все больше привязывается к мальчику. И это мне стало особенно очевидно, когда я заметил, что во время корриды она не все время смотрит на Луиса, а следит за Пакито, стоящим возле меня в калехоне. Итак, он сопровождал нас в Монтеррей и в Мериду, а в Тампико на последнем выступлении Валенсийского Чаровника уже сам передал Луису мулету и шпагу в терцио[15].

То, чего я ожидал, произошло, когда, упаковав вещи, мы собирались поужинать с Пакито, единственным гостем, приглашенным на наш последний мексиканский вечер. Мальчик уже ждал за столом, к величайшей зависти поклонников корриды. Когда Луис завязывал галстук, Консепсьон вдруг спросила:

– А Пакито?

Тореро с изумлением обернулся.

– Что Пакито?

– Мы берем его с собой?

– Как это, берем? Ты хочешь сказать, что мы потащим его с собой в Испанию?

– Да.

– Ты сошла с ума?

– Не думаю, но вот он точно свихнется, если ты его бросишь.

– Послушай, Консепсьон, ведь, в конце-то концов, у парня есть мать!

Но она с безжалостным эгоизмом любящей женщины возразила:

– И что с того?

– Мы не имеем права отнимать у этой сеньоры сына!

– Мы никого не отнимаем, мальчик едет сам.

Спор затянулся до бесконечности. Наконец Луис, уже почти сдаваясь, обернулся ко мне.

– А что об этом думаешь ты, Эстебан?

Я думал, что отчаяние Пакито быстро рассеется, но, не желая огорчать Консепсьон, солгал:

– Проще всего — спросить самого малыша.

Мнение Пакито было однозначно. Мальчик хотел немедленно мчаться за вещами, но Луис заметил, что, поскольку Пакито несовершеннолетний, он не может покинуть страну, во-первых, без согласия матери, а во-вторых — властей. Мне поручили неблагодарную миссию сообщить сеньоре Лакапас, что у нее отбирают сына.

Сеньора Лакапас жила в домике с небесно-голубыми ставнями, на опушке заросшего сада, превратившегося в миниатюрный девственный лес. Несмотря на седину, мать Пакито была еще не старой женщиной, но жизнь, видно, обошлась с ней сурово. Пока я говорил, мальчик стоял рядом со мной, а его мать молча слушала. Потом, в наступившей тишине, она подняла сморщенные веки и я увидел тусклый, словно вылинявший, взгляд.

– Ты хочешь уехать, Пакито? — обратилась она к сыну.

– Да, мама.

– И тебе не жаль бросить меня?

– Конечно, мама, но я вернусь!

– Нет, не вернешься. Твой отец тоже собирался вернуться. Он уехал семь лет назад. Жена без мужа, мать без ребенка, я умру одна, потому что на нас лежит проклятье…

Женщина говорила все более возбужденно, и я начал всерьез опасаться тяжелой сцены. Под конец она принялась кричать во весь голос и я услышал за дверью крадущиеся шаги любопытных.

– Ты неблагодарный, Пакито! Ты позволил этим испанцам околдовать себя! Есть только одно преступление хуже предательства родной земли, сеньор, — это кража ребенка у матери! Прочь! Убирайтесь! Я проклинаю вас всех! Тебя, Пакито, — сына своего отца! И этого матадора, и его жену, и всех, кто зарабатывает убийством животных! И тебя тоже, вестник несчастья! Я проклинаю вас! Вы все погибнете в крови и мучениях! Я проклинаю вас!

Выйдя в холодную мексиканскую ночь, мы оказались среди мужчин и женщин, в чьем тяжелом молчании ощущалась враждебность. Как все цыгане, я суеверен, и проклятье этой матери легло камнем на мое сердце. Именно в ту ночь в моей душе по-настоящему поселилась тревога. С тех пор она не покидает меня, но уже скоро я избавлюсь от нее — как только смерть откроет дверь моей комнаты, вместе с ней придет освобождение.

В следующие три года наша жизнь совершенно переменилась. Консепсьон как будто забыла обо всех своих обычных страхах. Казалось, она живет лишь ради этого ребенка, которого, как она утверждала, послало ей само Небо. Что до меня, то я сомневался, что Небо может одобрить наш поступок с несчастной сеньорой Лакапас. Луис не замечал, что Пакито потихоньку вытесняет его из сердца Консепсьон, которая все больше чувствовала себя матерью и все меньше женой. Зато я это видел отлично. И если бы я поклялся, что не испытывал мучительной ревности, это было бы ложью. На какое-то время присутствие Пакито придало новый блеск Валенсийскому Чаровнику — восхищение «сына», самого страстного из всех почитателей, заставляло держаться на высоте. Но Луис уже почти достиг тридцати пяти лет, и слабые ноги не крепнут с возрастом. Пресса несколько охладела к воспеванию необычайных достоинств Вальдереса. Скольжение вниз шло быстро и необратимо. После катастрофической корриды Витории в августе, на которой Вальдерес скандально искромсал трех животных, критика прямо-таки набросилась на него. Он не слишком жаловался — сам понимал, что слабеет. Через несколько дней после того неудачного выступления мы приехали на бой в Севилью. Как-то, прогуливаясь по Сьерпес[16], Луис взял меня под руку и шепнул:

– Хочу сообщить тебе великую новость, Эстебан…. Я завязываю с этим делом!

– Правда?

– Я поклялся перед образом Макарены. Выступлю по контракту в Линаресе, а потом уедем жить сельскими помещиками.

– Мы?

Он ласково подтолкнул меня в бок.

– Надеюсь, ты не собираешься нас бросить?

– А что я буду делать на вашей асьенде?

– Во-первых, составишь нам компанию, а во-вторых, будешь давать советы Пакито.

– Советы? Насчет чего? Я только и знаю, что быков!

– Вот именно. Я нисколько не сомневаюсь, что, несмотря на все ухищрения Консепсьон, парень вырвется на арену.

Таково же было и мое мнение.

Я уже говорил, что я суеверен, как всякий цыган, и мне очень не нравилось, что Луис задумал завершить свою карьеру на аренах Линареса, где погиб великий Манголето, слава Кордовы.

До самой смерти перед моими глазами будут стоять трагические мгновения той корриды в Линаресе. Довольно посредственно справившись с первым быком, Луис был освистан. Со вторым животным он покончил вполне пристойно, но, едва из кораля вышел третий зверь и остановился на дорожке, публика затихла. Небольшой, нервный и явно очень свирепый бык, на мгновение ослепленный ярким светом, замер, угрожающе выставив рога и высоко подняв голову. Всем стало ясно, что это трудный противник, и страх, всегда дремавший в Луисе, пробудился с новой силой. Стоявший рядом со мной Пакито побледнел. Мы оба догадывались, какая паника охватила Луиса в это самое мгновение. Он был всего в нескольких шагах от нас, за ближайшим бурладеро[17]. Я видел его профиль и струйку пота, стекающую с виска. Если тореро испуган, он всегда обливается потом. Наконец, Рафаэль и Хорхе заставили зверя бежать, чтобы Луис мог сообразить, каким рогом он наносит удар. Я понимал, что Вальдерес оттягивает то время, когда ему придется сменить товарищей. Подавив дрожь, он все же решился и привлек внимание быка к тому уголку, где стояли все мы. Тот смело ринулся в бой. Первая вероника позволяла надеяться, что Валенсийский Чаровник вновь обрел прежнюю воздушную грацию. Увы!.. После пятого пасса он покачнулся, на седьмом дрогнул, и бык поверг его на землю. Нагнув рога, зверь помчался к распростертому тореро, но в тот же миг Пакито, выхватив плащ у кого-то из бандерильеро, перескочил через барьер и кинулся к быку. При виде нового врага зверь изумленно замер, но тут же бросился в бой. Вальдерес заманил быка слишком близко к барьеру, и Пакито не хватало пространства, чтобы успеть увернуться. Должно быть, он просто обезумел. Я выскочил на арену в надежде спасти его, а Хорхе и Рафаэль тем временем уносили Луиса. Но зверь оказался проворнее и пригвоздил Пакито к барьеру, как раз когда тот собирался выскользнуть за бурладеро. Несмотря на истошные вопли толпы, я все же слышал, как рог, пропоров насквозь живот мальчика, вошёл в дерево. Этот звук до сих пор отдается у меня в ушах, и порой я нарочно напиваюсь, лишь бы заглушить его.

Пакито умер на операционном столе под аплодисменты публики, приветствовавшей матадора из нового поколения — тот еще только начинал восхождение к славе.

И пока лишь слегка оглушенный Луис проклинал злую судьбу, я вспомнил пророчества сеньоры Лакапас: «Все вы погибнете в крови и мучениях!»

Мы денно и нощно караулили Консепсьон, опасаясь, что она наложит на себя руки. Бедняга совершенно потеряла рассудок. Мы с Луисом сидели в каморке с низким потолком, пили и непрерывно курили. Вальдерес винил себя в смерти Пакито, я же не хотел терять Консепсьон во второй раз. В следующее после смерти Пакито воскресенье мы глотали херес, даже не замечая его вкуса. Неожиданно по лестнице спустилась Консепсьон. Я заметил, как она постарела, но эти запавшие, обострившиеся черты лица, эти следы страданий вызвали у меня лишь новый прилив любви и нежности. Поглядев на нас обоих, Консепсьон устало проговорила:

– Все кончено… мы больше никогда не будем говорить о нем… Но чтобы я не слышала ни единого слова о быках!

Мы поклялись. Но она еще не все сказала.

– Прежде чем опустить занавес над тем, что было самым счастливым периодом моей жизни, позвольте сказать, что я считаю вас обоих убийцами… Тебя, Луис, потому что это твои трусость и неловкость привели к смерти Пакито… Что до тебя, Эстебан, ты не любил его… Ревность помета ла тебе вырвать его у быка! Двое убийц!

Я хотел было возразить, но Консепсьон не дала открыть мне рта:

– Замолчи! Все кончено… кончено… кончено…

В тот же вечер я уехал в Мадрид и с тех пор кое-как перебивался, работая на корридах. Ни Луиса, ни Консепсьон я больше не видел.

Так прошло пять лет.

В начале этого года я узнал, что Луис и Консепсьон переехали из Севильи в свое имение под Валенсией. Итак, Вальдерес вернулся в родные края. Я решил поступить так же, поскольку не смог по-настоящему свыкнуться ни с Мадридом, ни с кастильцами. Жители Мадрида и Севильи оказались схожими лишь в одном: они не излечиваются от несчастной любви. В Мадриде я не мог думать о Консепсьон так, как бы мне хотелось, а ведь мечты о ней — это все, что мне оставалось до конца жизни. Я думал, что, вернувшись в Севилью, где протекала наша детская любовь, я вновь в какой-то мере обрету женщину, чувство к которой никогда не угасало в моем сердце.

Сойдя с поезда на Кордовском вокзале, я сразу почувствовал себя помолодевшим, несмотря на то что всю ночь промаялся в вагоне третьего класса. В холодном январском воздухе я улавливал смутные запахи, волновавшие меня гораздо больше самых горячих приветственных слов. Подхватив сумку с не слишком обременительным багажом, я медленно побрел по проспекту Маркес де Парада. Я мог бы нанять такси, но хотелось ощутить под ногами вновь обретенную андалузскую землю. Я улыбался прохожим, и они отвечали мне улыбками, радуясь, что встретили счастливого человека. Свернув на улицу Католических королей, а потом на мост Изабеллы II, я наконец увидел Триану, свою Триану. Сердце так сжалось от волнения, что я даже прислонился к стене. Тут же подошла какая-то девушка и с тревогой спросила:

– Вам плохо, сеньор?

Девушка напоминала Консепсьон прежних дней.

– Не в том дело, сеньорита, благодарю вас… Это просто от волнения… от радости, что я снова вижу Триану, мой родной квартал…

– Вы цыган?

– Да, сеньорита.

– Я тоже.

Глупо было задавать подобный вопрос, но я не CMof удержаться:

– Вас, случайно, зовут не… Консепсьон?

– Поверьте, сеньор, я очень сожалею, но мое имя Ампаро… До свидания, сеньор! Счастливого возвращения в Триану!

Счастливое возвращение… Я смотрел ей вслед, как когда-то, много лет назад, провожал глазами Консепсьон после нашего грустного объяснения. Не напрасно ли я приехал? Не стану ли страдать еще больше в этом городе, где призрак возлюбленной уже никогда меня не покинет? Каждая улица, сады или памятники станут навязывать мне присутствие Консепсьон. Но в конце концов, разве не за этим я приехал в Севилью?

Не справившись с искушением, я решил пройти через калле Кавадонга и взглянуть на бакалейную лавочку, где когда-то торговали родители Консепсьон. Теперь они мирно покоятся под кипарисами на маленьком кладбище, и солнце ласкает их могилы. Я долго стоял, наблюдая за маленькими девочками и мальчиками, приходившими в бакалею за покупками. Как много маленьких Эстебанов и Консепсьон! Лишь когда хозяин лавочки, удивленный моим долгим неподвижным наблюдением, вышел на порог, я заставил себя удалиться. В конце калле Эвангелиста все еще жила моя мать. При виде меня она скрестила на груди руки, вознося немую благодарственную молитву Трианской Богоматери. Я сжал ее в объятиях.

Потом я окунулся в прежнее существование и нашел постаревших друзей. Все они старались вообще не упоминать о Вальдересе — из-за Консепсьон, конечно. Чтобы как-то заработать, я снова вернулся к быкам. Ничего другого я все равно не умел! Меня тепло приняли в кафе, где вечно крутились страстные поклонники корриды, модные тореро и неудачники, тщетно пытающиеся заключить контракт. Мне удалось быстро наладить дела, помогая нескольким подававшим надежды молодым людям. Но в глубине души, честно говоря, деньги меня никогда особенно не занимали. Лишь бы как-то скрасить последние дни матери. Остальное не имело значения. Удовольствие мне доставляли только прогулки по берегу Гвадалквивира, где когда-то, в незапамятные времена, казавшиеся теперь почти сказочными, я сражался с воображаемыми быками к восторгу Консепсьон. Я мог часами сидеть там, не двигаясь, а гревшиеся на солнышке старухи сердито смотрели на чужака, нарушившего их уединение. Вероятно, я еще не достиг того возраста, чтобы по праву разделять их привилегию на отдых. Потом и моя мать умерла. За гробом шло не так уж много людей, ведь за время моего отсутствия население Трианы сильно изменилось. Однако некоторые лица я все же узнавал, хотя не мог вспомнить имен кое-кого из тех, кто целовал меня у выхода с кладбища. После смерти матери я снова остался один. Что ж, я сам выбрал одиночество в тот день, когда Консепсьон сказала «да» Луису в церкви Святой Анны. Медленное течение жизни продолжалось. Я поздно вставал и около полудня уходил из дому, оставляя заботу об уборке комнаты и стирке белья старухе-соседке. Спокойным шагом я добирался до привычного кафе недалеко от Сьерпес, устраивался за столиком, пил мансанилу, ел пирожки и беседовал о быках.

Однажды мартовским утром меня хлопнул по плечу какой-то мужчина.

– Как поживаете, дон Эстебан?

Я вспомнил, что уже как-то видел этого типа в Мадриде. Пабло Мачасеро. Он тоже занимался быками. Работал посредником, менеджером. Это ремесло сделало его необычайно обходительным человеком.

– Приветствую вас, Пабло… Зачем пожаловали в Севилью?

– Скажу — не поверите.

– А вы все же попробуйте!

– Я приехал повидать вас.

– Не может быть!

– И тем не менее, это правда.

– Тогда я слушаю вас.

Он замялся, явно смущенный тем, что за столом сидели посторонние.

– Дело в том, что у меня к вам довольно деликатный разговор…

Интригующее начало. Я извинился перед друзьями и повел Мачасеро в укромный уголок, за столик, который мы обычно оставляли влюбленным, иногда случайно забредавшим в наше кафе.

– Выкладывайте.

– Дело вот в чем… В Мадриде я познакомился с весьма богатым человеком, неким Амадео Рибальтой. Как все богачи, он хочет заработать еще больше. У Рибальты две страсти: игра и быки.

– Ну и что?

– Он жаждет примирить оба увлечения, устроив корриду с участием неожиданных тореро.

– Правда?

– То есть людей, чье появление на арене не только удивило бы публику, но и подогрело любопытство. Рибальта готов поставить на кон порядочный мешок денег, лишь бы добиться задуманного.

– Это его право, но… я что-то не понимаю свою роль в этом деле… Меня не особенно интересуют деньги и у меня нет волшебной палочки, чтобы достать из-под земли никому не известных тореро, да еще способных достойно выступить на арене.

Я чувствовал, что Мачасеро хочет что-то сказать, но не решается. Тут пахло какой-то не слишком честной игрой, так что я едва не рассердился.

– А ну, выкладывайте, что у вас на уме, Мачасеро! Не для того же вы ехали черт знает куда, чтобы молчать?

– Разумеется, нет. Просто-напросто дон Амадео хочет снова запустить в дело Валенсийского Чаровника…

Я оцепенел от изумления.

– Вы что, издеваетесь надо мной?

– Ни в коем случае, дон Эстебан. Рибальта был страстным поклонником Вальдереса. И так никогда и не смог смириться с его уходом. Он полагает, что все афисьонадо кинутся на представление с участием дона Луиса.

– Но это безумие! Послушайте, Мачасеро, вы же достаточно давно занимаетесь этим ремеслом, чтобы не знать железного правила: покинув арену, тореро уже никогда не возвращается назад.

– Да, если он уже никуда не годится. Но ведь в случае с Вальдересом все по-другому. Он ушел лишь из-за несчастного случая, не касавшегося его напрямую.

За именем Луиса Вальдереса для меня скрывалась Консепсьон, и, хотя весь мой жизненный опыт кричал о тщетности подобной затеи, я почувствовал, что готов сдаться. Слишком уж хотелось повидать любимую женщину.

– Но почему вы приехали из Мадрида рассказывать все это мне?

– Просто мы знаем о вашей дружбе с Луисом Вальдересом и полагаем, что вы один способны уговорить его снова взяться за дело.

– Я… я не имею права… Он рискует погибнуть на арене или по меньшей мере сильно искалечиться… Луис — мой друг. С моей стороны это было бы предательством.

– Вовсе это не предательство, дон Эстебан! Вы же понимаете, что прежде чем предпринимать какие-то действия, мы навели справки в Альсире, где дон Луис смертельно скучает в роли фермера.

– Скучает?

– Вот именно… Целыми днями бесцельно болтается по своим владениям и лишь вечером, собравшись с друзьями в кафе, снова обретает вкус к жизни. И знаете, о чем они говорят? О быках, дон Эстебан!

Он выдержал паузу, наблюдая за моей реакцией, но поскольку я молчал, добавил:

– От этой страсти не излечиваются, дон Эстебан…

В конце концов, возможно, Луис и вправду несчастен, хотя я и не мог взять в толк, каким образом можно быть несчастным, живя подле Консепсьон. Правда, Луис никогда не любил ее так, как я. Потихоньку план дона Рибальты перестал казаться мне безумным. Однако в глубине души все же звучал тихий голосок, нашептывавший, что я собираюсь совершить очень дурной поступок, а то и преступление, только для того, чтобы вновь увидеть Консепсьон. Но почему? Разве я поволоку Вальдереса на арену насильно? Разве он не достаточно взрослый, чтобы решить, чего он хочет, самостоятельно? Так я подбирал всяческие оправдания, лишь бы заставить совесть умолкнуть. Я сдался.

– Ладно, посмотрим, что из этого выйдет…

Мачасеро удовлетворенно вздохнул. Он явно опасался, что не сумеет меня уговорить.

– Мой друг Рибальта надеется, что вы согласитесь снова стать доверенным лицом дона Луиса, в том, разумеется, случае, если он опять вернется к быкам… и мне поручено передать, что вы получите пять процентов прибыли. В конце сезона это может превратиться в кругленькую сумму.

Я пожал плечами. Все равно ни Мачасеро, ни человек, чьи интересы он представляет, не поняли бы, даже если бы я сумел объяснить, что плевать я хотел на деньги и взялся за эту авантюру совершенно бесплатно — лишь бы приблизиться к Консепсьон, ибо она мне нужнее воды и хлеба.

– Когда мы увидимся с этим Рибальтой?

– Он остановился в отеле «Колон»… Я обещал привести вас к завтраку, если сумею уговорить.

– И вы рассчитывали на успех?

Мачасеро расплылся в лицемерной улыбке.

– Мы на это очень надеялись, дон Эстебан.

Амадео Рибальта оказался высоким красивым мужчиной крепкого сложения. Впрочем, мощная фигура уже начала несколько расплываться. Я бы дал ему лет пятьдесят или чуть больше. Он встретил меня с изысканной любезностью и сразу же заявил, что очень ряд встрече. Мы сели за стол. Рибальта явно знал толк в еде. После эмпанадиллас де полло[18] с белым борийским вином нам подали салмонетес фритос[19], а к утке с рисом дон Амадео заказал бутыль бархатно-алого «Риоха». Закончился завтрак брацо де гитана[20] и хересом. Наш хозяин подождал, пока принесут кофе, и лишь потом приступил к разговору, ради которого мы собрались.

– Дон Пабло рассказал вам о наших намерениях, сеньор Рохилла?

– Иначе я не пришел бы сюда, сеньор.

– Совершенно верно… И какова же ваше мнение?

– Я уже высказал дону Пабло соображения общего характера. Вся история тавромахии доказывает, что возвращение тореро на арену после более или менее длительного отсутствия заканчивается всегда провалом.

– И чем, по-вашему, это объясняется?

– В них уже нет прежнего огня.

– Стало быть, если я правильно вас понял, тореро, сохранивший хорошую физическую форму и не утративший страсти к боям, все-таки может рассчитывать на успех?

– Теоретически — да.

Я говорил прямо противоположное тому, что думал, но так хотелось увидеть Консепсьон!

– Вам известно также, что, по сведениям из Альсиры, Вальдерес скучает по быкам, и притом, как утверждают очевидцы, нисколько не растолстел.

– Согласен, но в конечном счете, пока мы не узнали, что думает он сам, обсуждать этот вопрос бессмысленно.

– Полностью разделяю ваше мнение, сеньор. Именно поэтому я попросил бы вас как можно скорее поехать в Альсиру и выяснить настроения дона Луиса. Если он откажется и вы сочтете, что этот отказ — последнее слово, мы с доном Пабло останемся здесь и не станем показываться. Если же, наоборот, дон Луис примет предложение — дайте нам знать, и мы приедем в Альсиру потолковать о тренировках, программе и, конечно, о… песетах.

– А вы, как я погляжу, очень тщательно разработали свои планы!

– Да, очень… Дон Эстебан, я хочу сообщить вам нечто такое, о чем не говорил еще даже дону Пабло… надеюсь, он не обидится, узнав эту новость одновременно с вами… Я был несметно богат, а теперь мое состояние сильно уменьшилось… так что я хочу поправить дела, и побыстрее!

– Madre de Dios! — простонал Мачасеро.

– Поэтому я ставлю все, что у меня есть, на «воскресение» Валенсийского Чаровника. Если он провалится, я прогорю вместе с ним. Так что можете не сомневаться в моем намерении взяться за дело всерьез. И в первую очередь нужно как можно сильнее разжечь любопытство… Кстати, дон Эстебан, может, вы знаете, живы ли те, кто раньше составлял куадрилью дона Луиса?

– Из тех, кто всегда ездил вместе с доном Луисом и со мной, остались лишь пикадор Рафаэль Алоха и два бандерильеро — Хорхе Гарсия и Мануэль Ламорильо.

– А можно будет их разыскать, если они понадобятся?

– Разумеется… но… зачем?

– Просто я хочу, чтобы дон Луис чувствовал себя поувереннее хотя бы в первое время. Если вы будете его опекать и давать советы, а старые товарищи сочтут возможным выступать вместе с ним, я думаю, дону Луису будет легче воскресить прошлое. Вы согласны со мной?

– Возможно, вы правы…

Рибальта вытащил из кармана бумагу.

– Сегодня пятое марта. Надо, чтобы через восемь дней все было решено. Если дон Луис пойдет нам навстречу, ему необходимо немедленно приниматься за тренировки. Я предполагаю устроить первую корриду в июне, во Франции.

– Выбор удачен, и времени, пожалуй, хватит.

– Затем, в июле, мы договоримся о выступлении в Памплоне. Ставки там будут очень невысокими, но для нас главное — показать достоинства дона Луиса. А кроме того, я полагаю, не следует слишком многого ожидать от первого сезона.

– Тут я с вами совершенно согласен, дон Амадео.

– Если в Памплоне все пройдет так, как нам бы хотелось, следующим номером попробуем выступить на родине дона Луиса, в Валенсии, в конце июля. В августе поедем в Сан-Себастьян — там много иностранцев, а значит, будет хорошая реклама. Затем я попытаюсь организовать бой в Толедо числа пятнадцатого, а двадцать восьмого мы выступим на арене Линареса.

– Нет!

Мачасеро и Рибальта с удивлением воззрились на меня.

– Нет, только не Линарес!

– Объяснитесь, дон Эстебан. Не мне вам говорить, что эта арена очень престижна.

– Для Вальдереса это место проклято!

– Из-за Манолете?

– Нет, из-за Пакито…

Мне пришлось рассказать им печальную историю, положившую конец карьере Валенсийского Чаровника. Оба слушали серьезно и молча, как люди, знающие быков и способные понять чувства матадора. Закончив повествование, я испытывал легкое раздражение против тех, кто вынудил меня еще раз пережить ту кровавую драму, навлекшую на меня гнев Консепсьон. Дон Амадео положил руку мне на плечо.

– Hombre! Я понимаю ваши чувства, но все-таки, по-моему, не стоит поддерживать подобные настроения дона Луиса. Триумф в Линаресе вылечит его. Впрочем, мы поступим так, как он сам пожелает…

В тот вечер, впервые с тех пор как вернулся в Севилью, я вошел в церковь Сан-Лауренцо молить Богоматерь Армагурскую защитить меня от себя самого.

Глава вторая

Я хотел приехать в Альсиру вечером, а потому весь день бесцельно бродил по улицам Валенсии. Встретиться с Луисом я рассчитывал как бы случайно. Не зная, как встретит меня Консепсьон, нельзя было не принять все возможные меры предосторожности. После смерти Пакито мы не виделись ни разу. Забыла ли она ребенка, насильно отнятого у матери? Мексиканка предсказала нам смерть в крови и мучениях и не ошиблась. Однако, направляясь в Альсиру, я не подозревал, что готовит нам будущее, и не мог даже предполагать, сколь верным окажется пророчество.

Альсира — очаровательный городок у подножия горы Мурта, жители которой утверждают, будто выращивают лучшие в Испании апельсины. Воздух здесь почти весь год благоухает ароматом цветов и плодов. Ничего не скажешь, Луис сумел выбрать место! Я полагал, что его имение, скорее всего, на склоне горы, среди апельсиновых деревьев. Неподалеку от церкви Святой Каталины, на углу главной улицы города и переулка, где громоздятся одна на другую лавочки торговцев фруктами, есть небольшое кафе «В солнечном саду». По словам Мачасеро, Луис приходит туда выпить рюмочку мансанилы, как только опускаются сумерки. Я устроился в укромном уголке, откуда мог наблюдать за посетителями. Прождав часа два, я уже начал отчаиваться, как вдруг кто-то из сидевших за самым оживленным столиком воскликнул:

– А вот и он!

Даже еще не разглядев лица, я мигом узнал чуть приплясывающую походку, от которой бывшие тореро не могут отделаться до конца своих дней. По мере того как он приближался, сердце мое билось все быстрее. О, конечно, я любил Луиса как брата, но больше всего меня волновала мысль, что он только что расстался с Консепсьон. Когда Луис подошел совсем близко, я не без горечи заметил, что он ничуть не постарел за эти пять лет. Мы были почти ровесники, но по сравнению с Луисом я выглядел стариком. Левантинцы, с их мягкостью и почти женственной грацией, долго остаются молодыми, в то время как мы, цыгане, едва перешагнув за тридцать, все больше напоминаем иссушенные зноем виноградные лозы. Луис уселся за столик, где первыми заметили его появление. Я улыбнулся, подумав, что он и не догадывается о моем присутствии. Он заказал анисовую. Да и голос прежний — тот самый, нежный, ласкающий голос, которым он покорил Консепсьон. И почти сразу, словно нарочно для меня, Луис заговорил о быках. Он обсуждал достоинства тореро, собиравшихся выступить на валенсийских аренах в день Сан-Хосе, 19 марта. Вальдерес ничего не утратил — ни вдохновения, ни верного глаза. Толковал он о том, почему такой-то тореро слаб, а другой, напротив, очень хорош и почему надо внимательно следить за фаролами[21] одного и чиквелинас[22] другого. Я знал матадоров, о которых шла речь, и мог судить, насколько Луис в курсе событий. Суждения его были, несомненно, верны, и я понял, что мой друг не сумел бы так точно обрисовать картину, если бы не жил, хотя бы в воображении, прежней жизнью. С тех пор замысел дона Амадео начал казаться мне не таким уж безнадежным. Но дело в том, что на самом деле почти никто не знал истинной причины ухода Луиса. Ведь он покинул арену не только из-за Пакито, основной причиной был страх перед быком, все более парализовывавший его волю. И теперь все сводилось к одному вопросу: удалось ли Валенсийскому Чаровнику избавиться от страха? К несчастью, это можно выяснить лишь во время боя… А тогда, возможно, будет слишком поздно. Если я спрошу его «в лоб», Луис, конечно, не рассердится, понимая, что я слишком хорошо его изучил и от меня не укроется ни единая его особенность, но в ответ невольно солжет, ибо вдали от опасности все мы храбрецы.

Луис болтал с друзьями около часу, а когда он собрался уходить, уже опустилась ночь. Я вышел следом за ним, но решился окликнуть его, лишь удалившись от кафе на приличное расстояние.

– Que tal, Луис?

Он обернулся, долю секунды вглядываясь в темноту, потом шагнул ко мне, желая убедиться, что не ошибся.

– Madre de Dios! Ты?.. — воскликнул он.

– Я счастлив видеть тебя, Луис.

– Я тоже!

Он обхватил меня за плечи, и мы расцеловались.

– Но скажи, Эстебан, откуда ты взялся в такое позднее время? Просто чудо, что ты вот так столкнулся со мной среди ночи!

– Не совсем. Я сидел в кафе у тебя за спиной.

– Черт возьми! И ты меня не окликнул?

– Я не решился.

– Почему?

Я солгал, не видя другой возможности выполнить возложенную на меня миссию.

– Прошло так много времени… Я не знал, обрадуешься ли ты встрече. Ведь мы расстались при таких мрачных обстоятельствах…

– Мы знали и любили друг друга задолго до того, как случилось это несчастье, Эстебан… Но скажи сначала, что ты делаешь в Альсире?

– Ничего. Я болтался в Валенсии и случайно увидел автобус с надписью «Альсира». Мне захотелось поболтать с тобой, но адреса я не знал и зашел в кафе расспросить людей, а тут как раз пришел ты сам. Вот и все.

– Короче говоря, если я правильно тебя понял, ты вовсе не собирался нас повидать, и, не попадись тот благословенный автобус…

От этого «нас» мое сердце бешено застучало.

– Ну уж теперь я отвезу тебя домой. Где твои вещи?

Я показал на маленький чемоданчик.

– У тебя есть какие-нибудь планы на ближайшие дни?

– По правде говоря, нет.

– Тогда останешься у нас.

– Но…

– Прошу тебя, Эстебан… Ты окажешь мне услугу…

– Услугу?

– Я скучаю… — с тихой грустью признался он.

Как я и предполагал, имение Луиса было расположено на склоне горы Мурта. Машина, точнее, кабриолет, весело карабкалась по дороге, и тихое жужжание мотора ничем не нарушало невозмутимого покоя теплой ночи — здесь, на юге, весна была уже в разгаре. За все время поездки мы не сказали друг другу ни слова. Может быть, потому что слишком много накопилось за время разлуки и ни один из нас не знал, с чего начать? Я не решался расспрашивать Луиса о Консепсьон, опасаясь, что голос выдаст мои чувства. Его же явно переполняло все то, что привело к нынешним разочарованию и скуке. Наконец, когда мы уже почти добрались до места, Луис с деланным спокойствием спросил:

– Ты по-прежнему занимаешься быками?

Когда на зов Луиса в просторную гостиную первого этажа, убранную в деревенском стиле, вошла Консепсьон, я встал, не в силах произнести ни слова. А она, она тут же меня узнала и, как будто мы расстались лишь накануне, спокойно сказала:

– Добрый вечер, Эстебан. Я счастлива видеть тебя в нашем доме.

– Добрый вечер, Консепсьон. Да хранит тебя Бог…

Луис рассказал о нашей встрече, но моя возлюбленная оказалась менее доверчива, чем ее супруг.

– Это правда, Эстебан, что ты боялся сюда ехать? — насмешливо спросила она.

Луис решил разрядить атмосферу шуткой.

– Что ж ты хочешь, с тех пор как он стал мадридцем, дон Эстебан не очень-то рвется к своим друзьям-провинциалам. По-моему, он нас просто-напросто забыл.

Тогда Консепсьон пристально посмотрела на меня и просто и ясно выразила свое мнение:

– Не думаю… Эстебан не из тех, кто забывает…

Искренне она это сказала или притворялась? Я слишком плохо знал женщин, чтобы это понять, а потому предпочел ответить Луису.

– Я больше не живу в Мадриде… С января я переселился в Триану…

– Что это тебе взбрело в голову?

– Я уже не мальчик, Луис, — объяснил я, не глядя на Консепсьон, — а ты ведь знаешь, что старые одинокие животные любят возвращаться умирать туда, где родились.

Они оба рассмеялись: Луис — в знак того, что не очень-то верит подобным бредням, а Консепсьон — чтобы скрыть смущение.

– Ты вернулся к матери? — спросила она.

– Да, но теперь ее больше нет…

Консепсьон осенила себя крестным знаменем и проговорила:

– Мир праху ее.

– Зато я обрел то, что мне дороже всего, — Гвадалквивир, — добавил я, желая как-то разрядить накопившееся в воздухе напряжение.

Луис тоже почувствовал, что разговор принимает трудный оборот, и, чтобы сменить тему, заявил:

– А знаешь, Консепсьон, Эстебан побудет у нас несколько дней. Мы покажем ему все, что только стоит посмотреть, и, возможно, все-таки признает, что Триана — не единственное пригодное для жизни место.

При всем своем самообладании Консепсьон не сумела до конца скрыть удивления, но не проронила ни слова. Убедить ее в бескорыстии моего появления было явно труднее, чем Луиса.

Остаток вечера прошел вполне спокойно, и после ужина, поданного на стол девушкой, которую проще было бы представить с кастаньетами в руках, чем в роли прислуги, принялись за кофе. Наконец настало время ложиться спать. Я откланялся, и Консепсьон повела меня наверх показывать комнату.

– Надеюсь, она тебе понравится.

– Я не приучен к такой роскоши… Если ты еще помнишь Триану…

Она опустила голову и очень просто сказала:

– Нет, я не забыла Триану… Спокойной ночи, Эстебан.

– Спокойной ночи, Консепсьон.

Я почувствовал, что она хочет сказать что-то еще, но не решается. И, лишь уже стоя на пороге, все-таки спросила:

– Зачем ты приехал, Эстебан?

К счастью, Луису вздумалось убедиться, что я устроен со всеми удобствами, и его появление избавило меня от необходимости лгать.

Спал я плохо. Знать, что Консепсьон совсем рядом, было и мучительно, и радостно. Привязанность к женщине, которая меня когда-то предала, окрашивалась легкой горечью — подсознательно я ставил в вину Консепсьон то, что она счастлива и, по-видимому, не испытывает ни малейших угрызений совести из-за моей загубленной жизни. Как ни странно, я сердился на Консепсьон гораздо больше, чем на Луиса. В конце концов, ухаживая за понравившейся девушкой, он поступил, как любой мужчина. А вот она нарушила данное мне слово! Со двора послышался голос Консепсьон, дававшей какие-то распоряжения прислуге. И этого звука оказалось достаточно, чтобы развеять мою досаду, — я снова был счастлив, снова переполнен неизменной, хотя и бесплодной, нежностью.

Левантийское солнце уже забрызгало золотом эту благословенную землю. Я подошел к Консепсьон, поливавшей в саду цветы. Мы долго стояли молча, не зная, что сказать.

– Понимаешь, — начала Консепсьон, лишь бы нарушить затянувшееся молчание, — Луис разводив апельсины, а мне хватает возни с цветами. Из-за них приходится вставать чуть свет — солнце ведь начинает печь очень рано…

– Разве ты не привыкла к солнцу? Вспомни, там, дома, когда мы гуляли по берегу Гвадалквивира… мы не обращали на него никакого внимания…

Консепсьон ответила не сразу, а когда решилась, голос ее немного дрожал.

– Ты меня так и не простил, правда?

– Чувствам не прикажешь… А где Луис?

Она подошла и взяла меня за руку. Я быстро отстранился.

– Не прикасайся ко мне!

Глаза Консепсьон тут же наполнились слезами.

– Теперь ты меня ненавидишь, Эстебан?

Ненавидеть ее! Господи, как мне хотелось обнять ее и прижать к себе крепко-крепко!

– Почему ты вернулся?

– Тебя повидать…

Консепсьон долго смотрела мне в глаза.

– Я не верю тебе, Эстебан…

– В первый раз ты сомневаешься во мне, Консепсьон.

– В первый раз я боюсь тебя.

Так мы стояли друг против друга — чужие, почти враги… Может, Консепсьон и не ошибалась, испытывая страх, но в моей верности сомневалась напрасно. Ведь только ради нее я согласился выполнить поручение дона Амадео.

– Счастье очень изменило тебя, Консепсьон… Прежде ты никогда не усомнилась бы в моих словах…

Она невесело рассмеялась.

– Счастье?.. Бедный Эстебан… Если это доставит тебе удовольствие, знай, что я вовсе не счастлива. Луис не тот человек, о котором я мечтала… Он слаб, безволен… и эгоистичен тоже. Луис выкидывает из головы все, что могло бы смутить его покой или заставить задуматься… Так же быстро он позабыл Пакито, который им так восхищался…

Она так и не исцелилась! Так и не простила Луису смерть своего приемного сына. Да и мне тоже, наверняка, не простила. Но — зачем скрывать? — я не мог не испытывать некоторого мрачного удовлетворения при мысли, что Вальдерес отнюдь не наслаждается жизнью с той, которую, как ни крути, он у меня все-таки украл.

– Где Луис, Консепсьон?

– Иди прямо по дорожке, не сворачивая, и найдешь его где-нибудь за стойлом.

Я долго шел среди апельсиновых деревьев, не встретив ни души. И вдруг, на небольшой залитой солнцем площадке, между посадками, глазам моим предстало столь неожиданное и странное зрелище, что его вполне можно было счесть бредовым видением. На площадке танцевал человек, причем отсутствие музыки превращало этот танец в нечто совершенно нереальное. Я сразу же узнал силуэт Луиса и, сгорая от любопытства, неслышно подкрался почти вплотную, так что бывший тореро даже не подозревал о моем присутствии. Из своего укрытия я видел его в профиль. Меня сразу поразила гордая посадка головы, неподвижность взгляда, изгиб спины… Так вот оно что! В этом пустынном, одиноком месте Луис Вальдерес давал представление себе самому, переживая заново часы славы, некогда проведенные на арене. Слушая воображаемую музыку, опьяненный давно умолкшим «оле!», он работал ради несуществующей публики. И здесь, без свидетелей, совершенно случайно я смог убедиться, до какой степени Луис остался пленником быков. У меня сжалось сердце. Кроме того, я чувствовал некоторое смущение, словно обманом проник в чужую тайну. Неожиданно, будто повинуясь зову трубы, Валенсийский Чаровник вытянулся на кончиках пальцев и протянул к небу свою кордовскую шляпу с прямыми твердыми полями, словно посвящая ему будущую жертву, затем отбросил ее и начал самую невероятную фаэну из всех, что мне когда-либо довелось видеть. Крепко держа в правой руке укрепленный на палке кусок ткани, Луис, обратив к воображаемому быку лицо и полностью погрузившись в свое воображение, давал самый блестящий спектакль, о каком только может мечтать матадор на арене. Без всякой спешки, тщательно взвешивая каждое движение и принимая все более сложные позы, он работал так вдохновенно и в таком ритме, что, будь он на арене, публика ревела бы от восторга: вот натурелла, круг левой, плащ перед грудью, камтьябда снизу — все классические фигуры, которые, как законченный художник, Луис уснастил столь любимыми всеми вариациями молинете, арафолада, манолетина[23]. Он убил своего быка, как это делали в прежние времена, — встретив грудью. Я и сейчас вижу, как он стоит, наблюдая за агонией воображаемой жертвы, а потом бежит будто бы вокруг арены, раскланиваясь с несуществующей публикой. Не дожидаясь окончания, я вернулся на дорожку и окликнул Луиса. Он не сразу вырвался из-под власти грез и, когда я подошел, все еще смотрел затуманенным взглядом, будто я его разбудил.

– Как тебе удалось разыскать меня, Эстебан?

– Консепсьон посоветовала идти по этой дорожке… Она поливала цветы.

Вальдерес вздохнул.

– Да, я знаю… ей достаточно цветов…

– Зато тебя не слишком увлекает возня с апельсинами, а?

– Да, не особенно. Вернемся?

– Если хочешь.

Оба мы почувствовали, что дело вот-вот дойдет до взаимных признаний. И я решил облегчить ему задачу.

– Твоя жена меня боится.

Луис на мгновение остолбенел.

– Боится?

– Вероятно, думает, что я приехал сюда не только по зову дружбы.

– Но она ошибается, не правда ли?

Я ответил не сразу. Луис напряженно ждал.

– Теперь, когда я увидел, в каком покое вы живете, пожалуй, мне лучше сразу уехать. Ты сможешь подвезти меня в Альсиру, как только мы вернемся?

Луис взял меня под руку.

– Не знаю, что взбрело в голову Консепсьон, но, хочет она этого или нет, а я оставлю тебя здесь. Месяц за месяцем я строю из себя землевладельца, и мне это чертовски наскучило. Деревья меня не интересуют, я люблю только животных…

– А из них больше всего… быков, да?

– Да.

Мы пошли дальше, и каждый думал, как продолжить этот разговор.

– А знаешь, я ведь сохранил отличную форму, — с принужденным смехом заметил Луис.

– Я уже имел возможность в этом убедиться.

– Каким образом?

Я решил сжечь за собой мосты.

– Видел, как ты только что сражался с тенью…

Против моих опасений, он нисколько не рассердился, а наоборот, дрожащим от волнения голосом спросил:

– И каково твое мнение?

– Хорошее.

– Это правда, Эстебан?

– Чистая правда.

Луис расправил грудь — я снял с его души изрядную тяжесть, вернул ту уверенность в себе, которую можно ощутить, лишь получив подтверждение от другого.

– Спасибо, друг.

И снова наступило долгое молчание. Наконец, когда впереди показался дом, Луис робко спросил:

– А как ты думаешь, мог бы я еще выступать на арене, не вызывая насмешек?

– Несомненно.

Вальдерес крепко сжал мою руку.

– Ты возвращаешь меня к жизни, Эстебан!

И, словно ребенок, не решающийся попросить вожделенную игрушку, он застенчиво пробормотал:

– Да только вот беда: кто в меня поверит? Кто рискнет выложить деньги на мое выступление?

– А кроме того, есть Консепсьон…

Он пожал плечами, показывая, что не считает это самым большим препятствием.

– Ты ведь обещал ей после смерти Пакито…

– И что с того? Если я продолжаю думать о быках, Эстебан, то, очевидно, потому, что не нашел дома того, на что имел право рассчитывать! Я знаю, для тебя Консепсьон — чудо из чудес! Но эта Консепсьон существовала лишь в твоем воображении, мой бедный друг. Ты продолжал приписывать взрослой женщине душу и сердце девочки, какой она была когда-то. Консепсьон не любит меня. Впрочем, думаю, она вообще не способна любить кого бы то ни было… Нет, не спорь, Эстебанито… Конечно, она любила Пакито, но то была материнская любовь, столь же слепая и страстная, как если бы она и в самом деле его родила. Консепсьон не простила мне его смерти и, я уверен, не простила тебя… Между ней и мной всегда будет стоять Пакито. Поэтому-то, Эстебан, мне так хотелось бы вернуться на арену. Я хочу жить, а здесь я не живу! Понимаешь? Я хочу жить! Впрочем, я все равно решил уехать и, раз уж нельзя снова стать тореро, займусь чем угодно, лишь бы не торчать среди этих проклятых апельсиновых деревьев — меня тошнит от их запаха, как тошнит от такого существования…

И тут-то я ему все и выложил: и про встречу с Мачасеро, и про завтрак с доном Амадео, и про тайную причину моего приезда. Я видел, как преображается его лицо, а в глазах появляется веселый блеск, так пленивший меня в нашу первую встречу. Можно было не сомневаться: я возвращал этому человеку жизнь.

Меня беспокоило только, каким образом Луис признается жене, и внутренне готовился к скандалу. Однако за едой он не проронил ни слова о том, что занимало нас обоих. Зато выглядел таким счастливым и так весело болтал, что у исподтишка наблюдавшей за ним Консепсьон явно не укладывались в голове причины столь разительной перемены.

– Что с тобой, Луис? По-моему, ты вдруг стал сам не свой?

– Это верно…

– Неужто на тебя так действует присутствие Эстебана?

– Право слово…

– В таком случае, мне очень жаль, что он не приехал раньше.

По тону, каким она произнесла эти слова, можно было не сомневаться: в этом доме ладу нет. Чтобы увести разговор от опасной темы, Валенсийский Чаровник, вновь превратившийся в прежнего Луиса, стал добродушно надо мной подтрунивать:

– Кстати, Эстебан, тебе придется во всем признаться своим старейшим друзьям. А уж мы будем судить тебя без всякого снисхождения. Почему ты нас бросил?

Я чувствовал, как его жена сверлит меня взглядом.

– Чтобы не видеть Консепсьон.

После этого признания все смущенно умолкли.

– По-прежнему влюблен, насколько я понимаю? — наконец-то рассмеялся Луис.

– Цыгане любят только один раз в жизни. Разве ты об этом не слыхал, Луис?

Консепсьон решила обратить все в шутку.

– Но ведь цыгане — тоже мужчины, а значит, обманщики, — весело заметила она. — Кстати, Эстебан, раз ты приехал, стало быть, теперь уже можешь смотреть на меня без боли? Означает ли это, что ты меня больше не любишь?

Я начал нервничать.

– Давайте выскажемся откровенно, раз и навсегда. Я люблю тебя с тех пор, как вообще научился чувствовать. Луису я не сообщаю сейчас ничего нового. Ты дала мне слово, Консепсьон, а потом вдруг предпочла Луиса. Ты имела на это право. Но ведь если ты меня разлюбила, это не значит, что и я должен был тебя разлюбить? Цыгане не повинуются ничьим приказам, кроме своих собственных. Припомни, Консепсьон, ты слишком долго жила бок о бок с ними в Триане. И лишь из любви к тебе я не возненавидел Луиса! С той поры я живу воспоминаниями, а мои воспоминания касаются только меня. Выйдя за Луиса, ты отказалась от того, что связывало нас с тобой. Если я вернулся, то затем, чтобы взглянуть, обошлось ли время с вами так же сурово, как и со мной. Похоже, что нет. А теперь, радует это меня или огорчает — мое личное дело, и потому я буду тебе очень обязан, Консепсьон, если ты прекратишь расспросы.

– Один вопрос я тебе все же задам, Эстебан… Можешь ты поклясться на кресте, что приехал просто повидать нас?

Может быть, я бы и солгал, но Луис уже знал, в чем дело. Я опустил голову и лицемерно заметил:

– Негоже ради подобных дел призывать в свидетели Господа.

– Я была уверена, что ты обманываешь, Эстебан… Зачем ты здесь и кто тебя послал?

– Ты ведешь себя неприлично по отношению к гостю, Консепсьон, — вмешался Луис. — На тебя это не похоже.

– Терпеть не могу игру в прятки!

– Тем не менее, ты знаешь Эстебана достаточно давно, чтобы понимать, как мало заслужил он подобное обращение, и особенно от тебя!

Рассерженная Консепсьон молча вышла. Луис вздохнул.

– Ну вот, теперь видишь? И она все время такая, с тех пор как погиб Пакито. Помнишь ее клятву никогда не говорить об этом несчастье? О, мы, конечно, сдержали слово, но получилось только еще хуже! Пакито все время здесь, между нами… Когда его не стало, Консепсьон превратилась в жесткую, наглухо замкнутую женщину. Я воображал, будто она меня страстно любит. Теперь я в этом сильно сомневаюсь… Мы живем под одной крышей почти как чужие. И каждый раз, встречаясь с ней взглядом, я читаю в ее глазах упрек. Хочешь знать мое мнение, Эстебан? Она бы предпочла, чтобы там, в Линаресе, бык прикончил не Пакито, а меня! Иногда мне приходит в голову, что она меня просто ненавидит…

– Ты преувеличиваешь!

– Не уверен… Теперь ты, вероятно, лучше поймешь мое желание дышать другим воздухом, слышать живое волнение толпы и вновь надеть костюм матадора. И вот ты принес мне надежду, Эстебан! Выйдет из этого что-нибудь или нет, но я благодарен тебе по гроб жизни!

– Как только ты договоришься с Консепсьон, я предупрежу сеньора Рибальту. Он наверняка приедет к тебе потолковать о программе и тренировках. Кстати, он мне уже рассказывал о своих планах. Все очень неглупо продумано. Дон Амадео хочет, чтобы ты дебютировал в июне, во Франции.

– Неплохая мысль.

– Впрочем, ты с ним сам все обсудишь.

Луис встал.

– Положись на меня, Эстебанито. Сегодня же вечером я объяснюсь с Консепсьон и, хочет она того или нет, снова стану лучшим тореро Испании! Валенсийский Чаровник вновь обретает власть над толпой и над быками!

Хотел бы я быть в этом так же уверен, как он…

Я отпустил Луиса заниматься хозяйством, а сам устроился на террасе над восхитительным садом Хукар и вытянулся в шезлонге с сигарой. Думать о вчерашнем дне я устал, а в завтрашний заглядывать не хотелось. Я не слышал, как подошла Консепсьон: казалось, она просто выскользнула из моих грез.

– Эстебан… прости, что я так обошлась с тобой… Я вела себя слишком жестоко. Но мне приходится быть суровой, иначе что ждало бы нас обоих — и меня, и Луиса?

Я принес еще один стул, и она села рядом. Я смотрел на Консепсьон и думал, что всего несколько недель назад такое свидание вознесло бы меня на верх блаженства. Теперь же я испытывал почти страх — слишком уж не похожей оказалась нынешняя Консепсьон на ту девушку, которую я знал в Триане. Сам не понимая, что делаю, я взял ее за руку.

– Если бы ты все не забыла, то знала бы, что можешь быть ко мне сколь угодно несправедливой и жестокой — это не имеет ни малейшего значения. Никто не в силах повредить тот образ, что я ношу в сердце… твой образ, Консепсьон.

– Эстебанито, — ласково прошептала она.

И под чарами ее голоса валенсийский пейзаж растаял, а вместо него перед моими глазами засверкали воды Гвадалквивира, на чьих берегах мы с Консепсьон бродили, взявшись за руки и строя планы на будущее — на будущее, которому так и не суждено было наступить.

– Эстебанито, я очень рада, что ты здесь.

– До чего ж ты изменчива, Консепсьон!

– Нет, в такой грех я впала лишь однажды — когда вообразила, будто влюблена в Луиса.

Я промолчал, понимая, что она сказала это скорее себе самой, пытаясь разобраться в собственных чувствах.

– Я не сержусь на Луиса. Он такой, каким был и останется навсегда. Не его вина. Не имея мужества смотреть правде в глаза, Луис вечно тешит себя иллюзиями, все время пытается изобразить то, чем ему хотелось бы быть, и в конце концов так входит в роль, что и в самом деле чувствует себя героем. Только для этого приходится отбрасывать все, что портит образ. Знаешь, Эстебан, очень невесело жить рядом с человеком, который грезит наяву…

– Ты слишком сурова.

– Нет. Когда появился Пакито, мое существование обрело смысл. Этот неожиданно посланный судьбой сын стал для меня какой-то целью в жизни, но мальчик погиб из-за Луиса, из-за его трусости.

– Не забудь, что Пакито пошел на верную смерть ради него, а не ради тебя, Консепсьон.

– Я лишь еще больше сержусь на него за то, что он не оправдал доверия ребенка. Помнишь старуху Кармен, которая помогала мне по хозяйству в баррио на Санта-Крус?

– Смутно…

– Она была из Трианы и знала нас совсем маленькими.

– Ну и что?

– Однажды, разозлившись, Кармен сказала слова, которые уже много лет не дают мне покоя. Ты можешь искренне ответить на один вопрос, Эстебанито?..

– Обещаю.

– Старуха крикнула, что, не брось я тебя, ты стал бы великим матадором. Это правда?

– Думаю, что да, Консепсьон.

Теперь уже она сама взяла меня за руку и шепнула:

– Прости меня, Эстебанито мио…

Наступил вечер, необычайно мягкий даже для этого климата. Мы пили кофе и смотрели на звезды. Время от времени ветер доносил из Альсиры дыхание города, и от этого еще острее ощущался мир и уют деревенской жизни. Тогда я даже не догадывался, что переживаю едва ли не последние спокойные минуты в своей жизни. Сославшись на усталость, Консепсьон ушла, пожелав нам приятного отдыха. А я не без удовольствия узнал, что Луис и его жена уже много лет живут в отдельных комнатах.

– Я приготовил тебе сюрприз, Эстебан! — бросил Луис, когда затихли шаги Консепсьон.

– Правда?

– Подождем, пока Консепсьон уснет, и тогда я уйду. Потерпи еще полчаса, а потом поднимайся ко мне на чердак. Иди прямо по лестнице, ошибиться невозможно. Я устроил там все на свой вкус — Консепсьон никогда туда не переступала порога.

– А тебе не кажется, что это не самое удачное время для знакомства с твоим чердаком?

Луис улыбнулся.

– Именно там тебя ждет мой сюрприз, Эстебан!

Пришлось смириться. Минут через пятнадцать он ушел, решив, что жена, должно быть, уже легла.

– Значит, через полчаса, да?

– Договорились.

Я остался один и вдруг почувствовал облегчение. По правде говоря, я жалел о том, что приехал. Возможно, известие о том, что Луис и Консепсьон живут душа в душу, причинило бы мне страдания, но, когда оба они признались, что несчастливы, мне стало еще больнее. Во-первых, несмотря на всю мою пристрастность, приходилось признать, что далеко не вся вина была на совести Луиса. Во-вторых, я чувствовал, что Консепсьон ужасающе изменилась. Моя Консепсьон, та, что жила в Триане, никогда не была жестокой. А помимо всего прочего, мне не особенно нравилась моя собственная роль. О да, конечно, Валенсийский Чаровник сохранил и прежнюю гибкость, и ту несколько аффектированную элегантность, которая так пленяла публику, а меня изрядно раздражала. Но главное — удалось ли ему избавиться от страха? Ведь именно страх в значительно большей степени, нежели трагическая гибель Пакито, положил конец карьере Луиса, да так, что, не явись Амадео Рибальта, о возвращении на арену не могло быть и речи. Если Луис победил страх, я оказываю ему огромную услугу, но в противном случае могу невольно стать убийцей. Сейчас я еще могу отступить, позвонив в севильскую гостиницу «Колон» и сообщив дону Амадео, что священный огонь в Вальдересе угас и всякая попытка вывести его на арену неизбежно закончится фиаско. Но имел ли я право лгать тем, кто питал ко мне столь глубокое доверие? Имел ли я право предать нашу с Луисом дружбу? Вдруг для него возвращение на арену спасительно? А Консепсьон?.. Я не мог отказаться от возможности жить подле нее, когда снова займу свое место рядом с ее мужем. Желая как-то отделаться от терзавших меня мыслей, я встал, при свете зажигалки взглянул на часы и обнаружил, что полчаса, назначенные Луисом, истекли.

Я поднялся по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Из-под двери Консепсьон на втором этаже не пробивалось ни лучика света. Очевидно, она спит, даже не подозревая о наших диковатых развлечениях. Я вскарабкался на третий этаж и, толкнув, как просил Луис, дверь на чердак, застыл на пороге, парализованный представшим моим глазам зрелищем. Прямо на полу Луис расставил несколько фонарей, и теперь в центре освещенного круга стоял Валенсийский Чаровник в полном парадном облачении. Держался он в той же позе, в какой запечатлели его афиши самых славных времен. Получилось так, словно я открыл дверь в давно минувшее: передо мной снова был тореро в белом, затканном серебром костюме, и лишь алые пятна галстука, пояса и чулок бросали кровавую тень на эту белизну. Надвинутая на глаза монтера[24] придавала взгляду глубину, которой ему всегда немного не хватало. Луис сохранил прежнюю красоту, и теперь я убедился, что, если его талант хоть чуть-чуть выше среднего уровня, он снова сумеет завоевать толпу. Вальдерес изучал мое лицо, стараясь определить, каково мое первое впечатление.

– Ну как, Эстебан? — с легкой тревогой спросил он.

– Фантастика, Луис! Ты и на день не постарел!

Смех его тоже звучал невероятно молодо.

– По-твоему, я еще могу поспорить с юнцами, о которых сейчас все говорят?

– Отвечу, когда увижу тебя на арене.

– Тут можешь не волноваться: ноги у меня по-прежнему ловки, а рука тверда. Правда, Эстебан, я еще способен прикончить не одного быка! Ты будешь рядом со мной?

– Неужто ты думал, будто я тебя покину?

Луис подошел и расцеловал меня в обе щеки. И я тут же представил себе Иисуса, целующего Иуду перед тем, как отправиться в Гефсиманский сад. Но ничто не омрачало радости Луиса. Он уже грезил о будущих триумфах и наградах.

– Нас ждет замечательное время, Эстебан!

Но не успел я ответить, как возле двери послышался голос:

– А что сулит это будущее мне?

Мы обернулись. На пороге стояла одетая в домашнее платье Консепсьон и пристально смотрела на нас. Мы чувствовали себя застигнутыми на месте преступления и не знали, что ответить. Консепсьон подошла ко мне.

– Так вот в чем дело?

Она повернулась к нам спиной и двинулась к лестнице. Я кинулся следом.

– Послушай меня, Консепсьон! — взмолился я, догнав ее у самой двери.

– Нет, Эстебан, ты тоже лжец! Я жалею, что откровенничала с тобой — ты не заслуживал моих признаний! Ты обманул меня, как в тот день, когда я доверила тебе Пакито! Никогда я тебя не прощу!

Я не поверил ей. И ошибся.

На следующее утром, когда Луис без обиняков поведал о своем твердом намерении вернуться на арену, Консепсьон, против всех ожиданий, не стала возражать.

– Ты дал мне слово, Луис, и ты тоже, Эстебан… — лишь заметила она. — Я вам больше не верю. Поступайте как хотите. Я буду сопровождать тебя в поездках, Луис, — пусть люди видят, что ты вернулся на арену с моего согласия, хотя до сих пор такие возвращения редко удавались…

Я дал знать Рибальте и Мачасеро, и они приехали повидаться с нами в Валенсию. Мы сообща разработали программу тренировок и решили, что я должен поселиться у своего друга, наблюдать за ним и давать советы. Дон Амадео возвращался в Мадрид, и я обещал держать его в курсе. Как только я сочту, что Луис обрел хорошую форму, мы переедем в Андалусию, на ферму одного из моих старых друзей, и Валенсийский Чаровник примется за работу с молодыми бычками — нужно заново набить руку. Рибальта дал мне месяц, чтобы составить мнение о возможностях Луиса, прежде чем он сам предпримет какие-то официальные действия. Все мы понимали, как трудно будет договориться о мало-мальски приличных условиях выступления — все-таки Луиса уже подзабыли и слава его поблекла. Вальдереса необычайно увлекла мысль разыскать (если, конечно, это окажется возможным) пикадора Рафаэля Алоху и двух бандерильеро — Мануэля Ламорильо и Хорхе Гарсию, участвовавших во всех его прежних боях. На меня возлагалась задача убедить этих людей, покинувших арену одновременно со своим тореро, вновь выступать вместе с ним. Я не сомневался, что разговор предстоит трудный, но рассчитывал на хорошую приманку — обещание огромной страховки в случае тяжелых ранений или смерти. Дон Амадео полностью разделял мое мнение. Разумеется, Луис почувствует себя увереннее, оказавшись во главе куадрильи, трое членов которой прекрасно знают его манеру ведения боя. Мы расстались, переполненные планами на будущее и радужными надеждами. Итак, Мачасеро и Рибальта возвращались в Мадрид, а я поехал в Севилью, устраивать дела перед длительной разлукой с родным городом. Друзья расспрашивали, в чем дело, но я отвечал уклончиво, нарочно разжигая любопытство. Я знал, что, действуя таким образом, подогреваю страсти и скоро на Сьерпес и в окрестностях все афисьонадо начнут судачить о том, что же это затеял старый лис Эстебан Рохилла, и в конце концов примутся всерьез обсуждать самые фантастические предположения. Этого-то я и хотел, поскольку известие о возвращении на арену Луиса Вальдереса должно было наделать как можно больше шуму. Дон Амадео не скрыл от меня, что в случае провала совершенно разорится и лишь инстинкт игрока позволяет ему поставить все состояние на кон с верой в удачу. Мачасеро обещал подготовить мадридскую публику, ибо Рибальта, по личным соображениям, желал какое-то время держаться в тени.

Время от времени дон Амадео наезжал к нам в Альсиру посмотреть на успехи Луиса. Тореро необычайно быстро пришел в блестящую форму и, мало-помалу забывая о прежних предубеждениях, я стал думать, что Валенсийский Чаровник способен снова сделать карьеру, да еще более славную, чем первая. Впрочем, я и сам выкладывался как мог. Я не давал Луису ни малейшей передышки, переходя от сложных гимнастических упражнений (чтобы согнать поверхностный жирок, который у Вальдереса, как и у всех левантинцев, появился на животе и ягодицах) к упорной работе с плащом. Наш молодой помощник двигал голову быка, укрепленную на легких колесиках, и Луис мог до тонкостей отрабатывать на этом изображении зверя все классические фигуры. Вариации оставили на потом.

Мне нравилась такая жизнь, но вот поведение Консепсьон не укладывалось в моей голове. Она не только не дулась на нас за обман, но, казалось, разделяла все наши заботы и надежды, стряпала для своего мужа ту несколько особую пищу, которая необходима тореадору, следила за тем, чтобы он вставал достаточно рано и мог серьезно поработать, пока не стало слишком жарко, не позволяла пропустить дневную сиесту и с огромным воодушевлением готовила костюмы. Я не решался спросить о причинах столь удивительной перемены. И когда после завтрака Луис поднимался к себе отдыхать, мы часто сидели вдвоем часами, не обмениваясь почти ни словом. После той сцены, которая произошла тогда на чердаке, Консепсьон держалась отчужденно, хотя и любезно. Как хорошая хозяйка дома она пеклась о моих удобствах, но ни о чем подобном тем минутам душевной близости, когда Консепсьон призналась мне в постигшей ее семейной неудаче, и речи быть не могло. Подчеркнутая вежливость куда больше, чем любая вспышка гнева, убеждала меня в мысли, что я стал ей совершенно безразличен. Я страдал, но жаловаться не решался, опасаясь слов, после которых нам было бы трудно оставаться под одной крышей.

И однако, меня не покидало ощущение, что Консепсьон разыгрывает с нами своего рода комедию. Мне случалось заставать ее в такие моменты, когда жена Луиса не подозревала о моем присутствии, и тогда я мог наблюдать настоящее выражение ее лица, то, которое она скрывала под ласковыми улыбками и любезностью радушной хозяйки. Суровое лицо с горькими складками в углах губ и полным ненависти взглядом не оставляло ни малейших сомнений насчет чувств, которые питала к нам эта женщина. Но тогда зачем вся эта игра? Чтобы усыпить недоверие? Но для чего? С какой целью? Теперь складывалось впечатление, будто Консепсьон страстно жаждет возвращения мужа на арену — она едва ли не внимательнее меня следила за тем, чтобы Луис не позволял себе никаких отступлений от режима. Истинный смысл такой перемены от меня ускользал. Я вообще не очень проницателен, а уж в том, что касается женщин, — особенно. И доказательство тому дала мне сама Консепсьон, Консепсьон, которой я так верил! Итак, зная свою слабость в женской психологии, я убеждал себя, что Консепсьон решила как можно лучше вооружить Луиса для возвращения на арену, желая лишить его возможности сослаться на обстоятельства, если провал (на который она, несомненно, рассчитывала) положит конец этой неудачной попытке воскреснуть. Со своей стороны я считал исходные посылки таких расчетов ложными, ибо враждебность мешала Консепсьон оценить бесспорные достоинства Луиса и его день ото дня крепнущий талант.

К концу апреля я мог объявить дону Амадео, что с точки зрения атлетической формы Луис достиг совершенства, и, получив согласие нашего покровителя, поехал в Андалусию к своему приятелю Педро Ибурасу, выращивавшему быков неподалеку от Ла Пальмы дель Кондадо. Мне, конечно, пришлось рассказать ему о наших планах. Как человек, прекрасно знающий наше ремесло, он сначала отнесся к ним скептически. Ибурас повидал на своем веку немало тореро, которые, приняв желаемое за действительное, выставляли себя на посмешище и таким образом губили собственную славу, еще жившую в памяти многих. Я попытался убедить Педро, что возвращение Луиса — не блеф и что он сохранил все свои прежние достоинства. Мы долго беседовали, облокотившись на загородку вокруг арены, где несколько наиболее ловких и смелых служителей тренировались с быками. Наконец хозяин фермы вытащил изо рта сигару.

– Я давно знаю вас, дон Эстебан, и питаю к вам большое уважение, — сказал он. — До сих пор я убежден, что при желании вы стали бы великим матадором — все необходимые качества у вас были… Говорю это, чтобы объяснить, почему я так доверяю вашим суждениям. Вы разбираетесь в быках не хуже меня, а в тореро — еще лучше. Раз вы заявляете, что Луис Вальдерес не опозорит своего облачения, снова появившись на арене, — я согласен. С удовольствием приму вас и предоставлю все необходимое для тренировок.

Мы перебрались в Ла Пальма дель Кондадо, как раз когда начались корриды Сан-Изидор в Мадриде. Консепсьон сразу покорила дона Педро и тем самым очень облегчила мою задачу. Когда я в первый раз увидел Луиса с быком, у меня сжалось сердце. Не охватит ли Вальдереса паника? Он действительно избавился от страха перед зверем или только воображает? Когда Луис работал на арене, ко мне подошел дон Педро. Он тоже внимательно наблюдал, оценивая каждое движение моего друга, игравшего мулетой перед носом задорного молодого быка.

– Ну как, дон Педро? — спросил я, когда Луис продемонстрировал нам весь свой репертуар.

– Думаю, вы правы, дон Эстебан. Луис Вальдерес еще способен очень неплохо выступать.

Я в тот же день предупредил дона Амадео, что он может приниматься за нелегкие хлопоты, связанные с новыми выступлениями Валенсийского Чаровника, а сам, поручив Педро Ибурасу заботу руководить тренировками Луиса, помчался в Мадрид собирать нашу прежнюю куадрилью.

Мануэля Ламорильо я нашел в квартале лос Матадорос. Адрес удалось раздобыть не без труда. Как все, кто покидает арену после провала, Мануэль погрузился в забвение. Он вовсе не жаждал, чтобы прежние поклонники знали, что он кое-как перебивается с хлеба на воду, работая мелким служащим на бойне. Я очень любил Мануэля — это был один из самых ловких и умных бандерильеро на моей памяти. Ламорильо очень быстро понимал, с каким матадором имеет дело, и почти одновременно со мной заметил неожиданную слабость Луиса. И, между прочим, это Мануэль лишь чуть-чуть не успел спасти Пакито в Линаресе.

Мануэль и его жена Кончита обитали в жалкой хибарке. Я пришел к ним в обеденное время, а потому с особой ясностью увидел степень их нищеты. При виде меня Ламорильо залился краской стыда, но уважение и привязанность быстро возобладали над самолюбием. У Мануэля и Кончиты не было детей, и лишь это помогало сносить нужду. Мы обменялись приветствиями и поцелуями, и я сразу рассказал, зачем пожаловал. Мануэль слушал молча. Когда я обрисовал положение, первой отозвалась Кончита:

– Сеньор, мой муж сумел ускользнуть от быков в расцвете молодости и сил, и теперь, когда он не так подвижен, чуток и уверен в себе, я не соглашусь снова отпустить его туда…

Мануэль мягко попросил жену замолчать.

– Помолчи, Кончита миа… Выслушайте меня, дон Эстебан. Я достаточно уважаю вас, чтобы поверить: раз вы решили, что Вальдереса ждет новая карьера, значит, так оно и есть. Что бы ни говорила Кончита, я не особо заржавел и, немного потренировавшись, опять буду в прежней форме.

– Мануэль, — простонала Кончита, — не может быть, чтобы ты согласился на…

– Я ведь просил тебя помолчать, querida[25]! Дон Эстебан, если бы речь шла только обо мне, я бы немедленно сказал «да», вы же сами понимаете, что за жизнь на бойнях… Но есть еще Кончита… Мы бедны, дон Эстебан… очень бедны… и я не могу позволить себе искалечиться, а тем более умереть. Что тогда будет с ней?

Кончита зарыдала, представив себе эту мрачную картину, а я пустил в ход главное оружие.

– Ваш гонорар будет очень высок, Мануэль, гораздо выше, чем все, что вы получали до сих пор.

– Почему?

– Потому что, если возвращение Валенсийского Чаровника принесет успех, импрессарио — сеньор Рибальта — заработает много денег. Кроме того, он знает, как важно Луису чувствовать себя уверенно. Тут помощь старых друзей просто неоценима! Наконец, мне позволено на случай какого-либо несчастья заключить на ваше имя страховочный договор. Сумма — триста тысяч песет!

– Триста тысяч песет!

Громадность цифры поразила обоих. Но дон Амадео вполне справедливо полагал, что вознаграждение никогда не бывает слишком большим, а кроме того, собирался заставить раскошелиться страховую компанию и организаторов выступлений, жаждущих увидеть на своих аренах нашу куадрилью.

Тревоги Кончиты и сомнения Ламорильо не устояли перед щедростью импрессарио. Мы договорились, что Мануэль как можно скорее присоединится к Луису в Ла Пальме дель Кондадо и тоже приступит к тренировкам. А Кончите я оставил немного денег, чтобы она могла прожить какое-то время, пока муж не получит первые гонорары.

Уговорить пикадора Рафаэля Алоху не составило никакого труда. Немало растолстевший за это время бедняга Рафаэль никак не мог прокормить свою жену Ампаро и семерых детей. Разыскав их жилище возле кладбища Сан-Хусто, я почувствовал комок в горле.

– Видите, дон Эстебан, я не могу угостить вас даже стаканчиком вина, — со слезами на глазах признался Алоха.

Его высохшая как плеть жена молча сверлила меня лихорадочно горящими глазами. Время от времени она вставала покачать младенца в колыбели (вернее, в старом ящике из-под сардин) или дать затрещину кому-нибудь из дерущихся грязных малышей. Несмотря на толщину, Рафаэль выглядел плохо — под глазами мешки и вообще весь как будто опухший. Я снова рассказал, зачем пришел. Алоха немедленно согласился — лишь бы хоть немного подзаработать. А когда я назвал сумму гонораров и страховки, он от радости чуть не пустился в пляс. В виде аванса я положил на стол несколько сотенных бумажек, а в обмен попросил Алоху восстановить прежнюю форму и, самое главное, не пить. Рафаэль поклялся жизнью своих малышей.

– Вероятно, мы дебютируем во Франции в июне.

– Предупредите меня тогда и пришлите денег, чтобы я мог взять напрокат костюм.

Я уже собирался уходить, как вдруг Алоха неожиданно спросил:

– Дон Эстебан, а как он… дон Луис?

– Лучше чем когда бы то ни было!

Ответ явно успокоил Рафаэля.

Труднее всего оказалось уговорить Хорхе Гарсию, а его жена, Кармен, и слушать ничего не хотела. Хорхе совершенно забыл о быках, стал скромным служащим при лечебнице Святого Рафаэля в квартале Чамартин и жил там же вместе с женой, дочерью и сыном. К мысли о возможности воскрешения Луиса Вальдереса Гарсия отнесся с величайшим скепсисом, и мне пришлось долго его убеждать и даже спорить с ним. Но, в конце концов, деньги и тут сделали свое дело. Хорхе и его жена прикинули, что, если все пойдет хорошо, через несколько лет они смогут купить небольшой домик, о котором мечтали со дня свадьбы. Кругленькая жизнерадостная Кармен оказалась великой спорщицей, и не требовалось особой наблюдательности, чтобы сообразить, кто в этом семействе хозяин. Но и ее в конечном счете заставила сдаться сумма страховки.

Я встретился с доном Амадео в «Эль Чикоте», и он вручил мне крупную сумму, необходимую на оформление полисов в фирме, специализировавшейся на страховании тореро.

– Молю Бога, чтобы вы не ошиблись в доне Луисе, — заметил сеньор Рибальта, передавая мне деньги, — иначе скоро мне придется просить подаяние.

Я вполне искренне успокоил его. Мы вместе обсудили, каким журналистам следует поручить организацию рекламы — мы нуждались в ней, чтобы возбудить интерес владельцев арен.

В страховой компании меня приняли, как вельможу — что ж, я оставлял у них несколько тысяч песет и имел право на реверансы.

С сознанием хорошо исполненного долга я вернулся к себе в гостиницу «Флорида» на площади дель Каллао. На следующий день мне предстояло отправиться вечерним поездом в Севилью и Ла Пальма дель Кондадо, откуда шли вести одна лучше другой.

Я уже заканчивал одеваться, когда зазвонил телефон и мне сообщили, что меня был бы счастлив видеть некий Фелипе Марвин. На секунду я остолбенел от изумления. Когда-то я хорошо знал Марвина. Но зачем я ему понадобился в эту минуту? Оставалось только пригласить гостя подняться ко мне в комнату.

Глава третья

Я уже встречался с Фелипе Марвином, поскольку он не пропускал ни одной корриды с участием знаменитостей, чью жизнь страховала компания, на которую он работал. Короче, Фелипе был чем-то вроде частного детектива при страховой компании — той самой, в которую я только что обратился. В его обязанности входили: расследование обстоятельств смерти тореро и защита компании от жуликов.

Ни одна страховка не выплачивалась, пока Марвин не выскажет своего мнения. Чуть старше меня, внешне Фелипе немного напоминал лисицу. «Длинный нос помогает вынюхивать», — говаривал он, подсмеиваясь сам над собой. Впрочем, мне Марвин всегда нравился как человек безусловно порядочный. Многие пытались его подкупить, но так и оставались ни с чем. Зато благодаря Фелипе провалилось немало махинаций со страховкой. Когда-то мы были почти друзьями, поскольку я очень ценил его блестящее знание быков и тореро. Ни разу в жизни я не слышал, чтобы Марвин сказал глупость, более того, взглянув на работу какого-нибудь новильеро, он мог почти безошибочно предсказать его дальнейшую карьеру.

Дверь открылась, и я сразу заметил, что, несмотря на посеребрившиеся виски, Марвин почти не постарел.

– Здравствуйте, дон Эстебан, — улыбкой приветствовал он меня, — счастлив снова вас видеть.

– Я тоже, дон Фелипе… Давненько мы не встречались.

– С тех пор как вы оставили Мадрид…

Я предложил Марвину сесть и налил мансанилы. Мы выпили за прошлое.

– А знаете, дон Эстебан, я все еще досадую на вас, хоть и много воды утекло…

– Не может быть! Почему же?

– Покинув арену, вы лишили Испанию великого матадора!

– Кто знает, дон Фелипе?

– Я, дон Эстебан, да и вы, наверняка, тоже. Ваш уход принес огромное разочарование всем истинным ценителям, тем, кто не попадается на все эти новомодные штучки, где форсу больше, чем таланта.

– Ба! В любом случае сейчас бы я уже расстался с ареной.

– Почему? Я недавно узнал, что Луис Вальдерес решил снова выступать, а он не намного моложе вас, если вы не ровесники.

– Луис всегда обладал достоинствами, которых я лишен, дон Фелипе.

– Позвольте не согласиться с вами. Он умел пустить пыль в глаза, но не требовалось особой проницательности, чтобы понять, как мало под этим внешним блеском настоящего… Впрочем, конец карьеры был довольно жалок. Прошу вас, простите меня, если я задел ваши дружеские чувства.

– Луис пережил трудный период, тут я согласен с вами, но такие вещи забываются…

– Очевидно, раз он задумал вернуться…

Мы оба замолчали, не зная, как продолжить разговор. Почему он так настойчиво расспрашивает о Луисе?

– Вы, наверное, знаете, дон Эстебан, что я по-прежнему служу в страховой фирме?

– Да, действительно.

– Так вот, прежде чем подписать новый полис, его обязательно показывают мне. Таким образом я и познакомился с документами, касающимися двух давным-давно покинувших арену бандерильеро и одного основательно забытого пикадора. Признаться, меня это очень изумило, но тут я вспомнил, что по Мадриду бродят смутные слухи о возможном возвращении на арену Вальдереса. Ведь, если память мне не изменяет, все трое входили в куадрилью Вальдереса?

– Совершенно верно.

– Но почему же тогда не оформлена страховка на самого дона Луиса? Или вы обратились в другую фирму?

– Ничего подобного. Просто Луис достаточно обеспечен, чтобы рисковать. Его жене нужда не грозит, тем более что у них нет детей…

– Понимаю. Так это вы организуете его возвращение, дон Эстебан?

– Ничуть. Я лишь посредник и займу свое прежнее место подле Луиса.

– А не будет с моей стороны бестактностью спросить, кто финансирует эту операцию?

– Амадео Рибальта, человек, сочетающий страсть к быкам и азарт игрока. Надеется сорвать крупный куш. Думаю, Рибальта заставит Луиса подписать драконовские контракты, но, как я вам уже говорил, Вальдерес — человек состоятельный и заботится только о славе.

– Ему крупно повезло. Не хотел бы злоупотреблять вашим терпением, дон Эстебан, но скажите: к чему выбирать таких… поседевших на арене помощников?

– Луису, по крайней мере в первое время, необходимо чувствовать себя уверенно, и тут помощь прежних соратников просто бесценна. Тем более что эти люди, которым не слишком повезло в жизни, вложат в дело всю свою душу.

– Понимаю. Но страховка на такую крупную сумму потребует весьма солидных взносов. Вам не кажется, что этс изрядно урежет прибыли сеньора Рибальты?

– У бандерильеро и пикадора есть жены, а у некоторых и дети. Без крупной страховки их не удалось бы уговорить. Когда они снова почувствуют вкус к корриде и смогут выступать, как во времена былой славы, я уверен, дон Амадео попытается сократить взносы.

– Отлично. Если бы в этом деле не участвовали вы, дон Эстебан, у меня возникли бы серьезные сомнения, но ваше участие гарантирует, что тут все честно. Стало быть, я скажу своим работодателям, что согласен. И когда же собирается ре-дебютировать бывший Валенсийский Чаровник?

– В июне во Франции.

– Это вы его менеджер?

– Я тренирую его уже больше месяца. Луис в прекрасной форме. Сейчас он заново знакомится с быками в Ла Пальма дель Кондадо.

Марвин встал.

– До свидания, дон Эстебан. Счастлив был вас повидать. И до скорой встречи, потому что я намерен внимательно следить за попытками дона Луиса снова пробиться в первые ряды. Если он своего добьется, это будет первый случай в истории тавромахии. Человеку, у которого, как у меня, афисьон[26] течет в крови, не стоит упускать такое зрелище.

Когда Фелипе Марвин ушел, меня охватило странное смущение. Зачем все это расспросы? И какое жульничество могла учуять старая лисица? Как я ни ломал голову, как ни крутил, никак не мог сообразить, что выгадает дон Амадео от провала Вальдереса… напротив, по его же собственному признанию, если Луис не оправдает надежд, сеньору Рибальте впору будет идти по миру. Но Фелипе по натуре подозрителен…

В Ла Пальма дель Кондадо я смог убедиться, что Луис совершенствуется день ото дня. Теперь он двигался почти с прежней легкостью. Оставалось еще немного подшлифовать работу ног, и тогда, без всяких сомнений, Валенсийский Чаровник опередит на голову всю царящую на наших аренах посредственность. Когда я сообщил Луису, что Ламорильо, Алоха и Гарсия согласились вновь биться бок о бок с ним, мой друг безумно обрадовался.

– Увидишь, Эстебанито, я еще многих сумею удивить. Представляю, что обо мне начнут болтать, как только узнают, что я снова выхожу на арену. Но мне плевать — слышишь? — плевать! Я уверен, что сумею заставить их умолкнуть и аплодировать!

Такая немного ребячливая самоуверенность Луиса устраивала меня гораздо больше, чем если бы он начал сомневаться в себе и бояться первой встречи с публикой.

Больше всего меня удивила Консепсьон. Сейчас она ничем не напоминала ту женщину, которая так сурово говорила со мной в Альсире. Казалось, она была увлечена не меньше мужа, следила за режимом на тренировках и оказывалась едва ли не требовательнее всех. Мне оставалось только гадать, откуда взялось столь неожиданное рвение.

Когда к нам присоединились Ламорильо и Гарсия, получился настоящий праздник. Все радовались встрече, целовались, обнимались и даже позволили себе немного отступить от правил и выпить. Но уже назавтра с удвоенной энергией принялись за дело. Понаблюдав за Луисом, Ламорильо, чье мнение я всегда очень ценил, тихо заметил:

– Это настоящее воскресение из мертвых, дон Эстебан! Он еще никогда не работал так хорошо. Если сумеет держаться на арене не хуже — успех обеспечен.

Я тоже так думал, но очень обрадовался, что еще кто-то разделяет мою точку зрения.

Дон Амадео появился во второй половине мая, нагруженный контрактами. Он объяснил, что пришлось выдвинуть довольно скромные требования, во всяком случае для выступлений в Арле и в Памплоне. Зато он договорился с организаторами боев в Сантандере и Валенсии, что они пересмотрят вопрос о гонорарах, если Луис одержит победу во Франции и особенно у басков. Мачасеро остался в Мадриде заниматься рекламной кампанией. Судя по всему, среди тамошних афисьонадо известие о скором возвращении Валенсийского Чаровника вызвало изрядный переполох. Прежние поклонники хранили верность Луису. Зато пресса, послушная пробившимся наверх и вовсе не жаждавшим конкуренции тореро, начала чернить возможного претендента. Луис не позволил себе пасть духом. Напротив, именно он поднимал нам настроение.

– Пусть вопят сколько угодно. Я быстро заставлю их сменить тон. В сущности, все эти нападки свидетельствуют как раз о том, что они вовсе не уверены в моем провале. Иначе молчали бы.

Как я и ожидал, условия контракта, связывавшего Луиса с доном Амадео на пять лет, оказались более чем жесткими. Однако, несмотря на все возражения Консепсьон, Луис его подписал. Рибальта так и сказал:

– Вальдерес рискует в этом лишь славой, а я ставлю на кон все свое состояние.

– Речь идет не только о престиже Луиса, дон Амадео, но и о его жизни! — все же сочла нужным заметить Консепсьон.

Рибальта махнул рукой, словно отметая пустое опасение.

– Ну, тут я совершенно спокоен. Дон Луис — достаточно опытный человек, чтобы избежать ненужных осложнений.

Через несколько дней, побывав проездом в Севилье, я смог убедиться, с каким ожесточением ведется кампания против моего друга. Я сидел со старыми приятелями за столиком нашего излюбленного кафе, и вдруг неожиданно ко мне подошел один из журналистов, пишущих обо всем, что связано с тавромахией. С этим человеком у меня уже не раз бывали довольно неприятные столкновения.

– Так это в самом деле правда, дон Эстебан? — спросил он.

– Что именно?

– Да то, что Луис Вальдерес принялся за старое.

– Говорят.

– И что скрывается за всей этой историей?

Я поглядел на него с величайшим презрением.

– Не совсем понимаю смысл вашего вопроса, сеньор.

Журналист без приглашения уселся за наш столик.

– Не стоит кипятиться, дон Эстебан. Ясно же, что тут какая-то закавыка.

– Какая же, сеньор?

– Именно это я и хотел бы от вас узнать! Луис Вальдерес всегда был тореро с раздутой репутацией. Трудно вообразить, что долгое бездействие превратило его в само совершенство, а?

– Это ваше мнение, а я считаю иначе.

– Рог Dios! Догадываюсь, в противном случае вы бы не участвовали в этом деле. Думаете заграбастать кучу денег, дон Эстебан?

Вместо ответа он получил в физиономию стакан мансанилы, который мне только что принесли. Журналист выругался и медленно утер «фасад».

– Вы пожалеете об этом, дон Эстебан.

– К вашим услугам. Можете заработать и что-нибудь побольнее.

Писака тяжело поднялся на ноги.

– Послушайте меня внимательно… Мне-то плевать на все ваши фокусы, но вот публику-то не обманете! И я знаю немало людей, готовых предостеречь ее от жуликов вроде вас!

На сей раз он получил по физиономии, и, должно быть, отзвук оплеухи прокатился по всей Сьерпес, потому что влепил я ее от всего сердца. Если бы нас не удержали, дело могло кончиться кровью. Мой противник задыхался от ярости.

– Я всегда считал вас подонком, Рохилла…

– А я вас — шантажистом! Вы надеялись, что я куплю ваше молчание, да? Что ж, можете зарубить себе на носу: никого ваше мнение не интересует! Публика сама разберется, что Луис Вальдерес не чета жалким марионеткам, которые вам платят!

– Мы еще встретимся, Рохилла!

– Когда вам угодно!

Мерзавец вышел, бормоча угрозы и ругательства, и я подумал, что его злоба, конечно, обернется уничтожающей статьей. Ничего! Я позабочусь, чтобы в Ла Пальма дель Кондадо Луис не читал газет.

Но тут мне требовалась помощь Консепсьон. В тот же вечер я рассказал ей об этой безобразной сцене и попросил проследить, чтобы ни газеты, ни журналы пока не попадались на глаза ее мужу. Консепсьон обещала сделать все возможное. Этот разговор произошел во время сиесты. Луис, Ламорильо и Гарсия отдыхали после утренних трудов, восстанавливая форму. Мы сидели на скамье под раскидистым деревом, а впереди чуть заметный ведерок тихонько шевелил траву. В небе с громкими криками носились морские птицы — до моря отсюда рукой подать. Казалось, эту почти первобытную безмятежность не нарушит ничто. Я видел профиль Консепсьон. Возраст лишь чуть-чуть заострил черты лица, придав им некоторую суровость. Это столь любимое мною лицо в зрелые годы лишь обрело печать индивидуальности. Четко очерченный нос, скулы, подчеркнутые слегка впалыми щеками, твердый рисунок губ. А шея по-девичьи молодая. Меня переполняла странная нежность.

– Почему ты так смотришь на меня, Эстебан?

Неожиданный вопрос вывел меня из оцепенения.

– Зачем говорить… Ты все равно не поймешь…

– Я по-прежнему твой лучший друг, Эстебанито?

– Сама знаешь.

– Занятно… Я воображала, будто хорошо тебя знаю, и вдруг вижу, что твои мысли совершенно ускользают от меня. Теперь мне кажется, что я никогда, в сущности, не понимала, что у тебя на уме.

– За исключением того времени, когда соглашалась царить в моих мыслях.

Консепсьон легонько стукнула меня по руке и с напускной суровостью заметила:

– Ну-ну, сеньор, уж не осмелитесь ли вы говорить о любви с замужней женщиной, более того, с женой друга?

– Нет, не беспокойся. Я не слишком поднаторел в такого рода излияниях.

Она рассмеялась.

– Однако, мне кажется, в прежние времена…

– Даже тогда — нет, Консепсьон… Просто ты любила меня и мне не нужно было говорить, чтобы ты услышала.

– Мы были детьми, а детские нежности…

– …единственные, над которыми не властно время. Но тебе очень удобно делать вид, будто ты не веришь в мою тогдашнюю искренность…

Консепсьон встала и ушла не попрощавшись.

Однажды утром, несколько позже, чем обычно, я шел к импровизированной арене, где тренировались Луис и его помощники. Вдруг возле дома затормозила машина и из нее вышел Фелипе Марвин.

– Добрый день, дон Эстебан.

– Здравствуйте, дон Фелипе. Каким добрым ветром?

– У меня были кое-какие дела в Севилье и, оказавшись в двух шагах от вас, я понадеялся, что, может, вы позволите взглянуть, как работает дон Луис.

– Ну разумеется, с удовольствием. Я как раз иду туда. Прошу вас.

Этот лис решил убедиться, что я не солгал ему и что мы не затеяли ничего дурного. Ничего не скажешь, сеньор Марвин любит свою работу и выполняет ее на совесть.

– Не знаю, за что на вас так ополчилась пресса, дон Эстебан, но она не очень-то ласкова к вашему подопечному. Ругательные заголовки чередуются с издевательскими. Похоже, никто не верит, что бывший тореро способен стяжать лавры.

– Ба! Вы же знаете этот народец! Просто дон Амадео не стал швырять деньги каждому жадному писаке… Не мне вам рассказывать о нравах некоторых журналистов!

– Увы!

– Единственное, о чем я попрошу вас, дон Фелипе, это не говорить ни слова обо всех этих гнусностях здесь. Я стараюсь следить за душевным состоянием Луиса не меньше, чем за физической формой.

– Можете на меня положиться.

Почти час мы наблюдали, как работают Валенсийский Чаровник и его помощники, и ушли, не дожидаясь окончания тренировки.

– Ну и как, дон Фелипе?

– Я уезжаю совершенно успокоенный, дон Эстебан. Если вам одному, без вмешательства сверхъестественных сил, удалось привести его в такую форму — примите мои поздравления. Я уверен, что если Вальдерес сумеет работать перед публикой так, как он это делал сейчас у меня на глазах, клеветники здорово опозорятся! До свидания же и — удачи вам!

– Yaya con Dios![27]

Марвин уселся в машину.

– Я узнал, что после Арля Вальдерес будет выступать в Памплоне, — крикнул он мне, отъезжая. — Это так?

– Да, седьмого июля.

– Я приеду.

– Тем лучше. Ему очень понадобится дружеская поддержка, особенно на первых порах.

Мы покинули Ла Пальма дель Кондадо всего за четыре дня до выступления. Все разместились в двух машинах. За рулем первой, где ехали Ламорильо и Гарсия, сидел дон Амадео, а я повез Луиса и Консепсьон. К вечеру мы приехали в Мадрид. Там уже ждал Алоха. Луис расцеловался с пикадором, как со старым другом. Оба очень обрадовались встрече. Мы назначили свидание с Мачасеро в Сеговии, потому что хотели, чтобы на нас обращали как можно меньше внимания. Он остановился в гостинице «Европейская торговля» на калле Мелитон Мартин. Там же ждали люди, которых он нанял, чтобы дополнить куадрилью. Вечером, когда мы собрались за столом, никто из новичков не проронил ни слова. Это были тореро-неудачники, давно вышедшие из строя и оказавшиеся не у дел к началу сезона. Я не особенно удивился. Да это и не имело особого значения. Им мало что придется делать, так что должны справиться. Я наблюдал, как эти бедолаги едят. Каждый долго пережевывал пищу, как всякий человек, не привыкший каждый день наедаться досыта. После кофе новички коротко попрощались и ушли спать. Я отвел Мачасеро в сторону.

– Где, черт возьми, вы откопали эту троицу?

– Странный вы человек, дон Эстебан! Мне никого больше не удалось уговорить. Против Вальдереса подняли ужасающую кампанию, и все, к кому я ни обращался, посылали меня подальше.

– Не понимаю, почему? Какая разница тореро, с кем работать, лишь бы платили…

– Очевидно, все не так просто, дон Эстебан. Один мне сказал, что пока еще не жаждет умереть, другой клялся, что не желает попасть прямо с арены на вокзал и получать пинки разъяренной толпы. К счастью, хоть эти трое дошли до ручки и готовы были ухватиться за любое предложение. Удачно и то, что у них еще довольно приличные костюмы.

Немного поразмыслив, он добавил:

– Надеюсь, вы с доном Амадео знаете, что делаете, дон Эстебан. Во всяком случае, не стану скрывать: это будет тяжко, очень тяжко.

– Вы, кажется, утратили всякую веру?

– Я никак не предвидел такого остервенения. Что на них нашло?

– Страх.

– Страх?

– Все эти бумагомараки работают не на себя, а на тех, кто им платит. Можете не сомневаться, что среди этих последних найдется немало знаменитых матадоров, которые пуще чумы опасаются конкурента, способного заставить их работать чуть больше, чем они привыкли!

– От души желаю, чтобы вы оказались правы, дон Эстебан!

– Разумеется, я прав, сеньор, и в нашей команде никому не дозволено в этом усомниться.

Мачасеро вернулся в Мадрид. Несмотря на то, что я проехал за день более семисот километров, заснуть никак не удавалось. Поэтому я пошел бродить по древним улочкам Сеговии, одного из моих самых любимых испанских городов. Прогулка среди камней — свидетелей незапамятных времен — меня успокоила, и я вернулся в отель в умиротворенном настроении. В гостиной я с изумлением обнаружил Консепсьон.

– Ты на ногах в такой поздний час?

– Ждала твоего возвращения.

Я попытался шутить.

– Вот уж не надеялся на такую честь. Ты что, решила стать человечнее?

Но Консепсьон вовсе не собиралась поддерживать шутливый тон.

– Не пытайся сбить меня с толку, Эстебан. Сядь рядом.

Я повиновался.

– Я слышала твой недавний разговор с Мачасеро, Эстебан.

– Вот как?

– Думаешь, он сказал тебе правду?

– Да.

– Что скрывается за этой кампанией?

– Если ты слушала, то должна знать мое мнение.

– Во всяком случае то, что ты сказал Мачасеро. Но вряд ли ты так думаешь на самом деле, Эстебан. Кто платит за то, чтобы Луиса оскорбляли? Кто пытается лишить его мужества?

– Завистники.

– Ты сам в это не веришь, Эстебан!

– Но в конце-то концов, какого ответа ты от меня ждешь?

– Правдивого.

– Если бы я знал правду!

– У этой кампании есть цель, и цель эта — заставить Луиса идти на любой риск, лишь бы заткнуть клеветникам рты. Ты понимаешь, что значит «любой риск», Эстебан?

– Да.

– Кто-то желает моему мужу смерти.

– Ты с ума сошла!

– Посмей только поклясться мне, что это не приходило тебе в голову!

– Разумеется, если смотреть на вещи под определенным углом зрения…

– А кто может жаждать смерти Луиса, кроме завистника, человека, затаившего смертельную злобу за то, что Луис лишил его блестящей карьеры? Человека, ненавидящего Луиса, потому что он отнял женщину, которую тот якобы любил?

Я не сразу сообразил, что она имеет в виду, но, когда меня пронзила догадка, что Консепсьон обвиняет меня в подготовке смерти Луиса, я не знал, что возразить. Я был раздавлен. От горящего ненавистью взгляда у меня по спине пробежали мурашки.

– Ну признайся же!

Изумление мое сменилось гневом. Не достаточно ли я вытерпел от этой женщины, чтобы слушать еще подобные обвинения?!

– Значит, ты считаешь меня способным на такое преступление, Консепсьон?

– А почему бы и нет? Ты же позволил умереть Пакито, только потому что ревновал?

Таким образом, мы постоянно возвращались к ребенку, убитому в Линаресе. И мне вдруг пришло в голову, что, быть может, незаметно для окружающих Консепсьон после гибели своего приемного сына отчасти потеряла рассудок.

– Что я могу тебе ответить? Это настолько чудовищно…

– Чудовищно или нет, но предупреждаю: если с Луисом случится что-нибудь страшное, я тебя убью.

Консепсьон произнесла эту угрозу таким тоном, что у меня даже не возникло желания удержать ее и уладить это ужасное недоразумение.

Закрывшись у себя в комнате, я сел на кровать. Возможно ли, чтобы мы так плохо знали тех, кого больше всего любим? Во что превратилась наша любовь? Консепсьон меня ненавидит… ненавидит меня… Я повторял эти слова, как заупокойную молитву. Маленькая Консепсьон с берегов Гвадалквивира меня ненавидит… И все же, что бы она ни говорила, Консепсьон не сумеет запятнать наше прошлое. Сегодняшняя, какой она стала, не имеет ничего общего ни с девочкой, ради которой я изображал бесстрашного тореро, ни с подростком, рука об руку гулявшим со мной по улочкам Трианы, когда всех жителей квартала потрясала глубина и искренность нашей любви; Искренность, ты слышишь, Консепсьон?

Я решил, что пора спать, и уже стал снимать ботинки, но тут внезапно вспомнил слова Консепсьон насчет кампании, развязанной кем-то против Луиса. Да, верно, это перешло все границы и смахивает на ненависть. Почему? Пускай Луис сейчас в прекрасной форме, но, как бы он ни был хорош, все же не следует преувеличивать опасность конкуренции с его стороны для уже достаточно прочно утвердившейся репутации некоторых модных тореро. И что бы я ни говорил другим, сам я в это не верил. Но тогда откуда такая ярость? Нет, как ни крути, я не мог найти решения. И вдруг, когда я уже хотел погасить свет, устав от бесплодных раздумий, меня осенило. Мы все зациклились на Луисе, а что если на самом деле он лишь орудие? Может, правда, кто-то таким образом пытается свести счеты с Рибальтой? Ведь наверняка многие знают, что он рискует в этом деле всем своим состоянием… У делового человека всегда найдутся безжалостные враги. И я поклялся себе завтра же переговорить с доном Амадео.

Позавтракав в Барселоне, мы пустились в путь и уже в середине дня оказались во Франции, а к вечеру добрались и до Арля. Улицы запрудила шумная, веселая толпа. Я настаивал на том, чтобы Луис и его помощники как следует расслабились и весь день перед выступлением отдыхали. Мы должны были начать без напряжения, пока к Вальдересу не вернется железная выносливость, необходимая для того, чтобы выдержать тот бешеный ритм, в котором живут известные тореро во время сезона.

После ужина я попросил дона Амадео уделить мне несколько минут. Он удивился, но вышел из гостиницы вслед за мной, и там, прогуливаясь под платанами, я выложил свое мнение о тайных причинах кампании, развязанной против Вальдереса.

– Скажите честно, дон Амадео, есть ли среди ваших врагов кто-нибудь, достаточно богатый и могущественный, чтобы потратить кучу денег и разорить вас? Знаете ли вы человека, который бы ненавидел вас до такой степени?

– По правде говоря, дон Эстебан, я занимаюсь таким ремеслом, где в ход пускают любое оружие, и порой весьма сомнительное. Я не могу назвать кого-то, кто ненавидел бы меня с особым ожесточением, но не исключено, что подобный человек существует. Надо поразмыслить и провести расследование среди журналистов. Может, и выяснится, откуда текут к ним деньги. Оставьте эту заботу мне. Если вы угадали правильно, дон Эстебан, дело касается меня лично, а свои проблемы я люблю решать сам. Во всяком случае, можете не сомневаться — так просто им меня не свалить. Ваше дело — позаботиться, чтобы не поддался на провокацию дон Луис. Тогда мы точно выиграем партию.

Мы пожали друг другу руки и расстались. Рибальта, кажется, человек надеждый, подумал я, и на него можно положиться. Я успокоился.

Перед тем как лечь спать, я прошел мимо комнаты Консепсьон и Луиса — во время турне они не могли жить в разных помещениях, не вызывая скандальных толков. Увидев, что из-под двери пробивается полоска света, я постучал. На вопрос «Кто там?» я назвался и получил разрешение войти. Консепсьон, одетая в домашнее платье, заканчивала распаковывать чемоданы и осторожно расправляла парадное облачение мужа. Луис уже лег. Шутка, с которой он меня встретил, не оставляла сомнений насчет душевного состояния моего подопечного.

– Ага, мама-наседка пришла проверить, как ведет себя ее цыпленок?

Консепсьон сделала вид, будто не замечает меня, и от такого слишком явного презрения у меня больно сжалось сердце. Я присел на кровать Вальдереса.

– Ты не хуже меня знаешь, Луис, как на тебя ополчилась пресса.

– Ба! Не волнуйся… Притомятся — умолкнут.

Я заметил легкую неуверенность в его голосе. Похоже, Луис задет гораздо сильнее, чем хочет показать.

– Согласен. В подобных случаях истинный судья, в конце концов, только публика, и если ты выступишь так, как ты можешь, писаки быстро затихнут. Но я все же пораскинул мозгами, потом поговорил с доном Амадео, и мы пришли к единому мнению.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что, как бы там ни думали некоторые люди, эта кампания, очень может быть, направлена совсем не против тебя.

Я почувствовал, что Консепсьон, стоявшая у меня за спиной, замерла, оставив работу, и стала прислушиваться. Луис не мог скрыть крайнего удивления.

– Против кого же, в таком случае?

– Против дона Амадео.

И я вкратце изложил Луису, как пришел к таким выводам и что думает на сей счет Рибальта. По-видимому, у тореро камень с души свалился. Во всяком случае, я оставил его совершенно умиротворенным. Консепсьон проводила меня до порога и у самой двери незаметно шепнула:

– Хотела бы я, чтобы ты говорил искренне, Эстебан!

Я лишь пожал плечами и отправился спать.

Весь следующий день ушел на прогулки, знакомство с ареной, кое-какие визиты вежливости и, самое главное, на осмотр быков. Ими оказались подвижные, нервные, вооруженные внушительными рогами камаргийцы. По счастью, некрупные и откровенно воинственные — от таких можно не ждать подвоха. Лучших противников для дебюта и желать было нечего. Луис придерживался того же мнения и весь день пребывал в отличном настроении. Спать легли рано, после очень легкого ужина. Завтра наступал великий день, и мы должны были непременно победить.

В то воскресенье Луис и его товарищи обедали слегка поджаренным мясом. С едой следовало покончить до одиннадцати, чтобы пищеварение не мешало бою. Не стану скрывать: когда Консепсьон вышла и я приступил к одеванию Луиса, меня охватило сильное волнение. Однако оба мы чувствовали себя счастливыми и верили в удачу, тем более что совсем недавно, во время жеребьевки, мне здорово повезло — я вытянул для своего матадора имена двух быков, которых считал самыми лучшими.

Луис надел белье, а я помог ему облачиться в белую рубашку с плиссированным передом и натянуть шелковые панталоны — это является непростой задачей, поскольку такие штаны всегда шьются очень узкими и обтягивают фигуру, будто вторая кожа. Затем нужно было несколько раз обернуть вокруг талии широкий пояс, надеть розовые чулки, черные туфли, крошечный жилет и, наконец, куртку, густо затканную серебром. Когда я прикрепил к его волосам колету[28], Луис стоял уже в полном облачении и был невероятно красив. Теперь Консепсьон дозволялось взглянуть на мужа. На глазах у нее выступили слезы — в этот момент я не сомневался, что сейчас она снова видит перед собой прежнего Луиса. Неужто и в самом деле все на свете можно начать сначала?

Одновременно с Вальдересом выступали два молодых матадора, лишь недавно получившие альтернативу. Оба, в знак почтения, явились приветствовать старшего. Один, баск Мигель Аранурун, произвел на меня очень благоприятное впечатление. Он выступал в пурпурном костюме. Второй, мадридец Энрике Каламон, облаченный в зеленое, показался мне тяжеловатым — вряд ли его ждет блестящая карьера. Очевидно, человек храбрый, но лишенный изящества, он был одним из тех, кто при всей своей отваге в результате получает только шишки.

Наконец наступило время садиться в открытую машину и ехать к аренам под ликующие крики толпы. Я наблюдал за Луисом, расточающим улыбки направо и налево, и видел, что Ламорильо и Гарсию потихоньку охватывает привычный азарт. Более спокойный по натуре пикадор Алоха, казалось, дремлет, но я верил в его невозмутимую силу. Я просил Рафаэля не выводить быка из строя пикой, как это часто делается в нынешнее время, поскольку твердо верил, что для всех нас, и в первую очередь для самого Луиса, важно, чтобы Валенсийский Чаровник провел бой честно, по всем правилам искусства.

Когда мы добрались до места, отведенного тореро, атмосфера изменилась. Сюда уже не долетали восторженные вопли и крики «браво!», шум собравшейся в амфитеатре толпы слышался глухо, подобно тяжелому плеску морских волн. Пока наш пикадор возился со своей лошадью и болтал с коллегой-арлезианцем, Луис и бандерильеро удалились в часовню молиться. Потом все выстроились для парада, а я, оставив Вальдереса, взял мулету, шпагу и бандерильи и пошел на свое обычное место за барьером. Консепсьон сидела как раз сзади.

– Как он? — услышал я ее шепот.

– Великолепно.

Больше мы не обменялись ни словом. Зачем?.. Дон Амадео, с сигарой в зубах, встал рядом.

– Все в порядке?

– Лучше некуда.

– Что ж, остается только ждать.

Он, конечно, был прав — ничего другого нам не оставалось, но как же я мечтал, чтобы эта коррида оказалась уже позади! Барабанный бой избавил меня от тревоги. Игра началась. Оркестр заиграл ритуальный паса-добль, двери широко распахнулись, и следом за альгвасилами[29], гарцующими на разгоряченных конях, на арене показался кортеж — за каждым матадором шла его куадрилья. Луис шел в середине, и, похоже, «оле!» зрителей предназначались в основном ему. Затем куадрильи разделились, и Луис подошел ко мне — он сражался лишь вторым. Открыть корриду предстояло Энрике Каламону. Он справился с бесхитростным зверем вполне прилично, но не более того, и, выслушав вежливые аплодисменты, ретировался с довольно-таки раздосадованным видом. Как я и предполагал, Каламон оказался крепким парнем, хорошо знающим свое дело, но лишенным божественного вдохновения. Когда на арену выскочил бык, предназначенный Луису, по рядам прокатился восхищенный вздох. Великолепный круторогий зверь так и рвался в бой. Ламорильо и Гарсия заставили его пробежаться за низко опущенным плащом, чтобы Вальдерес мог сообразить, каким рогом его противник атакует охотнее. Наконец бандерильеро подвели быка к нужному месту, и я хлопнул Луиса по плечу, легонько подтолкнув его вперед. Я чувствовал, как сотни людей сейчас затаили дыхание. Но после того как Валенсийский Чаровник с удивительным совершенством провел серию безупречных вероник, зал всколыхнул единый вопль восторга. Та же грация, то же изящество, что и прежде! Счастливый Ламорильо украдкой подмигнул мне. Я посмотрел на Консепсьон, и она ответила мне улыбкой, а дон Амадео, жуя сигару, пробормотал:

– Пусть продолжает в том же духе — и победа за нами!

Пока быком занимались пикадоры, ко мне подошел немного побледневший Луис.

– Ну, Эстебанито?

– Ты выступаешь еще лучше, чем раньше!

Он улыбнулся, и от этой улыбки лицо его снова стало молодым, а глаза засверкали почти юношеским блеском. На Консепсьон Луис, кажется, даже не взглянул. Пикадоры отошли, и Гарсия с Ламорильо мастерски вонзили бандерильи, но и тут Луис всех превзошел на целый корпус. А потом наступило время жертвоприношения. Луис провел серию пассов, соединяя в фаэне величайшее искусство и редкую элегантность движений. И когда наступила торжественная минута, в зрительских рядах, где за все время работы матадора не прекращались восторженные крики, мгновенно наступила мертвая тишина. Против всех ожиданий, Луис посвятил быка мне. Держа мулету левой рукой, правой он приподнял монтеру и, протянув ее в мою сторону, высоким чистым голосом произнес:

– Этот бык принадлежит тебе, Эстебан Рохилла, мой брат, в знак величайшей благодарности!

Я даже не почувствовал, что плачу. С невероятным мужеством Луис убил быка, как это делали в старые времена, когда тореро не ведали страха, — арецибиендо[30]. Ему удалось прикончить зверя одним ударом — и толпа обезумела. Луис получил оба уха и хвост. Полный триумф. Выступивший после этого Мигель Аранурун, невзирая на все свои достоинства, отвагу и рискованную игру, показался тусклым и неинтересным. Выступление Вальдереса никому не оставило шансов блеснуть перед зрителями.

Со вторым быком мой подопечный справился почти так же хорошо, но я чувствовал, что он утомлен. Публика, впрочем, не обиделась на Луиса за менее яркое выступление и в благодарность наградила ухом. А когда мы вернулись в гостиницу, дон Амадео заказал для всех шампанского и взял меня под руку.

– Вам не кажется, дон Эстебан, что теперь им придется замолчать?

– Можете поверить моему предсказанию: скоро даже самые ярые переметнутся и примутся петь хвалы Валенсийскому Чаровнику!

Но я глубоко заблуждался. Наши противники и не думали сразу слагать оружие. Если специализированная французская пресса сплетала венки Луису Вальдересу, лучшему из всех матадоров, когда-либо выступавших на аренах Арля, наши соотечественники проявляли куда большую сдержанность. Наступило что-то вроде заговора молчания. Мелькнуло всего-навсего сообщение, что, по слухам, Вальдерес неплохо выступил в Арле, но, прежде чем говорить о чудесном воскресении прежнего Валенсийского Чаровника, следует посмотреть, как он поведет себя перед испанской публикой, то есть перед истинными ценителями, пока же, мол, многие смотрят на подобные чудеса скептически. Меня трясло от негодования, зато Луис сохранял полное спокойствие.

– Не могут же они сдаться сразу! Сам подумай, ведь у каждого есть самолюбие! А вот если я хорошо выступлю в Памплоне, им уж точно придется запеть на другой лад. Так что можешь мне поверить, Эстебан, даю тебе слово, бой проведу как надо.

Если сначала я опасался, что Луису не хватит мужества, то теперь меня страшил его избыток. Впрочем, кое-что все же успокаивало: ноги у Луиса значительно окрепли. А ведь именно тут коренилось его самое уязвимое место. Тогда, пять лет назад, ноги Вальдереса сдавали с каждым выступлением, и я даже не надеялся, что он когда-либо сможет преодолеть этот порок. Меж тем тореро, не умеющий контролировать подвижность ног, обречен на ранний уход или смерть.

После той первой корриды лишь одна Консепсьон не разделяла общего восторга. Сославшись на мигрень, она поднялась к себе, оставив нас праздновать воскресение ее мужа. Пугало ли Консепсьон будущее, которое этот первый успех сулил Луису? Скучала ли уже по своему поместью в Альсире? Но в таком случае, зачем же согласилась сопровождать нас?

Поскольку нам предстоял довольно тяжелый июль, после арльского триумфа я не позволил Луису почить на свежих лаврах. Напротив, я заставил его напряженно работать, исправляя те несколько погрешностей, которые отметил во время выступления, а потом обсудил с Ламорильо. Должен сказать, что матадор выполнял все мои требования с величайшим старанием. Иногда, переводя дух после трудного упраждения, он признавался:

– Без тебя, Эстебан, я бы ничего не достиг.

– Не болтай чепухи! У тебя знание быка в крови… Ты бьешься — как другие дышат, но, между прочим, именно этой легкости тебе и следует опасаться. Важна не столько красота, сколько надежность и уверенность. Главное — не нравиться, а убеждать.

Незадолго до отъезда в Памплону Луис зашел ко мне в комнату. Я, против обыкновения, все еще нежился в постели.

– Слушай, Эстебан… ты так хорошо знаешь Консепсьон… Может, ты знаешь, что с ней творится?

Я терпеть не мог говорить о Консепсьон с Луисом, и всякий раз, когда чувствовал, что разговор вот-вот коснется этой темы, старался увернуться.

– Что за странный вопрос?

– Просто мне очень неспокойно.

– Ну, валяй, я тебя слушаю.

– Даже не знаю, как бы тебе объяснить… Ты теперь сам убедился, что я не врал, рассказывая тебе, как у нас с Консепсьон испортились отношения после смерти Пакито. Когда ты приехал в Альсиру и предложил начать сначала, я на первых порах испугался, представив себе ее реакцию. Я ожидал криков и проклятий. Однако, как ты сам видел, Консепсьон ограничилась лишь несколькими довольно мягкими упреками и ничуть не препятствовала нашим планам. Даже наоборот. Жена так за мной ухаживала, так пеклась о режиме и о прочем, что я было вообразил, будто она снова обрела вкус к бою быков. Но очень скоро стало ясно, что ее не волнуют ни наши опасения, ни радости. У меня такое ощущение, что Консепсьон поехала лишь для того, чтобы что-то увидеть… мне кажется, она чего-то ждет…

– И чего же, по-твоему?

– Может быть, мгновения, когда со мной случится то же, что и с Пакито?

Я выскочил из постели как ошпаренный, схватил Луиса за плечи и яростно встряхнул.

– Тебе не стыдно? Как ты смеешь говорить такие вещи о собственной жене? Я запрещаю тебе держать в голове подобные мысли, в противном случае лучше сразу отказаться от дальнейших выступлений!

– Не сердись, Эстебан.

Я отпустил его.

– Как же я могу не сердиться, слыша от тебя этакую бредятину?

– Ладно, согласен… пусть я бредил… До скорого.

Луис вышел из моей комнаты насвистывая, но я чувствовал, что не сумел успокоить его. Может, в моем возмущении не прозвучало достаточной уверенности? Но ведь трудно уверить кого-то в том, в чем не уверен сам. Для меня поведение Консепсьон было также неразрешимой загадкой…

Быки Памплоны ничем не напоминали арльских. Баски все принимают всерьез, в том числе и корриду. Они любят могучих животных с длинными рогами, и если такой зверь не отличается прямым и воинственным нравом, с ним очень нелегко справиться. Жеребьевка только что кончилась, и я разглядывал то, что уготовила нам судьба, как вдруг кто-то хлопнул меня по плечу. Обернувшись, я увидел Фелипе Марвина.

– Как поживаете, дон Эстебан?

– Сегодня вечером буду чувствовать себя гораздо лучше, чем сейчас. Вы уже видели быков?

– Великолепны. Серый ваш?

– Да.

– Трудный противник, так что я смогу вполне оценить мастерство дона Луиса.

– И вы приехали из Мадрида специально ради…

– Ну конечно! Разве я не обещал вам приехать? Кстати, несмотря на молчание прессы, я узнал, что во Франции дон Луис показал себя в наилучшем свете.

– Я даже надеяться не смел на такое блестящее начало!

– Счастлив за вас, дон Эстебан. Вы позволите мне во время боя стоять рядом с вами?

– Почту за честь, дон Фелипе.

И Марвин танцующей походкой пошел прочь, поклонившись мне на прощание с удивительной грацией, свойственной лишь кастильцам, когда они хотят быть вежливыми.

И однако под этой чуть небрежной любезностью я чувствовал железную волю, направленную… на что? До чего пытается докопаться сеньор Марвин?

Луис и его помощники сидели в уже опустевшей столовой гостиницы, как всегда в дни корриды, за более чем скромной трапезой. Внезапно с улицы послышались звонкие голоса юных торговцев газетами. Мне сразу показалось подозрительным, что выпуск появился в воскресенье, в столь неурочный час. Дети выкрикивали заголовки, но я никак не мог разобрать слов, которыми они старались привлечь покупателей. Я отчетливо слышал лишь слово «куадрилья», но сопровождавшие его эпитеты никак не мог расслышать. Я вышел на порог и окликнул одного из мальчишек. Тот протянул мне обычный листок, из тех, что обычно сообщают сведения о корридах в Памплоне. Над восемью колонками текста красовался набранный жирным шрифтом заголовок: «La cuadrilla de los fantasmos»[31]. Еще не читая статьи, я уже знал, что речь идет о нас. Какая подлость! Анонимный автор, даже не упомянув об успехе Луиса во Франции, выступал против «смешных претензий старой кокетки-матадора», мечтающего вновь насладиться аплодисментами публики. Он намеренно перевирал изысканное прозвище моего друга, именуя его не иначе как Валенсийский Коровник. Далее следовал критический разбор манеры, свойственной Вальдересу в прежние времена. И, как всегда, несколько верных наблюдений напрочь захлестывали потоки грязи, лжи и откровенной клеветы. Некоторая жеманность, от которой Луис так и не смог окончательно избавиться, и его типично левантинская, чуть округлая фигура послужили журналисту поводом высказать несколько туманных (ибо он, разумеется, не хотел угодить под суд за диффамацию), но достаточно отвратительных намеков на извращенные нравы тореро. Потом, оставив Луиса, мерзавец принялся за Гарсию, Ламорильо и Алоху, описав их как совершенно опустившихся типов, годных лишь на то, чтобы едва волочить ноги по песку арены. Не забыв подчеркнуть, что все трое много лет не появлялись ни на одной корриде, журналист делал из этого вывод, будто их присутствие рядом с Вальдересом только лишний раз доказывает, что валенсийскому матадору не удалось найти других охотников участвовать в выступлении, значительно больше взывающем к благотворительности любителей боя быков, чем к их спортивным чувствам. В конце негодяй призывал памплонскую публику подготовить «куадрилье призраков» такой прием, чтобы навсегда отбить охоту позорить арены и наносить серьезный удар престижу национального спорта.

Меня охватило такое бешенство, что, попадись мне в тот момент под руку автор этой гнусности, я бы, наверно, выпустил ему кишки. Скомкав газету в шарик, я швырнул ее в канаву и поклялся глаз не сводить с Луиса, чтобы не дать ему ознакомиться с этой грязной писаниной. В это время ко мне подошел дон Амадео. Он возвращался с арены с газетой в руках и выглядел ужасно расстроенным.

– Читали, дон Эстебан?

– Да.

Рибальта сжал кулаки.

– Если бы я только мог добраться до того, кто это подстроил! С какой настырностью нас преследует этот подонок… Клянусь Богом, я бы не пожалел нескольких тысяч песет, лишь бы выяснить, кто эта скотина!

– Во всяком случае, дон Амадео, ни слова об этом нашим тореро. Хорошо? Уничтожьте эту пакость. А я сделаю даже невозможное, чтобы Луис и другие ни о чем не узнали.

– Естественно. Во всяком случае все места раскуплены. Так что с финансовой точки зрения удар не сработал, однако не вызывает сомнений, что статья разгорячила публику, и если дон Луис окажется, к несчастью, не на высоте…

– За Луиса можете не беспокоиться.

Дон Амадео долго молча смотрел на меня, потом протянул руку:

– Без вас, дон Эстебан, дело неизбежно закончилось бы катастрофой.

Смутно припоминаю, как я выкручивался, когда Луис и его товарищи стали расспрашивать меня о сообщениях прессы. Во всяком случае, мне удалось отвлечь их от этой темы и сосредоточить внимание на предстоящем бое.

– Тренировки кончились, amigos. С сегодняшнего дня начинается серьезная работа. Не стоит впадать в заблуждение. Животные здесь трудные, но без выкрутасов. Так что вы сможете продемонстрировать все свое умение. Я безгранично верю в каждого из вас. Теперь придется всякий раз добиваться бесспорной победы, иначе не удастся получить такие гонорары, каких вы все заслуживаете. Впрочем, я нисколько не сомневаюсь, что вас ждет шумный успех.

Я поднялся в комнату Луиса — пора помогать ему одеваться. На лестнице я столкнулся с Консепсьон, возвращавшейся с прогулки по городу. Я был настолько взвинчен, что заметил ей довольно сердито:

– Я надеялся, что ты позавтракаешь с нами… А ведь тебе прекрасно известно, как Луис любит, чтобы перед боем все собирались вокруг него.

– В это время я не голодна… К тому же тореро не я, а он. И вообще Луис не нуждается в двух кормилицах.

И, показывая мне злополучную газету, она спросила:

– Читал?

– Чудовищно!

– Да, но тут не одно вранье.

Я задохнулся от возмущения.

– Как? Ты… ты можешь…

– Попробуй только сказать, что это не так, Эстебан! Эту статью написал кто-то, хорошо знающий Луиса… почти так же хорошо, как ты…

Я услышал, что Вальдерес поднимается по лестнице.

– У меня нет времени спорить с тобой, но немедленно спрячь эту мерзость… Пусть ни о чем не догадывается хотя бы до конца боя!

Консепсьон взглянула на меня с нескрываемой враждебностью и проскользнула в комнату.

Я шнуровал панталоны Луиса, как вдруг в памяти моей всплыло замечание Консепсьон насчет статьи, и тут только до меня дошло, что она подозревает, не я ли это написал. Потрясение оказалось столь сильным, что его не удалось скрыть от моего друга.

– Что с тобой, Эстебан? — спросил он.

– Пустяки. Старею я, Луис, вот и не могу сдержать волнение.

Луис рассмеялся.

– Значит, теперь я должен поддерживать в тебе боевой дух?

Оставив куадрилью в часовне у арены, я побежал на свое обычное место за барьером. Марвин уже ждал.

– Скажите, дон Эстебан, вы, случайно, не знаете, в чем причина таких яростных нападок на дона Луиса?

– Нет, и это бесит меня больше всего!

Дон Фелипе задумался.

– Странно все-таки… На моей памяти афисьонадо еще не было ни разу, чтобы подобную убойную мерзость печатали прямо перед корридой. Такие вещи выходят далеко за рамки критики. Автор ненавидит вашего подопечного до такой степени, что готов на любой риск, лишь бы его погубить.

– В любом случае он опоздал. Посмотрите вокруг — зал переполнен.

Дон Фелипе покачал головой.

– Если хотите знать мое мнение, дон Эстебан, этот листок нарочно выпустили в последний момент. Автору плевать на финансовую сторону дела. Нет, кто-то хочет совсем другого — глубоко взволновать дона Луиса, ослабить его.

– Но ведь тогда это попытка убийства?

– Боюсь, что так, дон Эстебан.

Оставив Марвина, я побежал к своей куадрилье, уже готовившейся к параду. С первого взгляда я заметил отсутствие Луиса.

– Где он? — спросил я у Ламорильо.

– У часовни. Собирается с силами перед схваткой.

Увидев, что Луис читает этот проклятый листок, я почувствовал, что у меня останавливается сердце. И тут же меня охватил страшный гнев: каким образом он получил чертову газету? Я подскочил к Вальдересу, вырвал из рук бумажку и, дрожа от злости, завопил:

– Кто посмел тебе это дать?!

Ровным и спокойным голосом, странно контрастировавшим с терзавшим меня отчаянием, Луис ответил:

– Консепсьон.

Глава четвертая

Я почти не видел, как Луис обрабатывал первого быка. Ответ друга погрузил меня в какое-то полуобморочное состояние. Наверное, так боксер, распростертый на ринге, как сквозь туман слышит крики, видит всполохи света, но тщетно пытается сообразить, где находится, и никак не может очнуться. Когда я вернулся на свое место за барьером, дон Фелипе спросил:

– Что с вами произошло, дон Эстебан? Я уже начал волноваться… Э-эй, дон Эстебан, вы меня не слышите?

– Прошу прощения… Сам не пойму, в чем дело, но никак не могу сосредоточиться.

– Меж тем сейчас самое время — дон Луис замечательно ведет бой.

Огромным усилием воли я попытался стряхнуть оцепенение, охватившее меня после того, как Луис произнес имя той, что, невзирая на мой запрет, дала ему прочитать гнусный листок, рискуя выбить из колеи перед самым выступлением. Неожиданно до меня донесся бешеный рев восторженной толпы. Многоголосый хор прославлял Валенсийского Чаровника, выступавшего на сей раз в необычно сдержанной для него и еще более совершенной манере. Каждое движение удавалось на славу, а поразительная четкость рисунка боя достаточно красноречиво свидетельствовала о мастерстве и таланте матадора. Публика мгновенно почувствовала мастера, и каждый взмах плаща сопровождали восторженные «оле!» такой мощности, что Луис буквально взмывал на этой волне. Перед терцио, последней частью корриды перед жертвоприношением, мой подопечный подошел взять мулету и шпагу. Лицо его сияло.

– Нормально, а, Эстебан?

– Держись на том же уровне, и ты победишь.

По изумленному взгляду Луиса я понял, что в голосе моем не прозвучало достаточной уверенности. Вальдерес удалился, чтобы произнести посвящение — этого быка он жертвовал президиуму. А я старался не поворачиваться к Марвину, который, как я знал, наблюдает за мной. Луис прикончил жертву вполне достойно, но без блеска, и все же за работу с плащом его наградили ухом.

Почему? Ну почему она так поступила! С какой целью? В голове моей теснились тысячи предположений, однако остановиться на каком-либо одном я не смог. Я подождал, пока Луис вернется на арену прощупывать второго противника, и лишь потом отправился искать Консепсьон. Она стояла неподалеку, и меня потрясло, с какой твердостью во взоре жена следила за каждым движением своего супруга.

От этой корриды в Памплоне у меня сохранилось довольно смутное впечатление. Даже сегодня я никак не могу понять, каким образом ухитрился настолько отрешиться от выступления, от которого зависело будущее Луиса — поклонники тавромахии должны были либо снова принять его, либо отвергнуть уж навсегда. Но я помню только, что Луис оказался лучшим из трех выступавших в тот день тореро. Он получил уши обоих быков. С арльским триумфом не сравнить, но для рекламы успех у басков значил гораздо больше. Впрочем, я припоминаю один эпизод: Луис сделал неверный шаг и, лишь удивительно ловко увернувшись, избежал удара рогом — так близко, на манер знаменитого Бельмонте, он вел бой. Аудитория, на мгновение вообразившая, что матадор ранен, разразилась громкими криками, а я тут же взглянул на Консепсьон. В отличие от большинства окружающих, она не вскочила с места. Уже поняла, что муж избежал смерти, или… ждала несчастья? Дон Фелипе, стоявший рядом со мной, весь напрягся, и, когда Луис, невредимый, снова принялся дразнить зверя, с облегчением перевел дух.

Несмотря на все старания, в тот вечер мне не удалось увидеться с Консепсьон один на один. Она не ушла к себе, как сделала это за завтраком, а осталась с нами и с необычайной для нее жизнерадостностью пила шампанское за успех мужа. У меня сложилось впечатление, что Консепсьон просто избегает моего общества. Ламорильо шепнул мне, что, по его мнению, Валенсийский Чаровник снова стал самим собой, и, если не считать того, что теперь у него не хватает юного пыла с одинаковым блеском уложить за один вечер обоих быков, можно смело утверждать: Луис никогда еще не вел бой так хорошо.

После Памплоны газетам пришлось сменить тон, ибо все критики, присутствовавшие на корриде, с большей или меньшей охотой, но все же вынуждены были согласиться, что Вальдерес остался великолепным матадором и на него стоит посмотреть хотя бы ради уникальной работы с плащом. Лишь самые ожесточенные преследователи «призрака» не сложили оружия, но теперь они ограничивались рассуждениями на тему: «надолго ли хватит». Однако никто уже не клюнул на эту удочку, и организаторы корриды, назначенной в Сантандере в следующее воскресенье, повысили первоначальную сумму гонораров на пятьдесят процентов. Мы провели в Памплоне еще день, а потом сразу же отправились на Кантабрийское побережье — следовало избегать всяких утомительных поездок. По дороге остановились в Витории немного отдохнуть. Короче говоря, мы не слишком напрягались, решив, что вполне заслужили каникулы.

Наконец мне удалось застать Консепсьон в одиночестве. Она отправилась за покупками на плаца де ла Вирген Бланка. Я подождал, пока Консепсьон выйдет из магазина, и преградил ей дорогу.

– Почему ты избегаешь меня в последние два дня, Консепсьон?

– Не понимаю, о чем ты.

Я пошел с ней рядом.

– Видишь ли, Консепсьон, беда в том, что никто не знает тебя лучше, чем я… Можешь врать другим, но только не мне. И мы оба прекрасно понимаем, почему ты не хотела видеться со мной без свидетелей.

– Странные мысли бродят в твоей голове, мой бедный Эстебан!

Я чувствовал, что она напряжена до предела.

– И что же все-таки ты хочешь мне сказать?

– Просто я хотел спросить, как ты могла подсунуть Луису эту газету перед самым выходом на арену… Консепсьон… Зачем ты так поступила? С ума ты, что ли, сошла? Неужто не понимала, что наносишь Луису удар и он может погибнуть или опозориться, что, в определенном смысле, для него равнозначно смерти?

Консепсьон повернулась и с ненавистью посмотрела на меня.

– Дон Эстебан Рохилла — всезнайка! Дон Эстебан — единственный непогрешимый судья! Дон Эстебан — неудавшийся тореро…

– Не тебе бы меня в этом упрекать, — мягко заметил я.

– Оправдание жалкого труса! — хмыкнула она. — Но ты, как Луис: вы оба всегда находите извинение своим слабостям и порокам. Вам необходимо свалить на кого-то ответственность за свои ошибки, а когда не находится подходящего козла отпущения, обвиняете случай или ссылаетесь на невезение! Не так ли вы пытались оправдаться после смерти Пакито? Не так ли заглушали угрызения совести?

Безнадежно. Никакие доводы и доказательства не излечат ее от этой навязчивой мысли.

– Так ты дала мужу газету перед самым боем, чтобы отомстить?

– Бедняга Эстебан… И ты еще говоришь о любви ко мне? Так ты настолько меня любишь, что считаешь преступницей? А я-то воображала, будто любви без уважения не бывает. Или я ошиблась?

– Но тогда почему? Почему?

– Да просто я знаю Луиса лучше, чем ты, уж извини! И гордость у него затмевает все на свете! В отличие от тебя, я понимала, что чтение статьи не парализует, а, наоборот, подхлестнет его. Я дала ему газету и сказала: «Раздави этих мерзавцев, Луис, показав, на что ты способен, и публика сама ответит им вместо тебя!» Ты видел, к чему это привело?

– Тем не менее это было опасно…

– Опасно само ремесло Луиса. Или ты об этом позабыл? А теперь я буду весьма признательна, Эстебан, если ты не станешь впредь разговаривать со мной, по крайней мере наедине. Вся твоя нежность ко мне — сплошной обман, иначе ты бы не позволил себе усомниться…

И она ушла быстрым шагом, а я в полной растерянности застыл посреди дороги, как идиот. Потом, безучастный ко всему, долго бродил по старинным улочкам Витории. У меня вдруг пропал интерес к карьере Луиса. Мне захотелось поскорее вернуться в Триану и, запершись в своей комнате, забыть о настоящем и грезить о прошлом, хотя прошлое это становилось все эфемернее и, быть может, вообще существовало лишь в моем воображении. В отель я вернулся с твердым намерением распрощаться с доном Амадео в конце сезона.

В день корриды за завтраком царило полное молчание. Не то чтобы в воздухе чувствовалась тревога, но просто всякому, чья жизнь связана с быками, известно, что бои на Кантабрийском побережье и вообще в Астурии — одни из самых трудных во всей Испании. Во-первых, потому что тамошняя публика безжалостна к малейшим погрешностям, не прощает ошибок и очень скупа на аплодисменты. А во-вторых, там, как правило, приходится сражаться с громадными быками знаменитой миурийской породы, способными нагнать страху на самых отважных тореро. В Сантандере и в Бильбао погибло немало репутаций, зато многие другие получили бесспорное признание. В любом случае нас ждало трудное испытание, но такова уж судьба тореро — каждый раз приходится ставить на кон все без остатка. Дон Амадео тоже нервничал, и только Марвин, присоединившийся к нам накануне, согревал всех непоколебимой уверенностью в успехе.

Больше всех меня тревожил Гарсия. Наш суровый бандерильеро в последнее время жаловался на спазмы в желудке. Как оказалось, его уже давно мучил этот недуг. Против обыкновения он попросил сварить ему чашечку кофе. Это было единственное средство облегчить боль, как объяснил Гарсия. Консепсьон не хуже меня знала, как важна для ее мужа помощь бандерильеро. Его во что бы то ни стало следовало успокоить перед выступлением. И жена Луиса отправилась собственноручно готовить кофе. Каждый из нас краем глаза следил за Хорхе и видел, как тот нервно массирует живот. Рибальта, волновавшийся больше других, попросил извинить его и ушел якобы по делам. Атмосфера сгущалась, и я мысленно торопил время — скорее бы заняться делом, ибо только действие способно прогнать неясную тревогу, камнем давившую на сердце всем нам.

Чуть позже Гарсия успокоил нас — он почувствовал себя лучше, а кроме того, Консепсьон приготовила термос с кофе, чтобы бандерильеро мог выпить его, если снова начнутся спазмы. Для любого испанца кофе — лучшее лекарство от всех напастей, даже если это черепномозговая травма или зубная боль.

В прежние времена ни Луис, ни я ни разу не выступали на аренах Сантандера, расположенных у самого въезда в город, в Куатро Каминос. Меня это радовало, поскольку воспоминания редко идут на пользу тореро. Кстати, из этих соображений я твердо решил никогда — во всяком случае, пока мы работаем вместе, — не позволять Луису выступать в Линаресе — там, где погиб Пакито. Дон Амадео ждал нас у парадного входа. Лицо его сияло.

– Настоящий успех, дон Эстебан! Спекулянты перепродают билеты на вес золота, а на черном рынке еще не видывали таких ставок. Устроители корриды вне себя от восторга. Все это сулит дону Луису великую славу…

– А вам состояние.

– Честно говоря, дон Эстебан, очень на это надеюсь.

По-моему, на Кантабрийском побережье, в Астурии, корриды утрачивают окраску народного праздника, превращаясь исключительно в сакральное действо. Здесь все серьезно. Никто не смотрит на вещи легкомысленно, поскольку жизнь слишком трудна. Я знал, что если Луис отличится в Сантандере, он сможет впредь не бояться никакой публики.

В нашем ремесле самое главное — возвыситься над другими, поэтому провал тореро, выступавшего перед Луисом, я воспринял как большую удачу для нас. И однако, этот человек — арагонец, о котором я много слышал как об одной из надежд молодого поколения, — старался превзойти самого себя в схватке с огромным миурийцем, вооруженным длинными рогами. Тореро работал безупречно, но все же противник оказался сильнее. Публика безжалостно свистела, слышались оскорбления, и несчастный матадор начал нервничать, едва не получив удар рогом, а в конце концов покончил с быком столь жалким образом, что я испугался, как бы зрители не выскочили на арену, чтобы побить его. Когда зазвучал пронзительный зов трубы, освобождавший быка, с которым должен был сражаться Луис, волнение еще не совсем утихло. Чувствовалось, что публика готова впасть в буйство, и я стал жарко молиться: только бы Вальдерес не совершил ни малейшей ошибки. Услышав свист, он мгновенно утратит контроль над собой. Прогнав быка по арене, запыхавшийся Ламорильо прислонился к барьеру, где мы с Марвином и доном Амадео наблюдали за ходом событий. Я услышал, как бандерильеро шепнул Луису:

– Видали? Осторожнее с левым рогом!

– Не волнуйтесь.

Спокойствие и неторопливость обоих мужчин ослабили мою тревогу, и я тихо заметил дону Амадео:

– Все будет прекрасно, сеньор.

Импрессарио незаметно перекрестился.

И действительно, все шло отлично. Бандерильи, плащ. Луис показал себя в наилучшем свете. Настроение публики сменилось не сразу, но когда это произошло, громовое «оле!» потрясло зал. И тут уж, словно зарядившись всеобщим признанием, Валенсийский Чаровник превзошел самого себя — он шутя преодолевал любые трудности, шел на невероятный риск, и все удавалось так, словно его осенило высшее вдохновение. Луис убил быка так мастерски, с такой уверенностью, что весь амфитеатр превратился в бушующий вулкан. Луису пришлось совершить почетный круг в сопровождении куадрильи, кидая обратно на трибуны шляпы, которыми зрители в порыве восторга буквально усыпали арену. Президиум не заставил себя долю просить и по настоянию публики присудил триумфатору оба уха. Дон Амадео кинулся обнимать меня, а более спокойный дон Фелипе лишь заметил:

– Мне, как святому Фоме, нужно было увидеть своими глазами, чтобы поверить.

Когда Луис подошел к нам, вытирая залитое потом лицо, я не смог удержаться и сказал ему:

– Я воображал, будто хорошо знаю тебя, амиго, но, уж извини, мне и в голову не приходило, что ты способен на такое! Ты сравнялся с величайшими матадорами!

Вальдерес расплылся в самоуверенной улыбке.

И в самом деле, публика только и говорила что о Валенсийском Чаровнике. Всем не терпелось снова увидеть его на арене, так что на двух других матадоров, выступавших в той же программе, просто не обратили внимания. Весь зал скандировал: «En-can-ta-dor! En-can-ta-dor!»[32]. Теперь Луис мог не беспокоиться о будущем, а дон Амадео — подсчитывать прибыли. Когда Вальдерес вышел на арену сразиться со вторым быком, шум оживленной толпы сменило гробовое молчание. В согласии с древними обычаями корриды сотни мужчин и женщин готовились слиться с матадором, мысленно отождествляя себя с ним. После терцио пикадоров началось терцио бандерильеро, как вдруг ко мне подошел Гарсия с искаженным мукой лицом.

– Я умираю от боли, дон Эстебан… дайте мне кофе…

Я поспешил открыть термос и налить ему полную чашку. Хорхе выпил ее залпом, хотя кофе был очень горячим, поблагодарил и улыбнулся:

– Ну теперь держись, бык!

Сам не знаю почему, но меня охватила странная тревога. До сих пор все шло слишком гладко, и моя старая цыганская кровь, пропитанная всякого рода суевериями, нашептывала, что счастье не от мира сего. Однако Луис великолепно справился с бандерильями, и зал снова наградил его восторженными «оле!». Потом началась работа с плащом. И вдруг дон Фелипе толкнул меня локтем.

– Поглядите-ка на Гарсию…

Бандерильеро прислонился к ограде и, казалось, совершенно отключился от происходящего на арене. Столь необычное равнодушие к бою, участия в котором в равной мере требовали честь и любовь к корриде, не могло не показаться более чем странным, и я пошел выяснить, в чем дело. Я похлопал Гарсию по плечу. Бандерильеро вздрогнул, как будто я его разбудил.

– В чем дело, дружище? Опять желудок?

– Нет… дон Эстебан… Сам не знаю, что со мной…

Он говорил, с трудом ворочая языком, словно пьяный, и смотрел каким-то остекленевшим взглядом. К нам присоединился Марвин.

– Что с ним?

– Понятия, черт возьми, не имею!

Тут Луис, окончивший первую часть работы с плащом, позвал Хорхе. Бандерильеро должен был сменить его и дать малость передохнуть. Услышав зов шефа куадрильи, Гарсия встряхнулся и хотел идти к Вальдересу. Я удержал его.

– Если вам не по себе, Хорхе, оставайтесь тут… Я все объясню Луису.

Гарсия вырвался.

– Тореро я или нет? — как бы во сне пробормотал он.

Бандерильеро явно делал сверхчеловеческие усилия, лицо его заливал пот, и я понял, что парень идет к быку, уже совершенно не соображая, где находится. Хорхе Гарсия в полусне двигался навстречу смерти.

– Гарсия, вернитесь! Приказываю вам вернуться! — крикнул я.

Он, кажется, даже не слышал. Изумление зрителей, окружавших меня, мгновенно передалось всему залу, и наступила полная тишина. Не понимая, что происходит, люди вставали и ошарашенно смотрели на арену.

– Он идет, как сомнамбула, — заметил дон Фелипе.

– Луис! — завопил я. — Посмотри на Гарсию!

Никто из тореро куадрильи не видел, что парень не в себе. А Хорхе тем временем добрался почти до середины арены. От быка его отделяло всего несколько метров, но зверь пока не обращал на него внимания, поскольку бандерильеро не развернул плаща. Я ухватился за барьер, собираясь выскочить на арену, но дон Фелипе удержал меня.

– Слишком поздно!

К нам подбежал дон Амадео.

– Попробуйте что-нибудь сделать, дон Эстебан. Этот человек сошел у ума!

– Луис! Ламорильо! — изо всех сил заорал я. — Остановите его! Удержите! Прикройте!

Вальдерес и все остальные наконец сообразили, что творится неладное и связано это с Хорхе. Очевидно, их тоже поразило невероятное поведение товарища, все ближе подходившего к быку, словно в желании потрогать его рукой. Теперь уже все зрители вскочили с мест и молча наблюдали за происходящим. Каждый из этих тысяч людей уже почувствовал, что на арену вышла сама смерть. Луис и другие бросились к быку, развернув плащи и громко крича, чтобы отвлечь быка, пристально смотревшего на Гарсию. Бык наклонил голову. Кровь, стекавшая с моррильо[33], пурпуром окрашивала черную шкуру. Четыре мощных ноги, казалось, вросли в песок. Этот громадный бык с увенчанной убийственными рогами могучей головой олицетворял сейчас саму смерть, причем смерть, явившуюся из глубины веков, полную беспощадной жестокости, свойственной первым языческим божествам. Вцепившись в барьер, дон Фелипе, дон Амадео и я созерцали это невероятное зрелище. Я так кричал, что сорвал голос. Долю секунды мне казалось, что Ламорильо подоспеет вовремя. Увы! Бык кинулся, а Гарсия даже не подумал отскочить, словно он вообще не видел зверя. Скорее почувствовав, чем услышав, звук удара, я закрыл глаза. Вопль, рванувшийся к залитому солнцем июльскому небу, раздирал мне сердце. Я еле разомкнул веки. Луис и Ламорильо уводили быка. Тело Гарсии неподвижно лежало на песке, и мне сразу стало ясно, что надежды нет. Хорхе положили на носилки и понесли в медпункт.

Против всех правил, я не присутствовал при схватке Луиса с быком, убившим Хорхе Гарсию, а поручил передать матадору шпагу и мулету перед финальным терцио дону Амадео.

Хорхе уложили на плащ. Повязка плохо прикрывала страшную рану, зиявшую в животе. В скрещенные руки вложили четки. Гарсия напоминал сейчас одно из тех надгробных каменных изваяний, чье вечное безмолвие заставляет любопытных невольно понизить голос. Хорхе потерял очень много крови, и теперь его лицо приобрело желтоватый оттенок, свойственный мумиям. Каждый раз, когда кто-то открывал дверь, до нас доносился глухой шум с арены.

– Ничего не понимаю, — все время повторял хирург. — Такой смерти я еще ни разу не видел… Он вел себя, как на пляже… Можно подумать, это самоубийство!

– Не надо, доктор, прошу вас. Гарсия ни за что не стал бы кончать с собой!

– Тогда почему он даже не шевельнулся, чтобы избежать удара?

– Я уверен, он просто не видел быка… и не знал, где тот находится…

Старик поглядел на меня поверх очков.

– Если бы не мое уважение к вам, дон Эстебан, я подумал бы, что вы надо мной издеваетесь.

– Поверьте, я бы никогда себе этого не позволил. Да и момент, согласитесь, не очень подходящий.

– Тогда, клянусь Сант-Яго, не понимаю. Объясните же мне, каким образом человек с хорошим зрением, много лет сражавшийся с быками, стоя на арене, в сущности, наедине со зверем весом больше полутонны, мог не заметить этого зверя и не слышать предупреждений?

– Понятия не имею…

– Бог с вами, коли вас удовлетворяет такое объяснение, — проворчал старый хирург.

Он возмущенно отвернулся и ушел, оставив меня вдвоем с Хорхе. Для всякого, кто живет в особом мире, связанном с боем быков, смерть тореро — личный траур. Я услышал, как дверь у меня за спиной тихонько отворилась. Потом послышался перестук каблучков по плиткам пола. Консепсьон встала рядом со мной.

– Он умер сразу?

– Думаю, да.

Она с сожалением покачала головой.

– Значит, у него не было времени покаяться и получить отпущение грехов.

– В чем каяться? Какое отпущение?

– Все мы должны за что-то просить у Бога прощения, Эстебан.

Консепсьон говорила, а я вглядывался в ее лицо. Ни слезинки, ни тени скорби.

– Луис выступал очень хорошо… — продолжала она, — немного хуже, чем с первым быком, — как всегда, но все же вполне достойно, и получил ухо. Так что беспокоиться о дальнейшей карьере нечего.

Вот и все, что Консепсьон нашла нужным сказать над телом Хорхе Гарсии, товарища своего мужа. Я так возмутился, что почти крикнул, указывая на мертвого:

– Ему тоже больше не о чем беспокоиться! И если бы Луис, вместо того чтобы глазеть на публику, следил за работой Хорхе (а это, между прочим, его долг), то заметил бы что-то необычное, успел вовремя вмешаться и, быть может, спас своего бандерильеро. Но на это тебе наплевать!

У нее дрогнули губы. При желании это можно было принять за улыбку.

– Эстебан… Когда погиб Пакито, Луис ведь тоже не успел прийти на помощь вовремя, но тогда ты счел это естественным. Что же теперь ты так возмущаешься из-за Гарсии?

Несмотря на то что Луис выступил блестяще, мы уезжали из Сантандера с тяжелым сердцем. Один из ребят, нанятых Мачасеро, заменил Гарсию. Но это не вызвало у Луиса ни радости, ни печали. Лишь толстый Алоха, наш основной пикадор, оставался невозмутимо спокойным. И вовсе не потому, что не жалел о гибели товарища, и не от душевной черствости — просто он был по натуре фаталистом.

– Что ж вы хотите, — говорил Рафаэль, — такова наша работа.

Незадолго до нашего отъезда зашел попрощаться дон Фелипе. Он поднялся в мою комйату, когда я заканчивал одеваться. Рибальта, Ламорильо, Алоха и я собирались ехать прямо в Мадрид, а Луис с Консепсьон отправлялись наслаждаться заслуженным отдыхом в Альсиру.

– Мне очень жаль Хорхе Гарсию, дон Эстебан… Славный был парень…

– Да, дон Фелипе, очень славный. А я еще чувствую себя виноватым в его смерти. Всю ночь сегодня не спал.

– И в чем же ваша вина?

– Хорхе покончил с быками… Ему не очень сладко жилось в Чамартине, но зато спокойно… Мне пришлось долго уговаривать его вернуться. Что теперь будет с женой и детьми?

– Ну, имея триста тысяч песет…

– Деньги, дон Фелипе, не заменят всего.

– Конечно, а кроме того, я предвижу некоторые сложности с выплатой.

– В самом деле?

– Боже мой, дон Эстебан, ведь вы должны понимать, что моя фирма не слишком обрадуется. Они получили всего один взнос, а сумма страховки огромна.

– Отвечу вам, как Алоха: таково ремесло — без риска не обойтись.

– Разумеется. И деньги были бы выплачены немедленно, если бы не кое-какие более чем странные обстоятельства, сопровождавшие смерть Гарсии. Меня, признаться, это очень смущает.

– Однако бык далеко не в первый раз расправляется с тореро…

– Несомненно, зато я уверен, что впервые тореро так подставился быку, как это сделал Гарсия… Мы не оплачиваем самоубийства, дон Эстебан, это черным по белому записано в полисе.

Я начал по-настоящему сердиться и, подойдя к гостю, отчеканил, глядя ему в глаза:

– Я всегда считал вас порядочным человеком, сеньор Марвин. Даю вам честное слово, что Хорхе и не думал кончать с собой. Если вы ищете лазейку, чтобы не…

Движением руки он заставил меня замолчать.

– Осторожно, сеньор! Вы рискуете произнести слова, которых я не смогу ни забыть, ни простить.

– Прошу прощения.

– Дон Эстебан, я думаю, вы, как и я, как и все, не могли не заметить всей странности поведения Гарсии?

– Это верно.

– Рад слышать. Тогда согласитесь, что в подобных обстоятельствах я не могу позволить своей компании выплатить триста тысяч песет, не прояснив дела.

– Чем я могу вам помочь?

– Для начала скажите: на что походило поведение Гарсии на арене?

– Что?.. Не знаю… он будто отрешился от всего на свете… и вел себя, как…

– Как кто?

– Быть может, как сомнамбула?..

– Этого-то слова я и ждал. Сомнамбула! И почему же Гарсия вел себя, как сомнамбула?

– Честно говоря, не знаю. Возможно, ему хотелось спать? Но послушайте, это было бы совершенно необъяснимо! Профессиональный тореро не засыпает во время боя с быком!

– В некоторых случаях такое возможно.

– Клянусь Макареной, мне было бы очень любопытно узнать, в каких именно.

– Когда человек накачан снотворным, дон Эстебан!

– Подумайте, что вы говорите, дон Фелипе!

– Я накопил немалый опыт в этой области… До того как прийти в страховую компанию, я долго работал в уголовной полиции. А поэтому могу почти с полной уверенностью заявить, что Гарсия погиб от какого-то снадобья.

– Вы хотите сказать, что он был наркоманом?

– Нет, но принял снотворное.

– Сно… в конце-то концов, это просто смехотворно! Какого черта? Зачем Хорхе стал бы глотать снотворное перед боем? Он ведь все-таки не сошел с ума!

– Гарсия сделал это не по собственной воле, дон Эстебан, ему что-то подсунули без его ведома.

Я смотрел на собеседника с меньшим удивлением, чем он мог бы ожидать, ибо со дня смерти Гарсии предчувствовал, что произошло что-то ужасное, неведомое никому из нас.

– Но в таком случае… — пробормотал я, — это… это…

– Преступление, дон Эстебан. И, кстати, куда девался термос, после того как вы налили Гарсии кофе?

– Я оставил его там, на месте!

– Нет, амиго, в том-то и дело! Сообразив, в чем дело, я тут же бросился за термосом… но он исчез.

– Кто-то его взял!

– Разумное предположение, дон Эстебан, но, по-моему, ложное.

Я никак не мог взять в толк, куда он клонит.

– Вы не думаете, что кто-то взял термос?

– Нет, я уверен, что кто-то его уничтожил. Улавливаете разницу?

Еще бы я не улавливал! До чего же мне действовал на нервы этот Марвин с его хождениями вокруг да около!

– Но кому могло понадобиться уничтожать термос?

– Тому, кто подсыпал в кофе снотворного и вовсе не хотел, чтобы это стало известно.

– Но, клянусь Богом, Гарсия не был столь значительной личностью, чтобы кому-то помешать!

Марвин уселся на мою кровать и закурил.

– Я вижу только два возможных объяснения, дон Эстебан, — начал он, выпустив сильную струю дыма. — Если, как вы предполагали в самом начале, кто-то хочет разорить Рибальту, не исключено, что этот незнакомец, обнаружив, что его кампания в прессе благодаря успехам дона Луиса обратилась в ничто, пытается теперь деморализовать всю куадрилью. Устранить самого Вальдереса он не решается, несомненно, предпочитая гибели его полный провал. Тогда это неплохо разыграно. Кто знает, как дон Луис воспринимает подобные удары судьбы? Может, смерть бандерильеро поколеблет уверенность в себе матадора? В Валенсии мы это проверим.

– Меня бы это очень удивило, дон Фелипе. Луис слишком эгоистичен, чтобы беспокоиться о ком-то, кроме собственной персоны.

Дон Фелипе пристально посмотрел на меня.

– А я считал вас его другом…

– Именно потому, что Луис — мой друг, я хорошо знаю все его достоинства и недостатки. А другое объяснение?

– Оно более деликатного свойства. Триста тысяч песет — немалая сумма. Найдется множество людей, готовых рискнуть чем угодно за гораздо меньшие деньги…

Я хмыкнул.

– На сей раз вы малость перебарщиваете! Страховку получат жена и дети Хорхе. Вы что же, предполагаете, будто сеньора Гарсия, спрятавшись в толпе, либо сама убила мужа, либо кого-то наняла, только для того чтобы получить страховку?

– Разумеется, нет! Ах, дон Эстебан, я страшно смущен, но, поймите, мне приходится прокручивать в уме все возможные предположения… Этого требует и моя работа, и то доверие, какое питают ко мне в фирме… Вы, случайно, не договорились со всеми получателями крупных сумм, после того как заключили страховочные контракты?

Сперва я даже не понял, на что он намекает, и лишь мало-помалу до меня дошел истинный смысл вопроса. И по мере того как слова Марвина обретали значение, кровь отливала от моего лица. Заметив мое состояние, гость встревожился.

– Поймите меня, дон Эстебан…

– Уходите, пока я не вышвырнул вас вон!

– Но…

– Уходите!

На пороге он обернулся.

– Но, в конце концов, ведь это вы напоили Гарсию кофе, разве не так?

Я бросился на Марвина раньше, чем он успел переступить порог. Тот упал навзничь, и я уже поднял кулак, как вдруг он спокойно заметил:

– Будучи виновным, вы поступили бы точно так же.

Я отпустил детектива и дал ему возможность подняться.

– Разумеется, если вы невиновны, — проговорил он, отряхивая пыль, — я приношу вам свои извинения и благодарность за то, что сумели укротить свой воинственный пыл.

– Вот что: я требую вскрытия!

– Невозможно. У меня недостаточно доказательств преступного умысла, так что получить официальное разрешение нельзя. Пришлось бы просить согласия вдовы… К тому же, пусть бы я и доказал, что ваш тореро принял снотворное, как установить, по собственной воле он это сделал или нет?

– Но зачем бы он стал глотать снотворное?

– У Гарсии болел желудок. Все об этом знали. А барбитураты — не только снотворное, но и обезболивающее, не так ли? О, убийца прекрасно все рассчитал! Это в своем роде ас… Но я люблю иметь дело с трудным противником. Сражение между нами уже началось. Теперь или он меня прикончит, или я приволоку его в уголовный суд. Hasta la vista[34], дон Эстебан. Увидимся в Валенсии.

– Нет.

– Нет?

– Я предпочитаю больше не видеть вас, дон Фелипе. Не могу допустить, чтобы рядом со мной был человек, считающий меня убийцей, и каким убийцей!

– Однако, дон Эстебан, вам придется терпеть мое присутствие, потому что если преступник не вы, то он все же находится недалеко от вас. Это, впрочем, не означает, что он вам знаком. Поэтому даю вам добрый совет: поостерегитесь любого незнакомца, крутящегося вокруг вашей куадрильи. И надеюсь все-таки, что у вас хватит терпения выносить меня, пока мы не проясним этого дела. Счастливого возвращения, амиго.

«Амиго!» Душил бы я таких друзей!

Марвин ушел, а я еще долго сидел в оцепенении, утратив всякое представление о времени. То, что он посмел заподозрить и даже обвинить меня в убийстве старого товарища, доказывало, какая низкая душа у этого Фелипе… Убить Хорхе… и почему? Чтобы украсть несколько тысяч песет у вдовы и детей? Впору завыть от стыда! Напрасно я не съездил мерзавцу по физиономии! Я принялся собирать чемоданы с такой яростью, что напряженные мышцы отказывались повиноваться, и я действовал более неловко, чем обычно. Окружающие не могли понять причины моего раздражения. Всю дорогу Консепсьон сидела радом не говоря ни слова, а Луис и Ламорильо, устроившиеся сзади, отчаянно пытались заговорить о чем-нибудь кроме смерти Гарсии. Не желая вносить лишнее смятение, я ни слова не сказал им о предположениях Марвина.

Как и договаривались, в Мадриде мы стали прощаться — я собирался приехать в Альсиру лишь на следующий день. Напоследок Луис, слегка замявшись, спросил:

– А как быть с Гарсией?

– Я беру все на себя.

Матадор явно успокоился и ушел улыбаясь. Невероятный эгоизм и тут взял верх над прочими чувствами.

Я всегда терпеть не мог квартал Чамартин, а в то утро он вызывал у меня особое отвращение. Угрызения совести не давали мне покоя, и чем ближе я подходил к жилищу Гарсии, тем труднее становилось идти. Я представлял, какую мучительную сцену придется сейчас вынести и сколько я услышу горьких упреков и проклятий. Я стал злым гением этой несчастной семьи, ведь без меня, без моего вмешательства все они спокойно жили бы, надеясь, как это свойственно нам, испанцам, на лучшее будущее. В прошлый раз эта дорога показалась мне бесконечно долгой и неудобной, теперь же я добрался на удивление быстро. Я едва передвигал ноги, но мне казалось, будто я бегу. Однако все имеет свой конец, так и я все же пришел к двери дома Гарсии. Я решил подождать еще немного, прежде чем постучу, но не успел поднять руку, как дверь распахнулась: передо мной, в глубоком трауре, стояла Кармен Гарсия.

– Входите, сеньор… я ждала вас… И видела, как вы подошли… Вы колебались…

– Простите меня, сеньора, если бы не я…

– Нет, сеньор, никто не виноват: ни вы, ни он, ни я… Все мы в руках Божьих, и ничто не случается без Его воли. Я знаю, вы пришли к нам как друг, и мы сами согласились на ваше предложение., только для того, чтобы купить домик… Теперь я получу деньги и куплю его, но Хорхе уже не сможет там жить… Я уверена, он не в обиде на вас за то, что произошло. Хорхе — не первый тореро, погибший на арене. Но мы всегда воображаем, что смерть коснется не нас, а других, пока однажды… Где бы он ни был сейчас, Хорхе обрадуется, когда я куплю домик. И, кто знает, может, когда-нибудь наши дети будут там счастливы…

Кармен расспросила меня обо всех формальностях, необходимых для получения страховки, но я не осмелился сказать ей, что, возможно, компания немного отсрочит выплату. Потом, когда мы покончили с деловой частью разговора, вдова подняла на меня покрасневшие и распухшие от слез глаза.

– Сеньор… я не решилась прочитать газеты… Вы были там, когда это произошло?

– Да…

– Он… долго… страдал?

– Нет, умер на месте.

– Это правда?

– Клянусь Иисусом Христом!

– Тогда вы сняли с моей души большую тяжесть… Но прошу вас, сеньор, вы должны рассказать мне, как случилось несчастье, чтобы когда-нибудь потом я могла передать ваш рассказ детям.

Ради нее самой и в еще большей степени ради детей я стал слагать песнь о погибшем бандерильеро. Я описывал Хорхе таким, каким видела его Кармен в день обручения. Я воспевал его величавую осанку, ловкость, успех у зрителей, его мужество и отвагу, ставшие в моей версии причиной гибели. Для этой женщины, думавшей уже не о мертвом, а о живом — ибо теперь он навеки останется таким в ее памяти, — я описывал путь к триумфу. Кармен улыбалась, погрузившись в нереальное, приукрашенное воспоминаниями прошлое. Я рассказывал вдове ту правду, которую она жаждала услышать. И то, что она до последнего дыхания сохранит в памяти такой образ Хорхе, оправдывало мою ложь.

Я уже собирался уходить, но Кармен взяла меня за руку.

– Сеньор, вы любили Хорхе, верно?

– Да, сеньора, очень любил.

– Тогда я подарю вам фотографию, правда, довольно старую.

На портрете, который она мне дала, Хорхе был молодым, таким я знал его, когда он сражался с быками рядом с Луисом, еще не отмеченный ни поражением, ни жизненными невзгодами. Я положил фотографию в карман и покинул этот дом и его хозяйку, которой теперь остались лишь грезы о прошлом.

Отойдя достаточно далеко от дома, я вынул из кармана фотографию и снова посмотрел на лицо Хорхе. Я уже знал, что этот пристальный взгляд будет преследовать меня до тех пор, пока я не выясню, кто убил бандерильеро. Он, Марвин и я знали, что это не бык.

Все еще под впечатлением пережитого волнения я отправился в страховую компанию. Мне повезло — дон Фелипе оказался на месте. При виде меня он разыграл удивление.

– Дон Эстебан? Позвольте мне выразить некоторое изумление… Не вы ли утверждали, будто мой вид внушает вам отвращение?

– Я только что был у вдовы Гарсии…

– И что же?

– Надо выплатить ей деньги как можно скорее.

– Вам легко говорить!

– Хотите, я попрошу у дона Амадео поручительство на эту сумму до конца вашего расследования? Я уверен, он согласится. Тем более что я готов отказаться от своего процента прибыли.

Марвин немного подумал.

– Мы заплатим вдове Гарсии завтра же, — проговорил он.

Я протянул детективу руку.

– Благодарю, дон Фелипе… Я этого не забуду.

– Я тоже, дон Эстебан… Простите, если я снова вас рассержу, но я предпочту пока не пожимать вашу руку.

И опять волна гнева обожгла мне щеки.

– Это почему же, скажите на милость?

– Потому что я бы не хотел обмениваться рукопожатием с человеком, которого, возможно, мне придется отправить в тюрьму.

Наступила столь полная, глубокая тишина, что было слышно, как закрылась дверь по меньшей мере двумя этажами выше. Я с трудом сдерживал бешеное желание вцепиться ему в горло.

– Я пытаюсь следовать за… за ходом ваших мыслей, но это трудно… очень трудно! — наконец заметил я хриплым от волнения голосом. — Я очень долго размышлял над нашим разговором в Сантандере… и думаю, что вы правы. Кто-то убил Хорхе. Почему? Даже не могу себе представить… Возможно, если бы удалось выяснить, кто платил за статьи против нас…

Марвин, не перебивая, лишь покачал головой, и я продолжал:

– Знай вы, что такое куадрилья, дон Фелипе, ни за что не заподозрили бы меня… Мы с Хорхе много лет работали вместе…

– Порой люди убивают друг друга, прожив рядом много лет.

– Возможно, но вы не представляете самого образа мышления людей, работающих в одной куадрилье. Там каждый зависит от товарища… Вы видите корриду со стороны. А чтобы почувствовать, надо самому выйти на арену.

– Несомненно, дон Эстебан, не стану спорить. Но, как я уже говорил вам, я много лет проработал в уголовной полиции и там узнал, что от человека можно ожидать чего угодно. Понимаете, чего угодно! Брат убивает брата, друг предаем друга, сын расправляется с матерью, дочь приканчивает отца… Когда в деле замешаны человеческие страсти, не существует более ни законов, ни правил — ничего!

– В таком случае, я счастлив, что никогда не работал в уголовной полиции!

– А разве я говорил, что мне это доставляло большую радость?

Дьявол, а не человек! Он убивал меня шаг за шагом, но все же я не мог не чувствовать уважения и даже доверия к нему.

– Я не привык сталкиваться с мрачной изнанкой жизни, дон Фелипе, и могу лишь завидовать вашему хладнокровию, но я очень бы хотел вам помочь схватить за шиворот убийцу Хорхе Гарсии. А потому буду делать все, что вы сочтете нужным мне поручить.

– Вы кажетесь искренним, дон Эстебан, однако я так часто обманывался, принимая за честного человека первостатейного подлеца, что уже не верю внешним проявлениям.

– Значит, вы не хотите, чтобы я доказал вам свою невиновность?

– Я разберусь сам, а вас попрошу об одном: постарайтесь облегчить мне задачу.

– Каким образом?

– Да просто дать мне возможность как можно чаще и естественнее общаться с вашей куадрильей. Мне непременно нужно обнаружить источник зла.

Прощаясь, мы не подали друг другу руки.

В Альсире меня встретил отдохнувший, расслабившийся Луис.

– Мне не терпелось тебя увидеть, — сразу же заявил он. — Надо вместе поработать с плащом. Я заметил, что у меня есть кое-какие пробелы, а тут, в Валенсии, у себя дома, я не хочу сделать ни малейшей ошибки.

Я, как мог, успокоил друга, заявив, что его ждет грандиозный успех и что сам я в этом ни секунды не сомневаюсь. Поднимаясь к себе в комнату, я столкнулся на лестнице с Консепсьон. Мы молча кивнули друг другу. В отсутствие Луиса ломать комедию не стоило. И эта встреча далеко не согрела мое сердце. Смерть Хорхе Гарсии, оскорбительные подозрения Марвина, посещение Кармен и наконец глубокая, неизбывная враждебность той, кого я не переставал любить, несмотря на всю ее несправедливость, — все это обрушилось на меня непосильной тяжестью. Устав больше, чем если бы сам выходил на арену, я уже начинал всерьез завидовать судьбе Хорхе.

За ужином говорил, в сущности, один Луис. К счастью, он был, по обыкновению, так занят собой, что ничего не заметил. Матадор комментировал последние корриды, подчеркивал то, чем особенно гордился, анализировал ошибки и тут же рассказывал, каким образом намерен их исправлять. Луис восхищал и злил меня одновременно. Такая уверенность в себе успокаивала насчет будущих выступлений, но я сердился, что мой друг думает только о себе, ничуть не заботясь о судьбе бандерильеро, павшего рядом с ним. Все же за десертом Вальдерес наконец решил заняться другими, хотя чувствовалось, что он поступает так скорее из чувства долга, а не потому, что его это волнует.

– Ты был у Гарсии?

– Да.

– Досталось тебе, мой бедный друг… И как это восприняла Кармен?

До чего же он иногда действовал мне на нервы!

– А как ты думаешь? Плясала хоту[35], разумеется!

– Да что с тобой, Эстебан? — ошарашенно пробормотал Луис.

Тут до меня дошла вся глупость и несправедливость моего поведения.

– Прости Луис, просто я здорово вымотался. Кармен перенесла удар лучше, чем я думал. Хороший она человек. Страховка поможет осуществить мечту, которую они лелеяли вдвоем с Хорхе, — купить домик и растить там детишек.

Луис заметно успокоился, узнав, что вдова не предается безудержному отчаянию.

– Не понимаю, почему Гарсия принял удар, даже не попытавшись уклониться. Честно говоря, мне показалось, он вообще не замечал быка. Тут есть что-то совершенно необъяснимое.

Я был тренером и доверенным лицом Луиса, а потому не мог позволить ему слишком углубляться в этот вопрос.

– У Хорхе страшно болел желудок… Помнишь, Консепсьон даже пришлось готовить ему кофе?

Я сочинял, стремясь придать словам достоверность. Уже второй раз за день я лгал на ту же тему, только для того, чтобы утешить и успокоить. Мы всегда больше всего боимся правды. И все-таки я стыдился собственной лжи, а потому говорил не поднимая глаз.

– Кармен сказала, что ее муж давно страдал язвой желудка, но отказывался от лечения. А когда становилось невмоготу — принимал успокоительное. Должно быть, на сей раз он проглотил лишнюю таблетку, вот и не смог вовремя отреагировать.

– Хороший был парень…

Тем и кончилась заупокойная речь по Хорхе Гарсии, тореро из Чамартина. Но Луис снова вернулся к единственному занимавшему его сюжету — Луису Вальдересу.

Я попросил у хозяев дома позволения оставить их пораньше и ушел в свою комнату. Спать мне вовсе не хотелось, просто я испытывал настоятельное желание побыть одному. Луис утомлял меня. Тут уж ничего не поделаешь. Я не мог не сравнивать убогое жилье Гарсии и имение Вальдереса. А меж тем Хорхе почти не уступал Луису. Просто ему повезло меньше, чем Валенсийскому Чаровнику. Такое часто случается с бандерильеро. А впрочем, что ж! На свете всегда будут счастливчики и неудачники, те, кого любят, и те, кого не полюбят никогда, и мальчики, гибнущие на арене… Будь у меня под рукой какое-нибудь спиртное, я бы, наверное, напился. Решив лечь, я снял пиджак, и тут в дверь постучали. Я так удивился, что даже не сразу ответил: «Войдите!» В комнату вошла Консепсьон.

– Я еще никогда не видела Луиса в такой прекрасной форме. Он отправился прогуляться.

– И ты для этого поднялась ко мне, чтобы сообщить эту выдающуюся новость?

– Нет. Просто я хотела спросить, почему ты наврал Луису.

– Насчет чего?

– Насчет смерти Гарсии.

– А что ты об этом знаешь?

– Что его убили. В Сантандере я слышала часть твоего разговора с Марвином.

– И что с того?

– Почему ты не сказал Луису правду?

– А ты не догадываешься? Кстати, тебе самой ничто не мешает пойти и все выложить мужу, как тогда в Памплоне. Это ему, несомненно, очень поможет отличиться в Валенсии!

– Кто же убийца?

– Как кто? Разве не ясно? Я! И как раз сегодня утром Марвин подробно излагал мне свои подозрения на этот счет. Это я убил своего друга Гарсию, как и я же оплатил грязную газетную кампанию против своего друга Луиса, как из ревности позволил убить Пакито! Удивляюсь только, почему я до сих пор не в тюрьме!

– Успокойся, Эстебан!

– Успокоиться? Клянусь Макареной, меня обвиняют в том, что я убиваю самых дорогих мне людей, а я должен хранить невозмутимость? Не могу больше! Весь мир против меня!

Мы, цыгане, привыкли молча сносить удары судьбы, но уж коли нервы сдают, наше отчаяние беспредельно. И я, вне себя от горя, кричал, обливаясь слезами:

– Да что я вам всем сделал? Почему вы все объединились против меня? Луис отнял у меня смысл жизни, и это его все жалеют! Ты думаешь, не с чего биться головой об стенку, когда слышишь от единственной женщины, которая для тебя значит все на этой земле, что ты лжец, а то и кое-что похуже? Я все потерял… Вы все у меня отняли…

Больше у меня ничего нет… Так оставьте же меня в покое… в покое… покое!

Консепсьон слушала молча, и лишь когда я, обессилев, рухнул на стул, проговорила:

– Эстебанито…

Но это был тот, прежний голос с берегов Гвадалквивира. А потом она выскользнула за дверь.

Глава пятая

Перед началом корриды в Валенсии, пожалуй, меньше всех волновался Луис. Рибальта, во время пасео стоявший справа от меня, пожевывая сигарету, беспрестанно бормотал:

– Господи, сделай так, чтобы он выступил хорошо… Пусть он выступит хорошо, Господи…

В конце концов я не выдержал.

– Прошу вас, дон Амадео, пожалуйста, помолчите немного!

– Но разве вы не понимаете, дон Эстебан, что я прозакладывал все свое состояние? Если дон Луис не удостоится здесь триумфа, я не верну даже тех денег, которые вложил в него с тех пор, как мы заключили соглашение!

– Никто вас не принуждал! Вы рами явились к нам!

Рибальта умолк, словно неожиданно сообразил, что винить некого и что он мог бы преспокойно по-прежнему заниматься экспортом-импортом. Но я тут же пожалел, что поддался дурному настроению, и, дружески похлопав дона Амадео по спине, постарался его успокоить.

– Не волнуйтесь. В последние дни Луис тренировался с особым рвением. Коли быки не выкинут какой-нибудь неожиданный фортель, выступление превратится в сольный концерт.

– Да услышит вас Бог, дон Эстебан! Тогда на следующей неделе я запрошу двойную цену. Нам ведь предстоит коррида Сан-Себастьян.

Я не мог удержаться от смеха — вот что значит деловой человек! Фелипе Марвин, стоя слева от меня, ни на секунду не отводил взгляда от нашей куадрильи. Кем бы ни был убийца Хорхе Гарсии, я не сомневался, что ему не уйти от дона Фелипе. Детектив принадлежал к тому редкому типу испанцев, которые умеют дисциплинировать себя и всю энергию направлять к определенной, цели. Я понимал, что для дона Фелипе убийца Гарсии — не просто преступник: заставив раскошелиться страховую фирму, он жестоко задел честь самого детектива. И тот не мог простить оскорбления.

Консепсьон сидела на своем обычном месте. Когда я повернул голову, она мне улыбнулась. После той встречи в моей комнате, встречи, когда у меня сдали нервы, она стала обращаться со мной гораздо любезнее. О, конечно, то была не прежняя Консепсьон, но озлобление прошло и, казалось, она готова вернуть мне свою дружбу. Женщины любят мужчин в унижении и проявляют настоящую нежность, лишь когда те обнаружат слабость. Звуки труб вернули меня к действительности.

Вечером того знаменательного воскресенья нам не удалось сразу же уехать обратно в Альсиру. Почитатели Валенсийского Чаровника не желали отпускать своего вновь обретенного кумира. Ему удалось удовлетворить не только их страсть к тавромахии, но и чувство региональной гордости. И в самом деле, Луис выступил потрясающе. Еще ни разу в жизни он не сражался так, как в тот вечер перед «своей» публикой. И эта последняя немедленно ему покорилась, очарованная мастерством тореро. Женщины истерически кричали, мужчины обнимались и целовались. Короче, зал ревел от восторга. Больше пятнадцати минут потребовалось только на то, чтобы очистить арену от всего, что зрители набросали в честь необыкновенного матадора. Никогда не забуду дона Амадео, подпрыгивавшего на месте и вопившего, как мальчишка. Он остановился лишь на минуту, чтобы крикнуть мне:

– Целое состояние! Дон Эстебан, мы выиграем целое состояние!

И он снова пустился в пляс среди всеобщего ликования. Лишь дон Фелипе не заразился коллективным безумием. Напротив, он, по-видимому, успокоился.

– Не знаю, согласитесь ли вы со мной, дон Эстебан, но я очень рад, что на сегодня все кончено, — заметил детектив.

Я только подмигнул в ответ. Ламорильо, по примеру своего матадора превзошедший сегодня самого себя, тоже подошел узнать, что я думаю о выступлении.

– Ну, что скажете, дон Эстебан? Невероятно, правда?

– Невероятно, Мануэль. На такое я не смел надеяться даже в самых безумных мечтах.

– Приходится поверить, дон Эстебан. Луис на голову выше всех нынешних матадоров. Если он продержится на том же уровне, нам вряд ли придется сидеть без работы… и я смогу наконец немного побаловать свою Кончиту. Она это заслужила. Спасибо, что вы тогда приехали за мной, дон Эстебан!

Нам никак не удавалось выйти из гостиницы, куда Луис заехал переодеться, — толпа осаждала все двери. Консепсьон, Луис и я, а за нами носильщики застыли на пороге, не решаясь оказаться среди беснующихся поклонников. Наконец, устроители корриды, с трудом пробив себе дорогу, добрались до первых рядов и стали умолять Луиса посетить их клуб, где уже приготовлено вино для почетного гостя. Вальдерес согласился, и фанаты понесли его на руках. Впрочем, он все же успел назначить нам встречу в «Метрополе».

Мы с Консепсьон устроились в баре этой роскошной гостиницы и там в тишине, попивая анис, стали ждать, когда к нам соблаговолит присоединиться герой дня. Давным-давно мы так не сидели вдвоем в общественном месте. И я невольно напомнил ей о прошлом.

– Помнишь, Консепсьон, наше смущение, вернее, почти смятение, когда мы зашли в маленький кабачок Трианы выпить оранжаду? Я тогда целую неделю экономил, чтобы мы могли позволить себе такую роскошь… Меж тем сумма наверняка была меньшей, чем сегодня я оставлю здесь на чай.

– Замолчи, Эстебан.

Это была скорее мольба, чем приказ, но меня уже начала грызть так и не усмиренная до конца ревность.

– Я понимаю, тебе не очень-то хочется слушать о далеко не блестящем прошлом… Вполне естественно. Любая женщина, достигшая благополучия, мечтает избавиться от тяжелых воспоминаний, а уж тем более от свидетелей былого унижения.

– Я просила тебя помолчать, Эстебан.

Теперь уже ее голос звучал повелительно.

– Будешь продолжать в том же духе — я уйду, — добавила Консепсьон.

– Ладно, как хочешь…

В баре негромко играл оркестр, и мы могли себе позволить помолчать. Время от времени я незаметно поглядывал на свою спутницу. Лицо ее казалось непроницаемой маской, как в те дни, когда она наблюдала за воскресением своего мужа. О чем думала Консепсьон? Вертя в пальцах бокал и не отводя от него взгляда, я тихонько заметил:

– Луис удивил меня сегодня… Он был просто великолепен, и я почти не заметил недостатков в рисунке боя, но он слишком часто идет на ненужный риск исключительно в угоду толпе… Мне бы очень хотелось избавить Луиса от пристрастия к театральным позам и научить сдержанности. Истинные знатоки были бы ему за это только благодарны.

– Ты не сможешь изменить натуру Луиса. Он всегда был таким. Он беспрестанно дает представление себе самому и сам же им любуется. Лучшего зрителя ему не найти. Так что не пытайся побороть темперамент Луиса, ты ничего не добьешься и лишь понапрасну смутишь его. Луиса надо принимать таким, каков он есть, со всеми его изящными и ничего не значащими улыбками, томными и тщательно изученными позами и точно отмеренной мягкостью. Постарайся понять, что у Луиса ничто не возникает естественно, само собой, напротив, все взвешено и рассчитано до мелочей.

– Даже любовь к тебе?

– Даже это… Но только тут он ошибается, потому что думает, будто сумел меня провести.

В голосе Консепсьон звучала затаенная обида, и это дало мне мужество задать вопрос, вертевшийся на языке еще с тех пор, как я приехал в Альсиру:

– Ты все еще любишь Луиса, Консепсьон?

– Бедный Эстебанито… Тебе бы ужасно хотелось, чтобы я ответила «нет», не так ли?

– Я хочу знать только правду.

– В таком случае знай, что я продолжаю любить Луиса. Он мой муж, и этого достаточно тому, кто верит в Бога. А теперь, если это тебя утешит, добавлю, что, коли могла бы вернуться назад, обладая нынешним опытом, я вышла бы за тебя, а не за него. Разве что вообще осталась бы девушкой — в конце концов, не исключено, что это и есть истинное счастье.

– Спасибо, Консепсьон…

– За что ты меня благодаришь?

– Твоя откровенность оправдывает мою верность прошлому. Совсем недавно мне казалось, что ты ненавидишь меня, и жизнь для меня вдруг совершенно утратила смысл. Ну представь себе, что верующему, всего себя посвятившему служению Богу, внезапно кто-то доказал, что никакого Бога не существует.

Консепсьон погладила мою руку.

– Ты всегда был слишком неумерен, Эстебанито, как в словах, так и в молчании. Тебе бы следовало жениться, иметь семью…

– Жениться на другой, думая о тебе?

– Ты бы забыл… ведь все забывается.

– Только не у цыган!

Больше мы не разговаривали. Зачем, если все и так сказано? Быстро же у моей Консепсьон меняется настрой… Вчера она обвиняла меня в преступлении, а сегодня вдруг намекнула, будто жалеет, что не стала моей женой… Ничего не понимаю. Ясно лишь, что какое-то потрясение оставило в ее душе глубокую отметину на всю жизнь.

Мы вернулись в Альсиру вместе с возбужденным собственным успехом Луисом. Он рассказывал, каких почестей удостоили его отцы города, нисколько не сомневаясь, что вполне заслужил их поклонение. По мнению Луиса, никто из нынешних тореро не способен конкурировать с ним и фамилии Вальдерес пора стоять на афишах рядом с именами самых прославленных матадоров. Тут я должен сказать, что оценка прессы и в самом деле совершенно переменилась. Теперь в статьях о Луисе было чуть ли не больше самых неумеренных похвал, чем прежде оскорблений. Устроители выступлений едва не дрались за права залучить Валенсийского Чаровника на свои арены, а дон Амадео подписывал контракт за контрактом, совершенно позабыв о благом намерении ограничиться в первый сезон всего дюжиной выступлений. Впрочем, Луис бы все равно с этим не согласился. Успех опьянял его.

– Подумать только, что ты была против моего возвращения на арену! — время от времени повторял он жене.

Консепсьон не отвечала. Тогда Луис хлопал по плечу меня.

– А вот Эстебан, к счастью, сохранил веру!

Воспользовавшись тем, что Луис пребывает в отличной форме и не требует слишком пристального наблюдения, я решил съездить в Севилью. Возле дома я столкнулся со старым другом. Он тут же попросил доставить ему удовольствие и посидеть немного в тесном кругу за столиком нашего любимого кафе, где на стенах желтеют афиши, рассказывающие историю тавромахии за последние пятьдесят лет. На этих афишах молодые могут прочитать имена, уже много лет памятные лишь самым преданным поклонникам. Впрочем, нередко эти имена были лишь прозвищами, полученными в знак любви и благодарности. К примеру, кто из молодых знает, что великого Манолете звали Мануэль Родригес, а знаменитого Галлито — Хосе Гомес?

На встречу собрались не только все мои друзья, но и люди, которых я не знал. Впрочем, стоило взглянуть на чуть танцующую походку и манеру выпячивать грудь, чтобы безошибочно признать бывших тореро. Большинство остались худыми и загорелыми. Они продолжали тренироваться и, невзирая на возраст, еще верили в возможность заключить контракт и вернуться на арену, где все они без исключения якобы способны выступить вполне достойно. Позабыв о прежних поражениях, каждый сумел убедить себя, что ушел в отставку лишь из-за невезения или чьей-то зависти. Иногда и в самом деле случалось, что какой-нибудь матадор, сочтя, что бандерильеро способен нанести урон его собственной славе, изгонял возможного соперника из куадрильи, да так, чтобы тот больше не смог получить работу. Вечное оправдание, успокаивающее боль старых ран, баюкающее самолюбие… порой кого-то из этих неудачников призывали заменить неожиданно вышедшего из строя члена куадрильи, и почти всегда дело кончалось очень скверно: либо отвыкший от быков тореро впадал при виде животного в панику, либо, наоборот, желая дать урок тем, кто обращается с ним, как с бедным родственником, лез на рожон и попадал в больницу, а то и в морг.

Меня поздравляли, обнимали, заставляли вновь и вновь подтверждать, что успех Луиса — не мгновенная вспышка и что он не только сохранил все свои достоинства, но даже усовершенствовался. Когда выяснилось, что 29 сентября, на Сан-Мигель, Валенсийский Чаровник приезжает выступать в Севилью, мне устроили овацию. Выражая общее мнение, Педро Ллано заявил, поднимая бокал:

– Предлагаю выпить за здоровье дона Эстебана, лучшего знатока тореро во всей Испании!

А когда восторженные крики смолкли, Педро добавил:

– Как жаль, дон Эстебан, что вы остановились на полпути… Только вы один могли сравниться с Манолете!

И как всякий раз, когда упоминалось имя славы Кордовы, среди людей, объединенных преклонением перед памятью тореро, убитого в Линаресе, как Пакито, наступило тяжелое молчание. Но каким облегчением для меня было снова оказаться среди старых друзей! Сидя за столиком маленького полутемного кафе поклонников тавромахии (кстати, хозяин его, Хасинто Руис, был неплохим пикадором, пока избыточный вес и возраст не принудили его покинуть арену), в мыслях я ушел бесконечно далеко от Альсиры и всех сложностей ее обитателей. Их роскошь не стоила покоя моей маленькой комнатки в Триане. Зачем меня повлекло из дома? Быть может, не покинь я родной квартал, Хорхе Гарсия остался бы жив?

С огромным трудом мне удалось отказаться от дружеских приглашений, сыпавшихся со всех сторон — слишком не терпелось добраться до своего убежища в Триане. Однако не успел я пройти по Сьерпес и сотни метров, как меня робко окликнули:

– Дон Эстебан…

Я обернулся и, увидев того, кто меня позвал, сразу понял, что за этим последует. Лет шесть-семь назад Пабло Коллеро пришлось оставить ремесло бандерильеро — бык тяжело ранил его в правое бедро. Он долго пытался найти работу, да никто не хотел брать искалеченного бандерильеро, и с тех пор Пабло находился среди людей, связанных с тавромахией, каждый день надеясь, что встретит добрую душу и ему помогут вернуться к любимому делу. Сейчас у Пабло был смущенный вид бедняка, впервые в жизни решившегося просить милостыню.

– Вы позволите мне немного проводить вас, дон Эстебан?

– Конечно…

Мы пошли рядом. При виде отчаянных усилий Коллеро скрыть хромоту у меня сжалось сердце. И я старался идти как можно медленнее, не давая, однако, бедняге понять, что делаю это из-за него. Встречные знакомые приветствовали меня, а Пабло выпячивал грудь, радуясь, что и ему перепадает частичка внимания. Некоторые афисьонадо и в самом деле оборачивались, увидев нас вместе. Я уверен, что кое-кто спрашивал себя, уж не задумал ли я еще одно воскресение, на сей раз хромого бандерильеро. Мой спутник, должно быть, питал такие же надежды, ибо, взглянув на Коллеро краем глаза, я заметил, что он блаженно улыбается. И только у самого моста Изабеллы II, соединяющего Триану с Севильей, Пабло решился заговорить.

– Дон Эстебан, то, что вам удалось сделать из Вальдереса, просто поразительно!

– Да нет же, нисколько… Это Луис достиг удивительных результатов. В первую очередь он обязан успехом себе самому.

Коллеро покачал головой, явно не слишком поверив моим словам.

– Нет, дон Эстебан… Вы дали ему то, чего нам больше всего не хватает, когда из-за какого-нибудь несчастья приходится расстаться с быками… веру в себя. Вот мне никто ни разу не пришел на помощь. А ведь я был не так уж плох… А может, именно поэтому? Наверняка нашлись такие, кто не хотел моего возвращения…

Опять это старое утешение…

– Возможно, амиго, возможно… Уж таковы люди.

– Они безжалостны, дон Эстебан. Я остался один и подыхаю с голоду.

Я едва не полез в карман за кошельком, но вовремя одумался. Мой собеседник наверняка воспринял бы такую помощь как оскорбление.

– Мне бы так хотелось снова пожить рядом с быками, дон Эстебан! Вы ничем не можете мне помочь?

Cain не знаю, что на меня нашло, но, даже не раздумывая, я сказал:

– Возвращайтесь домой, Коллеро, и соберите вещи. Сегодня же вечером я отвезу вас к своему другу дону Педро в Ла Пальма дель Кондадо.

Коллеро ошарашенно воззрился на меня.

– Это правда? Правда? Правда? — только и мог повторять он.

– Да, но имейте в виду: о возвращении на арену не может быть и речи, Пабло. Для вас, как и для меня, с этим, покончено, и вам необходимо проникнуться этой мыслью.

В Ла Пальма дель Кондадо вы будете жить рядом с быками, сможете немного побороться с молодняком и помогать матадорам в тренировках. Это избавит вас от нужды и вернет к той жизни, какую вы любите.

– Спа… спасибо… д-дон Эсте… дон Эстебан, — заикаясь пробормотал Коллеро и отвернулся, чтобы я не видел его слез.

Дон Педро не только не заставил себя уговаривать, но и поблагодарил за то, что я привез человека, хорошо знающего быков. Такие всегда нужны на его ферме. Почему я сделал это для Коллеро? Ведь, в сущности, его судьба меня нисколько не заботила. Хорошенько поразмыслив, я решил, что всему виной его лицо: лицо конченого человека, готового на последний отчаянный шаг. А кроме того, наверняка подспудно я почувствовал, что такое же лицо могло бы быть у меня, если бы я вздумал обольщать себя бесплодными мечтами… или у Луиса, если он не сумеет остановиться в нужный момент. К моему величайшему изумлению, мысль о такой возможности меня не слишком опечалила. Неужели Консепсьон права? Может, и в самом деле я люблю Луиса гораздо меньше, чем хочу показать?

В Сан-Себастьяне, где дон Амадео добился условий, превосходящих все наши ожидания, Валенсийский Чаровник выступил хорошо, но не более того. Тореро не может выступать с одинаковым блеском. А кроме того, в Сан-Себастьяне всегда слишком много иностранцев, чтобы матадор мог обрести то особое чувство единения с толпой, которое в иных местах воодушевляет его и часто заставляет превзойти самого себя, как это случилось, например, с Вальдересом в Валенсии. Хотя выступление в Сан-Себастьяне прошло без особого вдохновения, да и быки оказались довольно посредственными, пресса отнеслась к Луису с редким великодушием, отметив лишь успехи и опустив менее удачные моменты. Вальдерес уже стал любимцем славы.

Через несколько дней нам предстояло выступать в Коронье, где Луис должен был снова схватиться с тяжелыми, мощными миурийцами, быками, внушающими опасения всем тореро. Однако Валенсийский Чаровник уже выработал своеобразный иммунитет, и благодаря его заразительной уверенности в успехе мы ждали корриды без особого волнения. Лишь всегда слишком чувствительный дон Амадео выказывал некоторые признаки нервозности. Я не удержался и заметил ему:

– Если вы будете продолжать в том же духе, дон Амадео, у вас не выдержит сердце. Меж тем, Луис подряжался убивать быков, а никак не своего импрессарио!

– Простите меня, дон Эстебан, но… но я все еще не очень уверен в Вальдересе… Может, это и глупо, но чувствую, мне придется увидеть еще немало блестящих выступлений нашего друга, прежде чем я смогу подходить к арене без трепета.

Я бы сам ни за что в этом не признался, так как я тоже не мог до конца уверовать в силы Луиса. Мне так и не удалось убедить себя, что мастерство Вальдереса — нечто другое, нежели блестящая поверхность, готовая разлететься вдребезги от первого серьезного удара. Но тут мной, быть может, руководило не столько знание тореро, сколько нечто другое. И я начинал сам у себя вызывать отвращение.

Впервые с тех пор как мы снова начали работать вместе, я поссорился с Луисом перед самой корридой. При жеребьевке нам выпали два быка, один из которых весил по меньшей мере на пятьдесят кило больше другого. При равной воинственности более тяжелый зверь, естественно, должен был оказаться более трудным противником. Зная, что Луису не хватает дыхания и он не сразу восстанавливает силы после первого боя, я посоветовал начать с большого быка, чтобы оставить более легкого на потом, когда начнет чувствоваться усталость. Но Луис ничего не желал слушать. Он жаждал сразу же блеснуть, уверяя, что если сумеет произвести благоприятное впечатление с самого начала, публика простит не слишком яркую схватку со вторым быком. Такие соображения достаточно красноречиво свидетельствовали о характере тореро. Он выходил на арену не ради наслаждения боем, но лишь для того, чтобы вызвать восторги зрителей.

Когда на арену выскочил первый бык Луиса, толпа разразилась аплодисментами — зверь и вправду был великолепен. Дон Амадео побледнел.

– О Господи! Это же настоящая крепость!

– Погодите, пока не увидели второго!

Марвин, продолжавший следовать за нами, тут же спросил:

– Почему он решил начать с более легкого?

– Потому что он жаждет славы!

– Я понимаю вас, дон Эстебан, — немного поколебавшись, заметил дон Фелипе и шепотом добавил: — В конце концов, может, дон Луис и впрямь не настоящий тореро…

Я не ответил. В схватке с этим воинственным, то и дело атакующим зверем Луис оказался на высоте. Сначала я чувствовал некоторую скованность матадора. Потом понемногу, поддерживаемый громкими «оле!», он вновь обрел уверенность в себе и в результате одарил нас одним из лучших сольных концертов. Заклание, не будучи вершиной искусства, все же прошло очень достойно, и Луис в качестве заслуженной награды получил ухо. Дон Амадео радостно заключил тореро в объятия. Желая изгнать воспоминание о недавней размолвке, я постарался вложить в свои поздравления как можно больше тепла. А потом мы смогли немного передохнуть в ожидании второго выхода Валенсийского Чаровника.

Когда пришло время биться со вторым быком, Вальдерес показался мне чуть более напряженным, чем обычно. Он явно чувствовал, как трудно будет справиться с таким противником. При виде быка аудитория на какое-то время застыла от изумления. Редко приходится видеть зверя таких размеров. По общему мнению, он достиг верхней границы допустимого веса. Дон Амадео не смог сдержать проклятия, а Марвин тихонько присвистнул сквозь зубы.

Устраивая быку пробежку, Ламорильо едва не получил удар рогом, но в последнюю секунду успел перескочить через загородку прямо в мои объятия. Воинственно настроенный гигант попытался последовать за ним. Придя в себя, бандерильеро шепнул мне:

– Дону Луису будет чертовски трудно…

Того же опасался и я.

Пикадор, первым привлекший к себе внимание зверя, буквально взмыл в воздух вместе с лошадью, и лишь с величайшим трудом тореро удалось отвлечь быка от лошади и ее всадника.

– Это убийца! — прохрипел перепуганный дон Амадео.

Он хотел сказать, что этот бык из тех, которого очень трудно обмануть, потому что он видит не столько плащ, сколько дразнящего его человека. Что касается Марвина, то он ограничился следующим замечанием:

– Коли дон Луис справится с ним так же, как с предыдущим, я готов снять шляпу.

Алоха получил самые строгие предписания. Нанося зверю лишь частые удары, он должен был, однако, выпустить из него как можно больше крови и тем самым ослабить. Я полностью доверял нашему старому пикадору и его редкостной физической силе. Меж тем перед нами разворачивался потрясающий спектакль. Гордо упираясь в песок мощными ногами и вскинув высокие рога, зверь как будто вызывал на бой противников, почти не решавшихся отступить от загородки. Буквально в нескольких сантиметрах от себя я увидел лицо Луиса и почувствовал, что матадор начинает сомневаться в своих силах и в возможности успеха. Зато Алоха, твердо держась в седле и сжимая в руке пику, не дрогнув направил испуганную лошадь к противнику. Бык не сразу обратил на него внимание. Казалось, просто не счел врага достойным такой чести. Но вдруг решился и, выставив рога, ринулся на пикадора, поставившего лошадь перпендикулярно его боку. Алоха воткнул пику именно туда, куда собирался, потом, привстав в седле, всем весом надавил на правое стремя и выгнулся под напором противника. И тут произошло нечто невероятное, а из груди тысяч зрителей вырвался отчаянный вопль. Я услышал, как дон Амадео что-то прохрипел, очевидно, молитву, а сам, оцепенев от удивления, смотрел, как Алоха, потеряв равновесие, упал прямо под ноги быку, а тот, немедленно утратив интерес к лошади, кинулся на поверженного человека и поднял его на рога прежде, чем подоспели другие тореро. Ламорильо, в последней отчаянной попытке спасти друга, даже схватил зверя за хвост. Вальдерес тоже бросился на помощь и, в конце концов, размахивая плащом, все же ухитрился увести чудовище на середину арены и начать блестящую игру, на которую, впрочем, никто не обращал внимания, поскольку в это время уносили раненого пикадора.

Алоха не умер, но едва дышал. Прежде чем приступить к операции, хирург отвел меня в сторону:

– Я попытаюсь… но не стану скрывать: у него один шанс на тысячу… Пробиты и печень, и кишечник. Поразительно, что бедняга еще жив. Должно быть, на редкость крепкий парень…

Глотая слезы, я подошел к старине Рафаэлю, всегда такому спокойному, невозмутимому и надежному, как скала. Его собирались нести в операционную, но я успел нагнуться и изобразить бледное подобие улыбки.

– К твоей коллекции прибавятся новые шрамы, Рафаэль.

Но глаза пикадора уже подергивались дымкой. Увидев, что Алоха пытается что-то сказать, я склонился еще ниже, прижав ухо к самым его губам.

– Я не понимаю… не понимаю… дети… Ампаро… простите…

Я мог лишь поцеловать его. Рафаэль умер прежде, чем врач сделал обезболивание.

Я вернулся на свое место за барьером после терцио бандерильеро. Луис и его товарищи работали с плащом. Марвин куда-то исчез.

– Ну? — с тревогой спросил дон Амадео.

Я только пожал плечами. Рибальта был явно потрясен и растерян.

– Сначала Гарсия, а теперь еще Алоха… Что за несчастная мысль пришла мне тогда в голову…

Я старался не поворачиваться к Консепсьон, но знал, что она наблюдает за мной. Наконец, не сдержавшись, я все же посмотрел на жену Луиса и в ответ на немой вопрос лишь бессильно развел руками. Консепсьон поднесла к глазам платок. Оставив товарищей работать с быком, Луис подошел к загородке.

– Как он?

– Выкарабкается… Рафаэлю повезло, рог не задел печень…

Луис вряд ли поверил, но, как и я, предпочел пока не углубляться в этот вопрос. Сейчас матадору предстояло выйти из боя живым и здоровым. Его ждала решающая схватка.

– Дьявольский зверь, а, Эстебан?

– Да, но ты с ним неплохо справляешься.

– Ты думаешь?

– Уверен. До сих пор ты вел себя безупречно. Этот бык всегда нападает «в лоб», так что надо лишь выбрать момент, когда он задумает кинуться. И поосторожнее с левым рогом — зверь все время норовит пустить его в ход, когда ты работаешь с плащом.

– Ты прав… Кстати, мне все же следовало послушать тебя и сначала покончить с ним…

И вот, впервые с тех пор как Луис вернулся на арену, я увидел на его лице то, чего больше всего опасался: страх. Теперь я точно знал, что Вальдересу нечего рассчитывать на новую карьеру. Я так часто сталкивался с этим страхом, что чувствовал его, замечая прежде самого тореро. Глаза вдруг начинают бегать, опускаются углы губ, дыхание учащается, движения становятся чуть медленнее, а ногам не стоится на месте… Как заставить Луиса отступиться, не дожидаясь беды? Ведь теперь, когда он будет выходить на арену без веры в успех, катастрофа неминуема. Вряд ли я сумею уговорить Луиса, гордыня не позволит ему признать собственную слабость. Только одна Консепсьон может попытаться убедить его оставить арену. Звук трубы избавил нас с Луисом от мучительной неловкости.

Вальдерес посвятил быка своему другу Рафаэлю Алохе, и этот знак уважения к пикадору вызвал горячую поддержку в зале. Без сомнения, фаэна де мулета получилась коротковатой, а последний удар был нанесен без должной уверенности, но зрители простили матадору эти мелкие грехи, решив, что несчастный случай с пикадором не мог не повлиять на главу куадрильи. Таким образом, Луиса все же наградили восторженными криками, и эту партию он тоже выиграл. Критика же вообще вспомнит лишь блестящий бой с первым быком.

Выйдя с арены, Луис хотел ехать в больницу, и тут же мне пришлось сообщить ему о смерти Алохи. Луис очень расстроился и, против обыкновения, потребовал, чтобы мы немедленно возвращались в Валенсию и Альсиру. Предстояло ехать на машине всю ночь. Дон Амадео остался на месте, чтобы позаботиться об отправке тела пикадора в Мадрид.

Примерно через час, когда я уже почти уложил все вещи, ко мне в комнату зашла Консепсьон.

– Что произошло с Алохой, Эстебан?

– Не знаю… Бык был очень силен. Должно быть, Рафаэль потерял равновесие… Не вижу другого объяснения. У него остались вдова и семеро детей…

– Я вас предупреждала. Вы играете в ужасную игру. В молодости этого не понимаешь. Все думают только о костюмах, о восторге зрителей, о солнце… И только потом становится ясно, что за всеми этими приманками кроются больница, нищета, а порой и смерть. Вот тут-то и вспоминают о жене и детях…

– Надо уговорить Луиса бросить это дело, Консепсьон.

– Ты сам знаешь, что это невозможно!

– Речь идет о его жизни.

– Луис знал об этом, когда решил вернуться, вернее, когда вы с ним решили…

– Нет! До сегодняшнего дня у него было все в порядке. А теперь конец.

– Из-за Алохи? Бедный мой Эстебан, ты слишком плохо знаешь своего друга. Завтра он об этом забудет. Повторяю тебе, Луис не способен думать ни о ком, кроме себя.

– Консепсьон… К Луису вернулся страх…

Она выросла рядом с тореро, и объяснять, что это значит, не требовалось.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Ладно… попытаюсь… Но, боюсь, моя власть над Луисом далеко не так сильна, как ты, кажется, воображаешь.

Консепсьон собиралась уходить, но тут в комнату без стука вошел Фелипе Марвин. На его лице читалась открытая враждебность.

– Не кричите, дон Фелипе… я догадываюсь, что вы хотите мне сказать. Вашей компании придется выплатить крупную сумму второй раз, и это меньше чем за полтора месяца… Не спорю, для нее, а быть может, и для вас, это тяжелый удар. Но, согласитесь, Рафаэль Алоха все-таки пострадал больше, а?

Не отвечая, дон Фелипе положил на стол то, что до сих пор держал в руке, — стремя пикадора. Я удивленно уставился на него.

– Что это?

– Стремя Алохи.

– И зачем вы мне его принесли?

– Чтобы вы взглянули на ремешок, которым оно крепится к седлу.

Я повертел в руках ремешок, но не заметил ничего особенного.

– Ну и что? Он оборвался и…

– Нет!

– Как так — нет? По-моему…

– Нет, ремешок не оборвался, дон Эстебан. Его подрезали!

– Что?!

– Да, ремешок подрезали на три четверти, и это сделал кто-то, хорошо знавший приказ, который вы, дон Эстебан, дали Алохе. Убийца видел быка и, понимая, что Рафаэлю придется обрушиться на него всем весом, рассчитывал, что если в этот момент ремешок оборвется, взбесившийся от боли бык буквально растерзает пикадора. И план полностью удался!

– В таком случае…

– Вот именно, мы снова имеем дело с убийством, закамуфлированным под несчастный случай.

Консепсьон тихонько вскрикнула. Но я никак не мог побороть сомнения.

– Вы уверены в своих словах, дон Фелипе?

– Полностью.

– В таком случае нужно немедленно сообщить в полицию…

– Нет!

– Но почему же? Объясните, прошу вас!

– У меня нет доказательств, необходимых для официального расследования. Даже вы не заметили, что ремешок надрезан. Это сделали очень ловко. А кроме того, у меня теперь личные счеты с убийцей.

– Если вы его найдете!

– Найду.

С этой минуты я уже нисколько не сомневался, что преступник проиграл партию.

– Но кто мог желать гибели несчастного Рафаэля? — спросила Консепсьон.

– Тот же, кто убил Гарсию, сеньора.

– Почему?

– Если бы я знал, что движет преступником, то, несомненно, уже поймал бы его. Бесспорно лишь одно: убийца — член вашей куадрильи, дон Эстебан.

– Это ваше личное мнение!

– Посудите сами: Гарсия умер, потому что никак не ожидал зла от того, кто налил ему отравленного кофе, а Алоха — из-за точного выполнения вашего приказа. Кто мог угадать, что Гарсия страдает болями в желудке и успокаивает боль кофе? Только тот, кто это видел. Кто бы подумал, что Алоха станет так рисковать, имея дело с гигантским быком? Нужно было это знать наверняка, а кто же лучше всех разбирается во всех мелочах, связанных с вашей куадрильей, как не…

– …Я, дон Фелипе, не так ли?

– Да, вы, дон Эстебан.

– Но ведь это неправда, скажи, Эстебан? — в голосе Консепсьон звучал скорее испуг, чем вера в мою невиновность.

– Спроси у дона Фелипе.

– По-моему, я уже высказал свое мнение, — сухо бросил детектив.

– А теперь, Консепсьон, попроси проницательнейшего дона Фелипе поведать тебе, угадал ли он причину моих предполагаемых преступлений.

– Как бы вас это ни удивляло, дон Эстебан, я ее угадал. По правде говоря, все сводится к одному — ревности.

– Подумать только! Оказывается, я ревновал Рафаэля… Надо думать, меня прельстили тощая Ампаро и семеро малышей… Я, очевидно, жаждал заменить им отца. Так, дон Фелипе?

– Сядьте, дон Эстебан, и вы тоже, прошу вас, сеньора… Я хочу рассказать вам одну историю. Вы готовы? Тогда я начинаю. Жил-был в Севилье, точнее в квартале Триана, маленький цыган. У него были две страсти: быки и девочка-ровесница, отвечавшая ему взаимностью. Дети росли вместе, и год от года их нежная привязанность крепла. До сих пор в Триане вспоминают об этом… Цыган совершенствовался в тавромахии, и уже первые его выступления привлекали всеобщее внимание. Знатоки предвидели, что когда-нибудь он сравняется с величайшими тореро, но только никто не знал, что для цыгана любимая девушка все же значила неизмеримо больше, чем бой быков…

Я слушал, как этот человек, принимающий меня за убийцу, рассказывает мою печальную историю. Консепсьон опустила голову и, казалось, думает о чем-то своем.

– Для юной пары все складывалось замечательно. Они собирались пожениться, как только отложат немного денег. Но тут неожиданно появился третий — тоже тореро, красивый, веселый, легкий и блестящий. И он сумел понравиться сеньорите. Покинутый цыган отказался и от тавромахии, и от многообещающей карьеры, но в сердце его угнездилась глубокая, неистребимая ненависть к тому, кто похитил его счастье и разбил жизнь. Цыган долго и терпеливо ждал случая отомстить, и с годами эта мысль превратилась в навязчивую идею. Неожиданное решение человека, которого он ненавидел, покинуть арену лишило цыгана возможности осуществить желанную месть. Представляю себе, чем было это новое разочарование для того, кто и так считал себя обиженным судьбой! А потом свершилось чудо. Враг задумал снова выступать на арене. Тогда в больной голове нашего цыгана созрел дьявольский план. Надо выставить ненавистного похитителя на посмешище, заставить его слушать свист и оскорбления публики, тогда он будет уничтожен в глазах своей жены — пусть знает, каков тот, кого она ему предпочла. Но для успеха этого плана следовало внушить матадору неуверенность, расшатать его волю. Когда газетная кампания ничего не дала, цыган убил Гарсию, а потом и Алоху, надеясь поселить в куадрилье страх и тревогу. Стоит нервам противника не выдержать — он совершит смертельную ошибку, и уж тогда-то цыган избавится от него навсегда. В худшем же случае матадор так опозорится, что жена никогда не простит ему подобного афронта. Ну, и что вы скажете о моей истории, дон Эстебан?

– Ужасная глупость.

– Ну, это по-вашему…

– Вы совершили две ошибки, дон Фелипе. Во-первых, вам неизвестно, что я люблю Консепсьон по-прежнему, а во-вторых, уж если бы я хотел отомстить, то убил бы не Луиса, а его жену. Ведь не силком же он тащил ее к венцу! Консепсьон сама предпочла мне другого. Так что обманула меня она, а не Луис.

– И однако, Эстебан, ты только что говорил мне, что Луиса снова терзает страх, — вмешалась Консепсьон.

Марвин насмешливо хмыкнул, и жена Луиса повернулась к нему.

– Но он просил меня убедить мужа навсегда отказаться от боя быков!

– Справедливо предполагая, что дон Луис откажется!

– Возможно… И все же, дон Фелипе, есть и другой аргумент в пользу невиновности бедняги Эстебана: он не может сообщить мне о муже ничего такого, чего бы я уже не знала. Я совершила ошибку, но я из тех, кто готов платить за свои промахи.

Слова Консепсьон, очевидно, тронули моего обвинителя. Но он ушел не попрощавшись.

Луис отдыхал в Альсире, утратив воинственный пыл и отказываясь от тренировок под тем предлогом, что выступать предстоит в Уэске, а арагонцы, которых, не знаю почему, он всегда ненавидел, и так получат за свои деньги больше, чем заслуживают. Я же поехал в Мадрид выполнять печальный долг, снова выпавший на мою долю.

Добравшись до жалкой дыры, где обитала Ампаро вместе со своими семью малышами, я почувствовал, что от волнения у меня подкашиваются ноги. Вдова Рафаэля неподвижно сидела на стуле, положив длинные руки на фартук.

– Что вы хотите? — просто спросила она.

– Сеньора, я пришел…

– Вы отняли у меня Рафаэля… Больше у меня нечего забрать. Так чего же вы хотите?

– Вы получите крупную сумму, это поможет вам устроиться немного лучше…

– Ну и что?

– Ничего. Просто я хотел сказать, что разделяю ваше горе…

– Лжец!

– Но, сеньора…

– Лжец! Никому никогда не было дела до нас… Никто не спрашивал, сыты ли мои дети, а ведь они всегда голодали, сеньор. Никто не помог Рафаэлю найти работу, чтоб мы могли как-то прожить. И вот теперь вы говорите, будто его смерть кого-то волнует? Гнусный обманщик!

– Уверяю вас…

– Прочь!

Что тут скажешь? Оставалось лишь уйти. Я не сердился на Ампаро, а… напротив, испытывал глубокий стыд. В сущности, дон Фелипе не так уж ошибался, заявляя, что на моей совести две смерти.

Вернувшись в Альсиру, я с удивлением обнаружил там дона Амадео. Он якобы случайно оказался неподалеку и пришел засвидетельствовать нам свое почтение. Предлог показался мне тем более странным, что через день мы собирались все вместе ехать в Уэску. У нашего импрессарио, несомненно, была какая-то задняя мысль, и мне не терпелось выяснить, в чем дело. Рибальта обнаружил свои намерения сразу после завтрака. Мы еще сидели за столом.

– Вы ездили к вдове несчастного Алохи, Эстебан?

Дон Амадео прекрасно знал, что я выполнил свой печальный долг. Так к чему подобный вопрос?

– Да, конечно…

– Грустная миссия, дон Эстебан… Сначала Гарсия, потом Алоха… Кто следующий?

К чему он клонит? Во всяком случае, Рибальта нашел весьма странный способ успокоить Луиса перед корридой. Впрочем, матадор спокойно ел фрукты и, казалось, ничего не слышит. Не получив ответа, дон Амадео смутился, но все же продолжал:

– У меня к вам трудный и даже довольно деликатный разговор… Так что прошу вас немного помочь мне…

Мы с любопытством воззрились на него.

– Дело вот в чем… Эти две смерти меня глубоко огорчили… и, хотя я потеряю много денег, так что даже вряд ли сумею расплатиться со всеми долгами, все же я не стану обижаться на дона Луиса, если он решит оставить арену…

Так вот оно что! Вальдерес удивленно поглядел на импрессарио.

– Я? Решу уйти? Но… почему?

Дон Амадео еще больше смутился.

– Ни за что на свете, — пробормотал он, — я не хотел бы, чтобы с вами случилось какое-нибудь несчастье, дон Луис. В конце концов, это ведь мне пришла в голову мысль вернуть вас на арену…

– И я очень признателен вам за это!

– Да, но я чувствую ответственность и по отношению к вам, и к сеньоре…

Луис оттолкнул от себя тарелку.

– Послушайте, дон Амадео, объяснимся раз и навсегда. Вы организуете выступления, а я выступаю. Когда вам надоест устраивать корриды, скажите. А если меня утомят бои, я уйду, не спрашивая разрешения ни у кого. Давайте так и договоримся! А теперь, если вы опасаетесь за свои деньги…

Дон Амадео подскочил на стуле как ужаленный.

– Да не за деньги я боюсь, дон Луис, а за вас!

– В таком случае можете успокоиться, амиго. Я вовсе не жажду отправиться на тот свет и приму все необходимые меры предосторожности.

Консепсьон так сухо, что все мы даже удивились, прокомментировала заявление мужа.

– Так ты, значит, думаешь, что Гарсия и Алоха хотели умереть?

Вальдерес схватил тарелку с десертом и так свирепо шарахнул ее оземь, что только брызги разлетелись.

– Замолчи!

Еще ни разу я не слышал, чтобы Луис говорил с женой таким тоном. По-моему, его бешенство объяснялось лишь страхом, страхом, чье появление я заметил в Коронье и который с тех пор продолжал свою медленную подспудную разрушительную работу.

– Замолчи, Консепсьон! И вы все тоже молчите! Вы, Рибальта, просто боитесь, что я вдруг сломаюсь, и дрожите за свои грязные деньги!

– Уверяю вас…

– Молчите! Что до тебя, Консепсьон, то тебе уже удалось уничтожить меня пять лет назад… но, предупреждаю, сейчас у тебя этот номер не пройдет!

Только я один не получил выволочки. Луис встал и вышел из комнаты, даже не извинившись. Дон Амадео выглядел несчастнее всех.

– Прошу прощения… Я говорил это не из дурных побуждений, совсем наоборот… И я надеялся, что дон Луис это поймет…

Я попытался успокоить его как мог.

– Луис не в состоянии прислушаться к чему бы то ни было, особенно сейчас… Я уверен, что гибель Алохи сразу после Гарсии его страшно расстроила… только Луис не хочет в этом признаваться. И, если хотите знать мое мнение, он недалек от того, чтобы оставить арену. Но сейчас с нашим тореро надо обращаться особенно осторожно.

И, повернувшись к Консепсьон, я добавил:

– Не стоит обращать внимание на несдержанность Луиса. Его раздражительность — та же самозащита.

Консепсьон улыбнулась мне.

– Спасибо, Эстебан…

– С вашего позволения, я пойду к нему. Луиса сейчас не надо оставлять одного.

Я нашел Вальдереса под деревом, где у нас с Консепсьон произошел первый серьезный разговор, после того как я приехал в Альсиру. Услышав шум шагов, Луис сердито поднял голову, собираясь возмутиться, но, узнав меня, успокоился.

– А, это ты…

Я сел рядом.

– Что с тобой, Луис?

– Этот Рибальта со своими грошами… меня от него тошнит! В чем дело, в конце-то концов? Чего он боится? После первого выступления во Франции мои гонорары непрерывно растут. В конце сезона я стану получать не меньше, чем Домингуэн. Так чего он дергается?

– Консепсьон, например, думает не о деньгах, Луис…

Вальдерес презрительно рассмеялся.

– Ох уж эта… Все ее счастье — растить и продавать апельсины, раз в неделю спускаться в Альсиру и разыгрывать там светскую даму, раз в месяц ездить в Валенсию и тратить заработанные на апельсинах деньги. Консепсьон стала большей крестьянкой, чем те, чьи предки жили здесь с незапамятных времен. Но я, Эстебан, не принадлежу к этому племени! Я не рожден для стойла!.. Мне нужны воздух, движение… опасность… музыка.

– И крики «оле!».

– А почему бы и нет? Когда я вижу, как весь зал вскакивает, скандируя мое имя, я чувствую свою власть над зрителями, словно все они — мои рабы… Это ощущение пьянит больше, чем любые самые крепкие напитки. И меня хотят заставить отказаться от того, что всегда было и будет моей жизнью? Никогда!

Я не знал, как ответить, не раня его самолюбие.

– Консепсьон и Рибальту волнует то, что произошло с Гарсией и Алохой, и ты должен понять это, даже если не разделяешь их тревоги, — почти робко заметил я.

– И что с того? Наша работа — не для девчонок. Нам хорошо платят именно за риск. В тот день, когда быкам спилят рога, мы будем получать не больше паяцев, кривляющихся на подмостках цирка. Испокон веков тореро получают раны и гибнут на арене. Так что же? В автомобильных гонках смертей не меньше, но их же из-за этого не запрещают! И если хороших тореро так мало, то только потому, что лишь немногие из нас не боятся быков!

Луис лгал. Он взял меня за руку, и я сразу почувствовал легкую дрожь в пальцах.

– Ну скажи, Эстебан, ты ведь знаешь все это лучше кого бы то ни было… По-твоему, хороший я тореро или нет?

– Превосходный, Луис.

– Стало быть, я принадлежу к тем, у кого больше всего шансов избежать рогов. Я бы не совершил такой ошибки, как Гарсия. Что до несчастного Алохи, то это просто злой рок… Может, он не проверил как следует сбрую?

Переубеждать Вальдереса не стоило. Зачем? Я лишь еще больше встревожу его, но не заставлю отказаться от корриды.

Мы вернулись в дом. Увидев, что Луис улыбается, Консепсьон и Рибальта облегченно вздохнули. Впрочем, тореро тут же извинился с тем обезоруживающим изяществом, которое он часто пускал в ход в особенно трудные моменты. Луис попросил жену и гостя отнести вспышку дурного настроения за счет нервозности, вызванной гибелью товарищей, и некоторого утомления. Однако, утверждал тореро, он намерен блеснуть в Уэске, чтобы больше никто из почитателей тавромахии не смел оспаривать его мастерство. А потом, желая подчеркнуть свою непоколебимую уверенность в будущем, Луис предложил дону Амадео вместе обсудить программу на конец сезона. Успокоенный его хладнокровием, импрессарио вытащил из кармана бумаги и разложил на столе.

– Итак, десятого вы выступаете в Уэске… Тут никаких трудностей не предвидится. К тому же вы, по сути дела, единственный стоящий тореро на афише. В следующее воскресенье, в Толедо, будет несколько труднее, толедцы — истинные знатоки.

– Ба! Я всегда прекрасно выступал в Толедо! Те края меня вдохновляют.

– Тем лучше. Потом — Уэльва и Малага… Нам почти не придется уезжать с юга.

– Отлично. В жару я выступаю особенно хорошо!

– А дальше… Ах, нет! От этого я отказался…

– От чего же вы отказались, сеньор?

– От корриды в Линаресе двадцать восьмого числа.

– Почему? Они плохо платят?

– Наоборот, самые высокие ставки за весь сезон…

– Так в чем дело?

Дон Амадео смущенно покосился на Консепсьон, потом посмотрел на меня. Взгляд молил о помощи, но я не проронил ни слова. Импрессарио вымученно улыбнулся.

– Я… я подумал, дон Луис, что вам бы не хотелось выступать в… в Линаресе…

Лицо Консепсьон сразу как-то осунулось, и она закрыла глаза, видимо, вновь переживая тот далекий день, когда нам пришлось сообщить ей о смерти Пакито.

– И по каким же таким причинам я не стану выступать в Линаресе, сеньор?

Я чувствовал, что Луис закипает от гнева — на виске его нервно билась голубая жилка.

– Но ведь, кажется, у вас с этой ареной связаны тяжелые воспоминания, и я подумал, что… что… короче говоря, это может ослабить ваши шансы на успех.

Против моего ожидания, Луис не впал в бешенство.

– Твоя работа, не так ли? — повернулся он к Консепсьон.

– Да нет, Луис, это я договаривался с доном Амадео, — поспешил вмешаться я.

Тореро удивленно посмотрел на меня.

– Ты? Значит, ты тоже принимаешь меня за нервную барышню, Эстебан?

Он медленно выпрямился.

– Послушайте меня внимательно, вы все. Я тореро, и только тореро. Воспоминания — одно, бой — совсем другое. Если бы нам вздумалось не выступать там, где какое-нибудь несчастье случилось либо с нами, либо с кем-то из наших друзей, то за один сезон пришлось бы отказаться чуть ли не от всех арен Испании. Сеньор Рибальта, если вам не удастся наверстать упущенное и подписать контракт в Линаресе, я с вами расстанусь, пусть даже вы потащите меня после этого в суд!

Я покинул поместье в Альсире за сутки до Луиса и Консепсьон. Мы договорились на следующий день встретиться в Мадриде и уже всей компанией ехать в Арагон. А сегодня я обещал Ламорильо пообедать с ним и его женой.

Мануэль и Кончита встретили меня как брата. Жена Ламорильо родилась в Валенсии и готовила удивительно вкусную паэллу[36]. Оба считали, что нынешним благополучием обязаны мне, и поэтому изо всех сил старались высказать свою искреннюю благодарность. И все же я видел, что Кончита нервничает.

– Мы стали жить лучше, это правда… но ценой каких тревог! Каждый раз, когда Мануэль уезжает, я считаю часы, пока не получу телеграмму с сообщением, что все закончилось благополучно. Теперь же, после гибели его товарищей, я испытываю все муки ада!

Ламорильо нежно обхватил жену за талию и прижал к себе.

– Послушай, Кончита миа, ты же обещала мне быть умницей!

– Клянусь тебе, Мануэль, — простонала она, — я очень стараюсь выполнить обещание, но это выше моих сил!

После обеда Ламорильо вышел немного проводить меня. Ночь выдалась светлой, а ветер доносил с северных гор удивительно чистый и свежий воздух.

– Дон Эстебан… если со мной что-нибудь случится… помешайте Кончите совершить глупость! Я рассчитываю только на вас.

– Какая бредовая мысль! Что это на вас нашло, Мануэль? Вы же старый вояка!

– Не знаю… Может, это из-за Гарсии и Алохи… но у меня такое чувство, будто над нашей куадрильей тяготеет проклятие.

– Не говорите глупостей, Мануэль! Счастье еще, что Кончита нас не слышит.

– Я нарочно вышел проводить вас.

Мои собственные ощущения полностью совпадали с тем, в чем только что признался Мануэль, и я едва сдерживал нервную дрожь.

– И откуда такой пессимизм?

– Трудно сказать, дон Эстебан… Но впервые в жизни я выйду на арену со страхом в сердце… Какое-то чувство нашептывает мне, что коррида в Уэске станет для меня последней.

Я слишком хорошо знал Ламорильо, чтобы не отнестись к его словам всерьез.

– В таком случае, Мануэль, хотите, я скажу, что у вас грипп и что я вас заменяю? Через несколько дней вы сумеете взять себя в руки.

Он покачал головой.

– Это ровным счетом ничего не изменит, дон Эстебан. Бык ждет меня, и если это случится не завтра, то уж послезавтра наверняка.

– Тогда давайте разорвем контракт!

– Снова вернуться к нищете? Никогда! Если я погибну, Кончита, по крайней мере, получит триста тысяч песет страховки.

Я дружески хлопнул его по плечу.

– Выкиньте поскорее из головы всю эту чепуху, Мануэль.

– Невозможно… Я уже вижу, как с арены в Уэске меня уносят на носилках.

Ламорильо ошибся всего на пять дней.

Глава шестая

Вопреки опасениям Ламорильо, коррида в Уэске прошла гораздо лучше, чем мы смели надеяться. Пикадор, заменивший Алоху, оказался очень толковым малым, да и двое бандерильеро, нанятых в начале турне, уже вполне прижились в нашей куадрилье. Теперь появилась надежда, что у нас вновь получится хорошо слаженная команда. Дон Амадео, позабыв о недавних страхах, опять видел жизнь в розовом свете. Таким образом, мы готовились к «южной кампании», а именно к выступлениям в Уэльве, Малаге, Линаресе и Севилье (последнее должно было стать для нас апофеозом) в самом лучезарном настроении. После Севильи мы собирались немного сбавить темп. А потом всех ожидал зимний отдых.

Из всей куадрильи только Мануэль оставался по-прежнему мрачным. Тщетно я пытался как-то подбодрить его. Бандерильеро явно страдал, но я никак не мог докопаться до причины. Во все его разговоры о предчувствиях я не особенно верил и после успешного выступления в Уэске нарочно отозвал в сторонку.

– Ну, Мануэль, коррида прошла без сучка и без задоринки?

– На сей раз да.

– Теперь вы поняли, что ваши мрачные мысли — чепуха?

– Я лишь ошибся числом, только и всего.

– Вот уж не предполагал, что такой человек, как вы, Мануэль, способен бояться призраков!

До последнего часа не забуду взгляд Мануэля, когда он сказал мне:

– Вы же знаете, дон Эстебан, приближение смерти всегда чувствуешь… Я уже ощутил ее дыхание…

Я предложил Ламорильо выпить и ласково подтрунивал над ним, но на самом деле никак не мог избавиться от тяжелого впечатления. Мануэль был моим старым другом, и я не мог не верить его словам. Парень переживал трудную полосу, а я был не в состоянии ему помочь.

Луис опять обрел уверенность в себе и, хотя выступил в Уэске довольно средне, уверял, будто вполне готов совершить подвиги, достойные войти в историю тавромахии. Консепсьон оставалась невозмутимой. Я не понимал, радуют ее успехи мужа или нет. Что до Марвина, то он по-прежнему не покидал нас, но со мной не разговаривал. Отлично зная, что он наблюдает за мной, я тоже не рвался к задушевным беседам.

В Толедо отцы города встретили нас наилучшим образом. Выпавшие нам при жеребьевке быки не внушали особых опасений, и я не сомневался, что Валенсийский Чаровник выйдет из этого испытания с честью. Когда бы не Ламорильо с его похоронным видом, я бы, пожалуй, впал в блаженный оптимизм. За завтраком перед боем Мануэль почти ни к чему не притронулся, и, когда мы встали из-за стола, я попросил его подняться к себе в комнату и лечь, пообещав, что замену ему я найду. Бандерильеро отказался.

– От судьбы не уйдешь, дон Эстебан… Сколько бы ты ни оттягивал срок, рано или поздно придется платить.

На корриду я приехал с тяжелым сердцем, так и не решив, надо ли нам распрощаться с Ламорильо. Конечно, его мрачное настроение не может в конце концов не передаться другим, но выгнать Мануэля — значит снова обречь их с Кончитой на нищету, от которой они так страдали до моего появления. Имел ли я право так поступить?

Во время боя с первым быком Луис сорвал восторженные «оле!», зато Ламорильо держался хуже некуда. Его робость, колебания и неловкость вызвали недовольные крики, и это очень осложнило задачу матадора, вынужденного работать с особым напряжением, чтобы восстановить доброжелательную атмосферу. После своего жалкого выступления бандерильеро прислонился к загородке возле меня, дона Амадео и Марвина.

– Ноги не держат, — признался он. — Сам не знаю, что со мной творится…

– Идите раздевайтесь, Мануэль. Я заменю вас.

– Нет-нет, дон Эстебан. Мне необходимо победить эту слабость, иначе я начну бояться быка, и тогда все будет кончено.

Во время выступления других тореро ко мне подошел Луис. Я объяснил ему, что Ламорильо не по себе.

– Побереги его… Дай сделать одну-две вероники, а потом пошли кого-нибудь на замену… Пусть лучше думает, что ты торопишься покончить со зверем, чем сообразит, что ты больше ему не доверяешь.

– Ладно, положись на меня.

– Как, по-вашему, что с ним? — спросил дон Амадео.

– Не знаю.

Я не солгал. С этими словами мы расстались, поскольку смотреть на работу двух других, довольно посредственных матадоров не имело смысла. Вернулись мы, когда на золотистый песок арены выскочил второй бык Луиса. Я сразу же заметил отсутствие Мануэля и уже собирался бежать выяснять, в чем дело, как вдруг увидел его. Бандерильеро с лихорадочно блестящими глазами подбежал ко мне.

– Не волнуйтесь, дон Эстебан, теперь все будет хорошо! Мне сделали укол, и я готов проглотить этого быка живьем!

Такое вовсе не свойственное Ламорильо возбуждение не очень-то обнадеживало. Но не успел я ответить, как Марвин, резко оттолкнув меня, крикнул бандерильеро:

– Кто сделал вам укол?

Вопрос так удивил Мануэля, что он ответил не сразу. Потом наконец решился:

– Но это же…

И тут раздался голос Луиса.

– Быстро, Мануэль, ваша очередь! — приказал он.

Бандерильеро повернулся к нам спиной и побежал к быку.

– Вы не знаете, кто сделал ему укол? — спросил меня Марвин.

– Нет.

– А вы, дон Амадео?

– Право же, не знаю… а что?

– Просто меня это очень беспокоит!

Рибальта пожал плечами.

– Нельзя во всем подозревать злой умысел, дон Фелипе! К тому же поглядите-ка! Ламорильо снова обрел всю свою…

Но слова замерли у него на губах, потому что Мануэль, едва вонзив бандерилью, пошатнулся и не успел вовремя отбежать от быка. Зверь на бегу толкнул бандерильеро, потом развернулся и кинулся на него. Мануэль стоял, опустив руки, и его поза живо напомнила мне о том, как держался перед смертью Гарсия. Теперь я точно знал, что Ламорильо сейчас погибнет. Вцепившись в загородку, я закричал что было сил:

– Мануэль! Осторожно, Мануэль!

Он, кажется, даже не услышал. Я попытался привлечь внимание Луиса.

– Луис!

Матадор и все остальные члены куадрильи уже мчались на помощь бандерильеро, но бык опередил их. Зверь поднял на рога стоявшего к нему спиной Мануэля и, словно безжизненную куклу, подбросил в воздух. Предчувствия не обманули Ламорильо. Я не мог сдержать слез, а дон Фелипе мрачно заметил:

– Ну, дон Эстебан, теперь вы не станете спорить, что необходимо выяснить, кто сделал ему этот укол?

Я тупо смотрел на него непонимающим взглядом.

– Так вы думаете, что…

Он пожал плечами.

– Как будто вы сами не знаете!

Да, я знал, но еще не успел осознать.

Какой смысл говорить о том, что произошло в следующие несколько часов? Мы так и не выяснили ничего, что могло бы прояснить дело. Мануэля Ламорильо убили так же, как до этого Хорхе Гарсию и Рафаэля Алоху. Убийца, возненавидевший нашу куадрилью, одержал новую зловещую победу. Фелипе Марвин был вне себя от гнева. По его уверениям, еще ни разу за всю свою карьеру он не подвергался такому унижению. Все подозрения на мой счет рассеялись: детектив понимал, что если бы фатальный укол сделал я, Мануэль не прибежал бы сообщить мне об этом. Поскольку я и так знал, что невиновен, для меня расследование не продвинулось ни на шаг. Я чувствовал, что Луиса глубоко потрясла гибель любимого бандерильеро, но он старался не показывать виду. Гордость не позволяла матадору склониться перед волей судьбы, и, когда дон Амадео снова принялся умолять его прекратить выступления, по крайней мере в этом сезоне, Луис так отчитал импрессарио, что я думал, они разругались навеки. Волей-неволей нам пришлось смириться и искать замену Мануэлю для выступления в Уэльве.

Я старался оттянуть посещение Кончиты, насколько это было возможно. Еще совсем недавно мы так по-дружески провели вместе вечер, что идти в этот дом было невыносимо больно. Накануне того дня, когда я все же решился выехать из Альсиры в Мадрид, ко мне зашла Консепсьон.

– Луис сказал мне, что завтра ты едешь в Мадрид. Это правда?

– Придется.

– Ты пойдешь к Кончите Ламорильо?

– Да.

– Скажи, что я жалею ее от всего сердца.

– Хорошо.

– И тебя тоже мне очень жаль, Эстебанито…

– Спасибо.

Наступило долгое молчание. Наконец, Консепсьон решилась задать вопрос:

– Ты что-нибудь понимаешь?

– В чем?

– Во всех этих убийствах.

– Нет.

– Но какие-нибудь предположения у тебя есть?

– Нет. А у тебя?

– Тоже. А что думает Марвин?

– Он растерян не меньше нашего.

– Но все-таки должна же быть какая-то серьезная причина? Раз кто-то принялся именно за нашу куадрилью, то уж не без оснований.

– Несомненно. Но в чем причина? Кстати, ответив на этот вопрос, мы тем самым почти наверняка разоблачили бы убийцу.

– Ты не думаешь, что все эти смерти нужны лишь для того, чтобы выбить из седла Луиса?

– Сначала я так думал, но теперь почти уверен в обратном.

– Почему?

– Потому что убийца, судя по всему, тесно связан с нами, в курсе всех наших дел, а следовательно, не может не знать, что в глубине души Луиса не так уж волнует смерть товарищей.

– Тебе не кажется, что ты судишь слишком жестоко?

– Но это правда…

– Как раз поэтому твои слова особенно ужасны… Но если все это направлено не против Луиса, то против кого?

– Может, против дона Амадео?

– Брось, никто не станет убивать, чтобы разорить соперника. Для этого существуют другие средства. И потом, к чему губить тех, кого можно заменить? Если бы кто-то хотел разрушить планы Рибальты, то сразу же вывел бы из строя Луиса. Ты не согласен?

– Да, ты права.

И мы еще долго говорили, в сущности, переливая из пустого в порожнее, потому что так и не смогли найти ни малейшего следа, который навел бы нас на путь к разгадке.

– Я всегда знала, дон Эстебан, что мы с Мануэлем не созданы для счастья… Я боялась быков… чувствовала на муже проклятие корриды… Когда мне удалось заставить его уйти с арены, я все равно не обрела покоя… Какой-то голосок все время нашептывал, что это лишь отсрочка и рано или поздно быки победят… И вот теперь все сбылось…

Кончита держалась очень прямо. Черное платье и креповое покрывало, прикрывавшее волосы и отбрасывавшее темную тень на глаза, придавали ее облику какую-то особую, неземную отрешенность. Я взял ее за руки.

– Мне очень больно, Кончита… Я так любил Мануэля!.. Не считая Луиса, он был моим лучшим другом…

– Он платил вам тем же. Если бы позвал кто-нибудь другой, Мануэль не вернулся бы к быкам, но уж такова судьба…

– Теперь меня до последнего дня будут терзать угрызения совести, Кончита. Без меня он оставался бы, конечно, бедным и разочарованным, но зато живым…

– Не терзайте себя напрасно, дон Эстебан. Случилось лишь то, что было предначертано. Вы стали орудием высшей воли, не больше. Ни вам, ни мне не удалось бы изменить судьбу Мануэля…

– Я очень надеюсь, что триста тысяч песет, которые вы получите от страховой компании, по крайней мере, избавят вас от нужды.

– Я отнесу эти деньги в монастырь Ангустийской Богоматери и там приму постриг. Тот благословенный день, когда я стану монахиней, приблизит меня к Мануэлю. Да хранит вас Господь до конца ваших дней, дон Эстебан.

Мы обнялись на прощание и расстались.

Лишь с огромным трудом мне удалось дополнить куадрилью для выступления в Уэльве. В кругах, связанных с тавромахией, уже поползли слухи, что нас кто-то сглазил, и желающих испытать судьбу не находилось. Новообретенный престиж Луиса все еще притягивал кое-кого, но в основном старых тореро, мечтающих о возвращении былой славы, чем жаждущую блеснуть молодежь.

Вальдерес в этот раз выступал хуже, чем в первых корридах. Почувствовав это, он совсем занервничал и буквально зарезал второго быка. После этого вслед матадору раздались свистки, и это окончательно вывело его из себя, тем более что Луис чувствовал заслуженность упреков.

– Я был удручающе плох, да? — шепнул он мне, когда мы вместе оказались в раздевалке.

– Правильнее было бы сказать: выступал без обычного подъема. Второй бык доставил тебе много хлопот?

– Не совсем так. Просто сегодня все шло наперекосяк. Я то и дело на долю секунды запаздывал, и вся работа шла насмарку.

– Не тревожься понапрасну, амиго. Ты достаточно давно занимаешься этим ремеслом и не хуже меня знаешь, что у любого тореро бывают дни, когда ничто не клеится. Великолепен тут, плох там — уж таков наш закон, если только ты не сверхчеловек. Но сверхтореро еще не родился на свет.

Я знал, как надо разговаривать с Луисом. Он не был дураком, и убеждать его, что черное — это белое, не имело смысла, но и со всем соглашаться не следовало — это лишь еще больше расстроило бы Луиса. Самое лучшее — приуменьшать ошибки, доказывая, что они в данной ситуации вполне естественны. Кроме того, как человек сверхчувствительный, Вальдерес гораздо меньше реагировал на слова, чем на тон, на интонацию. И все же когда я собирался выйти из раздевалки, Луис удержал меня за руку.

– Спасибо, Эстебан… Без тебя мне было бы намного труднее. Но я все-таки не могу понять, что на меня сегодня нашло.

Зато я это понимал. Я видел, как мало-помалу Луиса охватывает прежний страх. Конечно, еще возможны минуты просветления, когда Валенсийский Чаровник снова будет выступать во всем блеске, но теперь, раз главная пружина сломана, страх в конце концов заполонит его окончательно, и тогда… Убедить Луиса отказаться от выступлений было пока невозможно. Во-первых, он ни за что не согласится признать поражение. Во-вторых, я предполагал, что страх не успеет совершенно парализовать его до конца сезона, а потому решил приняться за дело зимой и с помощью Консепсьон и Рибальты потихоньку убедить матадора оставить арену. Я очень надеялся, что у нас это выйдет.

Однако мне нужно было с кем-то посоветоваться. Консепсьон тут ничем не могла мне помочь, дон Амадео рассуждал бы в прямой зависимости от финансовой выгоды, а потому я решил рассказать о своих трудностях Марвину. Якобы по той причине, что хочу ознакомить детектива со всеми достопримечательностями Трианы, я предложил остальным ехать в Мадрид и Альсиру, а нам — заскочить на сутки в Севилью.

Я не повел гостя в свое любимое кафе, решив побыть с ним наедине. Мы устроились за столиком какого-то кабачка и заказали мансанилу. Поглядев на дона Фелипе, я понял, что он догадывается о предстоящем разговоре. Впрочем, детектив это тут же подтвердил.

– Ну, дон Эстебан, что же вы хотели мне сообщить?

Я без утайки поведал о своих тревогах и сомнениях. Дон Фелипе внимательно слушал.

– Короче говоря, вы хотели бы знать мое мнение? — спросил он, когда я замолчал.

– Совершенно верно, дон Фелипе.

– Я тоже заметил, что происходит с доном Луисом… и понимаю ваши колебания. Разумеется, проще всего было бы поговорить с ним откровенно, но, как и вы, я убежден, что он мне не поверит. Поставим себя на его место. Успех возвращения Валенсийского Чаровника превзошел все ожидания. Человек, добившийся такого триумфа, ни за что не смирится с мыслью, что теперь он его не достоин, тем более что его слабость ничем еще не доказана. Люди, дон Эстебан, никогда не могут поверить, что время любви или славы для них миновало. Восторги публики для дона Луиса — то же, что признания в любви. И он не откажется от этого, пока его не принудят. По-моему, такое время еще не пришло.

– И что же тогда делать?

– Вы поступаете правильно. Наблюдайте за ним еще внимательнее, чем обычно, дон Луис может сломаться раньше, нежели мы думаем. А зимой, когда он вновь обретет мир и покой своего имения, может, и в самом деле прислушается к голосу рассудка.

В Малаге Луис выступил превосходно. Ни один другой матадор не знал столь невероятных взлетов и падений. Впрочем, такая неровность лишь способствовала его успеху, поскольку никто из афисьонадо не мог предугадать, как выступит Валенсийский Чаровник, — хорош он будет или плох, освищут его или возгласят триумфатором. А непредвиденное всегда возбуждает особое любопытство, ну и, конечно, возрастает число пари.

Вернувшись из Малаги, Луис совершенно позабыл о недавних тревогах. После того как Валенсийский Чаровник заколол второго быка с мастерством, достойным величайших матадоров, завороженный его безупречной работой дон Фелипе шепнул мне:

– Ну как сказать подобному диэстро[37], что он должен оставить арену? И имеем ли мы на это право? Поглядите-ка на дона Амадео…

Импрессарио сиял. Не сомневаюсь, что, когда Луис во время одной из самых блестящих фаэн дразнил смерть, Рибальта подсчитывал, сколько тысяч песет принесет ему коррида. Если бы этому коммерсанту пришлось сейчас предложить прервать сезон выступлений его подопечного, без громких воплей, наверняка, не обошлось бы.

Местные газеты сравнивали Луиса с Хуаном Бельмонте, по-прежнему остававшимся одним из божеств тавромахии, и уж конечно, престиж моего друга ничуть не пострадал от такого сравнения. Лишь я один не поддался всеобщему веселью, охватившему, кажется, даже Консепсьон. Я никак не мог отделаться от мысли, что в следующее воскресенье нам предстоит выступать в Линаресе. В Линаресе, где погиб Пакито…

В первые два дня по возвращении в Альсиру воодушевление Луиса казалось неиссякаемым. Опьяненный разнообразными проектами и планами, он стал даже подумывать о зимней кампании в Мексике, уже совсем забыв о Пакито. Столь полная беззаботность свидетельствовала лишь о непробиваемом эгоизме. Пока он заливался соловьем, мы с Консепсьон обменялись взглядом и сразу поняли друг друга. Если Луис вознамерится ехать в Мексику, придется ему путешествовать без нас. Впрочем, я надеялся, что сумею урезонить друга.

Дон Амадео появился в середине недели. Лицо его сияло величайшим торжеством, поскольку наш импрессарио только что подписал роскошный контракт на корриду Сан-Мигель в Севилье. Марвина, который привез его на своей машине и собирался в тот же вечер увезти обратно в Мадрид, встретили как старого друга. По правде говоря, мы уже привыкли к постоянному присутствию детектива и воспринимали его почти как члена куадрильи. Пока Луис с Рибальтой обсуждали деловые вопросы, а Консепсьон готовила прохладительные напитки, мы с доном Фелипе вышли прогуляться.

– Надеюсь, мое присутствие не очень раздражает вас, дон Эстебан? — спросил детектив, когда мы отошли достаточно далеко от дома.

– Я рад вам, дон Фелипе.

– Спасибо… так вы простили мне несправедливые подозрения?

– На вашем месте я, наверное, действовал бы так же.

– Глубоко ценю ваше понимание. Если я приехал сегодня, то лишь для того, чтобы как можно теснее общаться с вашим окружением и таким образом разгадать побуждения преступника. Видите ли, дон Эстебан, если бы мне удалось найти нечто общее между Гарсией, Алохой и Ламорильо, кроме того что все они занимались одним ремеслом, я, быть может, наконец-то ухватился бы за ниточку. Я наводил справки о прошлом всех троих. Ничего. Насколько мне известно, помимо работы, они никогда не сталкивались с одними и теми же людьми. Все трое принадлежали к разным слоям общества и в последние пять лет не встречались. Так почему убийца решил избрать именно их?

Я и сам в размышлениях об этом постоянно заходил в тупик, а потому не мог ответить ничего вразумительного. Марвин вздохнул.

– Это самое трудное дело за всю мою карьеру, дон Эстебан… Иногда мне кажется, что об этом следует сообщить в полицию, но я чувствую во всех этих преступлениях что-то очень странное. Тем не менее, сколько бы мы ни блуждали в потемках, я уверен, что в конце концов доберусь до истины.

– От всего сердца желаю вам удачи, дон Фелипе. И ради вас, и ради себя самого, и, главное, ради наших трех друзей.

Детектив протянул мне руку.

– Я хотел повторить вам все это, дон Эстебан, чтобы вы не думали, будто я отступился от задуманного.

– Подобная мысль никогда не пришла бы мне в голову, дон Фелипе.

Первое письмо пришло в четверг. Когда принесли почту, мы собирались садиться за стол. Луис извинился и взял пачку писем. Напустив на себя подчеркнуто пресыщенный вид (Вальдерес всегда устраивал представления, даже если других зрителей, кроме его жены и меня, поблизости не было), он принялся вскрывать конверты, содержавшие самые лестные предложения и похвалы. Вдруг у нас с Консепсьон возникло ощущение, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Листок бумаги вдруг задрожал в руке побледневшего Валенсийского Чаровника. Консепсьон первой бросилась к нему.

– Что там такое?

Луис молча протянул ей письмо — от волнения он не мог говорить. Консепсьон прочитала, тихонько вскрикнула и передала листок мне. Там было всего две строчки без подписи:

«Убийца всегда возвращается на место преступления. Вспомни о Пакито, трус!»

Мы остолбенели, не в состоянии произнести ни слова. Первым обрел хладнокровие Луис.

– Если бы я только знал, кто этот подонок! — крикнул он, грохнув кулаком по столу.

– Во всяком случае, — осторожно заметил я, — кто-то явно пытается выбить тебя из колеи перед корридой в Линаресе.

– Что ж, он останется при пиковом интересе!

– А может, ты все-таки откажешься выступать в следующее воскресенье? — спросила Консепсьон.

– И ты тоже считаешь меня трусом?

– Луис!

– Мой успех многим мешает спать, они просто подыхают от зависти и готовы пустить в ход любые средства, лишь бы заставить меня сдаться! Откажись я от выступления в Линаресе, они сочтут, что победили! Они будут торжествовать победу, а мне конец!

– Эстебан тоже противился твоему выступлению в Линаресе, — продолжала настаивать Консепсьон.

– Потому что Эстебан, как и ты, принимает меня за кисейную барышню!

Я возмутился.

– Как ты можешь, Луис? Если бы я не верил в тебя, твое мужество и талант, то меня бы здесь не было!

– Прости, Эстебанито… но, прошу вас, давайте больше не упоминать об этой истории. Бог с ними и с их подлыми махинациями. Сядем-ка лучше за стол — я умираю с голоду.

За столом Луис держался с особой веселостью, мы как могли старались поддерживать тон, хотя, не знаю, как Консепсьон, а мне это давалось с трудом, ибо я угадывал, что жизнерадостность тореро наигранна. Что бы ни говорил Луис, а враги нанесли чувствительный удар — Вальдереса снова начал охватывать страх.

После кофе я вышел погулять. Мне хотелось расслабиться, а главное, поразмыслить, откуда может исходить это неожиданное нападение… Кто еще вспоминает о Пакито? Только Консепсьон да время от времени я. И вдруг меня осенило. Это открытие обрушилось на меня так неожиданно, что я застыл на половине шага, а потом, не в силах справиться с волнением, опустился прямо на землю. Теперь я знал, что связывает трех погибших тореро — Гарсию, Алоху и Ламорильо, — я обнаружил то, что так безнадежно искал дон Фелипе. От куадрильи, стоявшей на арене в момент смерти Пакито, к началу этого сезона оставались в живых лишь Луис, Гарсия, Алоха и Ламорильо. Валенсийский Чаровник ошибся, его преследовала не зависть менее удачливого соперника, а месть.

Одновременно я понял, кто убийца и что мы с Луисом погибнем от той же руки, если я не сумею вовремя вмешаться.

Не вполне отдавая себе в этом отчет, я с самого начала смутно подозревал Консепсьон. Только она одна так любила Пакито, что до сих пор винила нас в его смерти и не прощала. Под внешним спокойствием Консепсьон таилось безумие, тем более опасное, что не выказывало никаких внешних признаков. Как она меня одурачила! От бешенства у меня потемнело в глазах, но я все же не мог избавиться от любви к этой женщине. Слишком давно родилась эта нежность и заполнила всю мою жизнь. Я знал, что не выдам Консепсьон полиции. Если понадобится, лучше убью ее собственными руками, чем стану смотреть, как ее поведут в тюрьму. И однако, я должен был спасти Луиса, а заодно позаботиться и о собственной безопасности. Но в глубине души, должен признаться, больше всего меня уязвляли даже не преступления Консепсьон, а та притворная ласка, которой она усыпляла мои подозрения. Я воспринимал это как жестокую насмешку… Но как быть? Если я выложу Консепсьон все начистоту, она станет отрицать, а я знал, что бессилен против ее очарования. В то же время, если я открою правду дону Фелипе, он будет беспощаден. Мои слабости и колебания ему неведомы. А может, попробовать скрыться от него вместе с Консепсьон?

В голове моей царил невообразимый сумбур, самые противоречивые мысли и соображения сталкивались, налетали друг на друга, сводя меня с ума. Думая о погибших друзьях, я содрогался от гнева, предстоящее выступление Луиса вселяло тревогу, граничащую с ужасом. И в то же время я трепетал за Консепсьон. Мне хотелось и избить ее, и заключить в объятия, и осыпать проклятиями, и высказать все нежные слова, так давно копившиеся в душе.

Но на мне лежала ответственность за судьбу Луиса. Надо отговорить его от выступления в Линаресе, не открывая ужасной правды. Вернувшись домой, я узнал, что Консепсьон уехала за покупками в Альсиру. И слава Богу — я не мог бы сейчас смотреть на нее, не выдав обуревавшего меня смятения. Луис отдыхал у себя в комнате. Я решил подождать, пока он проснется, а уж потом предпринять атаку. Таким образом, у меня было еще немного времени на раздумья, тем более что разговор предстоял трудный, а в случае неудачи и опасный. Не сумев внушить Луису, что ехать в Линарес нельзя, я бы лишь усилил его тревогу, добавив к ней свою собственную.

Когда Луис спустился в гостиную, по его лицу и выражению глаз я понял, что он непрестанно думал о письме. Матадор согласился немного погулять со мной, хотя и без особой радости. Обоих нас занимало одно и то же, но мы боялись в этом сознаться и шли молча.

– Надеюсь, в один прекрасный день мы все же встретимся с нашим анонимным писакой лицом к лицу, — наконец проговорил я, стараясь напустить на себя шутливо-небрежный тон (по правде говоря, мне это удалось очень плохо).

– Я тоже на это рассчитываю.

Разговор оборвался, и я лишь напрасно затронул скользкую тему. Волей-неволей пришлось продолжать:

– Наносить удар ниже пояса перед боем с быком! Вот уж не думал, что хоть один испанец способен на такую низость!

– Вот именно, Эстебанито, твое замечание доказывает, что этот подонок не принадлежит к нашим кругам. Очевидно, он ненавидит все, связанное с быками, и искать его надо подальше от поклонников тавромахии.

Я не ответил. Эгоизм, как всегда, ослеплял Луиса, и он не понимал, что со дня гибели Пакито Консепсьон терпеть не может и тореро, и быков. Я решил обратиться к самой деликатной части разговора.

– Можно предвидеть, что этот тип не остановится на полпути и до тех пор, пока ты не выйдешь на арену, не бросит попыток лишить тебя хладнокровия.

– Неважно.

– Мне бы твою уверенность!

Луис замер на месте, я же, по инерции пройдя еще два шага, вынужден был обернуться.

– Что ты имеешь в виду, Эстебан?

– То, что это анонимное письмо, — а ты можешь не сомневаться, скоро появятся и другие! — будет раздражать тебя, выведет из равновесия, и в таком случае…

– Да?

– Я думаю, было бы разумнее всего последовать совету Консепсьон и отказаться от воскресного выступления.

– Нет!

– Но, Луис, ты…

– Больше ни слова об этом, Эстебан, или я перестану считать тебя своим лучшим другом.

Вернувшись домой, мы встретили Консепсьон, только что приехавшую из Альсиры. Она приняла нас на редкость любезно. Казалось, жена Луиса пытается развеять тучи, нависшие над нашей куадрильей, и я, даже зная правду, не мог не восхищаться ее актерским талантом, хотя к этому чувству примешивался ужас.

Второе письмо Луис получил в пятницу после полудня. Столь же лаконичное, как и предыдущее, оно дышало той же ненавистью:

«Мертвые мстят. Неужто Валенсийский Чаровник позабыл об этом? Пакито придется заплатить».

Луис попытался презрительно хмыкнуть. Пока он рвал письмо с гораздо большей яростью, чем подобало человеку, не задетому за живое, я поднял конверт. Штемпель свидетельствовал, что письмо отправили вчера из Альсиры, из Альсиры, куда Консепсьон ездила за покупками! Теперь мое решение созрело окончательно.

– Луис… Оба мы с тобой знаем, как относиться к подобным вещам… Но мои нервы, видно, намного слабее твоих. Предлагаю немедленно собрать чемоданы и ехать в Линарес. Ты, по крайней мере, сможешь целый день отдыхать перед корридой, а у меня полегчает на душе.

По глазам Луиса я понял, что мое предложение полностью отвечает его собственным желаниям и что, взяв на себя тревогу, которую ему так трудно скрыть, я спас самолюбие друга.

– Ладно, Эстебан, если тебя это успокоит… — И он смеясь добавил: — Мне нужно, чтобы ты был в хорошей форме!

Консепсьон горячо одобрила наше решение.

– Пойду собирать чемоданы. Если хотите, мы сможем выехать через час.

– О нет, только не ты!

Она сделала вид, будто не понимает, в чем дело, а Луис и в самом деле ничего не понял.

– Что с тобой, Эстебан? Ты не хочешь, чтобы Консепсьон ехала с нами?

– Я думаю, что… так будет лучше.

Мне показалось, что в глазах Консепсьон блеснули слезы.

– Ты хочешь отстранить меня от ваших дел, Эстебан? — шепнула она.

С каким облегчением я влепил бы ей пощечину! А Луис продолжал настаивать:

– Почему Консепсьон не должна ехать с нами?

– Потому что мы… мы едем в Линарес…

Но она прервала мои сбивчивые объяснения:

– Я буду тебе очень признательна, Эстебан, если ты позволишь мне самой решать, что делать.

Какая дрянь!

Мы остановились на часок в Альбасете, и я воспользовался случаем, чтобы предупредить Марвина и Рибальту. Я полагал, что чем больше народу соберется вокруг Луиса, тем лучше он будет защищен от всякого рода преступных покушений. Сам я намеревался в день корриды не отходить от матадора ни на шаг. Путешествие прошло довольно тускло — разговаривать никому из нас троих не хотелось. Погруженный в свои мысли Луис с трудом скрывал нервозность, а я, замечая его состояние, все больше тревожился. Сумеет ли он взять себя в руки на арене? Консепсьон застыла в неподвижности, и только ее горящие глаза все время искали мои, словно ища объяснения. Для нее я был единственным серьезным препятствием. У Консепсьон хватило ума сообразить, что я добрался до истины. А ведь всем известно, на какие уловки и хитрости способны ради достижения своих целей люди, одержимые навязчивой идеей. Я вел машину, но мне лишь с превеликим трудом удавалось сосредоточивать внимание на дороге.

Рибальта и дон Фелипе приехали в отель «Сервантес», где мы остановились, ночью. Рано утром Марвин зашел ко мне в комнату.

– Мне показалось, дон Эстебан, что я вам нужен и вы позвали меня неспроста. Я не ошибся?

– Нисколько, амиго. Луис в смертельной опасности. Помогите мне его защитить.

Детектив закурил и, выпустив через ноздри длинную струю дыма, осведомился:

– Что-нибудь новенькое?

– Еще бы!

Я рассказал ему о письмах и о том, какое вредоносное воздействие они уже оказали на тореро.

– Пакито — тот мальчик, который погиб в Линаресе во время последнего выступления дона Луиса перед отставкой?

– Да.

– Кем он был?

Я рассказал историю Пакито в общих чертах, не упоминая о материнской привязанности Консепсьон, чтобы детектив не мог сделать единственно правильного логического заключения. Рассказ явно показался ему не слишком убедительным.

– Ничего не понимаю… молодой мексиканец, по сути дела, оставшийся без родных… кому могло взбрести в голову мстить за его смерть?

– Понятия не имею. А может, под внешним желанием отомстить скрывается что-то другое?

– Возможно… Но в таком случае зачем понадобилось предупреждать дона Луиса, если этого не сочли нужным делать для Гарсии, Алохи и Ламорильо?

– Не исключено, что из какой-то утонченной жестокости… Луиса достаточно хорошо знают, преступнику, наверное, известна его нервозность, и он наслаждается страданиями жертвы…

– Значит, он видит эти страдания?

– Я уверен, что враг присутствует на выступлениях и что троих тореро убили лишь для того, чтобы вогнать Луиса в панику.

– Может быть, вы правы, но, признаюсь, я ничего не понимаю в этой истории и, если быть до конца откровенным, чувствую, что вы сообщили мне далеко не все… Нет-нет, не спорьте, дон Эстебан. Никакие ваши возражения не поколеблют моей уверенности, так что избавьте себя от лишнего труда. Во всяком случае, я постараюсь помочь вам в надежде, что завтра вечером мы выиграем сражение и, кто знает, возможно, разоблачим виновного.

Я с сомнением покачал головой.

Я быстро оделся и пошел к Луису. Он был один.

– А где Консепсьон?

– Ушла.

– В такое время?

– Она плохо спала и решила немного пройтись для разрядки. Мне бы стоило последовать ее примеру, потому что я тоже всю ночь не сомкнул глаз. От жары, должно быть.

Какой смысл отвечать ложью на ложь? Я остался с Луисом, тем более что вскоре появилась его жена. Пока матадор одевался, я караулил у входа в ванную. Консепсьон тут же обратила внимание на мой маневр.

– Опекаешь его, как наседка цыпленка? — иронически заметила она.

Я не ответил, боясь поддаться переполнявшим меня гневу и печали. Жена Луиса подошла ко мне.

– Что с тобой, Эстебанито?

Теперь ей вздумалось пустить в ход чары!

– Оставь меня в покое!

– Разве я перестала быть твоим другом?

Напрасно она настаивала — я и так изо всех сил боролся с собой, чтобы не высказать правду ей в лицо. К счастью, появление Луиса избавило меня от необходимости отвечать. Он уже заканчивал одеваться, когда в дверь неожиданно постучали. Слуга принес на подносе письмо.

– Для сеньора Вальдереса. Только что принесли.

Получив чаевые, парнишка исчез. Луис распечатал конверт.

«Готовься предстать перед Господом, Луис Вальдерес, ибо бык убьет тебя завтра».

Еще ни разу в жизни я не слышал, чтобы Луис позволил себе такие крепкие выражения. Консепсьон осенила себя крестным знамением. Перед боем вести себя так нельзя. Это значит призывать дьявола и искушать Небо. Я поспешил к телефону и позвонил дежурному. Оказалось, что письмо принес мальчишка из тех, что вечно крутятся на улице. Ни найти, ни тем более опознать его было невозможно. Положив трубку, я вспомнил об утренней прогулке Консепсьон. Наверняка, она выбрала мальчишку в каком-нибудь удаленном от нашей гостиницы квартале, дала ему несколько песет и попросила принести письмо в определенное время. Разоблачение, может быть, спасло бы Луиса от смерти, но навсегда сломило бы его. Какой мужчина не утратит вкус к жизни, узнав, что его жена — преступница и жаждет его убить? Однако я твердо решил все рассказать после корриды — и в том случае, если Бог не допустит трагической развязки, и, тем более, если дело кончится плохо.

Весь день Луис почти не выходил из комнаты. Ближе к вечеру зашел Рибальта. Заметив состояние тореро, он не стал скрывать от меня своей тревоги. В это же время приехали и прочие члены куадрильи.

На следующий день я заставил Луиса до полудня пролежать в постели, а сам, сидя рядом, читал. За все это время Вальдерес ни разу не открыл рта. Страх продолжать делать свое дело. До завтрака тореро даже не дотронулся, а когда пришло время одеваться, я заметил, что по лицу его текут струйки пота. Одеть Луиса мне удалось лишь с величайшим трудом — так резки, почти судорожны стали его движения. При этом, не желая признаться себе в этом, матадор накинулся на меня:

– Да будь же немного повнимательнее, Эстебан! Что с тобой сегодня?

Я воздержался от ответа. Обычно он просил стянуть пояс как можно туже, поскольку любил чувствовать себя подтянутым, но тут впервые потребовал обратного.

– Не сжимай так сильно! Ты что, хочешь, чтобы я задохнулся?

Я понимал, что ему трудно дышать. Предстоящее выступление с минуты на минуту рисовалось ему все мрачнее. Уже одетый, Луис сел в кресло и попросил сигарету.

– Послушай, Луис, ты же знаешь, что перед боем лучше не…

– Делай, что я говорю! Разве не я тебе плачу? А значит, слушайся и молчи!

Сейчас передо мной сидел не мой старый друг Луис Вальдерес, а несчастный, охваченный паническим ужасом человек. Меня страшно мучило то, что я ничем не мог ему помочь.

– Что за дурацкое ремесло мы выбрали… — вдруг сказал матадор тусклым, бесцветным голосом.

Итак, страх окончательно сломил его волю. Я молчал.

– Тебе-то, конечно, начихать! Ты за загородкой. Удары рогом получают другие, а ты только деньги гребешь!..

Я твердо решил выслушать и вытерпеть от этого обуреваемого страхом человека решительно все. Покинуть его сейчас было бы преступлением. Но мое молчание лишь еще больше выводило Луиса из себя.

– Отвечай! Да отвечай же!

Я старался двигаться как можно медленнее, надеясь мнимым спокойствием воздействовать на больные нервы Луиса.

– Что я могу ответить тебе, Луис? Ты меня оскорбляешь… Не знаю почему, но ты вдруг решил перечеркнуть всю нашу дружбу.

Он хмыкнул с перекошенным от ненависти лицом.

– Наша дружба? О чем ты говоришь? Да ты ненавидишь меня с тех пор, как я отнял у тебя Консепсьон!

– Не говори глупостей!

– Глупостей? Посмей только сказать, что это не из-за нее ты так и не женился! Попробуй убедить меня, будто ты ее больше не любишь! А к тому же еще и скажи, что, если я исчезну, не захочешь занять мое место возле нее.

Я не знал, долго ли еще смогу сдерживаться, ведь что бы то ни было, а все же Луис зашел уж слишком далеко… Без истерики, спокойно глядя ему в глаза, я проговорил:

– Да, это из-за Консепсьон я так и не женился. Да, я по-прежнему ее люблю и буду любить всегда. Да, я хотел бы прожить рядом с ней до конца жизни. Но, кажется, я никогда этого от тебя не скрывал.

И тут я понял, что женщины, о которой я говорю, уже нет на свете. Ибо преступница, каковой стала подруга матадора, нисколько не напоминала девушку, воспоминание о которой жило во мне. Луис окончательно обезумел и, накинувшись на меня, завопил:

– Так ты признаешься, да? О, теперь-то я раскусил твою игру. Ты надеешься, бык сделает то, на что ты сам так и не осмелился, — избавит тебя от моего присутствия. Вот зачем ты приехал за мной в Альсиру! Ты убийца, Эстебан, вот ты кто: убийца!

– Луис!

Мы вместе обернулись к двери, откуда раздался вскрик. Консепсьон пристально смотрела на нас.

– Ты… ты была здесь? — пробормотал вдруг отрезвевший матадор.

– Да, и все слышала… Как тебе не стыдно, Луис, обвинять своего лучшего друга, почти брата, пожертвовавшего всей жизнью? Того, кто из любви ко мне отдал тебе все? Уж не забыл ли ты, чем обязан Эстебану?

И тут, окончательно утратив власть над собой, он разрыдался. Консепсьон хотела броситься к мужу, но я, опасаясь худшего, перехватил ее по дороге.

– Оставь его в покое… Луис может не простить тебе, что ты видела его в таком состоянии… Лучше я один останусь с ним… Между собой мужчины не так церемонятся.

Немного поколебавшись, Консепсьон согласилась. Я проводил ее до двери и выпустил в коридор.

– Что с ним? — шепнула Консепсьон, когда я уже собирался закрыть дверь.

– Страх.

Может быть, я ошибся, но мне показалось, что в глазах Консепсьон сверкнуло торжество. У меня сжалось сердце. Неужели она могла до такой степени измениться?

– Прости мне все эти глупости, Эстебан! — попросил Луис, когда я снова подошел к нему.

Я прервал его:

– Пустяки, Луис. А вот что тебе действительно необходимо, так это взять себя в руки.

Он вздохнул, пытаясь смириться с неизбежным.

– Да, ты прав… Там уже собрались тысячные толпы, и все ждут. Им, видишь ли, интересно, кто кого убьет: я быка или бык меня… И, я уверен, многие очень надеются на второй вариант…

– Ты с ума сошел!

– Брось, Эстебан, как будто ты сам не знаешь!

К несчастью, он был прав.

– Передай мне лучше куртку.

Луис накинул короткую ослепительно белую куртку, густо затканную серебром. Белый шелк еще больше подчеркнул смертельную бледность лица, придав облику тореро какую-то призрачную нереальность.

– Его звали Ислено… того быка, который убил здесь Манолето шестнадцать лет назад… — неожиданно сказал Луис.

Я не проронил ни слова, с ужасом наблюдая, какие разрушения страх произвел в мозгу моего друга, а он, не обращая внимания на мое присутствие, продолжал оглашать скорбный список:

– И Балаор — того, кто убил Хоселито в Талавера де ла Рейна… А того, кто убил Игнасьо Санчеса Мехиаса в Мансанарес эль Реаль, — Гранадино… Любопытно, запомнят ли имя того, кто убьет меня?

Я подошел к Луису, схватил его за плечи и яростно потряс.

– Ты спятил или что, Луис? Думаешь, очень умно так себя вести, когда меньше чем через час тебе выходить на арену?

Вальдерес посмотрел на меня невидящим взглядом и, как во сне, принялся читать стихи Федерико Гарсиа Лорки на смерть Игнасьо Санчеса Мехиаса[38]:

И катафалк заменил ему ложе Вечером, в пять часов. Скорбною флейтой вскрикнули кости Вечером, в пять часов. Бык рванулся виденьем безумным Вечером, в пять часов. Агония радугой расцветала Вечером, в пять часов…

Я чувствовал, что схожу с ума.

– Замолчишь ты или нет? Да замолчи же!

Но Луис невозмутимо, будто и не слыша моего крика, продолжал:

Уже, ковыляя, брела гангрена Вечером, в пять часов. Ирисов стрелы — в зелени паха Вечером, в пять часов.

Я попытался заткнуть уши, но все-таки слышал эту раздирающую душу скорбную песнь, которую каждый испанец знает наизусть.

О, как солнце сжигало раны Вечером, в пять часов. Как толпа колотила окна Вечером, в пять часов.

Голос Луиса перешел в дрожащий стон. Так поют наши андалузские канте хондо:

О, ужасные пять часов! На пяти все стрелки застыли. То было вечером, ровно в пять часов вечера.

А потом самым обычным тоном Луис предложил:

– Ну а теперь, что если мы отправимся туда, Эстебан?

От гостиницы до арены я добирался в полуобморочном состоянии. И стряхнуть наваждение никак не удавалось. Казалось, все это какой-то кошмар. Луис долго, очень долго молился в часовне. Я не осмеливался присоединиться к нему, но следил, чтобы никто, кроме тореро, туда не входил. Мне ничего другого не оставалось, как продолжать играть роль сторожевого пса. Когда ко мне подошли Марвин и дон Амадео, я не мог скрыть от них своего смятения и рассказал о невероятной сцене, свидетелем которой только что был. Рибальта, думавший о прибыли, тут же начал жаловаться:

– Так, значит, он выступит плохо?

С каким удовольствием я плюнул бы ему в физиономию!

– Луис может даже умереть, дон Амадео!

– Итак, автор анонимных писем все-таки достиг своей цели… Дон Луис совершенно деморализован… — заметил более прозаически настроенный дон Фелипе.

– Каких писем? — спросил Рибальта.

– Потом объясню… Дон Эстебан, если вы считаете, что Вальдерес не в состоянии выступать, может, вы сумеете уговорить его отказаться от этой затеи?

– Попытаюсь…

В это время из часовни вышел Луис. Увидев моих собеседников, он улыбнулся. На мгновение я подумал было, что кризис миновал, но, увы, лицо моего друга все время подергивал нервный тик. Значит, надеяться не на что.

– Луис… по-моему, после двух таких тяжелых дней ты не в той форме, чтоб показаться в наилучшем свете…

– И что с того?

– Может, разумнее воздержаться?

– Осторожность граничит с трусостью, как отвага — с безумием.

Из зала доносился глухой шум толпы, смех и крики. Луис, кивнув в ту сторону, насмешливо бросил:

– Пойди расскажи об этом им! Я уверен, они весьма оценят твои рассуждения! — И, повернувшись к дону Амадео, матадор добавил: — Это правда, что физически я сегодня чувствую себя хуже, чем обычно, сеньор. Однако я достаточно владею собой, чтобы не опозорить вас. Положитесь на меня!

Участников корриды позвали строиться для пасео, и Луис повернулся к нам спиной. Во избежание всяких неприятных неожиданностей, я пошел провожать его и оставил лишь после того, как, предшествуемый альгвасилами, он вместе со своими товарищами прошел через главную дверь на арену.

Уже во время работы с бандерильями Луис был тяжеловат и неловок. Но толпа отреагировала не сразу. Загипнотизированные прежними подвигами Валенсийского Чаровника, зрители не могли поверить, что он выступает чудовищно плохо. Меж тем перед Луисом был далеко не грозный противник. Работа с плащом протекала в гробовом молчании. Наконец, после более чем посредственной вероники раздались первые свистки. Теперь уже Луис стал просто жалок. Ничто не напоминало блестящего матадора, сражавшегося на наших глазах в последние два месяца. Даже новильеро не выглядел бы беспомощнее. С комком в горле я наблюдал за постыдными судорогами сломленного страхом тореро и молил Небо только об одной милости: позволить Луису выйти живым из этой схватки, в которой гибла его слава и навсегда закрывалась дверь в будущее. Желая положить конец тягостному зрелищу, президент подал сигнал к последней части — закланию быка. Все же, по-моему, он слишком поторопился. Когда Луис подошел ко мне за мулетой и шпагой, у него было лицо безумца, погруженного в мир грез. Матадор не слышал ни одного моего совета, хотя я кричал, стараясь перекрыть вой беснующейся от ярости толпы. Луис нетвердым шагом двинулся к быку. И я так же верно, как если бы он уже лежал, распростертый на песке, знал, что сейчас мой друг умрет. Рискуя навлечь на себя месть осатаневших от разочарования мужчин и женщин, я хотел перепрыгнуть через барьер, но Марвин буквально сгреб меня в охапку.

– Вы что, рехнулись?

И тут до меня дошло, что, не вмешайся дон Фелипе, я поступил бы точно так же, как в свое время Пакито… Вспомнив о мальчике, я сразу же невольно подумал о Консепсьон. Я повернулся к жене Луиса. Она сидела, закрыв руками лицо.

– Имей мужество досмотреть до конца! — заорал я. — Ты же сама этого хотела!

Но Консепсьон не услышала.

Приблизившись к быку, Луис развернул мулету, и я сразу заметил у верхнего края какое-то белое пятно. Луис, словно окаменев, уставился на эту белую точку. И тут бык кинулся на него…

Бренные останки убитого на месте Луиса Вальдереса отнесли в часовню, где он молился перед боем. Все было кончено. Из нашей прежней куадрильи в живых остался только я. Но и мой смертный час не замедлит наступить.

Как только тело Луиса коснулось земли, на зал опустилась тишина, ибо смерть возвращала тореро утраченное достоинство. Пока быка выводили с арены, мы с доном Фелипе, не теряя времени, бросились к нашему другу. Он лежал с пробитой грудью, без сознания. Сквозь слезы я снова заметил на мулете что-то белое. Мы с Марвином подняли мулету. К красной ткани был приколот листок бумаги, и мы прочитали:

«Я жду тебя, Луис. Пакито».

Дон Фелипе осторожно положил записку в бумажник.

Я молился, стоя на коленях у тела убитого друга, и вдруг до меня дошло, что и сам я в смертельной опасности. Не я ли единственный свидетель и, как она говорила, главный виновник гибели Пакито? Консепсьон убьет меня, как убила четверых тореро. А я не хотел умирать! Я встал, чувствуя, что у меня подгибаются ноги.

– Что с вами? — спросил стоявший рядом дон Фелипе.

– Я уезжаю! Мне необходимо уехать!

– Подождите немного, дон Эстебан!

– Да неужели вы не понимаете, что она прикончит и меня тоже?

Детектив вытащил меня на улицу, запихнул в такси и повез в гостиницу. Мы заперлись у него в комнате.

– А теперь, дон Эстебан, скажите мне, кто убийца.

– Консепсьон Вальдерес…

И я разрыдался как ребенок. Дон Фелипе на минуту опешил, но быстро пришел в себя.

– Так вот в чем дело…

Он подошел ко мне и с братской нежностью обхватил за плечи.

– Успокойтесь, дон Эстебан…

– Простите меня… сам не знаю, что со мной творится…

– Зато я знаю… С вами произошло самое худшее, что может случиться с мужчиной: вы поняли, что та, для которой вы пожертвовали всей жизнью, немногого стоит. А в чем причина всех этих убийств?

– Пакито…

Я рассказал ему все. Когда я умолк, дон Фелипе спросил:

– Так, по-вашему, дон Эстебан, сеньора Вальдерес повредилась умом?

– Думаю, да. Гибель Пакито была для нее более тяжелым ударом, чем мы предполагали… В тот день в ней что-то сломалось… Жена Луиса стала жить лишь во имя того, что, наверняка, называла про себя священным возмездием… Предложив Луису вернуться на арену, я дал Консепсьон возможность отомстить, которую она тщетно искала пять лет…

– Короче говоря, вы стали орудием судьбы, дон Эстебан… А если бы вы не приехали в Альсиру?

– Может быть, вынужденная необходимость держать все в себе, в конце концов, окончательно свела бы Консепсьон с ума и она убила бы мужа?

– А возможно, ничего бы не произошло. Поди угадай…

– Это-то меня и мучает больше всего. Не столкнись я с Мачасеро…

– О да, дон Эстебан! Не мне вам объяснять, какую роль в нашей судьбе играет случай… Но, скажите, как вы догадались?

– Мне бы следовало сразу заподозрить неладное… Она слишком легко смирилась с возвращением Луиса на арену. Женщина, хранящая в памяти страшное воспоминание о бое быков, должна была бы воспротивиться изо всех сил. Мы с Луисом поразились тогда молниеносности нашей победы. А Консепсьон вынашивала план мести…

– Весьма вероятно…

– Во всяком случае, она изо всех сил облегчала Луису работу и помогала мне наблюдать за тренировками. Короче, вела себя как страстная почитательница корриды.

– Но как ей удалось совершить преступления?

– Вспомните, дон Фелипе, ведь это она готовила кофе для Гарсии. Что касается Алохи, то Консепсьон делала вид, будто очень его любит, всегда расспрашивала о домашних делах. И вот, перед самым выходом на пасео, когда пикадор уже сел на лошадь, Консепсьон подошла пожелать ему удачи… Еще до замужества она выучилась делать уколы и часто помогала больным в Триане… На одном из анонимных писем был штемпель Альсиры, куда Консепсьон ездила за покупками. Кроме того, вчера утром ей вдруг вздумалось побродить по Линаресу, и почти сразу после возвращения жены Луис получил очередную записку. И наконец, дон Фелипе, это Консепсьон готовила вещи Луиса и собирала чемоданы, так что ей было проще чем кому бы то ни было прикрепить к мулете этот листок бумаги…

Марвин, казалось, совершенно погрузился в размышления над всеми уликами, которые я описал ему с величайшим тщанием. Потом задумчиво проговорил:

– Да… все это очень логично увязывается. И каковы же ваши намерения, дон Эстебан?

– Спасаться бегством… как я вам уже говорил.

– Не очень-то это на вас похоже, амиго.

– Очевидно, мы сильно меняемся с возрастом… Честно говоря, дон Фелипе, я не так уж боюсь смерти, но погибнуть от ее руки…

– Разве донья Консепсьон вас не любила?

– То была другая, чье лицо она сохранила до сих пор.

– И куда вы едете?

– К себе в Триану. О, я не слишком тешу себя иллюзиями… Она меня разыщет…

– Спрячьтесь где-нибудь еще.

– Нет. Только там я чувствую себя дома. И потом, дон Фелипе, боюсь, что я вас невольно обманул… Я не боюсь погибнуть от ее руки, я просто не хочу умирать здесь. Пусть это случится там, где мы любили друг друга.

– В любом случае, дон Эстебан, положитесь на меня. Уж я постараюсь обезвредить убийцу заблаговременно.

Уже собравшись ехать на вокзал, я неожиданно столкнулся с Консепсьон.

– Где ты был?.. Но… но ты уезжаешь?

– Возвращаюсь к себе, в Триану.

– Ты бросаешь Луиса и… и меня?

– Я не хочу умирать здесь.

– Умирать? Но почему ты должен умереть?

– Потому что я последний из той куадрильи, которая допустила гибель Пакито.

Консепсьон пристально посмотрела на меня.

– Значит, ты тоже это понял? — тихо проговорила она.

– Да, Консепсьон… Поэтому-то я и еду в Триану и буду ждать тебя там.

– Ты будешь ждать меня? Но зачем?

– Чтобы умереть.

Эпилог

30 сентября.

Я продолжаю эту исповедь после месячного перерыва. Завтра я выхожу из больницы, и мне трудно вспоминать о той кошмарной ночи, когда я ждал неминуемой смерти. Тогда, в первых лучах рассвета, я поставил точку, полагая, что мой рассказ закончен. Я надеялся, что, убив меня, как убила остальных, Консепсьон прочтет эти строки. Кто знает, быть может, угрызения совести вернут ей рассудок? К утру чисто животный страх смерти исчез. Я уже не боялся отправиться к Луису, Гарсии, Алохе, Ламорильо и несчастному Пакито, невольному виновнику этой ужасной драмы. Сумрак все еще цеплялся за крыши Севильи. Я в последний раз помолился Нуэстра Сеньора де ла Эсперанца, покровительнице Трианы, всегда помогавшей мне, и попросил защиты в этот прощальный час.

А потом я скорее почувствовал, чем услышал, приглушенные, крадущиеся шаги. Итак, мои предвидения оправдались. Как ни странно, это доставило мне какое-то мрачное наслаждение. Прислушиваясь к легким, почти воздушным шагам на лестнице, я укладывал исписанные листы в картонную папку. Вот она поднялась на последнюю ступеньку… дошла до моей площадки… Затаив дыхание, я услышал, как она тихонько скребется в дверь, а потом до меня долетел шепот:

– Это я… Эстебан…

И тогда медленно, очень медленно я встал и спокойно, не повышая голоса, позвал:

– Входи, Консепсьон…

Дверь бесшумно отворилась. На пороге с револьвером в руке стояла та, которую я так и не смог возненавидеть. Я улыбнулся.

– Я ждал тебя, моя дорогая…

А потом я закрыл глаза, чтобы не видеть, как она стреляет, и до самого конца сохранить надежду. Мне показалось, что прогремело несколько выстрелов, хотя я почувствовал лишь один резкий толчок в грудь. А дальше ничего не помню.

Я пришел в себя в белоснежной комнате. На стуле у изголовья моей постели сидел дон Фелипе. Он улыбался.

– Ну, дон Эстебан, вы все-таки наконец решились вернуться к нам?

Я обвел глазами комнату.

– Где мы?

– В больнице Святой Марии.

– Так, значит, я не умер… — довольно глупо заметил я.

– Нет, но были на волосок от этого — пуля едва не задела сердце. — И он смеясь добавил: — Надо думать, Бог не пожелал допустить гибели человека, так хорошо знающего тореро и быков. Через две недели вы будете на ногах и сможете больше ничего не опасаться. Дело окончено.

Я это уже знал. Раз я не умер, значит, ее, несомненно, больше нет на свете. На глазах у меня выступили слезы.

– Вы успели прийти вовремя?

– Нет, поскольку вы получили-таки пулю.

– Дон Фелипе, а что вы сделали с…

– Застрелил на месте.

Теперь уже слезы безудержно струились по моим щекам. Марвин нагнулся совсем близко.

– Ну-ну, дон Эстебан, что с вами? Вот не думал, что эта смерть до такой степени вас взволнует.

– Я любил ее… и сейчас люблю…

И тут раздался голос, которого, как мне казалось я больше никогда не услышу.

– Я тоже люблю тебя, Эстебанито…

Дону Фелипе пришлось меня удерживать — иначе я бы вскочил. У постели появилась Консепсьон.

– Ты… ты! — только и смог пробормотать я.

Консепсьон наклонилась и поцеловала меня в лоб.

– Ты и в самом деле думал, что я сошла с ума, Эстебанито? И ты мог вообразить, будто я настолько изменилась? Ну мне ли стать преступницей?

Я окончательно перестал что-либо понимать. В разговор снова вступил Марвин.

– Вы ошиблись. Убийцей был дон Амадео.

– Дон Амадео? Но почему? Зачем?

– Да просто его звали не Амадео Рибальта, а Хуан Лакапас.

– Лакапас? Как…

– Да, как и его сына Пакито. Вы правильно угадали причину этих преступлений, но виновного искали не там. Месть за Пакито стала для дона Амадео наваждением. Интуиция вас не подвела — удары действительно наносила рука маньяка… Знаете, мне пришлось немало поработать, а главное, поразмыслить… Возможно, если бы вы мне больше доверяли, я докопался бы до истины гораздо раньше. Я ведь не знал подробностей, связанных со смертью Пакито… и подозревал поочередно всех. Когда же погиб дон Луис, круг подозреваемых окончательно сузился. Оставались лишь вы, донья Консепсьон и дон Амадео. В вас я уже давно перестал видеть возможного преступника. Что касается доньи Консепсьон, то я ни разу не замечал у нее ни малейших признаков умственного расстройства, а потому ваши опасения выглядели не очень убедительными. В сущности, я ничего не знал только об одном человеке — о доне Амадео. По зрелом размышлении я пришел к выводу, что если допустить мысль о его виновности, то сама ситуация оборачивается против него: внезапное появление в кругах, связанных с тавромахией, выбор Луиса Вальдереса и вообще вся эта авантюра, от которой здравомыслящий импрессарио мог ждать лишь разорения. Я провел расследование и таким образом узнал настоящее имя дона Амадео. Тут уже все стало ясно. Однако у меня не было никаких доказательств. Оставалось не спускать с него глаз. Я понимал, что коль скоро мои рассуждения верны, и вы, и, несомненно, донья Консепсьон в опасности. В Альсире дон Амадео не решился что-либо предпринять, ему мешало мое присутствие. А вчера вечером он собрался тайно уехать. Донья Консепсьон видела, как дон Амадео садится в машину. Меж тем, она тоже подозревала импрессарио и, решив, что он едет по вашу душу, отправилась следом. Ну а я поехал за ней.

Приготовившись защищать вас, сеньора Вальдерес прихватила с собой пистолет. Но она боялась опоздать и обогнала Лакапаса, чтобы предупредить вас. Надо полагать, Лакапас страшно обрадовался, увидев, что донья Консепсьон входит в ваш дом. Он думал, что теперь сумеет покончить разом с обоими. Зато меня непредвиденный маневр сеньоры немного сбил с толку, и я потерял несколько драгоценных секунд. Убийца добрался до вашей лестничной площадки как раз в тот момент, когда донья Консепсьон переступала порог. Это он стрелял в вас, поэтому мне пришлось палить прямо с лестницы. К счастью, первая же пуля попала в цель. Вот и вся история, дон Эстебан. А теперь мы оставим вас отдыхать, как обещали врачу. Выздоравливайте скорее, амиго!

Детектив пожал мне руку, а Консепсьон на прощание поцеловала.

– Я вернусь вечером… — шепнула она.

Я обхватил ее за шею.

– Ты будешь встречать меня, когда я выпишусь отсюда?

– Да, Эстебанито…

Они ушли. А мне показалось, что в комнате вдруг стало светлее. Только что пережитый кошмар отодвинулся далеко в прошлое, и я утратил всякий интерес к этой кровавой драме. Я думал лишь о будущем, о том, что мы с Консепсьон, взявшись за руки, снова будем гулять по залитым солнцем берегам Гвадалквивира.

Жерар де Вилье Рандеву в Сан-Франциско

Глава 1

Джек Линкс с тоской смотрел на багряную завесу, постепенно застилающую белизну небоскребов Сан-Франциско по другую сторону залива.

Солнце погружалось в океан. Его последние лучи освещали еще мост Золотые ворота, Алькатрас и город. Металлический остов огромного моста походил на феерическую паутину. Мрачные строения острова — тюрьмы Алькатрас, ныне заброшенные, казались жизнерадостнее, а уличные фонари придавали Сан-Франциско праздничный вид. Даже вода в заливе скрывала в переливающихся отблесках свое смертоносное течение и ледяной холод.

Через четверть часа все будет окутано мраком. На Джека Линкса это нагоняло тоску. Он любил Сан-Франциско, как женщину, знал все тайны и пороки этого странного города, зажатого между Тихим океаном и внутренним заливом, сумевшего извлечь выгоду из крохотной пяди земли на своих холмах и построившего улицы, напоминающие козьи тропы.

Из всех городов США Сан-Франциско — единственный, не считая Нью-Йорка, имеющий свое лицо. Этот город был в прошлом веке разнузданной столицей золотоискателей, и с тех пор остался утонченным и аморальным, таинственным и приветливым плацдармом Дальнего Востока, городом, где все может случиться.

После тридцати восьми лет, проведенных в Китае, Джек Линкс внезапно влюбился в этот город, где из харчевен Чайнатауна — китайского квартала — раздавался неожиданный и непредсказуемый аромат его молодости. Ведь Сан-Франциско — это самый большой китайский город за пределами Китая.

Джек жил на севере бухты, в Сосалито. Чтобы попасть в китайский квартал Чаинатаун, нужно было пройти через Золотые ворота. И хотя маршрут был ему хорошо знаком, всякий раз он останавливался в панорамическом паркинге автострады 101, прямо перед мостом, чтобы полюбоваться «своим» городом. После чего он с легким сердцем отдави двадцать пять центов за проезд.

В этот вечер, предаваясь своему маленькому греху, не спешил. Хозяин китайской прачечной, куда он отправлялся за своим костюмом, не закрывал обычно раньше девяти часов. Даже если лавка была закрыта, он знал кантонскую таверну, в которой кругленький Чонг хлебал свой чоп-сюей.

Путешествия в Чайнатаун два раза в неделю были самой большой радостью для Джека. В течение четверти часа он ощущал себя в Чунцине или Гонконге. Китайский квартал занимает десять квадратных километров, простирающихся между тремя холмами: Рашен Хилл, Телеграф Хилл и Ноб Хилл. Здесь все китайское: газеты, вывески кинотеатры, банки и население. Даже телефонные кабинки имеют форму пагод.

Еще не войдя в лавку, Джек Линкс слышал тягучие модуляции кантонского выговора. Чонг всегда здоровался с ним на своем языке. Мужчины обменивались приветствиями под удивленные взгляды китайских клиентов: немногие американцы в Сан-Франциско могли изъясняться на кантонском диалекте.

Джек проходил в комнату за лавкой, там он оставлял костюм, в котором приходил, и надевал чистый. Это было одна из его причуд: он ненавидел пакеты. Таким образом он входил в грязном костюме, а выходил в чистом.

Мирные размышления Джека Линкса были прерваны внезапным вторжением в паркинг допотопного лимузина и восхищенными воплями его пассажиров. Джек с досадой повернул контактный ключ и направился к мосту. Второй его причудой было желание жить за пределами города.

Впрочем, Сосалито стоил того.

Пригород соединяется с автострадой 101 небольшой дорогой. Здесь только деревянные дома, гаражи для катеров и гидросамолетов, а также несколько ресторанов, по воскресным дням набитых горожанами, приезжающими с другой стороны моста. Джек жил в одном из деревянных домов на Мэйн-стрит, он занимал второй этаж. По вечерам он смотрел из своего окна на светящуюся линию Висячего моста, связывающего Сан-Франциско с Оклендом, городом-близнецом, и иллюминацию небоскребов.

В шестьдесят пять лет Джек Линкс немногого ждал от жизни, разве что покоя. В течение тридцати восьми лет он подвергался всевозможным опасностям, работая на армейскую разведку США. Одним из первых поддержал генерала Шено, воздушные части которого сражались в Китае против Японии.

Позднее Джек попал в плен к китайским коммунистам. Один из его старых друзей, тоже китаец, которому он оказал бесценную услугу, отправив его сына учиться в Америку, спас его от смерти, когда над ним уже была занесена сабля, чтобы отсечь голову.

Джек улыбнулся, протягивая двадцать пять центов платы за проезд по мосту. Все это в прошлом. Сейчас он на пенсии, но время от времени оказывает небольшие услуги ЦРУ, переводя китайские газеты. Недавно его посетил один сотрудник разведслужбы из отдела «Акция», который хотел ни больше ни меньше, как быть заброшенным на парашюте в Китай, чтобы присоединиться к гипотетическим партизанам. Джек объяснил ему, что у него был лишь один шанс из миллиона, чтобы выжить. Парень все же отправился в Китай, и с тех пор никто о нем не слышал. Американцы недооценивали китайцев. Джек слишком хорошо знал их и потому боялся.

Одним из его лучших друзей был майор Фу-Чо, живущий в Лос-Анджелесе, в четырехстах семидесяти милях к югу. Лишь немногим было известно, что Фу-Чо руководит разведслужбой националистического Китая на Западном побережье. Официально он был владельцем небольшой фабрики, производящей предметы с инкрустацией жемчуга или слоновой кости в дерево или пластмассу. Это позволяло ему иметь многочисленные контакты с Гонконгом. Вся его семья погибла в Кантоне от рук коммунистов. Поэтому все считали, что он их ненавидит.

Джек ужинал с ним на прошлой неделе в «Золотом Лотосе» на Грант-стрит, где подавали самую лучшую копченую утку.

Они встречались регулярно, примерно раз в месяц. Для Джека это была возможность поговорить о Китае, поделиться воспоминаниями о своей авантюрной жизни с человеком, прожившим примерно такую же жизнь.

Фу-Чо часто приезжал в Сан-Франциско по своим делам, но Джек расспрашивал его мало. Они редко говорили о делах и гораздо чаще предавались воспоминаниям о пышных девушках «Веселого Дракона» в 1944 году в Чунцине.

В их последнюю встречу Джек нарушил правило, так как речь шла о предмете, который мог развлечь Фу-Чо.

– Меня еще не совсем списали со счетов, — сказал он ему. — Местный корреспондент ЦРУ принес мне работу для перевода, требующего высокого профессионализма: речь идет о переводе закодированного текста, на котором многие сломались. Если мне удастся это сделать, я смогу поменять машину.

Фу-Чо на мгновение приподнял тяжелые веки. Его интересовало все, что имело отношение к Китаю. Он задал несколько вопросов Джеку, который рассказал Фу-Чо о тексте, закодированном, наверняка, «кустарным способом». Расшифровать его не могли лучшие китаеведы ЦРУ. К Джеку Линксу обратились потому, что, кроме его превосходного знания китайского, он достаточно долго жил на Дальнем Востоке, знал некоторые секретные и малоупотребительные коды.

– Даже если мне и удастся расшифровать текст, — сказал Джек, — у меня уйдет на это по меньшей мере месяц или два.

Искорка блеснула в глазах Фу-Чо.

– Я думаю, — сказал он, — что речь идет о тексте, которым я сам занимался несколько месяцев назад по просьбе ЦРУ. Мой перевод не удовлетворил ЦРУ, и я желаю вам успеха.

Джек почувствовал обиду в его голосе и заверил, что его скромных знаний будет для этого недостаточно, после чего по общему согласию они принялись за нарезанную мелкими кубиками свинину.

Конверт с текстом по-прежнему лежал в письменном столе Джека. Он предпочел воспользоваться первыми теплыми днями, так как усвоил на Востоке, что время не столь ценно, как кажется.

Джек спустился по бульвару Парк Президио, пристроился в хвосте длинной вереницы автомобилей, пересек огромную лужу с претенциозным названием Горное Озеро и свернул вправо на Калифорния-стрит. В конце улицы начинался китайский город. С умилением он проследил взглядом за трамваем, взбирающимся на Ноб Хилл, раскачиваясь из стороны в сторону. Болтая ногами, на скамейках целовались влюбленные.

Грант-стрит, главная улица Чайнатауна, сверкала неоновыми вывесками на китайском и английском языках. Перед кинотеатром мальчуган пронзительным голосом выкрикивал названия китайских газет.

Джек припарковал свой «плимут» напротив химчистки Чонга.

В лавке никого не было, что несколько озадачило Джека. Обычно здесь царила сутолока. Чонг гладил за прилавком. Заметив Джека, он поставил утюг, поклонился, и мужчины обменялись традиционными приветствиями. Опустив глаза, Чонг заверял Джека, что он денно и нощно молил Семь Граций, чтобы они исполнили все его пожелания для Джека. Американец посчитал, что это даже слишком.

– Не продал ли ты мой костюм, чтобы купить себе трубку, старый плут? — спросил он.

Чонг осклабился, показав зубы желтее своей кожи, с ужасом отвергая подобное подозрение, и удалился в заднюю комнату лавки.

Он вышел, торжественно неся на вытянутых руках серый костюм Джека, который был хорошо отутюжен и блестел.

Джек вошел в крохотную кабинку для переодевания, здесь обычно дожидались своего единственного костюма бедные клиенты, и быстро переоделся. Костюм пах свежестью и был пропитан одним из тех ароматных составов, секретами которых владеют китайцы. Утонченное внимание, подумал Джек.

– Не пойти ли нам поесть чоп-сюей? — предложил он. — Сейчас без четверти восемь, клиентов будет уже немного...

Чонг покачал головой.

– У меня еще много глажки, — возразил он. — Кроме того, я жду приятеля.

– Ну что ж, — вздохнул Джек разочарованно.

Он не любил ужинать один. Чонг рассказывал ему о всех местных сплетнях, и это развлекало Джека. Вероятно, китаец торопится в курильню, которая находится под фруктовой лавкой, и ему не терпится выкурить трубку опиума.

– В таком случае, до следующей недели, — сказал он.

– Эй, господин Джек!

Он обернулся. Китаец смотрел на него со смущенным видом.

– В чем дело?

– С вас доллар пятьдесят центов.

Джек нахмурил брови. Впервые Чонг потребовал деньги. Обычно он платил, когда хотел, к тому же в прошлый раз он полностью рассчитался.

– Я на мели, — объяснил Чонг с грустной улыбкой. — Я проиграл в маджонг.

– Я могу одолжить тебе двадцать долларов, если хочешь.

Джек опустил уже руку в карман, но Чонг лихорадочно затряс руками.

– Нет, нет, я не смогу вам их отдать...

Приятно удивленный такой щепетильностью, Джек протянул ему пять долларов.

Зазвонил колокольчик ящика-кассы, и Чонг вернул Джеку сдачу. Джек сунул свернутые бумажки в карман и вышел.

Снаружи воздух был пропитан запахом китайского супа. Еще не наступило время туристов, и все хозяйки квартала совершали свои покупки в большом бакалейном магазине неподалеку от лавки Чонга.

Джек с удовольствием слился с восточной толпой. При каждом посещении химчистки он любил побродить с полчаса вдоль витрин с разным хламом, японскими кимоно за три доллара, поддельным нефритом, изготовленным в подвалах Пауэлл-стрит.

Он находился примерно в ста метрах от лавки Чонга, когда почувствовал сзади чье-то присутствие. Неясное ощущение заставило его обернуться.

Он увидел лунообразное лицо китайской кумушки, не замечающей его. Она задела его, проходя мимо с полной корзиной экзотических овощей в руке. Опустив глаза. Джек увидел на асфальте великолепного черного кота. Он уже было остановился, чтобы приласкать животное, но его насторожило необычное поведение кота. Шерсть на нем стояла дыбом, и он испускал нечто вроде рычания. Однако он не укусил протянутую к нему руку, напротив, принялся неистово лизать ее розовым шершавым языком.

Джек улыбнулся: это был всего лишь котенок, измученный жарой. Котенку повезло, что он не встретился с поваром из Сам-Во, ресторана напротив лавки Чонга, где готовили рагу из кошек, как в Гонконге.

Не посвященный в мрачные мысли Джека котенок терся о его ноги. Когда Джек встал, погладив котенка в последний раз, тот пошел за ним, пробираясь между ног прохожих. Американец привлекал его необъяснимым образом.

Джек побродил еще немного. Он не заметил, что кот по-прежнему шел за ним. С легкой грустью он провожал взглядами девушек, одетых по-европейски, констатируя бесспорное преимущество юбки, распахивающейся при ходьбе до середины бедра...

Он дошел до перекрестка Коломбус-авеню, откуда начинался итальянский квартал, затем повернул к своей машине. Вывески уже сияли огнями, придавая Грант-стрит сходство с Гонконгом.

Внезапно черный кот замяукал и бросился на Джека, но он успел увернуться. Передние лапы кота мягко опустились на асфальт...

На углу Грант-стрит и Пэсифик-авеню находился большой китайский кинотеатр в форме пагоды. Джек вошел в холл и стал разглядывать фотографии. Шел фильм на китайском языке, он увидел мандаринов в древних костюмах. Ему захотелось пойти в кино, дома делать все равно было нечего, кроме перевода закодированного текста.

Пока он раздумывал, мимо прошли два китайца, толкнув его, и направились прямо к кассе. Они не купили билетов, обменялись несколькими фразами с кассиршей и удалились, снова толкнув Джека, подходившего в свою очередь к кассе.

– Одно место, пожалуйста, — сказал он по-английски.

Китаянка среднего возраста покачала головой, как если бы она не понимала.

Он повторил просьбу на кантонском диалекте.

От удивления китаянка широко раскрыла глаза и после секунды колебания резко ответила:

– Свободных мест больше нет. Приходите через два часа.

Он видел, что она лгала. Но Джек хорошо знал китайцев, чтобы настаивать. В конце концов, кинотеатр был китайским. Возможно, в этот момент проходило одно из таинственных заседаний секретного общества, которые обожают китайцы.

Выйдя на улицу, он опять увидел кота.

Кошачьи глаза были широко раскрыты, хвостом он нервно бил себя по бокам. Кот смотрел на Джека с таким же выражением, как индус смотрит на статую Вишну. По телу животного прошла дрожь, и Джеку показалось, что кот собирается броситься на него. Инстинктивно он пнул ногой в пространство.

Испуганный кот исчез в тени улицы.

Не желая признаваться в этом, Джек испытал облегчение. Он не любил необъяснимых вещей. Поведение кота было действительно необычным. Он не производил впечатления бешеного или злого, но его внезапная любовь к Джеку была все-таки странной.

Выйдя на улицу, американец быстро зашагал. Кота не было. Машина Джека находилась в трехстах метрах. Проходя мимо ресторана Сам-Во, он решил войти в него. Несколько секунд разглядывал четыре строчки китайских иероглифов, тщательно выписанных под английской вывеской. Каждый знак соответствовал фирменному блюду с очаровательным названием: рагу «полное понимание»; утка «нежное желание». Джек знал, что за этими названиями скрывалась утонченная и изысканная кухня.

Он не вошел, так как внезапно почувствовал недомогание. Опыт научил его прислушиваться к предчувствиям. Он попытался обратиться к разуму: чего мог он опасаться в самом центре квартала, в Сан-Франциско, где сотни людей вокруг... И чего ему бояться? Он скромный пенсионер.

Джек пожал плечами. В этот момент черная масса перепрыгнула через тротуар и вцепилась в спину Джека.

Американец вскрикнул от боли. Его рука погрузилась в шерсть: черный кот.

Джек вздрогнул от неожиданности: вцепившись когтями в спину, хищник с нежностью лизал ему затылок.

Джек сделал резкий поворот, чтобы сбросить животное, однако кот вцепился намертво. Тогда Джек напрягся и изо всех сил потянул его. Кот испустил истошный вопль.

Джек изнемогал от боли. Его спина была испещрена когтями животного. Из последних сил ему удалось закинуть кота подальше.

Кот приземлился на капот автомобиля, затем сполз на тротуар, оглушенный, почти бездыханный.

Опершись на стену, Джек перевел дыхание. В этот момент из дверей ресторана вышел китаец; на нем был белый поварской халат, в руке он держал длинный острый нож.

Он склонился над животным и почти нежным жестом вонзил лезвие в его горло. Хлынула кровь и голова отделилась от туловища.

Это было для Джека уже чересчур. Его вырвало. Над ним склонился улыбающийся китаец и сказал по-английски:

– Этот кот бешеный. Хорошо, что я увидел, как он напал на вас. Он мог выцарапать вам глаза. Зайдите, выпейте рюмку, чтобы прийти в себя.

Джек поблагодарил, стараясь не смотреть на лужу крови на тротуаре, вошел в ресторан. Ему подали рюмку «Гон-Це»[1], он выпил залпом, и по телу стало разливаться тепло. Выпив вторую рюмку, он окончательно пришел в себя.

Не желая того признавать, он очень испугался. В необъяснимом нападении кота было что-то сатанинское. Спина Джека продолжала гореть от когтей животного.

Он поднялся, оставив на столе два доллара. Ему хотелось теперь как можно быстрее вернуться к себе и принять ванну.

На тротуаре он увидел темную лужу; кота не было. Несчастное животное станет лакомством бедняков.

Удобно устроившись на сиденье своего автомобиля, Джек чувствовал, как к нему возвращаются силы. Он вновь испытывал симпатию к неоновым огням Грант-стрит. Но ему следовало бы остаться в Сам-Во и поужинать. Глупо возвращаться голодному в холостяцкую квартиру и есть консервы.

Джек дважды свернул направо, чтобы выехать на Калифорния-стрит, проехал мимо ярко освещенного отеля «Фермон», затем взял направление параллельно русским горам, которые тянулись до бульвара Парк Президио.

Было около десяти часов, и движение спадало. Джек встретился в Парке с полицейской машиной, высматривающей слишком разнузданных влюбленных. Джек ехал медленно, с наслаждением вдыхая вечерний воздух, пахнущий деревьями.

Внезапно по телу прошла дрожь. Он опустил стекло дверцы. Несколько секунд спустя новая волна сотрясла его с головы до ног. С большим трудом ему удалось удержать руки на руле. Это походило на приступ малярии, который не возвращался к нему более десяти лет. В то же время его охватило ощущение неприятного холода. Он включил отопление, но холод, идущий от ног, не покидал его. Стоял май, и на удивление не было тумана.

Новая волна дрожи прошла по всему телу, когда он поравнялся с разветвлением Дойл Драйв. Машину немного занесло, и Джек растерялся. Он посмотрел в зеркало и за метил с облегчением и некоторой нервозностью полицейскую машину, следовавшую за ним. Он обратил внимание на то, что красная вертящаяся фара автомобиля не была зажжена.

Джек подъезжал к светофорам Золотых ворот. С большим трудом вынул из кармана двадцатипятицентовую монету. Холод пронизывал его, руки и ноги коченели.

Негр в окошечке взял монету и равнодушно сказал:

– Спасибо.

Джек тронулся. Новый приступ дрожи лишил последних сил его закоченевшее тело. Он многое бы отдал, чтобы, оказаться у себя в тепле. Он нажал на акселератор, чтобы быстрее переехать огромный мост.

Слева виднелись огни Сан-Франциско. Джек прижимался к тротуару, чтобы не потерять их из вида.

Внезапно случилось нечто странное, как в замедленном кино. Джек увидел, что огни города меркнут, мигают и окончательно исчезают.

«Господи, — подумал он, — что происходит с Сан-Франциско?»

Он отвел глаза, чтобы проверить направление. Тысячи ламп, освещающих над ним кабель, были невидимы.

Новая волна холода накатила на Джека. На этот раз он понял, что случилось что-то с ним, а не с Сан-Франциско. Его парализованные руки лежали на руле, а холод добрался до груди. Он не чувствовал боли, но плавно опускался в пропасть. Голова его упала на грудь. Машина покатилась по парапету.

Джек уже не слышал сирены полицейской машины. Он не видел красной мигающей фары, приказывающей ему остановиться.

Патрульный «форд» с сиреной пытался обогнать безумную машину, чертящую зигзаги на четырех дорожных полосах.

Один из полицейских связался по радио с двумя постами, расположенными на концах моста, и вызвал скорую помощь.

Машина Джека ехала по левому парапету, она подпрыгнула, пересекла шоссе, наехала на едущий впереди «крайслер», повернула направо. Правое переднее колесо отскочило и покатилось по тротуару, машина перевернулась на крышу.

Спустя десять секунд полицейские выскакивали из машины с огнетушителями в руках. Они без труда вынули тело Джека, остававшееся на сидении, и положили его на тротуар. На нем не было ран, не считая разбитого лба, но он был мертвенно бледен.

За полицейской машиной быстро выстраивалась вереница автомобилей. Из черного «кадиллака» вышел мужчина и подошел к полицейским.

– Я — доктор Робинсон, — заявил он, протягивая удостоверение. — Нужна ли моя помощь?

Сержант взглянул на него с благодарностью.

– Разумеется. С этим парнем что-то неладное. Я заметил его еще в парке: ехал очень медленно, и я решил, что он высматривает девиц. Затем он поехал зигзагами, и я подумал, что он пьян. Я не успел его задержать при оплате проезда, но я направил фару ему в морду... О, простите...

Склонившись над Джеком, врач внимательно обследовал его.

– У меня такое ощущение, что он даже не заметил фары, — продолжал сержант. — Он начал делать зигзаги еще больше, пока не перевернулся. Должно быть, он плохо себя почувствовал.

– Даже больше того, — спокойно сказал врач. — Он мертв. Остановка сердца или приступ, судя по описанным вами симптомам.

– Бедняга, — сказал сержант, — он даже не попрощался с женой и детьми. Не хотел бы я так умереть.

Врач ничего не ответил и застегнул сорочку на теле Джека.

В этот момент раздался звук сирены скорой помощи, за ней ехали две полицейские машины.

После короткого совещания между полицейскими, врачом и коронером, прибывшим в скорой помощи, оба врача, исходя из свидетельства сержанта и обследования тела, решили подписать разрешение на захоронение.

– Не нужно лишних бумаг, — заключил судебный эксперт. — Он от этого не воскреснет. Предупредите семью, если она у него есть. Обручального кольца на пальце нет.

Тело Джека погрузили в машину скорой помощи, капитан патрульной машины взял его документы. Подъехавший грузовик с подъемным краном взял на буксир машину Джека, а сержант отправился в Сосалито предупредить семью умершего. Когда спустя двадцать минут он возвращался той же дорогой, движение уже возобновилось на Золотых воротах, и не оставалось никакого следа от случившегося. Тело Джека было увезено в морг в Сан-Франциско в ожидании востребования родственниками или друзьями покойного.

В Сосалито сержант наткнулся на запертую дверь. Дом, в котором жил Джек, был двухэтажным. Никто не ответил на звонок полицейского, и он просунул в дверь срочный вызов в полицейский участок. Поскольку на водительских правах Джека значилось «холост», то было мало шансов, что кто-нибудь явится в ближайшее время.

Для очистки совести сержант осмотрел первый этаж, на котором находилась антикварная лавка, разумеется, запертая. В квартире за лавкой никто не ответил.

Сержант вернулся, думая, что по сути дела мало что изменилось для Джека Линкса.

Глава 2

Его Высочество князь Малко Линге, SAS для посвященных, твердой рукой распахнул стеклянную дверь главного корпуса Центрального разведывательного управления и вошел в просторный холл со сдержанной улыбкой на лице. Когда говорят о ЦРУ — самой большой в мире организации по контршпионажу, — воображение рисует таинственные здания, укрывающиеся под вымышленными вывесками и недоступные для посторонних. Но даже если бы Малко был коммунистическим шпионом номер один, ему не стоило бы никакого труда проникнуть туда, где он находился: едва попав в Вашингтон, каждый замечает повсюду изобилие бело-зеленых щитов, указывающих направление: ЦРУ.

Что касается самого здания, трудно не заметить его восемь этажей, оснащенных кондиционерами и конференц-залом на пятьсот мест. Впрочем, после Пентагона это самое большое здание столицы.

Как только Малко направился к одному из шестнадцати лифтов, обслуживающих здание, его обступили с обеих сторон два вооруженных охранника в серой форме.

– Куда направляетесь, сэр?

Вежливые, но непреклонные. У каждого на поясе висел военный внушительного размера кольт с патроном в стволе, о чем, может быть, не были осведомлены случайные визитеры. Их прикрывала внутренняя телесистема. В случае инцидента двери автоматически закрывались, и со всех сторон появлялись охранники.

Малко предъявил свой зеленый пропуск. У него были пропуска всех цветов, но этот давал допуск во все секции огромного здания, даже в секцию "Н", на восьмом этаже, где располагались все шефы разведслужб «черной» сети.

Охранник внимательно изучил пропуск с подробным физическим описанием и фотографией. После этого он добросовестно рассмотрел Малко. Перед ним стоял мужчина ростом один метр восемьдесят сантиметров, блондин, одетый в элегантный темный костюм из легкой ткани. Руки были безукоризненны и можно было увидеть свое отражение в начищенных до блеска ботинках. Он походил на богатого бездельника или преуспевающего бизнесмена.

– Снимите, пожалуйста, очки, — вежливо попросил охранник.

Малко охотно исполнил просьбу. Охранник испытал нечто вроде шока от устремленных на него необычного золотистого цвета насмешливых глаз. Он пропустил Малко.

– Адмирал ждет меня, — пояснил тот.

Охранник кивнул в знак согласия. Малко направился к свободному лифту.

В лифте вместе с ним поднимался молодой человек с бритой головой. Он смотрел на свои ноги, у него был вид шпиона-любителя. Вероятно, пилот У-2, пришедший за инструкциями. Он вышел на пятом этаже.

Двери открылись на восьмом. На небольшой лестничной площадке за столом сидели два человека. Пока один из них изучал пропуск Малко, другой проводил по его спине инфракрасным детектором, чтобы удостовериться в отсутствии оружия.

– Меня вызвал адмирал Миллз, — сообщил Малко.

Охранники это знали, как уже в течение многих лет они знали Малко, но согласно инструкции должны были обыскивать каждого посетителя.

Охранник снял трубку и доложил адмиралу. Малко услышал ответ: «Немедленно проводите его ко мне».

Он последовал по коридору за охранником. Каждые пять метров надпись на стене напоминала о том, что н, следует выбрасывать бумаги, а нужно подготовить их к определенному часу для сожжения.

Дверь кабинета Миллза, как и остальные, была окрашена в зеленый цвет. Если бы убийца или шпион проник в здание, прошел все барьеры и дошел до восьмого этажа, он все равно не смог бы проникнуть в кабинет: чтобы открыть дверь, нужно было обязательно набрать комбинацию цифр, как в сейфе. Шифр менялся каждое утро. Охранник получал его в запечатанном конверте.

Малко уже встречался адмиралом Миллзом, маниипулировавшим баснословными суммами, отчет о которых давал только Президенту США. Он был главой всех «черных» операций. Именно он передал однажды Малко кейс с десятью миллионами долларов, предназначенных для иранской операции.

Это был мужчина среднего роста, лысый, в квадратных очках без оправы, как у Макнамары. Шесть лет назад у него умерла от рака жена; жил он только работой, приходи, в свой кабинет между пятью и пятью тридцатью утра уходил двенадцать часов спустя. У него был только один недостаток: он не допускал мысли, что может ошибаться. В результате подобной самоуверенности пополнялись кладбища, но поскольку он часто оказывался прав, он сохранял свой пост.

В этот раз лицо его было еще более суровым, чем обычно. Он смотрел на Малко, не вставая из-за письменного стола. Комната напоминала монашескую келью. Ни одной гравюры на обшитых деревом стенах. В углу кабинета находилась серая картотека, ее секреты могли привести в дрожь всю Америку. Небольшой светильник, вмонтированный в потолок, освещал стол, на котором не было ни одного листа бумаги.

– Садитесь, — сказал Миллз.

Его голос имел обезличенную интонацию робота. Обычно тот, кто входил в это святилище, чувствовал себя не в своей тарелке.

Однако на Малко это не действовало. После сухого рукопожатия шефа ЦРУ Малко сел в одно из больших низких кожаных кресел напротив стола. Он ждал.

В течение тридцати секунд слышно было лишь гудение кондиционера. Затем адмирал нарушил молчание, прочищая горло.

– Дорогой SAS, — начал он. — Возникла проблема, которая не дает мне уснуть.

Малко был поражен. Миллз нервничал и казался нерешительным. Это на него не походило.

– Слушаю вас, — сказал он.

– Само собой разумеется, что речь идет о сверхсекретном деле.

– Разумеется.

Миллз почтительно понизил голос.

– Сам Президент позвонил мне сегодня утром. Он рассчитывает на меня. Его советники беспомощны.

Он осклабился. Малко знал, что Миллз ненавидит всех политиков, но обычно он выражался более прямо.

Что скрывалось за его озабоченностью?

Малко терпеть не мог таинственную атмосферу государственной секретности. В этот раз Миллз сам позвонил ему на виллу в Покипси, в штате Нью-Йорк и попросил его срочно приехать в Вашингтон. Малко прекрасно знал, что Миллз мог заставить его приехать силой, если бы он ему действительно понадобился.

Переделка его родового замка в Австрии поглощала огромные суммы. В то же время он знал, что отпуск сотруднику ЦРУ, как обыкновенному служащему, не дают. Его феноменальная память была бы лучшим аргументом, чтобы его убрать, если он откажется оказывать услуги Управлению. За десять лет SAS узнал слишком много.

Дело в том, что Малко, титулованный принц, Рыцарь аристократ Мальтийского Ордена, полноправный Рыцарь Ордена Черного Орла, Принц Святой Римско-Германской Империи[2], между прочим был только чрезвычайным агентом ЦРУ, работавшим по контракту. Благодаря необычайной памяти — он пользовался ей, в частности, чтобы говорить на малораспространенных языках, — обаянию и изысканности он успешно осуществил множество операций оказавшихся непосильными вульгарным исполнителям. И хотя титулы Малко впечатляли его коллег из ЦРУ, они называли его просто SAS, это было гораздо короче, чем Ваше Сиятельство.

ЦРУ — огромный, сложный организм, использующий главным образом стопроцентных профессионалов, но иногда также и «чрезвычайных» агентов. Малко не был ни профессиональным шпионом, ни послушным исполнителем. Однако Малко, такой, каким он был, добивался результатов, и это очевидный факт. Методы его не всегда были правомерными, но неоспоримы были успехи.

Когда чиновники из Администрации упрекали прямых шефов SAS в том, что они используют такого дилетанта, те не испытывали затруднений с ответом, напоминая им что дело Бухты